# Торговец забвением

Дик Фрэнсис

Тони Бич, владелец винной лавки, прекрасный знаток лошадей, дорожит своим покоем и благополучием. Но внезапно в его тихую размеренную жизнь врываются преступления и смерть. Волею жестоких обстоятельств Тони оказывается главной пружиной в опасной игре, где жизнь человека ничто по сравнению с баснословными прибылями подпольного бизнеса.

> Выражаю признательность Маргарет Джайлз из «Пэнгборн уайнс», которая ввела меня в курс дела, а также Барри Макэнессу и моему зятю Дику Йорку, поставщикам вина, и еще Лену Ливингстоун-Лирмонту, давнему доброму моему другу.

## Глава 1

Сильные душевные переживания — явление антисоциальное. Рыдания неуместны. Особенно неуместны они в том случае, если мужчине всего тридцать два и он относительно презентабелен. Особенно если жена умерла вот уже как полгода и все остальные уже перестали скорбеть.

Ну что поделаешь, говорят они. Ничего, он справится. Всегда найдется какая-нибудь хорошенькая дамочка. Время — великий лекарь, вот что они говорят. Настанет день, и он женится снова…

И все они, несомненно, правы.

Но, Боже мой, Господи, эта невыносимая пустота в доме! Это опустошающе изматывающее чувство полного одиночества. Тишина там, где был смех. Остывшие угольки в камине, где всегда так весело пылал огонь к моему возвращению. Невыносимая постоянная пустота в постели.

Шесть месяцев неослабевающей боли — и мне уже начало казаться, что собственная внезапная и быстрая кончина не такое уж большое несчастье. Я лишился половинки самого себя; шесть лет, наполненных любовью и радостью, канули в пустоту. То, что от меня осталось, просто страдало… но на первый взгляд выглядело нормальным.

При переходе через улицу привычка заставляла посмотреть сперва направо, потом — налево; весь день напролет я занимался своим магазином и торговал вином. И улыбался, улыбался, улыбался покупателям.

## Глава 2

Покупатели являлись самые разнообразные: от школьников, забегавших за чипсами и колой — лавка располагалась возле автобусной остановки, — до сержантского состава местных казарм; от пенсионеров, стыдливо протягивающих мелочь, накопленную на полбутылки джина, до богачей-знатоков, попивавших самый дорогой портвейн. Были покупатели, которые заходили раз в год и ежедневно, истинные ценители и профаны, те, кто пил, чтобы отметить радостное событие, и спившиеся с горя. Покупатели всех сортов — как и их напитки — от сладкого до брют, от сиропа до горькой лимонной.

В октябре, холодным воскресным утром, главным моим покупателем был тренер скаковых лошадей, вознамерившийся утопить в шампанском примерно с сотню гостей — на проводившемся ежегодно с большей или меньшей степенью регулярности праздновании окончания сезона скачек без препятствий. Тем более что повод почти всегда был — его конюшня выигрывала с завидным постоянством. И вот каждую осень, как только имя его оказывалось в верхней строке списка победителей, он отмечал это радостное событие, приглашая владельцев лошадей, жокеев, а также несметное число разных друзей и знакомых с тем, чтобы они разделили его радость по поводу достигнутого и начали бы строить радужные планы на весну.

Каждый сентябрь он в запарке и спешке звонил мне и говорил примерно следующее:

— Тони? Через три недели в воскресенье, лады?

Ну как обычно, под тентом. Бокалы прихватишь? Ну и, конечно, как всегда, или по оптовой, или с возмещением, идет?

— Идет, — отвечал я, и он вешал трубку прежде, чем мне удавалось сделать еще один вдох. А позднее в лавку приходила его жена Флора и с улыбкой уточняла детали.

И вот в воскресенье, в десять утра, я приехал к нему и запарковал свой фургон как можно ближе к большому, некогда белому шатру, что был натянут на заднем дворе. Он выбежал из дома в ту же секунду — словно специально следил из окна, что, возможно, и делал, — и устремился ко мне. Джек Готорн, мужчина под шестьдесят, низенький, плотный, умный.

— Прекрасно, Тони, — он легонько похлопал меня по плечу, обычный для него способ приветствия. Он избегал пожимать людям руки. Сперва я думал, потому, что боится подхватить заразу, но затем одна ядовитая дамочка, заядлая посетительница скачек, просветила меня на сей счет. Оказывается, рукопожатие его напоминало прикосновение размороженной медузы, и ему просто не хотелось видеть, как люди затем брезгливо вытирают ладони об одежду.

— И денек выдался славный, — заметил я. Он мельком взглянул на ясное голубое небо.

— Нет. Нужен дождик. Земля твердая как камень, — скаковых тренеров, как и фермеров, никогда не устраивает погода. — А безалкогольного чего-нибудь привез? Будет шейх со своей свитой трезвенников. Совсем забыл предупредить.

Я кивнул.

— Шампанское, безалкогольные напитки и ящик кое с чем покрепче.

— Хорошо. Просто прекрасно. Целиком на тебя полагаюсь. Официантки будут в одиннадцать, гости — к двенадцати. Ну и ты, разумеется, остаешься, да? В качестве моего гостя. Это само собой.

— Твой секретарь прислал мне приглашение.

— Неужели? Бог мой, как предусмотрительно с его стороны! Ну ладно, если что понадобится, дай мне знать.

Я кивнул, и он быстро удалился. Все в своей жизни он делал быстро, галопом. Несмотря на усилия своего секретаря, апатичного с виду мужчины с надменным профилем и фантастической работоспособностью, Джек никогда не успевал сделать все, что намеревался. Как-то Флора, его жена, на удивление спокойная и безмятежная женщина, сказала мне: «Это Джим (секретарь) записывает лошадей на скачки. Джимми рассылает счета, Джимми ведет абсолютно всю бумажную работу, а Джеку только и остается, что наклеить на конверт марку. Это просто его манера, вся эта суета. Просто привычка такая…» Впрочем, говорила она добродушно и даже с нежностью. Именно так относились к Джеку Готорну и все остальные. Или почти все. И, возможно, бешеная эта энергия неким непостижимым образом передавалась его лошадям, и потому они так часто выигрывали.

Он всегда приглашал меня на свой осенний праздник, официально или чисто по-дружески. Отчасти для того, чтоб я всегда был под рукой, — на тот случай, если вдруг возникнет какая проблема с выпивкой. А отчасти потому, что я и сам был с детства связан с миром скачек и до сих пор считался его неотъемлемой частью, вопреки своему необъяснимому дезертирству в торговлю спиртным.

— Нет, он не сын своего отца, — говаривали самые немилосердные. А кое-кто выражался еще определеннее:

— Ему недостает фамильного куража.

Отец, военный, имел две награды — орден «За боевые заслуги» <Учрежден в 1886 г., им награждались офицеры сухопутных войск. ВМС и ВВС Великобритании (Здесь и далее прим. пер.)> и «Военный золотой кубок». С равной отвагой брал он препятствия в стипл-чейзе и вторгался на территорию противника. Его храбрость на любом поле сражения внушала благоговейный трепет, служила вдохновенным примером для подражания. И погиб он, сломав шею, во время скачек в Сэндаун-парк, когда мне было одиннадцать, и я все это видел.

Было ему в ту пору всего сорок семь, таким он и остался в памяти тех, кто его знал, — высоким смешливым беззаботным мужчиной с отличной военной выправкой, человеком, которого, на мой взгляд, ничуть не трогали земные горести и печали. И неважно, что для жокея он был тяжеловат. Он со всей решимостью пошел по стопам своего отца, моего дедушки, коего я не знал, но который в моем детском воображении рисовался эдаким титаном, пришедшим вторым на скачках «Гранд нэшнл» <Крупнейшие скачки с препятствиями, ежегодно проводятся в Эйнтри близ Ливерпуля.>, а затем покрывшим себя неувядаемой славой в первой мировой. Я унаследовал от них шкатулку, где лежали рядом дедовский крест Виктории <Высший военный орден, учрежден в 1850 г.> и отцовский орден «За боевые заслуги». Однако мне не удалось унаследовать от них ни бесшабашности, ни отваги, ни удали, ни готовности принять любой вызов.

— Вот вырастешь — и будешь похож на своего отца, верно? — О, как часто слышал я в детстве эти обращенные ко мне слова, в коих звучало дружеское участие и надежда. До тех пор, пока медленно, но неизбежно до всех, в том числе и до меня, не дошло, что нет, не буду. Да, я научился ездить верхом, но делал это далеко не самым выдающимся образом. Да, я окончил Веллингтон, школу для сыновей военных, но не пошел после нее в Сэндхерст <Военное училище сухопутных войск, основано в 1946 г., находится близ деревни Сэндхерст.> и не надел униформу.

Мама часто утешала меня: «Ничего, дорогой». Она вообще стойко переносила все разочарования. Но от всех этих утешений и разговоров у меня развился глубочайший комплекс неполноценности. Он и сейчас при мне, и никакой здравый смысл не помог изжить его.

Только в обществе Эммы все эти комплексы и угрызения совести куда-то испарялись, но теперь, когда ее не стало, вернулись вновь. И овладевали мной пусть не с такой силой, как в детстве или юношестве, зато с той же назойливостью. Коварно и незаметно прокрадывались они в самые незащищенные уголки сознания. Ужасно!..

Джимми, секретарь, никогда не помогал. Вышел из дома, руки в карманах, и наблюдал за тем, как я выгружаю из фургона три оцинкованных корытца.

— А это еще зачем? — спросил он, скосив глаза вниз, к носу. Что неудивительно, ведь росту в нем было, по самой скромной моей прикидке, никак не меньше шести футов четырех дюймов. И голос, следовало отметить, под стать всему остальному.

— Для льда, — объяснил я.

— О, — произнес он. Вернее, «Оу-у», как дифтонг.

Я потащил корытца к шатру. Там в одном конце уже стояли столики, покрытые скатертями, а у двух основных поддерживающих опор красовались хризантемы в горшках. Зеленая трава лужайки застлана покрытием желтовато-коричневых тонов, пучки красных и золотых лент украшали посеревший от времени и непогоды полотняный навес. В одном углу находился обогреватель, работавший по принципу воздуходувки, не включенный. День выдался не слишком холодный. Шатер выглядел почти нарядным. Почти. Джек с Флорой не любили тратить наличные на разного рода излишества. Да и можно ли их было в этом упрекать?

В воздухе — ни ветерка, ни шороха, ни малейшего трепета, могущего предвещать всю ту бурю, весь тот ужас, который должен был разразиться здесь совсем скоро. Все тихо и спокойно. Нет, некоторое возбуждение от ожидания праздника ощущалось, но едва-едва. Почему-то это запомнилось больше всего.

Джимми продолжал следить за моими действиями. Я достал ящик шампанского, начал вытаскивать из него бутылки и ставить их в корытца со льдом на полу, прямо возле полотняной стенки шатра. Вообще-то это вовсе не входило в мои обязанности, но, на взгляд Джека Готорна, оказывать выходящие за рамки контракта услуги было вполне нормальным делом.

Работал я, закатав рукава. Меня согревал бледно-голубой пуловер с V-образным вырезом (самый типичный для скачек предмет туалета), а пиджак я оставил в фургоне — с тем, чтобы переодеться в него перед приходом гостей. Джимми выглядел очень представительно и элегантно в тонком золотисто-коричневом свитере, поверх которого был надет синий блейзер с гладкими медными пуговицами, — никаких геральдических знаков и прочих претенциозных излишеств. В том-то и было дело. Заметь я хотя бы намек на претенциозность, я тут же запрезирал бы его за это, а его целью было прямо противоположное.

Я достал второй ящик с шампанским и начал его распаковывать. Джимми, согнувшись чуть ли не пополам, взял одну бутылку и уставился на фольгу и наклейку с таким видом, словно никогда не видел ничего подобного.

— А это что за гадость? — спросил он. — Первый раз о таком слышу.

— Самое настоящее, — миролюбиво ответил я. — Из Эперне.

— Понятно…

— Флора выбирала, — сказал я.

Он снова протянул: «Оу-у» — с таким видом, точно ему все раз и навсегда стало ясно, и поставил бутылку обратно. Я принес кубики льда в больших пластиковых пакетах и завалил ими стоявшие в корытцах бутылки.

— А виски привезли? — осведомился он.

— На переднем сиденье.

Он отправился на поиски и вскоре вернулся с нераспечатанной бутылкой.

— Стаканы есть?

Вместо ответа я пошел к фургону и принес коробку с шестьюдесятью бокалами.

— Прошу!

Без лишних комментариев он открыл коробку и извлек из нее один бокал — что называется, на все случаи жизни и для всех напитков.

— А лед нормальный? — В голосе его звучало подозрение.

— Чистейшая вода из-под крана.

Он бросил в бокал кубик, налил виски, отпил. Задумался.

— Пожалуй, немного забористо для утра, как вам кажется?

Я удивленно взглянул на него.

— Извините.

— Вчера в Шотландии кто-то здорово сбил цену на целую партию такого товара. Слыхали?

— Шампанского?

— Да нет. Виски. Я пожал плечами.

— Что ж… случается.

Я уже достал и распаковывал третью коробку с бокалами. Джимми наблюдал, позвякивая кубиком льда.

— А вы вообще знаете толк в виски, а, Тони?

— Ну… кое-что знаю.

— И можете отличить один сорт от другого?

— Я больше по винам, — заполнив льдом второе корытце, я выпрямился. — А почему вы спрашиваете?

— Ну, к примеру, — начал он нарочито небрежным тоном, — вы собираетесь купить настоящее солодовое виски, а вам подсовывают вот такой ширпотреб. Сможете отличить? — приподняв бокал, он кивком указал на плескавшуюся в нем жидкость.

— Вкус совсем разный.

Он немного расслабился, выдав тем самым внутреннее напряжение, чего я в нем до этого момента не замечал.

— И способны отличить один вид солода от другого?

Я недоуменно уставился на него.

— Зачем это вам?

— Так сможете или нет?

— Нет, — ответил я. — Только не сегодня. Назвать сорт вряд ли смогу. Надо попрактиковаться. Может, тогда и получится. А может, и нет.

— Но… Допустим, вы попробовали один сорт на вкус. Смогли бы вы потом выделить его среди ряда проб? Или сказать, что здесь этого сорта нет?

— Возможно, — ответил я и выжидательно уставился на Джимми, но тот, казалось, весь ушел в себя. Пожав плечами, я двинулся за следующей партией льда, высыпал его во второе корытце, затем принес и вскрыл четвертый ящик шампанского.

— Все это довольно некрасиво, — неожиданно заметил он.

— Что именно?

— Я бы хотел, чтоб вы прекратили возиться с бутылками и послушали меня.

В тоне его я уловил раздражение и тревогу и, поставив бутылки в третье корытце, медленно распрямился и взглянул на него.

— Давайте выкладывайте.

Он был старше меня на несколько лет, знакомство наше в основном сводилось к встречам во время моих визитов к Готорнам — в качестве поставщика спиртного, иногда — просто гостя. Он был всегда любезен со мной, но этой любезности недоставало теплоты. Примерно то же можно было сказать и о моем к нему отношении. Он был третьим сыном в семье английского графа, владельца скаковых лошадей, но унаследовал от отца лишь аристократическую фамилию и никакого имущества или состояния. И то, что работал теперь на Джека Готорна, являлось, по общему мнению, следствием того, что у него не хватило ума преуспеть в Сити. Да и сам я с легкостью принял бы это суждение, если б не Флора, не ее искреннее восхищение Джимми и его деловыми качествами. Впрочем, я не слишком задумывался об этом. Какое, собственно, мне дело.

— У одного из клиентов Джека есть ресторан, — сказал он. — «Серебряный танец луны», недалеко от Ридинга. Нельзя сказать, что высший класс. Обед и танцы, иногда выступает певец. Словом, почти забегаловка, — произнес он это ворчливо, но без упрека. Он просто описывал фактическое состояние дел.

Я равнодушно ждал продолжения.

— На прошлой неделе он пригласил на обед Джека, Флору и меня.

— Очень мило с его стороны, — заметил я.

— Да, — Джимми взглянул на меня, скосив глаза к носу. — Именно… — затем настала небольшая пауза. — Еда была нормальная, но что касается выпивки… Послушайте, Тони, вы, наверное, слышали, это Ларри Трент, один из клиентов Джека. Он содержит у нас пять лошадей. Платит аккуратно, тик-в-тик. Не хотелось бы возводить на него напраслину, но… Короче, то, что написано на этикетке, по крайней мере, одной бутылки в его заведении, совершенно не соответствует содержимому.

Произнес он эти слова с каким-то почти болезненным отвращением, я едва удержался от улыбки.

— Ну вообще-то такие вещи случаются, — заметил я.

— Да, но это же незаконно! — возмущение в голосе.

— Разумеется, незаконно. А вы уверены…

— Да, думаю, да. Уверен. Но потом подумал: может, перед тем, как объясниться с Ларри Трентом по этому поводу, вы сами попробуете их бурду? Я хочу сказать, может, это его сотрудники дурят ему голову, а сам он… э-э… Вообще-то за такие штуки на него можно подать в суд, как вам кажется?

— Ну а в тот вечер, когда вы там были, вы что-нибудь сказали ему по этому поводу?

Джимми был явно шокирован.

— Что вы, как можно! Мы же были его гостями! Это было бы просто неприлично, неужели вы не понимаете?

— Гм, — буркнул я. — Тогда почему бы вам не сказать сегодня, в чисто приватной беседе, что вы думаете о его напитках? Возможно, он будет только благодарен. Нет, предупредить стоит в любом случае. Не думаю, что он тут же в гневе заберет от вас всех своих лошадей.

Джимми болезненно поморщился и отпил еще глоток.

— Я сообщил об этом Джеку. Он считает, что я ошибаюсь. Это не так, уверяю вас.

Секунду-другую я пристально смотрел на него.

— Послушайте, — сказал я наконец, — а что вас, собственно, так беспокоит?

— Что? — Удивление его было неподдельным. — Как это что? Это ведь обман, разве нет? А человека всегда раздражает, когда его обманывают.

— Да, — вздохнул я. — А какие именно напитки вы заказывали?

— Мне показалось, что и вино не слишком отвечало написанному на этикетке, но сперва как-то не придал этому значения. Ну, знаете, как бывает… Но этот их «Лэфройг»…

Я нахмурился.

— Виски из Ислея?

— Именно, — кивнул Джимми. — Так называемое тяжелое солодовое виски. Мой дед любил его. Давал мне попробовать капельку, когда я был еще совсем маленьким. Помню, еще мама страшно возмущалась. Смешно, но человек не забывает вкуса того, что попробовал в детстве… Ну а сам я потом еще неоднократно пил это виски… Они подали «Лэфройг» к кофе среди прочих напитков. Я увидел этикетку и страшно обрадовался. Ностальгия, воспоминания о прошлом, все такое прочее…

— И это был не «Лэфройг»?

— Нет.

— Что же тогда?

Он несколько растерялся.

— Вот я и подумал, может, вы поймете. Ну, когда попробуете.

Я покачал головой.

— Нет. Тут нужен настоящий эксперт.

Лицо его стало совершенно несчастным.

— Лично мне показалось, то был самый расхожий дешевый сорт. Подделка, а никакое не солодовое виски.

— Все же вам лучше поговорить с мистером Трентом, — сказал я. — Пусть сам займется этой проблемой.

Он вставил робко:

— Мистер Трент, он собирается быть здесь, у нас.

— Тем более, — заметил я. — Удобный случай.

— А вы… э-э… мне кажется, если б вы поговорили с ним сами…

— Нет уж, увольте, — решительно заметил я. — С вашей стороны это будет выглядеть дружеским предупреждением. Но, когда подобные высказывания исходят от виноторговца, это будет воспринято как смертельное оскорбление. Так что извините, Джимми, но я с ним говорить не стану.

— Так и знал, что вы откажетесь, — смиренно заметил он. — Но попытаться все же стоит… — Он налил себе еще виски, бросил в бокал кубик льда, а я, наблюдая за этими его действиями, вдруг подумал, что истинные ценители виски никогда не употребляют его со льдом, и усомнился в адекватности его восприятия «Лэфройга».

Тут в шатер легкой упругой походкой вошла Флора, пухленькая и радостная, в вишнево-красном шерстяном платье. Огляделась и удовлетворенно кивнула.

— Что ж, очень нарядно и мило, не правда ли, Тони, дорогой?

— Просто отлично, — ответил я.

— А когда помещение наполнится гостями…

— Да, — подтвердил я.

Она была банальна, доброжелательна и наделена эдаким уютным неброским шармом образцовой матери семейства и домохозяйки. Она действительно являлась матерью троих детей (не от Джека), которые регулярно звонили ей по телефону, и очень любила поболтать о них, зайдя ко мне в лавку. И, как правило, заказывала вдвое больше обычного, если новости от них приходили хорошие. Джек был ее вторым мужем, всегда оттаивал под ее крылышком, однако, по ее словам, ревновал к детям. Просто удивительно, какими тайнами и секретами делятся люди с виноторговцем! Чего мне только не доводилось узнать о самых разных людях.

Флора заглянула в корытце.

— Четыре ящика на льду? Я кивнул.

— В машине еще один, если не хватит.

— Будем надеяться, что хватит, — она мило улыбнулась. — Но биться об заклад не стала бы. Джимми, миленький, ну к чему вам пить это виски? Откройте-ка лучше шампанского. Я не прочь выпить капельку перед тем, как начнется это нашествие.

Джимми повиновался и изящно и ловко откупорил бутылку — сильно прижал ладонью пробку, а потом выпустил ее из горлышка без хлопка. Флора с улыбкой наблюдала за плюмажем пузырьков газа, поднимающихся со дна, затем подставила бокал. По ее настоянию мы с Джимми тоже выпили шампанского. Судя по выражению лица Джимми, напиток этот не слишком сочетался с виски.

— Чудесно! — одобрительно кивнула Флора, отпив глоток; мне же показалось, что в вине, как обычно, слишком много газа, да и вкус не слишком выражен. Но ничего, в таких количествах сойдет. Особенно большие партии шампанского я продавал для свадеб.

Прихватив бокал, Флора прошла под шатром к выходу, туда, откуда должны были появиться гости. Вид из него открывался не на дом, а на поляну, где будут парковаться машины. Дом Джека Готорна и его конюшни располагались в лощине, к востоку от Беркшир-Дауне. Вокруг простирались холмы, надежно укрывая имение от посторонних глаз. Издали и не скажешь, что здесь кто-то живет. Гости по большей своей части должны были приехать по главной дороге, что вилась по склону холма и куда смотрела тыльная сторона дома. Оставшуюся часть пути им предстояло пройти пешком, затем войти в ворота, образовавшиеся в живой изгороди из низеньких кустов роз, и уже потом оказаться на лужайке. Дав несколько подобных приемов, Флора научилась управлять толпой гостей и теперь довела свою технику почти до совершенства; кроме того, появляясь у Готорнов таким образом, никто из приезжих не беспокоил лошадей.

Внезапно Флора громко ахнула и поспешила обратно, к нам.

— Боже, какой кошмар! Шейх уже здесь. Его машина едет по холму. Джимми, быстренько вперед, встречайте его. Джек до сих пор переодевается. Проведете шейха по двору куда захочет. Господи, как неудобно! И скажите Джеку, что он уже здесь.

Джимми кивнул, неторопливо отставил бокал в сторону и, пружинисто вышагивая по траве, двинулся встречать высоких гостей — разбогатевшего на нефти шейха и его свиту. Флора секунду колебалась, затем все же решила остаться со мной. И вдруг сердито выпалила:

— Не нравится мне этот шейх, и все тут! Ничего не могу с собой поделать. Жирный, противный, а уж держится так, словно все вокруг принадлежит только ему! Еще терпеть не могу, как он на меня смотрит — из-под полуопущенных век, точно я пустое место и ничего не значу… О, Тони, дорогой, я вам ничего не говорила, идет? Просто мне не нравится, как арабы относятся к женщинам.

— А его лошади только и знают, что выигрывать скачки, — заметил я.

— Да, — она вздохнула. — Нет, не думайте, быть женой тренера ох как не просто! От некоторых владельцев меня прямо тошнит. — Она одарила меня беглой улыбкой и направилась к дому, я же принялся выгружать из фургона апельсиновый сок и колу.

Шофер в униформе запарковал длинный «Мерседес» с затемненными стеклами, принадлежавший, по всей видимости, шейху, носом к шатру; подъехали еще несколько машин. Прибыли официантки и прочие помощники, а следом за ними непрерывным потоком пошли гости, которых должно было быть с сотню, если не больше.

Они подъезжали на «Роллсах», «Рейнджроверах», «Мини» и «Фордах». Какая-то парочка прибыла в фургоне для перевозки лошадей, другая — на мотоцикле. Некоторые приехали с детьми, другие — с собаками, правда, почти все оставили их в машинах. Разношерстная толпа в кашемире и вельвете, в клетчатых ковбойках и твидовых пиджаках, в элегантных платьях и жемчужных колье, они неумолчно стрекотали, спускаясь по травянистому склону холма, проходя через воротца в живой изгороди, устремляясь по зеленой лужайке к гостеприимному шатру. Да и что им, какие у них были заботы! Воскресное утро, впереди выпивка и развлечения, все треволнения и неприятности остались позади.

Как обычно бывает на подобного рода приемах, каждый кого-то знал. Уровень шума повышался и достиг децибел, от которых уже звенело в ушах, и только стоя у самой стенки, можно было говорить, не повышая голоса до крика. Шейх, одетый по полному арабскому протоколу в развевающийся на ветру просторный балахон и окруженный свитой охранников со скучающими глазами, был, пожалуй, единственным, кто стоял спиной к шатру, держа в руке бокал с апельсиновым соком и озирая происходящее из-под полуопущенных век. Джимми лез из кожи, развлекая почетного гостя, но наградой ему были лишь короткие кивки без тени улыбки. Постепенно остальные гости тоже стали подходить к плотной фигуре в белом тюрбане перемолвиться парой слов, но все, насколько я успел заметить, делали это как-то неестественно, и среди них не было женщин.

Спустя некоторое время Джимми оторвался от шейха, и я обнаружил его рядом, за спиной.

— Строгий парень, как я погляжу, этот шейх, — заметил я.

— Да нет, вообще-то он человек неплохой, — дипломатично ответил Джимми. — Правда, не слишком любит такие сборища, на западный манер, и еще явно выраженная мания преследования. Боится, что его убьют… Говорят, даже в кресло к дантисту не сядет, пока охрана не наводнит весь зубоврачебный кабинет… Но в лошадях толк знает, это несомненно. Просто обожает их. Видели бы вы, как он ходил по двору, прямо глаза горели, — он окинул взглядом толпу и вдруг воскликнул: — Видите вон того мужчину? Говорит с Флорой. Это и есть Ларри Трент.

— Хозяин фальшивого «Лэфройга»?

Джимми кивнул, потом глубокомысленно насупился и, видимо, что-то для себя решив, вдруг двинулся в совершенно противоположном направлении. Я же разглядывал мужчину, беседовавшего с Флорой. Средних лет, темноволосый, с усами. Один из немногих, кто носит пиджак застегнутым на все пуговицы. Из нагрудного кармана торчал уголок шелкового платка. Но тут кто-то загородил его, я потерял Трента из вида. И начал обмениваться ничего не значащими фразами с полузнакомыми людьми, с которыми виделся регулярно, но не чаще раза в год, а встречаясь, всякий раз делал вид, словно и не было провала во времени. Людьми из того разряда, которые, руководствуясь самыми лучшими намерениями, непременно задавали один и тот же вопрос: «А как Эмма? Как поживает ваша очаровательная жена?»

Я думал, что никогда не привыкну к этому, к словам, которые вонзались в оголенный нерв, точно игла, к этой почти физической боли. Эмма… о Боже мой.

— Она умерла, — отвечал я, слегка качая головой, стараясь преподать эту новость как можно деликатнее, чтоб не смущать человека. Как часто приходилось произносить эти два слова, слишком часто. Теперь-то я научился преподносить эту новость, не вызывая смятения и дискомфорта. Научился… Прошел горькую выучку вдовцов, старавшихся уберечь от огорчения других, тщательно прятавших собственную боль.

— О, мне бесконечно жаль! — воскликнул какой-то человек. Искренности, как всегда, хватило на секунду. — Не знал, просто понятия не имел. И… э-э… когда же?

— Шесть месяцев назад, — ответил я.

— О, — он уже пришел в себя и тщательно соразмерял уровень допустимого в подобных случаях сочувствия. — Нет, я действительно страшно сожалею.

Я кивнул. Он вздохнул. Мир продолжал вертеться. С соболезнованиями покончено, до поры до времени. Не он первый, не он последний. По крайней мере, удержался и не спросил, от чего. И мне не пришлось рассказывать ему и вспоминать о страданиях, коме, о нерожденном ребенке, погибшем вместе с ней.

Большая часть гостей Джека являлась также моими клиентами, так что во время подобных сборищ мне представлялся случай поговорить не только о лошадях, но и о вине. И вот, беседуя с приятной пожилой дамой, желавшей услышать мое мнение о достоинствах «Коте дю Рон» перед «Коте дю Нюит», я вдруг увидел Джимми. Он говорил с Ларри Трентом. Поймал мой взгляд и сделал знак подойти, но приятная дама могла купить целый ящик лучшего из вин, если, конечно, удастся убедить ее в том, что оно лучшее, а по тому я жестом дал Джимми знать, что подойду чуть позже,-в ответ на что он безнадежно махнул рукой.

Официантки сновали в толпе, разнося подносы с канапками и какими-то сардельками на палочках, а я успел подсчитать в уме, что гостей никак не меньше сотни и что если они будут продолжать в том же темпе, через минуту-другую опустошат сорок восемь бутылок. Я уже начал было пробираться к запасному выходу, тому, что находился ближе к дому, но тут меня, ухватив за рукав, остановил Джек.

— Надо еще шампанского, а официантки говорят, что твоя машина заперта! — выпалил он. — Как тебе приемчик? По-моему, все очень славно.

— О да, в высшей степени.

— Чудно! Замечательно! Так что я на тебя надеюсь, — и он отвернулся и зашагал прочь, похлопывая гостей по плечам, явно наслаждаясь своей ролью хозяина.

Я проверил корытца. Все они опустели, если не считать двух бутылок, одиноко торчавших в подтаявшем льду. Я пошел к фургону, нащупывая ключи в кармане. Поднял глаза и взглянул на холм, где стояли машины. «Рейнджровер», фургон для лошадей, «Мерседес» шейха. Похоже, все на месте, ни единого зазора между кузовами, никто из гостей не уехал домой. Помню, там был еще ребенок, играл с собакой.

Я отпер заднюю дверцу и наклонился — вытащить четыре запасные коробки с шампанским, которые охлаждались под пластиковыми пакетами со льдом, сбросил один пакет на траву, достал первую коробку.

И тут уголком глаза уловил какое-то движение. А через долю секунды обычный мирный день превратился в сущий кошмар.

Фургон для перевозки лошадей катился вниз по склону холма.

Набирал скорость и двигался прямиком на шатер.

Он был уже в нескольких футах от живой изгороди. Проломил хрупкие веточки кустарника, смял в лепешку последние осенние цветы роз. И продолжал неумолимо надвигаться на лужайку.

До сих пор перед глазами стоит эта картина: праздник в полном разгаре, ничего не подозревающие люди улыбаются, пьют, болтают. Они ничего не знают, они еще живы.

А затем фургон врезался в шатер и изменил очень и очень многое раз и навсегда.

## Глава 3

Секунд пять царила мертвая тишина, затем вдруг кто-то закричал и продолжал кричать при виде всего этого ужаса.

Фургон подмял под себя и проутюжил боковую стенку шатра, похоронив под ее обломками людей; мало того, затем он врезался в одну из главных опор, которая переломилась, точно спичка. И ближайшая ко мне часть крыши тут же обрушилась, так что я оказался стоящим на самом краю тента с обломками у своих ног.

Там, где только что толпились гости, я, оцепеневший от шока, видел лишь тяжелое серое полотно, под которым отчаянно барахтались и шевелились какие-то обрубки.

Сам же фургон с непристойно-вызывающим видом высился в центре — огромный, темно-зеленый, безликий и путающий, совершенно целый и невредимый. За рулем, похоже, никого не было, а чтоб попасть в кабину, надо было пройти по покрытым серым саваном живым и мертвым телам.

За фургоном, в дальней части шатра, не пострадавшие от удара люди отчаянно проталкивались к выходу, по одному пролезали сквозь дыры, образовавшиеся в полотне, падали, спотыкались, точно картонные солдатики.

Только тут я заметил, что все еще держу коробку с шампанским. Поставил ее на землю у ног, развернулся и бросился бежать к дому, где был телефон.

Внутри было так тихо! Все, как обычно, все на своем месте. Я схватил трубку и увидел, что руки у меня дрожат.

Полицию и «скорую» к дому Джека Готорна. Врача, срочно! И еще подъемный кран. Выезжаем, ответили они. Скоро все будут. Ждите. Очень скоро.

Я вышел на улицу, встретился глазами с теми, кто прибежал к дому с той же целью.

— Они едут, — сказал я. — Едут.

Все дрожали, не только я.

Истерический вой прекратился, но выкрики продолжались. Мужья пытались отыскать жен, жены — мужей, мать — сына. Все лица были белыми, все рты открыты, все судорожно хватали губами воздух. Люди начали вспарывать полотно перочинными ножами в попытке освободить тех, кто оказался в ловушке. Какая-то женщина методично резала маникюрными ножницами оборку, притороченную к краю, по щекам ее бежали слезы. Все эти усилия выглядели такими жалкими, задача — совершенно невыполнимой.

Я знал, что Флора, Джек и Джимми находились в той части шатра, которая обрушилась.

Где-то поблизости тоненько ржала и била копытами по дереву лошадь; и вдруг я очнулся от оцепенения и сообразил, что звук исходит из фургона. Лошадь была там. Внутри.

Еле передвигая негнущиеся ноги, я поплелся к той части шатра, что еще удерживалась на опорах. Словно во сне, прошел в отверстие, из которого только что выбегали люди. Вторая опора устояла, у подножия ее ярким пятном выделялись хризантемы в горшках. Кругом валялись бокалы, битые и целые; несколько человек пытались приподнять тяжелые складки полотняной крыши, чтобы погребенные под ней люди смогли выбраться наружу.

— Надо сделать туннель, — сказал я какому-то мужчине. Тот кивком дал понять, что понял меня, и вот мы, став друг против друга и перехватывая ткань руками, начали продвигаться вперед и с помощью других людей вскоре соорудили нечто вроде прохода высотой в человеческий рост. Из него, пошатываясь, точно в полусне, начали выбираться пострадавшие. У многих от порезов кровоточили руки и лица. Лишь немногие понимали, что произошло. Среди них было двое детей.

В самом дальнем конце, у центра, мы нашли Флору. Я еще издали заметил уголок ее красного платья. Она лежала на земле в полуобморочном состоянии. Лицо было серым, дыхание затруднено.

Я наклонился, вытащил ее из-под полотна и, держа на руках, понес к выходу, где передал каким-то людям, а сам вернулся.

Идею создания туннеля поддержали. Образовалось кольцо из людей, поднимающих вверх вместо опор центральную часть крыши. Два-три добровольца обследовали окраинные участки — до тех пор, пока не убедились, что все гости, находившиеся неподалеку от фургона, вышли из переделки живыми.

Но фургон… К нему никто не осмеливался приблизиться. Тогда мы с мужчиной, оказавшимся первопроходцем, переглянулись и после некоторых колебаний сказали, что кто хочет, может уйти. Некоторые так и поступили, но трое или четверо остались и образовали новый, более короткий и широкий туннель. И начали продвигаться к фургону, приподнимая туго натянутое полотно, чтоб высвободить оказавшихся под ним людей.

Практически первым, на кого мы наткнулись, оказался араб из свиты шейха. Он отчаянно барахтался под тканью, и в любой другой ситуации это выглядело бы почти комичным, поскольку, едва успев освободиться и вскочить на ноги, он тут же принялся выкрикивать неразборчивые проклятия, а затем извлек из складок одежды магазинную винтовку и начал грозно размахивать ею.

Только этого нам недоставало, подумал я. Чтоб он с перепугу начал стрелять.

А потом подумал: «Господи, шейх!» Он же стоял, привалившись спиной к стене, выбрал, как ему казалось, самую безопасную позицию.

Вскоре мы нашли еще двух живых. Женщины, они буквально лишились дара речи от страха. Бледные, одежда изорвана, из порезов сочится кровь. У одной была сломана рука. Мы передали их помощникам и продолжили поиски.

Чуть ли не ползком продвигаясь вперед, я наткнулся на пару ног, совершенно неподвижных. Сперва увидел ступни, затем — штанины. Полотно пропускало дневной свет, и темно-синяя ткань в мелкую полоску показалась знакомой.

Приподняв ткань тента, я различил пиджак, застегнутый на все пуговицы, шелковый платочек и руку, безжизненно откинутую в сторону. Пальцы все еще сжимали разбитый бокал. А дальше, там, куда легла основная тяжесть и где должна была бы быть шея, виднелось алое месиво.

Я опустил полотно, меня замутило.

— Плохо дело, — сказал я мужчине, следовавшему за мной по пятам. — Похоже, голова у него попала под переднее колесо. Он мертв.

Мужчина ответил мне испуганным взглядом, и мы с ним, взяв чуть в сторону и опустившись на четвереньки, начали продвигаться к задней части кузова.

Над нашими головами отчаянно ржала и стучала копытами запертая в фургоне лошадь. Она была возбуждена сверх всякой меры, и больше всего ее, несомненно, тревожил запах. Лошади просто не переносят запаха крови. Однако пока я не видел возможности опустить настил и вывести ее оттуда.

Мы нашли еще одного араба, живым. Он лежал на спине, из руки текла кровь, и молился Аллаху. Мы вытащили его, а чуть позже на том месте, где он лежал, обнаружили винтовку.

— Совсем с ума посходили… — проворчал мой напарник.

— Однако хозяина своего все равно уберечь не смогли, — заметил я.

Стоя на коленях, оба мы в молчании взирали на останки шейха. Голова в белом тюрбане с золотыми шнурами была цела. Все остальное тело прикрывало покрасневшее от крови полотно шатра, и мой напарник, схватив меня за руку, вдруг прошептал:

— Идемте! Не смотрите! Ему уже ничем нельзя помочь.

Я подумал о полицейских и врачах «скорой», которым все равно придется смотреть, однако послушался, и мы оба молча стали пятиться назад, к не-сорвавшейся с опоры части шатра, откуда принялись сооружать новый туннель, чтоб подобраться к фургону с другой стороны.

Именно там мы и наткнулись на Джека и Джимми. Оба были без сознания, но пульс прощупывался, оба были прижаты к земле толстой опорной стойкой — она придавила Джеку ноги, а Джимми — грудь. Сдвинуть стойку нам оказалось не под силу, но вся эта возня привела Джека в чувство, и он тихо застонал от боли.

Напарник чертыхнулся сквозь зубы. Я сказал:

— Я побуду здесь, а вы ступайте и приведите еще людей. Надо снять с них это покрывало.

Он кивнул и исчез, тяжелые складки ткани сомкнулись за ним, и я оказался наедине с пострадавшими.

Джимми выглядел просто ужасно — глаза закрыты, и без того длинный нос заострился и казался еще длинней, из уголка рта ползла струйка крови.

Джек продолжал стонать. Я, подобно Атланту, приподнял на плечах тент и держал до тех пор, пока не вернулся мой напарник с двумя помощниками и козлами.

— Ну, что теперь? — нерешительно спросил он.

— Поднимем стойку, — ответил я. — Возможно, это причинит боль Джеку, зато есть шанс спасти Джимми. Иначе ему конец.

Все согласились. И вот мы медленно и осторожно сняли тяжесть с двух раненых и опустили стойку на землю рядом. Джек умолк. Джимми по-прежнему был недвижим, как бревно. Но оба дышали, пусть тяжело и прерывисто, но дышали. И я, еще раз пощупав пульс у обоих, облегченно вздохнул.

Мы поставили над ними козлы и снова начали прокладывать дорогу вперед. И вскоре наткнулись на девушку. Она лежала на спине, прикрыв одной рукой лицо. Юбка сорвана, на внешней стороне бедра зияет открытая, до кости, рана. Я откинул ткань с ее лица и с удивлением обнаружил, что она в сознании.

— Привет, — ничего лучшего на ум не пришло. Глаза ее смотрели отсутствующе.

— Что случилось? — спросила она.

— Несчастный случай.

— Вот как… — она пребывала словно в полусне. Дотронувшись до ее щеки, я почувствовал, что она холодна как лед.

— Надо притащить еще одни козлы, — сказал кто-то из мужчин.

— И какое-нибудь одеяло или коврик, — сказал я. — Девушка, похоже, мерзнет.

Мужчина кивнул.

— Шок, — коротко заметил он, и они удалились, все до единого, словно для того, чтоб притащить козлы, требовалось целых три человека.

Я взглянул на ногу пострадавшей. Девушка была довольно полненькой, и внутри длинной широко разверстой раны была отчетливо видна желтоватая пузырчатая ткань жировой прослойки и темно-красная мышца — все это напоминало раскрытую книгу с неровными зазубренными страницами. Прежде мне не доводилось видеть ничего подобного… Просто удивительно, что крови при этом она потеряла не так много, во всяком случае, куда меньше, чем можно было ожидать.

Тело закрывается, подумал я. Обычное явление в случае серьезной травмы.

Что мог я сделать для нее? Совсем немного. В кармане у меня лежал перочинный нож с маленькими ножницами. Со вздохом стянул я свитер и начал кромсать и рвать рубашку — сперва распорол сбоку, остановившись в нескольких дюймах от воротника, затем принялся резать поперек, чтоб рубашка под свитером выглядела целой. Занимаясь этим, вдруг подумал, что все мои усилия просто смехотворны, однако все равно продолжил.

Из двух широких полос, вырезанных из рубашки, можно соорудить вполне приличные бинты. Я подсунул оба куска ткани ей под ногу и крепко-крепко стянул. Искромсанные куски плоти вернулись на место. Затем я плотно и несколько раз обмотал ногу раненой — так связывают ножку крупной птицы перед жаркой. Несколько раз поднимал глаза и с тревогой всматривался в лицо девушки. Если она и чувствовала что-то, то отражалось это слабо.

Глаза по-прежнему открыты, рука, согнутая в локте, прикрывает голову. И заговорила она всего дважды. Сперва спросила:

— Где я?..

А чуть позже:

— Не понимаю…

— Все в порядке, — сказал я.

— О… Правда?.. Хорошо.

Вернулись мои помощники. Принесли козлы, плед и полотенце.

— Я думал, мы забинтуем ей ногу вот этим, — сказал первый мужчина. — Но, смотрю, вы все уже сделали.

Однако мы обвязали ей ногу еще и полотенцем — для лучшей защиты, а потом укутали девушку в плед и поставили сверху козлы. И двинулись дальше, но не нашли больше никого, кому могла понадобиться помощь. Нашли одну из официанток, мертвую, она упала на поднос с канапками, гладкое юное личико было мертвенно белым; затем увидели неподвижные ноги еще одного араба. А под фургоном виднелись какие-то жуткие окровавленные останки, добраться до которых мы бы все равно не смогли, даже если б захотели.

И вот, не сговариваясь, все мы четверо повернули назад и, выйдя из-под тента и вдохнув божественно свежий воздух, услышали вой сирен — целая кавалькада спасательных машин спускалась по склону холма.

Я двинулся к тому месту, где на раскладном кухонном стуле сидела Флора — кто-то догадался принести этот стул из дома. Возле толпилась кучка женщин, старавшихся успокоить ее. Подойдя ближе, я заметил, что темные ее глаза как-то странно блестят и устремлены в никуда. И еще она вся дрожала.

— Джек в порядке, — сказал я. — Просто его сшибло с ног стойкой. Возможно, одна нога сломана. Но в целом ничего.

Она ответила мне отсутствующим взором. Я снял пиджак и накинул ей на плечи.

— Флора… Джек жив.

— А все люди… все наши гости… — голос слабенький, еле слышный. — Вы уверены… что Джек?..

Ну чем я мог ее утешить? Ответил «да», обнял, прижал к себе и начал покачивать, словно грудного ребенка, а она опустила мне голову на плечо и молчала. Видимо, плакать просто не было сил.

Все происходящее после этого я воспринимал словно в тумане, время летело с невероятной быстротой, но порой казалось, оно стоит на месте.

Полиция привезла массу разного оборудования, и через некоторое время пространство возле фургона было расчищено и вокруг него возвели некое подобие стенки в человеческий рост из специальных складных ширм, скрывающих место происшествия от посторонних глаз.

Джек в полном сознании лежал на носилках. Ему сделали укол с обезболивающим, и он, слабо сопротивляясь, твердил, что ни в какую больницу не поедет, что не может оставить своих гостей, не может оставить своих лошадей, свою жену, наконец. Все еще возражающего, его подняли и погрузили в ту же санитарную машину, где уже лежал так и не пришедший в сознание Джимми. Машина медленно отъехала.

Часть гостей направилась в дом, многие сидели в своих машинах — все хотели уехать, но пронесся слух, что из-за гибели шейха сделать это невозможно, что полиция уже оцепила все вокруг и не выпустит никого до тех пор, пока не приедут сотрудники следственной группы.

Вообще, по моему мнению, все это была сущая ерунда и напрасная трата времени. Разве мог покушавшийся на жизнь шейха человек заранее знать, где именно будет находиться его жертва? И потом, разве можно было так целенаправленно спустить фургон с холма? Просто тормоза подвели, вот и покатился вниз… И был не более разборчив в выборе жертвы, чем землетрясение.

Приехавшая в нем молодая пара была вне себя от горя. Я слышал, как паренек жалобно твердил:

— Но я же оставил его на ручнике… Это я точно помню. Я всегда так делаю… О Господи, как только такое могло случиться, как могло? — Их допрашивал полицейский в униформе и делал это более чем пристрастно.

Я побрел к своему фургончику, возле которого оставил ящик с шампанским. Ящик исчез. Исчезли также находившиеся внутри шестой и седьмой ящики. А еще — джин и виски, оставленные на переднем сиденье.

Омерзительно, подумал я и весь передернулся. На арене кровавой бойни тут же возникают мародеры. Так уж повелось. Видимо, это заложено у человека издревле. Впрочем, какая разница… хотя я бы скорее роздал эти напитки бесплатно, чем видеть все это.

Флору отвели в дом и уложили, кто-то принес и вернул мне пиджак. Я заметил на рукавах кровь. Кровь также была на манжетах рубашки, на бледно-голубом свитере. Кровь, уже засохшая, на руках.

С холма, скрипя гусеницами, медленно спускался высокий кран. Выехал на лужайку и после ряда неуклюжих маневров занял позицию возле фургона; через какое-то время с помощью цепей тяжелая зеленая машина была приподнята на несколько дюймов, затем, после паузы, приподнялась еще выше и была опущена на заранее расчищенное место на лужайке.

Лошадь, все еще бешено бьющую копытами, вывели на настил, а потом один из конюшенных Джека увел ее прочь. Дверцы фургона заперли. Двое полицейских заступили на пост — отгонять от фургона любопытных.

Самое удручающее зрелище являла собой небольшая группа людей, замерших в напряженном ожидании возле ограждения, милосердно скрывавшего от их глаз место катастрофы. Они знали, должны были знать, что те, кого надеются увидеть, погибли, однако продолжали стоять с сосредоточенными лицами и сухими глазами, в которых, вопреки всему, светилась надежда. Пять тонн металла обрушились на плотную толпу, а они еще на что-то надеялись.

Вот один из них обернулся, увидел меня и нерешительно двинулся навстречу. Казалось, ноги ему не принадлежат и слушаются другого человека. Одет он был в джинсы и грязную футболку, из чего я сделал вывод, что вряд ли это один из гостей Джека. Нет скорее один из его конюшенных, большинство из которых по воскресеньям были выходные.

— Вы туда лазили, верно? — спросил он. — Ведь вы тот парень, что привозит выпивку, да? Кто-то сказал, вы там были… — он махнул рукой в сторону обломков. — Случайно не видели мою жену? Ее там не было? Или была?..

— Не знаю, — я покачал головой.

— Она разносила всякие штуки. Ну, выпивку и все такое. Ей нравилась эта работа… видеть разных интересных людей и все такое…

Одна из официанток… Он заметил, что я немного изменился в лице, и истолковал это по-своему.

— Она там… ведь так? — секунду-другую я молчал, и тогда он воскликнул, и в голосе его странным образом смешались гордость и горечь: — Она, знаете ли, очень хорошенькая! Очень!

Я кивнул и сглотнул вставший в горле ком.

— Да, хорошенькая…

— О нет!.. — со слезами простонал он. — Нет, только не это!

Я беспомощно развел руками.

— У меня у самого умерла жена… совсем недавно. Так что я понимаю… И мне… поверьте, страшно жаль…

Он окинул меня пустым взором и отошел к остальным. И снова уставился на ограждение; мной же овладело чувство полной беспомощности, собственной своей никчемности и пронзительной жалости к этому молодому человеку.

Фургон врезался в шатер примерно в час тридцать, но только после пяти явившиеся на место происшествия следователи позволили людям уехать. Стало известно, что ехать могут все, однако у ворот каждую из машин останавливали и записывали имена.

Усталые, голодные, оборванные, многие забинтованные, гости, которые так радостно спускались с холма в предвкушении праздника, медленно и молча поднимались теперь наверх. Словно беженцы, подумал я. Исход… Затем стали заводиться моторы, вот уже отъехали первые машины…

Кто-то положил мне руку на плечо. Я обернулся. Мой напарник по сооружению туннелей. Высокий мужчина с умными серыми глазами.

— Как ваше имя? — спросил он.

— Тони Бич.

— А я Макгрегор. Джерард Макгрегор, — звук «дж» в слове «Джерард» он выговаривал как-то особенно мягко, с еле заметным шотландским акцентом. — Рад познакомиться, — добавил он и протянул руку. Мы обменялись рукопожатием. А затем — еле заметными улыбками, словно в знак того, что нас объединяло.

После чего он отошел в сторону и обнял за плечи миловидную женщину, которая оказалась рядом. Я следил за тем, как они идут к воротам, к изгороди из роз. Приятный человек, подумал я. Вот, собственно, и все.

Я зашел в дом — узнать, не нужно ли чего-нибудь Флоре, и обнаружил там полный развал. Все комнаты внизу, теперь опустевшие, выглядели так, словно здесь разбивала лагерь целая армия. Что, впрочем, было недалеко от истины. Ни одной неиспользованной чашки или тарелки, ни единого бокала. Все бутылки, стоявшие на подносах, были раскупорены и пусты, пепельницы полны окурков. На тарелках — объедки и крошки. Подушки сплющены.

Кухня, казалось, подверглась нашествию саранчи. Гости подъели все подчистую. Повсюду были разбросаны пустые банки из-под консервированного супа, в раковине лежала яичная скорлупа. Среди пустых пакетов из-под бисквитов и крекеров сиротливо торчал скелетик цыпленка. Все съедобное из холодильника исчезло, грязные тарелки и блюдца громоздились на плите.

Я услышал слабое восклицание, обернулся и увидел в дверях Флору. На фоне ярко-красного платья лицо ее казалось серым. Я сокрушенно вздохнул, указывая на весь этот бардак. Ее же, похоже, это нисколько не волновало.

— Надо же им было чего-то поесть, — сказала она. — Все нормально.

— Я уберу…

— Нет, оставьте. До утра подождет, — войдя в комнату, она устало опустилась на деревянный стул. — Ничего страшного. Я сама пригласила их поесть.

— Могли бы и убрать за собой, — заметил я.

— Вы что, не знаете мира скачек?

— Может, помочь чем-то еще?

— Нет, спасибо, — она тяжко вздохнула. — Сколько людей погибло, вы знаете? — Голос звучал безжизненно и тускло, словно пережитый страх выжал из нее все силы.

— Шейх и один из его охранников. Ларри Трент. И еще официантка, кажется, она была замужем за конюшенным Джека. Ну и еще несколько человек. Я их не знаю.

— Только не Джейни! — воскликнула опечаленная Флора.

— Точно не знаю.

— Такая молоденькая и хорошенькая. Летом вышла замуж за Тома Уилкенса. Только не она!..

— Кажется, да.

— О Боже, — Флора побледнела еще больше, хотя, казалось, бледней было невозможно. — На шейха мне плевать. Конечно, нехорошо так говорить. И потом, мы потеряли его лошадей. Но я была знакома с ним всего несколько часов, и он мне безразличен. Но Джейни…

— Мне кажется, вы должны поговорить с Томом Уилкенсом, — сказал я.

Секунду она молча смотрела на меня, затем встала и вышла в сад. Через окно я видел, как она подошла к парню в футболке и обняла его за плечи. Он развернулся и крепко и отчаянно обнял ее. Интересно, мельком подумал я, кто из этих двоих испытал сейчас большее облегчение.

Я свалил объедки и огрызки в мусорное ведро, остального трогать не стал, как она просила. Затем вышел из дома и побрел к своему фургону, ехать домой. И уже отпирал дверцу, как вдруг рядом, словно из-под земли, возник совсем молоденький констебль.

— Простите, сэр, — сказал он, держа наготове блокнот и ручку.

— Да?

— Ваше имя, сэр?

Я назвал имя и адрес. Он записал.

— Вы находились в шатре, сэр, когда произошел инцидент?

Инцидент, о, Господи!..

— Нет, — ответил я. — Я был здесь, возле своей машины.

— О!.. — Глаза его оживились. — В таком случае, будьте добры, сэр, подождите здесь. — И он куда-то умчался и вскоре вернулся в сопровождении человека в штатском, который неспешно вышагивал за ним, ссутулив спину.

— Мистер… э-э… Бич? — осведомился коротконогий немолодой мужчина. Никакой агрессии в голосе.

Я кивнул.

— Да.

— Так вы были здесь, на лужайке, когда все это случилось, верно?

— Да.

— Скажите-ка, а не видели ли вы случайно, как фургон катился по склону холма? — Голос тихий, а слова он произносил отчетливо, выговаривая каждый слог, словно беседовал с глухонемым, читающим по губам.

Я снова кивнул.

Он сказал: «Ага», и в тоне его я уловил глубокое удовлетворение, будто то был ответ, которого он долго ждал и наконец дождался. Затем он вежливо улыбнулся мне и предложил пройти в дом (где гораздо теплее) в сопровождении констебля, который запишет мои показания.

И вот мы уселись в замусоренной гостиной, и я начал отвечать на его вопросы.

Он назвал свою фамилию, Уильсон. Он был разочарован, что я не видел, как фургон начал катиться с холма, а также тем обстоятельством, что я не видел никого в нем или рядом с ним до того, как машина двинулась вниз.

— Могу с уверенностью сказать лишь одно, — заметил я. — Фургон не был запаркован в каком-то заранее выбранном месте. Я наблюдал за появлением первых машин. Видел, как они ехали по холму, и среди них был фургон. И парковались все они по очереди, в порядке прибытия, — затем, после паузы, я добавил: — Шейх приехал задолго до других гостей, вот почему его «Мерседес» оказался первым в ряду. Приехав, он тут же отправился осматривать конюшни и лошадей. Затем, когда подъехали другие гости, он присоединился к ним. И никто не следил за ним и не старался сделать так, чтоб он оказался в каком-то определенном месте. Я был в шатре, когда он появился. Он шел с Джеком Готорном и Джимми, секретарем Джека. И оказался там, где погиб, чисто случайно. И не стоял недвижимо все то время, что находился здесь. Расхаживал среди гостей, прошел несколько ярдов примерно за час…

Я умолк. В воздухе повисла пауза.

— Вы все записали, констебль? — спросил Уильсон.

— Да, сэр.

— Судя по надписям на вашем фургоне, вы торгуете вином, верно, мистер Бич? Вы поставляли напитки к этому празднику?

— Да, — сказал я.

— И еще вы довольно наблюдательны, — голос звучал сухо, почти подозрительно.

— Ну… э-э…

— А могли бы вы с той же точностью описать, где в течение того же часа находились другие гости, а, мистер Бич?

— Да, некоторые. Но первым делом замечаешь обычно шейха. Вообще-то я действительно стараюсь запомнить, где кто стоит. Ведь это моя работа. Хозяева, гости… Я должен видеть людей, на тот случай, если понадоблюсь.

Он оставил это мое высказывание без комментариев, затем спросил:

— Что пил шейх?

— Апельсиновый сок со льдом и минеральную воду.

— А его свита?

— Один — лимонад, газировку, другие двое — кока-колу.

— Вы записали, констебль?

— Да, сэр.

Какое-то время Уильсон разглядывал носки своих ботинок, затем глубоко вздохнул — с таким видом, точно принял некое важное решение.

— А если я опишу вам одежду, мистер Бич, вы сможете определить, кому она принадлежала? — спросил он.

— Э-э… Ну, только в том случае, если то были знакомые мне люди.

— Темно-синий костюм в полоску…

Я выслушал хорошо знакомое мне описание.

— Мужчине по имени Ларри Трент, — сказал я. — Один из клиентов Джека Готорна. У него есть… был… ресторан, «Серебряный танец луны», возле Ридинга.

— Записали, констебль?

— Да, сэр.

— Так, мистер Бич. Теперь синяя твидовая юбка, жакет из того же материала, длинная голубая блуза из тонкой шерсти, на шее жемчужное колье, жемчужные сережки?

Я сконцентрировался, пытаясь вспомнить, и он, заметив это, продолжил:

— Зеленоватые немного ворсистые брюки, оливкового цвета свитер, под ним горчичная рубашка. Коричневый галстук с коричневыми полосками…

— О…

— Вы его знаете?

— Обоих знаю. Полковник и миссис Фулхейм. Я говорил с ними. Я продаю им вино.

— Продавали, мистер Бич, — в голосе Уильсона звучало сочувствие. — Ну вот, собственно, и все… Боюсь, что всех остальных уже идентифицировали. Бедные, несчастные люди…

Я нервно сглотнул слюну.

— И сколько?..

— Всего? Восемь трупов. Могло быть хуже. Гораздо хуже, — он поднялся и удрученно покачал головой. — Возможно, под всем этим существует политическая подоплека. Точно не знаю, но есть вероятность, что вы понадобитесь нам еще, ответить на несколько вопросов. Ваши координаты у меня есть. Всего доброго, мистер Бич.

И он удалился, снова сгорбившись, в сопровождении констебля. Я вышел в сад вслед за ними.

Уже стемнело, в некоторых домах зажегся свет.

Ограждение из ширм убрали. Две машины «скорой» собирались проехать сквозь пролом в живой изгороди. На забрызганной кровью подстилке выстроились в ряд семь носилок, лежавшие на них тела были покрыты с головой. Восьмые носилки стояли чуть поодаль. По-видимому, шейх, подумал я. Двое оставшихся в живых арабов стояли рядом, один — в изголовье, другой — в изножье. Стояли, продолжая охранять своего повелителя.

В наступивших сумерках сбившиеся в тесную кучку люди — среди них я успел заметить и Флору — молча наблюдали за тем, как сотрудники «скорой» по очереди поднимали носилки и уносили к машинам. Я медленно подошел к своему фургону, уселся в кабину и ждал, пока они уедут. Ждал до тех пор, пока не остался один шейх. И в смерти, как и в жизни, столь же надменный и сторонящийся всех, ожидающий более престижного катафалка.

Я включил фары и мотор и выехал вслед за двумя машинами «скорой» на холм. А затем спустился вниз, в лощину, на шоссе, ведущее прямиком к дому.

Неосвещенному дому. Пустому дому.

Отпер дверь, вошел, поднялся наверх, переодеться, но, оказавшись в спальне, подошел к кровати и лег, даже не включив света. А потом от усталости, пережитого ужаса, от жалости и одиночества, от всего этого кошмара и горя… заплакал.

## Глава 4

Обычно утром по понедельникам я занимаюсь тем, что пополняю выставленные на полках запасы спиртного, изрядно поредевшие за уик-энд, а также составляю список товаров, которые следует закупить. По понедельникам днем езжу к оптовикам за покупками, восстановить запасы крепких и безалкогольных напитков, сигарет, сладостей, чипсов и прочее. На обратном пути часть товаров завожу в магазин, часть оставляю в кладовой.

По понедельникам я также навожу порядок в кладовой — поднимаю стоящие на полу коробки с вином, переставляю их на полки, находящиеся на уровне плеча, затем звоню поставщикам и делаю заказы. По понедельникам часам к пяти вечера кладовая забита буквально доверху. Наличие товаров проверено и записано, и магазин готов торговать ими всю неделю. Вообще по понедельникам работы у меня хватает.

В этот конкретный понедельник я, вялый и отяжелевший, точно с похмелья, тоже с утра занялся работой, и мрачно расставлял коробки с джином «Гордоне» в аккуратные зеленые ряды, и распихивал бутылки с «Либфраумильх» по полкам, и приводил в порядок полки с «Тичерз», пересчитывал оставшиеся бутылки с «Беллз», и вдруг заметил, что «Мулен а Вен» у нас кончилось. Проделывая все это чисто автоматически, я мысленно все время возвращался к Готорнам. Интересно, как там Джек, как Джимми, когда лучше позвонить и справиться об их состоянии?

Я обзавелся лавкой и примерно в то же самое время познакомился с Эммой. Мы занимались организацией дела вместе — с неподдельным энтузиазмом и никогда не покидавшим нас ощущением некой авантюрности всего этого предприятия. Сегодня у меня имеется более прозаический помощник в лице миссис Пейлисси, а также ее племянника Брайана, отличающегося развитой мускулатурой, но так и не научившегося читать.

Природа одарила миссис Пейлисси пышным бюстом и неутомимой способностью собирать сплетни. Она прибыла в 9.30 ровно и тут же, возбужденно округлив глаза, принялась пересказывать мне, что говорили в утренних новостях о смерти шейха.

— Вы ведь тоже там были, да, мистер Бич? — Она жадно ждала от меня леденящих душу подробностей и деталей, и я, подавив вздох, постарался хотя бы частично удовлетворить ее любопытство. Рядом с ней возвышался во все свои шесть футов роста Брайан, стоял и внимательно слушал, разинув рот. Брайан вообще почти все делал с разинутым ртом — верный внешний признак замедленного внутреннего развития. И взял я Брайана на работу, только поддавшись слезливым уговорам его тетушки. «Да моя сестра скоро в психушку попадет, видя, как он весь день слоняется по дому без дела. Весь день и день за днем. Будет перетаскивать тяжести, когда вас в лавке нет, и потом, он у нас безобидный. Вы уж не бойтесь, я за ним присмотрю!»

Сперва я опасался, что сам вместо ее сестры попаду в психушку, затем постепенно привык к громкому посапыванию Брайана и постоянному чувству возбуждения, в котором тот пребывал. И даже начал находить свои плюсы в том, что он весь день безропотно перетаскивает тяжеленные ящики с бутылками и при этом почти всегда молчит.

— О, бедные, несчастные люди! — воскликнула миссис Пейлисси, упиваясь трагедией. — Бедняжка миссис Готорн! Такая милая дама, всегда мне так нравилась.

— Да, — согласился я и добавил нечто на тему того, что жизнь тем не менее продолжается. Автоматическая безрадостная и бесцельная жизнь, сводившаяся к просьбам к Брайану сходить в кладовую и принести еще одну коробку «Джонни Уокер».

Забыв закрыть рот, он кивнул и отправился выполнять свою миссию. И, как не странно, не заблудился и ничего не перепутал и вскоре вернулся с требуемой коробкой. Может, читать он и не умел, зато, как я заметил, научился распознавать бутылки по внешнему виду и этикеткам — после того, как я раза по три-четыре вдалбливал ему в башку, что это такое. Зато труды мои не пропали даром, и теперь он почти безошибочно определял любой товар. По крайней мере, раз на неделе миссис Пейлисси заявляла, что страшно гордится им, учитывая все обстоятельства.

Мы с миссис Пейлисси обращались друг к другу на «вы» и со словами «мистер» и «миссис» — так приличнее, говаривала она. По природе своей она была добродушна и любила угождать, а потому из нее получилась хорошая продавщица, всегда готовая дать добрый совет застывшему в нерешительности покупателю. «Они же не знают, что у нас на уме, верно, мистер Бич?» — говорила она после их ухода. Я искренне соглашался, что нет, обычно не знают. Вообще мы с миссис Пейлисси вели одни и те же разговоры.

В целом, в самых главных вещах, женщина она была, безусловно, честная, но в мелочах не слишком щепетильная. Насчет выручки никогда не обманывала, зато Брайан умудрялся сжирать куда больше чипсов и батончиков «Марса», чем я ему давал. А запасные электролампочки и наполовину полные банки «Нескафе» имели привычку уплывать домой к миссис Пейлисси, если у нее вдруг кончались вышеозначенные припасы. По мнению миссис Пейлисси, то были ее чаевые. Взять бутылку шерри, к примеру, она бы никогда не посмела, считая это воровством. Я уважал подобную точку зрения и приплачивал миссис Пейлисси за труды немного сверху.

Когда в лавке находились мы оба, миссис Пейлисси обычно занималась покупателями, я же сидел у себя в крохотном кабинетике, в пределах слышимости того, что происходит в торговом зале, и названивал по телефону, делая заказы, а также занимался всякой бумажной работой. И был готов явиться к ней на помощь при первой же необходимости. Некоторые покупатели, в основном мужчины, приходили не только за вином, но и почесать языком, и уж тут-то ей не было равных. К тому же она прекрасно знала, кому что посоветовать — кому сладкое, кому сухое, дешевое и дорогое, популярное и не очень.

И вот я услышал мужской голос: «А сам мистер Бич на месте?» И миссис Пейлисси услужливо ответила: «Да, сэр, сию секундочку, сейчас подойдет». Я поднялся из-за стола и вышел в торговый зал.

Там стоял человек в желто-коричневом пальто с поясом. На первый взгляд немного старше меня, с начальственной и самоуверенной осанкой. Я с изумлением взирал на то, как он, сунув руку во внутренний карман, извлек из него значок офицера полиции, а затем представился:

— Детектив, сержант Риджер, районное отделение Теймс Вэлли, — а потом выразил надежду, что я смогу помочь ему в расследовании.

Я быстренько перебрал в уме все свои мелкие грешки и неблаговидные поступки, затем пришел к вполне логичному выводу, что сей визит связан с произошедшим вчера несчастьем. Так оно в общем-то и оказалось, но только в несколько ином плане, чем я ожидал.

— Вам знаком мистер д'Элбен, сэр? — Он порылся в памяти. — Достопочтенный Джеймс д'Элбен, сэр?

— Да, знаком, — ответил я. — Он был ранен вчера на приеме у Готорнов. А он… э-э… жив? — в последнюю секунду я сдержался и не сказал «не умер».

— Да, сэр, жив. Насколько мне известно, он в порядке, находится в больнице «Бэттл». Сломано несколько ребер, повреждено легкое, сотрясение мозга.

Ничего себе в порядке, саркастически подумал я. Бедный старина Джимми…

Мистера Риджера отличали: короткая аккуратная стрижка, цепкие карие глаза, часы с калькулятором и многочисленными кнопочками и полное отсутствие дара общения. Ровным бесцветным тоном он пробубнил:

— По дороге в больницу в карете «скорой» мистер д'Элбен немного пришел в себя и начал беспорядочно, но настойчиво твердить о некоем человеке по имени Ларри Трент, о виски, название которого непроизносимо и которое якобы не соответствует стандарту. А также о том, сэр, что именно вы, сэр, сможете отличить на вкус подделку от настоящего.

Я промолчал. Риджер продолжил:

— В машине вместе с мистером д'Элбеном ехал полицейский. Констебль доложил об этих высказываниях нам, поскольку был уверен, они нас заинтересуют. По его словам, вчера мистер д'Элбен был абсолютно неспособен отвечать на какие-либо вопросы и вообще, похоже, не понимал, что обращаются к нему.

Мне хотелось, чтоб Риджер говорил более естественно, а не так, словно читал вслух записи, сделанные в блокноте. Миссис Пейлисси навострила ушки, хоть и притворялась, что вовсе не слушает нас; рядом, сосредоточенно и недоуменно хмуря лоб, торчал Брайан. Риджер настороженно покосился на них и спросил, не можем ли мы продолжить беседу в более приватной обстановке.

Я провел его в свой мини-кабинетик площадью примерно пять квадратных футов, где умещались лишь письменный стол, два стула и электрообогреватель. Он тут же уселся на стул для посетителей и сказал:

— Сегодня утром мы пытались допросить мистера д'Элбена, но он находится в отделении интенсивной терапии, и врачи нас не пустили, — он пожал плечами. — Сказали, чтоб приходили завтра. Однако у нас есть основания полагать, что завтра будет уже поздно.

— И в чем же они заключаются… эти ваши основания? — спросил я.

Тут, кажется, впервые за все время он взглянул на меня как на человека, на личность, а не объект, необходимый для проведения расследования. Впрочем, не уверен, что меня обрадовала эта перемена, поскольку в проснувшемся интересе крылся также намек на некие неясные мне пока мотивы. Мне довелось иметь дело с дюжинами торговцев, преследующих свою выгоду, и в поведении Риджера прослеживался тот же подход. Ему что-то было нужно от меня. Возможно, некие сведения, подтверждающие одну из версий.

— Вы можете подтвердить, сэр, что мистер д'Элбен говорил с вами об этом виски?

— Да, говорил. Вчера утром.

Риджер так и напыжился и важно, удовлетворенно кивнул.

— Возможно, вам неизвестно, сэр, — продолжил он, — что мистер Ларри Трент погиб вчера в результате несчастного случая?

— Отчего же… Известно.

— Что ж, сэр, — он тихонько откашлялся и понизил голос до почти интимного шепота, видимо, полагая, что несколько смягчит тем самым присущие ему от рождения начальственные манеры и выражение лица. — Честно говоря, у нас уже имелись жалобы на «Серебряный танец луны». И там уже проводились две проверки, причем оба раза присутствовали сотрудники Палаты мер и весов, а также Таможенно-акцизного управления. И ни в одном из этих случаев никаких нарушений закона выявлено не было.

Он сделал паузу.

— Ну а что же на сей раз? — вставил я.

— На сей раза мы считаем, что с учетом прискорбного факта гибели мистера Трента следует произвести еще одну проверку. Сегодня днем.

— Ага.

Не уверен, что ему пришелся по душе многозначительный подтекст, который я умудрился вложить в это короткое слово, но он тем не менее храбро продолжил:

— У нас есть основания полагать, что в прошлом некто из «Танца луны», возможно, то был сам мистер Трент, сумел откупиться от вышеупомянутых служб, что называется, дать им взятку авансом. И на сей раз мое начальство из «Си-ай-ди» <От Criminal Investigation Department — департамент уголовного розыска.> распорядилось провести небольшое предварительное расследование. Хотелось бы привлечь вас в качестве независимого эксперта, если вы, конечно, ничего не имеете против.

— Гм… — с сомнением буркнул я. — Так вы сказали, прямо сегодня?

— Прямо сейчас, сэр, если вы готовы оказать нам такую любезность.

— Сию минуту?

— Мы считаем, что чем быстрей, тем лучше, сэр.

— Но ведь у вас наверняка имеются собственные эксперты, — предположил я.

— Дело в том, что… э-э… времени у нас было в обрез, и мы просто не успели привлечь официального эксперта. А время не ждет. Так вы согласны или нет?

Я не видел причин отказывать им, а потому ответил коротко:

— Ладно, — и сказал миссис Пейлисси, что постараюсь не задерживаться. Риджер усадил меня в свою машину, и по пути я гадал о том, что успел наговорить в бреду несчастный Джимми о моих выдающихся способностях эксперта, а также о том, насколько полезным могу оказаться этим людям, когда, что называется, дойдет до дела.

Ресторан «Серебряный танец луны» располагался в долине, неподалеку от небольшого городка на берегу Темзы, примерно в тех же краях, что и моя лавка. Неуклюжее и довольно безобразное строение примостилось на склоне холма, полого сбегающего к реке. За долгие годы существования оно последовательно превращалось то в школу, то в частную лечебницу, то в гостиницу типа пансиона, и к нему все время пристраивались крылья. Одна из последних трансформаций была наиболее радикальной, и от первоначального облика — унылых стен из серо-желтого кирпича — мало что осталось. Теперь они сияли зеркальными стеклами, и ночью с реки местечко походило на Блэкпул <Один из популярных приморских курортов Великобритании.> — ярко освещенное, сверкающее огнями. Да что там говорить, даже днем, с дороги, любой мог разглядеть белые буквы вывески «Серебряный танец луны», вспыхивающие над входом.

— А вас там знают, сэр? — с небольшим запозданием осведомился Риджер, когда мы свернули с шоссе.

Я отрицательно помотал головой.

— Не думаю. Последний раз, когда я заезжал сюда, здесь была гостиница «Риверленд Гест Хоум», и жили в ней один старики пенсионеры. Я поставлял им выпивку.

Какие они были лапочки, с тоской вспомнил я, и выпить далеко не дураки. Знали толк в радостях, которые может доставить спиртное.

Риджер буркнул нечто нечленораздельное и за-парковался на почти пустой залитой асфальтом площадке у входа.

— Должно быть, только открылись, — удовлетворенно заметил он, запирая дверцы. — Вы готовы, сэр?

— Да, — ответил я. — И знаете что, сержант, позвольте я поговорю с ними сам.

— Но…

— Лучше не тревожить их преждевременно, — начал убеждать его я. — Вы же не хотите, чтоб они вылили весь «Лэфройг» в раковину?

— Что вылили?

— То, что вы ищете.

— О, — он призадумался. — Ладно.

Я сказал: «Ну и прекрасно!» — без всякого, впрочем, энтузиазма — и оба мы прошли через сияющий огнями портал и оказались в богато обитом плюшем холле.

Света полно, но ни одного человека в поле зрения. За стойкой приемной — ни души. Полный покой и тишина, ничего не происходит, ничего не ожидается.

Мы с Риджером двинулись к вывеске из сварного железа и дерева, гласившей: «Салун „Серебряный танец луны“, толкнули низенькие двустворчатые дверцы в стиле вестернов.

И оказались в следующей комнате. Помещение в красно-черно-серебряных тонах, просторное и тоже необитаемое. Много столиков, к каждому аккуратно придвинуты по четыре стула с гнутыми спинками, в глубине — бар в старинном стиле, открытый для работы.

Но никакого бармена за деревянной стойкой видно не было.

Риджер решительным шагом пересек помещение и постучал по стойке. Я следовал за ним.

Никто не откликнулся. Риджер постучал снова, погромче и подольше, и был наконец вознагражден за свое упорство появлением белокурого молодого человека. Тот прошел через вторые низенькие дверцы в задней части бара, натягивая на ходу белый сюртук и сильно потея.

— Ну неужели нельзя подождать секунду? — сердито заметил он. — Мы всего минут пять как открылись… — Он отер мокрый лоб ладонью и застегнул сюртук. — Чего желаете?

— А ресторан открыт? — спросил я.

— Что? Ах нет, еще нет. Они раньше двенадцати не обслуживают.

— А мегрдотель по винам еще не подошел? Бармен взглянул на часы и покачал головой.

— А зачем он вам? Я обслужу. Заказывайте.

— Карточка вин, — робко сказал я. — Нельзя ли на нее взглянуть?

Молодой человек пожал плечами, сунул руку под стойку и извлек темно-красную кожаную папку.

— Прошу, — сказал он и протянул ее мне.

Нет, грубым его, пожалуй, нельзя было назвать, решил я. Просто распустился немного в связи с отсутствием хозяина. Судя по всему, довольно опытный бармен, немного женоподобный, с ямочками на щеках и серебряным именным браслетом, на котором было выбито: «Том». Я услышал, как сердито запыхтел рядом Риджер, и вежливо сказал:

— Скотч, будьте любезны.

Бармен бросил выразительный взгляд на красную папку, которую я все еще держат в руке, однако промолчал, развернулся и подставил мерный стаканчик стандартного размера к бутылке «Беллз».

— А вы что будете? — спросил я у Риджера.

— Томатный сок. Но только без вустерского соуса <Острый соевый соус, первоначально изготовлялся в графстве>.

Бармен поставил мое виски на стойку.

— Лед желаете? — осведомился он.

— Нет, спасибо.

Я заплатил за виски и сок, и мы сели за один из столиков, подальше от бара.

— Но мы не за этим сюда пришли, — заметил Риджер.

— Всему свое время, — сказал. — Начинай с донышка, вот золотое правило. Самая лучшая тактика в дегустации.

— Но… — начал было он, затем умолк и пожал плечами. — Ладно, как скажете. Вам видней. Но только особенно не тяните.

Я медленно втянул в рот немного виски и позволил ему «погулять» по поверхности языка. Судить о виски лишь по ощущениям вкусовых сосочков на кончике языка, за передними зубами, никак нельзя. Нет, надо «прокатать» его по всему языку, с боков и задней его части, подержать немного, чтоб вкус успел проявиться в полной мере, и уже только потом проглотить и подождать немного проявления «вторичного» вкуса.

— Ну? — сказал Риджер. — Что теперь?

— Начать с того, — заметил я, — что это никакой не «Беллз».

Похоже, Риджер был потрясен до глубины души.

— Вы уверены?..

Вустершир.

— А вы вообще понимаете что-нибудь в виски? — спросил я.

— Нет, я больше по пиву. Ну выпиваю иногда глоток виски или там имбирного эля, но я не спец, нет.

— Хотите знать? — Я ткнул пальцем в стаканчик. — Вам объяснить, в чем тут штука?

— А это надолго?

— Нет.

— Ну ладно, валяйте.

— Шотландское виски делают из ячменя, — начал я. — Сперва ячмень солодят, примерно тем же образом, что и для приготовления пива. Зерна разбухают, превращаются в эдакие патрончики длиной в дюйм или два. Затем, чтоб приготовить виски, зерна следует подкоптить. Их выдерживают над горящим торфом — до тех пор, пока они не впитают запахи дыма и торфа и не станут сухими и хрустящими. Далее их размалывают, смешивают с водой, и начинается процесс ферментации. Затем проводят дистилляцию, а уже потом дистиллированный отстой помещают в дубовые бочки, где виски должно вызревать несколько лет. И в результате получают чистое настоящее солодовое виски, насыщенное всеми оттенками и обертонами различных привкусов.

— Ясно, — кивнул Риджер и сосредоточенно нахмурил лоб под коротким ежиком волос.

— Гораздо дешевле, — продолжил я, — превращать ячмень в ферментационное сусло, минуя стадии солодования и копчения. Не только дешевле, но и быстрее, потому как и процесс вызревания в этом случае заметно сокращается. И этот сорт виски называется зерновым. Он куда примитивней на вкус.

— О'кей, — вставил Риджер.

— Дальше.

— Хорошие стандартные сорта виски типа «Беллз» являют собой смесь двух видов — солодового и зернового. Чем больше солодового, тем богаче и изысканнее букет. В этом стакане или очень мало солодового виски, или же оно вовсе отсутствует. Что, разумеется, не имеет значения, если вы собираетесь смешать его с имбирным пивом, потому как в таком случае имбирь убьет солодовый привкус.

Риджер оглядел пустое помещение.

— Но когда тут полно народу, все курят, пахнут духами и одеколонами, пьют имбирный эль, разве заметишь разницу?

— Для этого понадобится настоящий герой, — усмехнулся я.

— Что теперь?

— Теперь мы спрячем остатки виски в вашем томатном соке, — сказал я, и к ужасу Риджера, быстро выплеснул виски в его бокал. — Просто не могу пить эту дрянь, — объяснил я. — И потом, вам ведь не нужен пьяный эксперт, верно? Какой от него прок…

— Да, проку нет, — задумчиво протянул он, а я встал и направился к бару. И спросил у бармена, имеется ли у него солодовое виски.

— Конечно, — ответил он, махнув рукой в сторону выстроившихся в ряд бутылок. — Вон там, «Гленфиддиш» и другие тоже.

— М-м-м… — промычал я с озадаченным видом. — А нет ли случайно «Лэфройга»?

— «Лэ»… чего?

— «Лэфройга». Один приятель говорил, что пил его тут. Очень хвалил. Сказал, что если я хочу попробовать настоящее солодовое виски, то надо брать только его.

Бармен обозрел строй бутылок и покачал головой.

— Может, в ресторане подают? — спросил я. — Кажется, он говорил, что пил его после обеда. Может, там у вас развозят напитки на тележках?.. — Как бы невзначай я извлек бумажник и приоткрыл его, показывая толстую пачку купюр. Жест не укрылся от внимания бармена, и он отправился на задание и вскоре вернулся с бутылкой «Лэфройга». И нагло заломил за крошечную порцию совершенно несусветную сумму, которую я тут же выложил без всяких возражений да еще накинул ему на чай.

Затем, взяв стаканчик, присоединился к Риджеру.

— Ну, что дальше? — осведомился я. — Помолясь, приступим?

— Пробуйте, — коротко и строго распорядился он.

Но я сперва понюхал и уже только потом попробовал. Риджер нетерпеливо подался вперед.

— Ну что? — спросил он.

— Это не «Лэфройг».

— Вы уверены?

— Абсолютно. «Лэфройг» — самый «дымный» из всех сортов виски. Чистое солодовое. В этом солодом и не пахнет. То же виски, что я пил до этого.

— Огромное вам спасибо, мистер Бич, — с чувством произнес он. — Это было потрясающе.

Он поднялся, подошел к бару и сказал, что хочет взглянуть на бутылку, из которой пил его приятель. Бармен услужливо подтолкнул к нему бутылку, Риджер перехватил ее и одновременно другой рукой вынул из внутреннего кармана удостоверение. Лицо бармена исказилось от гнева, он возмущенно заверещал что-то.

Оказалось, в кармане Риджера имелось не только удостоверение, но и радиотелефон. Он переговорил, видимо, с начальством, в ответ ему прокрякали какие-то распоряжения, после чего Риджер заявил бармену, что полиция накладывает запрет на торговлю спиртным в «Серебряном танце луны», по крайней мере, на весь сегодняшний день — до тех пор, пока все имеющиеся тут запасы спиртного не пройдут специальную проверку.

— Да вы рехнулись! — взвизгнул бармен. А потом злобно прошипел в мою сторону: — Вот гад!..

На крики явились его коллеги — в лице озабоченного мужчины в темном костюме, который, судя по всему, был младше его по должности и не столь опытен, а также девушки в довольно фривольном платьице официантки; коротенькая белая туника открывала длинные ноги в золотисто-коричневых колготках, волосы перехватывала алая повязка.

Риджер более чем недвусмысленно дал понять прибывшим, что находится при исполнении служебных обязанностей. Неопытный с виду мужчина представился помощником управляющего, чем вызвал укоризненно-насмешливые взгляды официантки и бармена. Помощник помощника, догадался я. Риджер грозно повторил, что до окончания расследования виски продаваться не будет, и тут все трое в голос начали твердить, что ничего не знают и не понимают и что нам надо переговорить с… э-э… переговорить с…

— С начальством? — предположил я. Они тупо закивали.

— Так пошли, — сказал я. — Где тут ваше начальство?

В конце концов помощник помощника управляющего выдавил, что управляющий в отпуске, а помощник управляющего болен. И что головное управление должно срочно прислать им замену.

— Головное управление? — удивился я. — Но разве этот ресторан принадлежал не Ларри Тренту?

— Э-э… — с самым несчастным видом начал помощник в черном. — Я, право, не знаю. Вообще-то сам мистер Трент никогда не говорил, что не является владельцем. А потому, как мне кажется, он все же им был. Но, когда я сегодня утром пришел на работу, телефон просто разрывался. Звонили из управления. Так, во всяком случае, они сказали. Этот человек, он хотел переговорить с управляющим. Ну я объяснил ему все, и он сказал, что пришлет кого-нибудь из своих, прямо сейчас, немедленно.

— А кто вел дела вчера? — спросил Риджер.

— Что? Ах вчера… Вчера мы были закрыты. Как обычно, по воскресеньям вечером.

— Ну а в обеденное время?

— Тут был помощник управляющего. Но он, знаете ли, подхватил грипп и сразу после закрытия ушел домой. Ну и, конечно, сам мистер Трент тоже был здесь до открытия, приглядывал за тем, чтобы все было в порядке, перед тем как отправиться к мистеру Готорну.

Все они, похоже, были деморализованы и в то же время держались вызывающе, видя в полицейском своего кровного врага. Ситуация не улучшилась и с прибытием к Риджеру подкрепления: двух констеблей в униформе, которые привезли с собой липкую ленту и наклейки для опечатывания бутылок.

Я опрометчиво предложил Риджеру проверить также и вина.

— Вина? — нахмурился он. — Да, пожалуй, вы правы. Но и с крепкими напитками будет достаточно возни.

— И все же, — пробормотал я, и тогда Риджер попросил помощника показать мне, где держат вина, и оказать мне всяческое содействие, а затем приказал одному из констеблей принести все отобранные мной бутылки в бар. Помощник, видимо, решив, что проявленная им ретивость и услужливость станет свидетельством снежно-белой репутации, никаких препятствий чинить мне не стал, и вот через некоторое время, поминутно сверяясь с картой вин, мы с ним и констеблем отобрали нужные бутылки и вернулись в бар с двумя большими корзинами.

Когда все бутылки с крепкими напитками были опечатаны, настал наш черед. Я выложил бутылки из корзин на два столика — шесть с белым вином на один, шесть с красным на другой. Затем достал из кармана свою любимую открывалку.

— Эй, — запротестовал бармен, — а вот этого не надо.

— За каждую откупоренную бутылку вам заплатят, — небрежно отмахнулся я. — Да и, потом, вам-то, собственно, что за дело?

Бармен пожал плечами.

— Принесите мне двенадцать бокалов, — распорядился я, — и одну большую оловянную пивную кружку. — Он принес. Я откупорил все шесть бутылок с белыми винами и под завороженными взглядами шести пар глаз плеснул немного из первой в бокал. На этикетке значилось: «Нирштейнер». «Нирштейнером» оно и оказалось. Я выплюнул вино в оловянную кружку, на лицах зрителей отразилось отвращение, смешанное с удивлением.

— Вы что, хотите, чтоб он напился? — заметил уже более опытный Риджер. — Показания пьяного дегустатора нельзя принимать к сведению.

Я попробовал второе вино. «Шабли», как ему и положено.

С третьим тоже все было в порядке — «Пуйи Фюисе».

Ко времени, когда я разделался с шестой бутылкой, бармен заметно расслабился.

— Так с этими все в порядке? — невозмутимо осведомился Риджер.

— Абсолютно, — подтвердил я, вставляя пробки в горлышки. — Теперь красные.

Красными были: «Сент Эмильон», «Сент Эстеф», «Макон», «Вальполиселла», «Волней» и «Нюи Сент Жорж», все урожая 1979 года.

Я нюхал и пробовал каждое по очереди, выплевывал в кружку, затем выжидал несколько секунд между глотками, чтоб вкус на языке был свежим. И ко времени, когда закончил, заметно расслабились уже все.

— Итак, — осведомился Риджер, — с этими тоже все нормально?

— Приятный вкус, — ответил я, — но вся штука в том, что, по сути дела, это одно и то же вино.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, — продолжил я, — что, невзирая на все эти очаровательные наклейки, вино во всех бутылках не имеет к ним ровно никакого отношения. Это смесь. Итальянское красное, смешанное с небольшим количеством французского и, возможно также югославского. Или еще Бог знает чего.

— Да что это вы такое городите? — возмутился бармен. — К нам каждый день приходят люди и восхищаются этими винами.

— М-м-м… — протянул я. — Может, и восхищаются.

— А вы уверены? — спросил Риджер. — Уверены, что это одно и то же?

— Да.

Он кивнул, словно подтверждая сказанное мной, и велел констеблям опечатать и маркировать все шесть бутылок с красным вином, не забыв указать Дату, время и место конфискации. Затем попросил бармена принести две коробки, в которые можно было бы сложить все опечатанные бутылки. Тот возмущенно вскинул подбородок, затем набычился, как мул. А потом, нехотя и с ворчанием, повиновался.

Я сдержал слово и заплатил за все бутылки, чем привел бармена в состояние, близкое к восторгу. Заставил его выписать на каждую бутылку счет на бланке ресторана и расписаться: «Получено полностью», после чего расплатился кредитной картой и забрал все счета.

Похоже, Риджер считал, что платить вовсе не обязательно, однако молча пожал плечами и вместе с констеблем начал укладывать вино в одну коробку, а виски — в другую. Они мирно занимались своим делом, и тут на сцене возник новый персонаж, чиновник из головного управления.

## Глава 5

Явление этого нового героя вряд ли можно было назвать эффектным или устрашающим. Низенький, среднего телосложения мужчина лет за сорок, темноволосый, в очках и сером грубошерстом костюме, он несколько нерешительно, даже робко, вошел в салун — с таким видом, точно был не уверен, что попал куда следует.

Риджер, приняв его, как и я, за посетителя, строго сказал:

— Бар закрыт, сэр.

Мужчина не обратил внимания на эти его слова — напротив, уже более целеустремленно зашагал к нам. Остановился у столика, где укладывали бутылки, какое-то время, хмурясь, разглядывал их, затем поднял глаза на полицейского, и я заметил, как изменилось выражение его лица, выдавая неведомый мне пока ход мысли, — напряглись и точно закаменели мышцы, взгляд стал более острым и настороженным.

— Я офицер полиции, — сухо сказал Риджер и показал удостоверение. — Бар закрыт до выяснения некоторых обстоятельств.

— Вот как? — надменно произнес пришелец. — Не будете ли столь любезны объяснить почему? — Первое впечатление оказалось обманчивым, подумал я. Робостью и нерешительностью тут и не пахнет.

Риджер заморгал.

— Это дело полиции, — ответил он. — Никак не ваше.

— Очень даже мое! — рявкнул коротышка. — Меня прислали из главного управления, принять на себя ведение дел в ресторане. Так что же тут происходит? — В голосе отчетливо звучали не только начальственные нотки, похоже, он принадлежал человеку действия. Акцент, если и был, самый нейтральный, типичный для деловой английской речи, лишенный даже намека на провинциальное растягивание гласных и проглатывание согласных, а тембр словно отсутствовал вовсе. Доброе ячменное зерно, подумал я, никакого солода.

— Ваше имя, сэр? — невозмутимо осведомился Риджер, словно и не слышал этих резких начальственных нот.

Мужчина оглядел его с головы до пят, одним взглядом вобрал и коротко остриженные волосы, и пальто с поясом, и начищенные ботинки. Риджер среагировал на этот взгляд довольно агрессивно: спина выпрямилась и точно окаменела, в разом отяжелевшем подбородке отчетливо читалось стремление взять верх любым путем. Интересно, подумал я.

Мужчина выдержал долгую паузу — ровно настолько, чтоб всем и каждому стало ясно, что называет он свое имя не по принуждению или желанию подчиниться Риджеру, но по зрелом размышлении.

— Пол Янг, — ответил он наконец многозначительно и веско. — Я представляю компанию, для которой данный ресторан является подконтрольным дочерним предприятием. Так что же все-таки здесь происходит?

Риджер, по-прежнему настроенный воинственно, используя полицейскую терминологию, надменным тоном объяснил ему, что «Серебряный танец луны» будет преследоваться в судебном порядке за нарушение законодательного акта о правилах торговли.

Пол Янг резко перебил его.

— Оставьте эти ваши выкрутасы и объясните толком.

Риджер окинул его испепеляющим взором. Пол Янг выказывал явное нетерпение. Ни один не выказывал намерения сдаться или уступить, однако в конце концов Риджеру все же пришлось объяснить, почему он укладывает эти бутылки в коробки.

Пол Янг слушал его со все нарастающим гневом, впрочем, направленным сейчас не на Риджера. Гнев адресовался бармену (тот безуспешно прятал свое смущение за ямочками). Затем мистер Янг громовым голосом осведомился о том, кто здесь ответствен за подмену товара. От бармена, официантки и помощника помощника он по очереди получил ответ, сводившийся лишь к слабому пожиманию плечами — ничего похожего на их явно вызывающее и пренебрежительное отношение к Риджеру.

— А вы кто такой? — грубо осведомился он, оглядывая меня с головы до пят. — Тоже полицейский?

— Посетитель, — кротко ответствовал я.

Не видя повода обвинить меня в чем-либо, он снова активно взялся за Риджера, высокомерно уверяя его в том, что в управлении ничего не знали о подделках и что обман, по всей видимости, зародился здесь, в недрах ресторана. И полиция может быть уверена, что они, управляющие, непременно выявят виновного и накажут его по всей строгости, а также проследят за тем, чтоб ничего подобного не случалось впредь.

Риджеру, равно как и всем присутствующим, было совершенно ясно, что Пол Янг действительно шокирован и возмущен происшедшим. Что, впрочем, не помешало Риджеру с плохо скрываемым злорадством заявить, что все равно лишь полиция и суд могут разобраться во всем этом до конца, а затем спросил, не даст ли мистер Янг ему адрес и телефон, по которому можно будет связаться с головной организацией.

Я наблюдал за тем, как Пол Янг записывает требуемую информацию на пустом бланке счета, протянутом ему барменом, и был несколько удивлен тем обстоятельством, что он не носит с собой визитки, могущей избавить от подобных хлопот. Я заметил, что руки у него крупные, мясистые, с бледной кожей, а когда он склонил голову над бумагой, увидел за правым ухом, чуть ниже дужки очков, розовую бляшку маленького слухового аппарата. Человек, занимающий такую должность, мог бы позволить себе более сложное и дорогое устройство, встроенное, к примеру, в оправу. И я снова удивился, отчего он не приобрел такое.

Малоприятное событие для родительской компании, неожиданно наткнуться на такое вот дерьмо, продолжал размышлять я. И кто, интересно, играл первую скрипку в этих махинациях — управляющий, мэтр по винам или же сам Ларри Трент?.. Нет, нельзя сказать, чтоб я задумывался об этом слишком уж всерьез. Личность преступника интересовала меня куда меньше, нежели преступление, а само преступление было в своем роде просто уникально.

Шесть пробок от бутылок с красными винами лежали там, где я их оставил, на маленьком столике; констебль опечатывал горлышки широкими полосами липкой ленты вместо того, чтоб просто заткнуть их родными пробками, и вот я, почти бессознательно, взял их и сунул в карман, ибо аккуратность во всем — одна из моих привычек.

Закончив писать, Пол Янг выпрямился и протянул листок бумаги помощнику помощника, тот в свою очередь протянул его мне. Я передал Ридже-ру, который, бегло взглянув на написанное, сложил бумагу и сунул в один из внутренних карманов под пальто.

— А теперь, сэр, — сказал он, — закрывайте бар.

Бармен вопросительно взглянул на Пола Янга. Тот пожал плечами и нехотя кивнул. Тут же откуда-то с потолка опустилась решетка с орнаментом, и бармен оказался заключенным в клетку. Щелкнув какими-то замочками, он вышел через заднюю дверь и к нам уже не вернулся.

Риджер и Пол Янг еще немного поспорили на тему того, когда «Серебряный танец луны» сможет возобновить свою деятельность в полном объеме, причем скрытая борьба за превосходство при этом продолжалась. Спор так и не был разрешен — я сделал такой вывод, видя, как они отлетели друг от друга, точно бойцовские петухи, позы агрессивные и напряженные, зубы ощерены в злобных ухмылках.

Риджер увел констеблей с коробками и меня на автостоянку. Пол Янг остался разбираться с беспомощным помощником. Уже на выходе, толкнув низенькие дверцы, я обернулся и краем глаза увидел в последний раз чиновника из головного управления — тот через очки озирал прекратившее деятельность просторное помещение с пустыми столиками в черных и красных тонах. Цвета рулетки.

По пути к моей лавке Риджер что-то бормотал себе под нос и впал просто в ярость, когда я попросил у него расписку за коробку с винами, которая ехала в багажнике.

— Но эти двенадцать бутылок принадлежат мне, — заметил я. — Я заплатил за них и хотел бы получить обратно. Вы же сами говорили, что для раскрутки дела достаточно одного виски. А вина, это была моя идея.

Он ворчливо признал мою правоту и выдал расписку.

— Где вас найти? — спросил я.

Он продиктовал мне адрес участка и, даже не сказав «спасибо» за помощь, умчался прочь. Что он, что Пол Янг, одним миром мазаны, мрачно подумал я.

Миссис Пейлисси сообщила, что в мое отсутствие от покупателей просто отбоя не было — по понедельникам такое случается — и что она совсем сбилась с ног.

— Идите пообедайте, — сказал я, хотя было еще рано. Она, рассыпаясь в благодарностях, надела пальто, взяла на буксир Брайана, и парочка отчалила в местное кафе, где миссис Пейлисси ждали булочки, пирог, чипсы, а также возможность от души посплетничать с лучшим другом, инспектором дорожной службы.

Покупатели продолжали заходить, я обслуживал их с отработанной до автоматизма расторопностью, улыбаясь, все время улыбаясь, расточая улыбки, доставляя удовольствие искателям удовольствий. При жизни Эммы я действительно торговал с удовольствием, находя радость в том, что делаю людям приятное. Без нее искренность и теплота в отношениях с клиентами куда-то постепенно исчезли, любезность моя была чисто внешней, напускной. Я расточал кивки, улыбки и почти не прислушивался к тому, что говорят, слышал лишь иногда слова и фразы, не относящиеся впрямую к торговле спиртным. Словно кто-то высосал из меня последние силы, и мне стало плевать.

Во время краткого затишья я успел составить список для оптовика, планируя отправиться к нему сразу же после прихода миссис Пейлисси, и только тут заметил, что Брайан без всяких просьб и понуканий с моей стороны подмел и прибрался в кладовой. Телефон звонил три раза, заказы поступали крупные, а заглянув в кассу, я увидел, что для утра выручка оказалась более чем приличная. Ирония судьбы, иначе не скажешь.

Тут вошли еще двое покупателей, и я начал обслуживать даму первой. Средних лет испуганная женщина, она заходила каждый день за бутылочкой самого дешевого джина и стыдливо прятала ее в объемистую хозяйственную сумку, настороженно косясь в окно на прохожих. Почему бы не купить сразу целую коробку, как-то, уже давно, поинтересовался я, ведь оптом выходит куда дешевле, но она вдруг страшно забеспокоилась и сказала: «Нет, мне нравится лишний раз прогуляться». А в глазах светилось одиночество и боязнь, что ее сочтут алкоголичкой, коей она пока что еще не вполне являлась. И я тут же ощутил угрызения совести, обозвал себя бессердечным болваном, потому как прекрасно знал, почему она покупает именно одну бутылочку и так тщательно прячет ее в сумку.

— Славный выдался денек, мистер Бич, — заметила она, бросая настороженные взгляды на улицу.

— Неплохой, миссис Чане.

Она отсчитала требуемую сумму без сдачи, монеты хранили тепло ладони, банкноты были мелко и аккуратно сложены в несколько раз, и нервно следила за тем, как я завертываю источник ее утешения в тонкую папиросную бумагу.

— Спасибо, миссис Чане.

Она молча кивнула, криво улыбнулась, сунула бутылку в сумку и удалилась, на секунду задержавшись у двери, проверить, нету ли кого поблизости. Я убрал деньги в кассу и вопросительно взглянул на мужчину, который терпеливо дожидался своей очереди. И только тут обнаружил, что никакой он не покупатель, а инспектор Уильсон, с которым довелось познакомиться не далее как вчера.

— Мистер Бич, — сказал он.

— Мистер Уильсон.

Одежда на нем была та же, что и вчера, словно он и спать не ложился, и не брился с утра, хотя на самом деле все обстояло иначе. Он выглядел свежим и выспавшимся и двигался так же неспешно, слегка ссутулив спину, глаза оставались столь же цепкими, а лицо — непроницаемым.

— Вы всегда угадываете, что нужно вашим клиентам, даже не спросив? — заметил он.

— Довольно часто, — кивнул я. — Но обычно все же жду, что они скажут.

— Так вежливее?

— Определенно. Он вьщержал паузу.

— Пришел задать вам пару вопросов. Где лучше поговорить?

— Да прямо здесь, — извиняющимся тоном ответил я. — Не желаете присесть?

— А вы тут одни?

— Да.

Я принес из конторы стул и поставил его у прилавка, и едва успел сделать это, как в лавку ввалились сразу три покупателя — за чинзано, пивом и шерри. Уильсон ждал, пока я закончу обслуживать их, и когда наконец дверь затворилась в третий раз, шевельнулся на стуле и, не выказывая ни малейшего нетерпения, спросил:

— Вчера на том празднике вы хоть раз говорили с шейхом?

Я невольно улыбнулся.

— Нет, не говорил.

— Что тут смешного?

— Ничего… Дело в том, что шейх был склонен считать все это, — я обвел рукой уставленные бутылками полки, — делом грешным, запрещенным. Вредной и пагубной привычкой. Ну, как мы относимся к кокаину. Я для него все равно, что торговец наркотиками. В его стране меня засадили бы за решетку или того хуже… Так что у меня не было ни повода, ни желания знакомиться с ним. Разве что для того, чтоб нарваться на презрительный и грубый отпор.

— Понимаю, — протянул он, по всей видимости, размышляя о достоинствах и недостатках ислама. Затем немного поджал губы, и я понял, что сейчас он задаст главный вопрос, ради которого и пришел. — Вспомните, — сказал он, — вот вы выходите из шатра, и тут как раз покатился фургон, верно?

— Да.

— С какой целью вы выходили?

Я объяснил, что пошел принести еще шампанского.

— Итак, вы выходите и видите: катится фургон.

— Нет, не совсем так, — сказал я. — Я вышел и взглянул на машины, и все было в порядке. Еще помню, как про себя отметил: ни одна машина не уехала… И стал соображать, достаточно ли привез шампанского, чтоб хватило до конца.

— А возле фургона кто-нибудь был?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да. Во всяком случае, я никого не видел.

— Вы хорошенько подумали?

Я снова улыбнулся краешками губ.

— Да. Думаю, да. Он вздохнул.

— Ну а возле других машин кого-нибудь видели?

— Нет. Разве что… Да, там был ребенок, играл с собакой.

— Ребенок?

— Но далеко от фургона. Пожалуй, ближе к «Мерседесу» шейха.

— Вы можете описать этого ребенка?

— Э-э… — нахмурился я. — Мальчик.

— Одет?

Я отвел глаза от его лица и начал рассматривать ряды бутылок, пытаясь сосредоточиться.

— Темные брюки… возможно, джинсы… темно-синий свитер.

— Волосы?

— Гм… Кажется, светло-каштановые. Да, определенно, не блондин и не брюнет.

— Возраст?

Я задумался и снова перевел взгляд на своего терпеливого мучителя.

— Маленький мальчик… Года четыре, думаю.

— Откуда такая уверенность?

— Но я вовсе не… Голова у него была непропорционально большой относительно тела.

В глубине глаз Уильсона замерцал огонек.

— А что за собака? — спросил он.

Я снова вперился взором в пространство, пытаясь представить эту картину: ребенок играет на холме.

— Гончая.

— На поводке?

— Нет… Она бегала. Убегала, а потом возвращалась к мальчику.

— А какие на нем были ботинки?

— О Господи! — взмолился я. — Но ведь я видел его всего пару секунд!

Уголки губ у него дрогнули. Он опустил глаза, какое-то время разглядывал сложенные на коленях руки, затем снова взглянул на меня.

— И больше никого?

— Никого.

— Ну а шофер шейха? Я покачал головой.

— Он, должно быть, сидел в машине. Впрочем, не знаю. Стекла у «Мерседеса» затемненные.

Уильсон заерзал на стуле, потом поблагодарил меня, собрался было встать.

— Кстати, — заметил я, — кто-то стащил у меня три ящика с шампанским и еще несколько бутылок спиртного из фургона. После того как произошло несчастье. Наверное, мне следует сообщить в полицию, прежде чем требовать возмещения ущерба по страховке… Может, вы зарегистрируете это заявление?

Он улыбнулся.

— Запишу.

— Спасибо.

Он протянул мне через прилавок руку, я пожал ее.

— Это я должен благодарить вас, мистер Бич, — сказал он.

— Вряд ли от меня был большой толк.

Он снова улыбнулся, суховато, краешками губ, милостиво кивнул и вышел.

О Господи Боже, вдруг вспомнил я, следя за тем, как он, ссутулившись, удаляется к двери. Во дворе у Готорнов было разбито сто шестьдесят бокалов. Куда более уместно вспомнить о страховке в связи с этой потерей, поскольку буквально завтра, во вторник, мне предстояло поставить эти самые бокалы на благотворительную распродажу с вином и сыром в фонд Женщины Темзы. А я об этом напрочь забыл.

Я тут же набрал номер Готорнов, хотел просить Флору о маленьком одолжении — пересчитать, сколько уцелело бокалов. Но вместо Флоры услышал в автоответчике голос Джимми, громкий, звучный и немного томный, предлагающий мне назвать свое имя, номер и оставить, если желаю, сообщение.

Я исполнил его просьбу. Как, интересно, обстоят у Джимми дела в интенсивной терапии?.. Надо бы узнать. Когда вернулась миссис Пейлисси, я, взяв Брайана с собой, отправился к оптовикам, где он помог мне переложить тяжелые коробки с полок на тележки, затем — с этих тележек на другие тележки, у кассы, после чего мы вывезли тележки на улицу и уже там погрузили товар в фургон. Затем вернулись в лавку и принялись разгружать фургон и переносить коробки и ящики в кладовую. За двенадцать лет непрерывных упражнений такого рода мышцы у меня окрепли настолько, что я мог свободно соперничать с автопогрузчиком, Брайан тоже вполне достойно справлялся с делом. Работая, он усмехался. Ему нравилось поднимать тяжести. Двух коробок зараз ему казалось мало, он хотел, чтоб я подавал сразу три.

Вообще Брайан был молчуном по природе, это-то в нем мне больше всего и нравилось. На обратном пути он тихо сидел рядом на переднем сиденье, рот, как обычно, полуоткрыт, а я все думал: что же происходит в этой большой пустой голове, можно ли попытаться обучить его хоть чему-нибудь. Нет, за те три месяца, что он был со мной, он довольно многому научился. Чуть ли не профессором своего дела стал по сравнению с первым днем.

По возвращении он сам занялся разгрузкой фургона и совершенно самостоятельно расставил все товары на нужные места — следует заметить, что с его появлением я и сам стал придерживаться более жесткой системы в расстановке. Выяснилось, что миссис Пейлисси приняла по телефону еще два заказа, и я занялся подбором товаров, чтоб удовлетворить и этих и предыдущих заказчиков. Раскладывал бутылки по коробкам, а Брайан относил их в фургон. Я частенько думал о том, что быть виноторговцем — далеко не артистическое занятие. Нет, это тяжелый, изматывающий физический труд.

Я сидел в конторе и выписывал счета на заказы, как вдруг снова зазвонил телефон. Не отрывая глаз от бумаг, я снял трубку.

— Тони? — нервно осведомился женский голос. — Это я, Флора.

— О, Флора, дорогая, как вы? — спросил я. — Как Джек? Как вообще все?

— О… — голос у нее был совсем измученный. — Все просто ужасно… Я знаю, понимаю… грех так говорить, но… О Господи!..

— Я хотел приехать забрать бокалы, — сказал я, угадывая в ее голосе отчаянную мольбу о помощи. — Прямо сейчас.

— Но… но их не так много осталось… Хотя да, да, конечно, приезжайте!

— Буду через полчаса.

Она тихим голосом ответила:

— Спасибо, — и повесила трубку.

Я взглянул на часы. Четыре тридцать. Чаще всего по понедельникам, примерно в это время, миссис Пейлисси с Брайаном отправлялись развозить заказы — по тем адресам, что были по пути к их дому, остальные доставляли наутро. Умение водить машину — вот одна из основных причин, по которой я нанял миссис Пейлисси. Ей же в свою очередь нравилось общаться с клиентами вне лавки и развозить заказы в стареньком и вместительном «Ровере». Мы по очереди ездили то на одном, то на другом автомобиле; и вот я сказал, что займусь дневной доставкой сам, если она побудет до пяти, закроет лавку, а потом поедет домой на машине и выполнит по дороге остальные заказы.

— Непременно, мистер Бич, — она всегда была искренне рада угодить, пойти навстречу. — Тогда до завтра? Буду ровно в девять тридцать

Я кивком поблагодарил ее и, забрав счета и фургон, поехал прямиком на холм, к конюшням Джека Готорна, где, надо сказать, немногое изменилось со вчерашнего дня.

Спускаясь вниз по склону, я увидел, что большой зеленый фургон для перевозки лошадей по-прежнему стоит на лужайке, среди сваленных в кучу останков полотняного шатра. Впрочем, шейха не было, и его телохранителей — тоже. Немыми свидетелями происшедшего были лишь пятна крови на подстилке, а также беспорядочно разбросанные козлы и секции опор; там и сям в лучах заходящего солнца поблескивали миллионы стеклянных осколков.

Я запарковался там же, где всегда, у входа в кухню, со вздохом запер фургон. Из дверей дома медленно вышла навстречу мне Флора в серой юбке и зеленом жакете. Под усталыми глазами виднелись темные круги.

Я обнял ее и поцеловал в щеку. Прежде наши отношения никогда не заходили столь далеко. Но несчастья порой делают в этом смысле чудеса.

— Как Джек? — спросил я.

— Ему только что вправили ногу… фиксировали, как они выразились. Он все еще под наркозом, но я видела его утром… до того, — голос у нее дрожал, как чуть раньше, по телефону. — Он был очень угнетен. В депрессии, совершенно несчастный… — последние слова она произнесла еле слышно, лицо исказилось, по щекам поползли слезы. — О Господи… О Боже ты мой…

Я обнял ее за трясущиеся плечи.

— Не расстраивайтесь, — сказал я. — Он поправится. Обязательно поправится.

Она молча кивнула, шмыгая носом и нашаривая в кармане платок, а потом, все еще всхлипывая, пробормотала:

— Он жив, и я должна благодарить за это судьбу. И еще они говорят, что очень скоро он будет дома. Но это… все остальное…

Я кивнул.

— Да, просто ужасно.

Она, несколько воспряв духов, тоже кивнула, промокнула глаза платочком, а я спросил, не собирается ли кто-нибудь из детей приехать и поддержать ее в трудную минуту.

— О, но они все так заняты… Я сама просила не приезжать. А Джек, вы же, знаете, он так к ним ревнует. Ему не хотелось бы, чтоб они появлялись здесь в его отсутствие… Нет, конечно, мне не следовало бы говорить вам этого, Тони, дорогой… Я сама не знаю, почему говорю вам все эти вещи.

— Со мной — все равно что с обоями разговаривать, — успокоил ее я.

Она улыбнулась краешками губ. Значительный прогресс.

— Ну а Джимми? — спросил я.

— Его я не видела. Говорят, что он в сознании и хуже ему не стало. Просто ума не приложу, что мы будем делать, если он скоро не поправится… Вы же знаете, он ведет все дела… и без них обоих я чувствую себя совершенно беспомощной. Ничего не могу с собой поделать.

— Могу ли я чем-нибудь помочь? — спросил я.

— О да! — тут же ответила она. — Я так надеялась… я хочу сказать, когда вы позвонили… У вас есть время?

— На что? — спросил я.

— Э-э… Тони, дорогой, не знаю, может, я слишком злоупотребляю вашим терпением… но, может… не могли бы вы пройти со мной по двору?

— Отчего нет, конечно, — несколько удивленный, ответил я. — Если вам того хочется.

— Конюшни, — торопливо принялась объяснять она. — Джек очень просил, чтоб я присмотрела за ними. Хочет знать, как обстоят дела, потому что мы только что наняли нового главного конюшенного, он приступил к работе на прошлой неделе, и Джек говорит, что не слишком в нем уверен, несмотря на все рекомендации, и он взял с меня слово, что я обязательно сделаю этот обход. Но ведь он знает, прекрасно знает, что я не очень-то разбираюсь в лошадях, однако я дала ему обещание… потому что он был страшно подавлен… и так просил.

— Нет проблем, — сказал я. — Обойдем вместе, послушаем, что говорят, а потом составим полный отчет, и вы передадите Джеку.

Она с облегчением вздохнула и посмотрела на часы.

— Теперь, думаю, самое время.

— О'кей, — кивнул я, и мы, обойдя дом, направились осматривать конюшни и шестьдесят или около того их четвероногих обитателей.

Двор Джека состоял из двух больших и старых прямоугольных дворов, окруженных строениями, в основном деревянными и выкрашенными белой краской. Многие двери были распахнуты настежь — конюшенные вносили и выносили мешки и ведра. Некоторые были полуоткрыты, и над деревянными перегородками виднелись лошадиные морды, с любопытством взирающие на происходящее.

— Пожалуй, сперва лучше осмотреть двор с молодняком, — сказала Флора. — А уж потом — с молодыми кобылами. Так всегда делает Джек. Вы не против?

— Ничуть не против, — ответил я.

Кое-что в лошадях я смыслил, только потому, что рос вместе с ними — и до и после смерти отца. Мать, преданная его делу, редко говорила о чем-либо другом. В свое время она даже участвовала в скачках с препятствиями, а также обожала выезжать верхом на охоту — тем и заполнялась ее жизнь в отсутствие отца. Не только ее, но и его жизнь, в те краткие моменты, когда он бывал дома. День за днем я наблюдал на их лицах полное упоение и изо всех сил старался почувствовать то же, но, сколько ни пытался угодить им, притворство выползало наружу. Мчась галопом вслед за гончими по раскисшим ноябрьским полям, я мечтал лишь об одном: как бы поскорей оказаться дома. И только одна часть ритуала доставляла мне истинное удовольствие — чистка и кормежка лошадей после охоты. Эти огромные создания, усталые и грязные, были так покладисты и непритязательны. Они никогда не требовали, чтоб я, сидя в седле, плотнее сжимал колени, держал локти ниже, подбородок выше, спину прямой. Они не ждали от меня невиданной отваги, не заставляли прыгать через высокие изгороди. Они ничего не имели против, когда вместо этого я норовил проехать в ворота. Запершись с лошадью в конюшне, насвистывая и оттирая присохшую грязь и пот, я ощущал полное взаимопонимание с этими замечательными животными и был счастлив.

После смерти отца мать с тем же рвением продолжала выезжать на охоту, и за последние десять лет стала настоящим местным экспертом по части гончих — к вящему своему удовлетворению. И еще, казалось, испытала истинное облегчение, когда я наконец покинул родительский дом.

Конюшенные Джека Готорна уже наполовину покончили с вечерней частью программы, сводившейся к уборке навоза, кормлению и поению, — процессу, известному в мире скачек под названием «вечерние стойла». В традицию также входил обход, который обычно совершал тренер в сопровождении главного конюшенного. Он останавливался возле каждого стойла, обозревал находившегося там скакуна, щупал ноги (если горячие — дурной знак), проверял, ясные ли у лошади глаза (добрый признак).

Новый главный конюшенный приветствовал Флору с преувеличенным подобострастием, которое лично мне показалось признаком дурного тона и от которого Флора растерялась уже окончательно. Она представила его как Говарда и заявила, что будет совершать обход в сопровождении мистера Бича.

Раболепство в стиле Урия Хипа <Один из героев романа Ч. Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфильда». Отличался подобострастием.> тут же переключилось на меня, и вот мы вместе двинулись по двору, и я ради Флоры старался как можно внимательнее выслушивать каждое высказывание Говарда.

Нынешний обход, как мне показалось, почти ничем не отличался от вчерашнего утреннего, когда Джек был здесь сам. Одна из лошадей во время тренировки наступила на камень и теперь немного прихрамывала, другая съела только половину дневной порции, третья ободрала шкуру у коленного сухожилия, и ей требовалось лечение.

Флора время от времени вставляла: «Понимаю» и «Сообщу мистеру Готорну», в ответ на что Говард заискивающе заявлял, что волноваться ей совершенно не о чем, он обо всем позаботится до возвращения мистера Готорна.

Мы навестили лошадей шейха, все еще находившихся в конюшнях Джека, затем — скакунов Ларри Трента, так и пышущих здоровьем. Весь год они только и знали, что побеждать в скачках. По всей видимости, и шейх, и Ларри Трент знали толк в лошадях, к тому же им постоянно везло.

— Теперь, наверное, мы потеряем всех этих замечательных лошадей, — вздохнула Флора. — Джек говорит, что это обернется большой финансовой потерей.

— Ну а что конкретно с ними будет? — спросил я.

— О… Думаю, лошадей шейха продадут. Впрочем, не знаю. Неизвестно, есть ли у него семья. Ну а пятерка Ларри Трента вернется, разумеется, к своим владельцам.

Я удивленно приподнял брови, но не дождался никакого объяснения ни от Говарда, ни от Флоры. И лишь позже, когда мы с ней направились к моему фургону, спросил, что она имела в виду.

— Лошади Ларри Трента? — переспросила она. — Но они никогда не были его собственностью. Он их арендовал.

— Платил за них ренту?

— О нет, конечно, нет. Брал как бы внаем. Ну, допустим, есть у человека лошадь, но у него не хватает средств платить за ее тренировки. А кто-то другой хочет, чтоб лошадь выступала под его именем, и может позволить себе платить за ее обучение, а вот денег на приобретение лошади в полную собственность не хватает. И вот эти двое заключают договор, подписывают, регистрируют его положенным образом. Обычно на тех условиях, что, если лошадь, допустим, выигрывает на скачках денежный приз, сумма делится пополам. Это практикуется довольно часто.

— Я и понятия не имел, — застенчиво вставил я.

— Да, именно так. И Ларри Трент постоянно занимался этим. Он в таких делах знал толк. Брал лошадь, скажем, на год, а если она была перспективной, мог продлить контракт еще на год. Но если она ни разу ничего не выигрывала, брал другую. Лошадь можно брать внаем на какой угодно долгий срок, по обоюдному согласию. Допустим, на год, на сезон, на три месяца… как угодно.

Я счел сей факт любопытным и спросил:

— А как заключаются подобного рода сделки?

— О, у Джека есть специальные бланки договора и…

— Нет, я имел в виду, как люди узнают, что есть лошадь, которую можно взять внаем, а не купить?

— Слухами земля полнится, — рассеянно заметила она. — Люди говорят. Иногда помещают объявления. А иногда какой-нибудь владелец просит Джека найти ему человека, которому можно было бы сдать лошадь, чтоб не оплачивать расходов на тренировки. Чаще всего это проделывают с кобылами, чтобы затем заполучить свою лошадь обратно, Для бридинга.

— Славно придумано, — заметил я. Флора кивнула.

— Ларри Тренту очень нравилась эта система. Она позволяла ему выставить на скачки сразу пять лошадей вместо одной. Вообще, он был великим игроком.

— Игроком?

— Тысчонка здесь, тысчонка там, всюду снимал навар. Честно говоря, я изрядно устала от его хвастовства.

Я окинул ее удивленным взглядом.

— Вам он не нравился?

— Да нет, вроде бы нормальный человек, — голос ее звучал неуверенно. — Нет, он всегда был очень мил. К тому же Джек говорил, что клиент он идеальный. Платил всегда вовремя, понимал, что лошадь — это не машина. По-моему, он ни разу не винил жокея в проигрыше. Однако был довольно скрытен. Не знаю, почему мне так казалось, но он производил именно такое впечатление. Хотя был щедр. Не далее как на прошлой неделе пригласил нас на обед в «Серебряный танец луны». Там еще играл джаз-банд… очень громко, — она вздохнула. — Что это я… Вы, конечно, знаете, что мы были там… Джимми говорил, что сказал вам о виски. Я просила его забыть об этом… Джек не хотел, чтоб Джимми поднимал волну.

— М-м, — буркнул я. — Волна тем не менее поднята, причем независимо от нас.

— О чем это вы?

Я рассказал ей о бредовых высказываниях Джимми, о моем походе в «Серебряный танец луны» с детективом Риджером. Она, округлив глаза, слушала и несколько раз восклицала: «О Боже!»

— Кто-то в этом заведении изрядно нагрел руки на мошенничестве, — сказал я. — Уж не знаю, был ли в курсе сам Ларри Трент…

Какое-то время она молчала, затем, после паузы, заметила:

— Знаете, однажды он совершил очень странный и непонятный для меня поступок. В прошлом году я ездила в Донкастер на ярмарку, остановилась у друзей. Джек не поехал, был очень занят. Но Ларри Трент там был… Меня он не видел, зато я заметила его в толпе. Он торговался, хотел купить лошадь… По кличке Реймкин, — она умолкла, затем продолжила: — Лошадь ему продали. Я еще подумала: «Вот хорошо, Джек будет с ней заниматься». Но она так и не появилась. А Ларри Трент не обмолвился о своей покупке и словом. Я, разумеется, рассказала обо всем Джеку, а он сказал, что я, должно быть, ошиблась, что Ларри Трент отроду не покупал лошадей и что он даже не собирается расспрашивать его об этом.

— Так кто же тренировал потом этого Реймкина? — спросил я.

— Никто, — она подняла на меня встревоженные глаза. — Но я, знаете ли, еще не сумасшедшая. Специально посмотрела в прайс-листах в одном из выпусков «Спортивной жизни» и увидела, что лошадь продали за тридцать тысяч фунтов с хвостиком. Правда, там не было написано, кто ее купил. Но я абсолютно уверена, что то был Ларри Трент, потому как аукционист, ведущий торги, подходил к нему и спрашивал имя, уже после того как лошадь была продана, а потом… потом ничего.

— Что ж, должно быть, Реймкин попал к кому-то другому, — предположил я.

— Должно быть. Но его нет в списках лошадей, проходящих обучение у кого-либо из тренеров. Я, знаете ли, специально проверяла. Считала оскорбительным само предположение, что Ларри Трент мог отправить лошадь к кому-то другому, а не Джеку, который помог ему выиграть столько скачек. Но Реймкин не значился нигде и за весь сезон ни разу не участвовал в скачках. Я искала… Но этот Реймкин… он точно куда-то испарился…

## Глава 6

Затем Флора отвела меня в кухню, собрать уцелевшие бокалы. Их оказалось ровно девятнадцать.

— Вы уж извините, — сказала она. Я пожал плечами.

— Ну что вы! Ничего страшного. Просто удивительно, что эти еще сохранились. И не расстраивайтесь, все мое имущество застраховано.

Она помогла уложить пережившие катастрофу бокалы в коробку, которую я предусмотрительно захватил с собой. Круглое добродушное ее лицо отражало тревогу.

— Страховка! — воскликнула она. — Все утро я слышу только это слово. Но кто, позвольте спросить, страхует против такой трагедии? Разумеется, у нас не было никакой страховки, это ведь просто смешно — страховать прием. А та молоденькая пара, бедняги… ну, владельцы фургона… Я говорила с Салли… это жена… по телефону сегодня днем, и она, несчастная, вся в слезах, только и твердила, что ее Питер всегда оставляет машину на ручнике, никогда, никогда не снимает фургон с тормозов на стоянке и что они будут просто разорены, если страховая компания сумеет доказать преступную халатность в обращении с транспортным средством. Бедняги, как мне их жаль! — Она подняла на меня глаза. — А вот дверцы он не запирал. Я специально спрашивала. Боюсь, что рассердила ее. Она ответила: «Разве вы запираете дверцы, приехав в гости к друзьям?»

Я с горечью вспомнил об украденном шампанском и промолчал.

— И еще она сказала, что приехали они в фургоне только потому, что купили по пути к нам нового гунтера и собирались потом отвезти его домой. Гунтер все еще у нас, на заднем дворе, в одном свободном стойле. Салли говорит, что не желает больше его видеть. Бедняжка Салли, совсем обезумела от горя! И вообще, все это просто ужасно!

Флора вызвалась проводить меня до фургона. Я нес коробку с пустыми бокалами и видел, до чего ей не хочется отпускать меня.

— Мы же не подготовили отчета для Джека! — воскликнула она. Пришлось вернуться в кухню и заняться отчетом.

— Если вам и завтра будет не по себе, — сказал я, — могу приехать снова на «вечерние стойла». Нет, честное слово, мне даже понравилось.

— Вы просто прелесть, Тони, дорогой! — сказала она. — Буду страшно рада видеть вас, — и снова пошла провожать меня к машине.

— Полиция все утро крутилась возле этого несчастного фургона, — заметила она, кивком указав на притихшего зеленого монстра. — Сыпали на него какой-то порошок, качали головами.

— Наверное, отпечатки пальцев искали, — предположил я.

— Наверное. Уж не знаю, что они там нашли, но по всему видно, были недовольны. Вы же знаете, что это за народ. Никогда ничего не объяснят.

— А вы сами… пробовали посмотреть, когда они убрались? — спросил я.

Она отрицательно покачала головой, точно у нее и в мыслях ничего подобного не было. Однако тут же направилась через лужайку к фургону. Я последовал за ней, и мы вместе обошли машину, разглядывая прилипшую к бортам розовато-серую пыль со смазанными отпечатками.

— Да его уже целая сотня людей успела перетрогать, — решительно заявила Флора.

В том числе крановщики, подумал я, и люди, выпускавшие лошадь наружу, и многие другие до того.

Сам не пойму, что вдруг на меня нашло. Но я распахнул дверцу, по-прежнему не запертую, и влез в кабину.

— А вы уверены, что можно, дорогой? — встревожилась Флора.

— Но ведь они вам не говорили, дорогая, что нельзя, верно?

— Нет… Во всяком случае, не сегодня.

— Тогда и беспокоиться не о чем.

Я огляделся. Внутри кабины пыли было еще больше. И масса отпечатков, только менее смазанных, чем снаружи. Я с любопытством разглядывал их, но многого не ожидал: ведь как это делается по-настоящему, видеть мне ни разу не доводилось. Разве что в кино.

И тут вдруг, приглядевшись, я заметил нечто такое, от чего меня словно током пронзило.

Отпечатки… они были крохотные.

Крохотные отпечатки по всей виниловой поверхности обоих передних сидений. Крохотные отпечатки на руле, на рычаге переключения скоростей, на тормозе. Совсем маленькие…

Я вылез из кабины, спрыгнул на землю и рассказал о своем открытии Флоре. Рассказал также и о том, как встрепенулся детектив Уильсон, когда я упомянул о маленьком мальчике с собакой.

— Так вы хотите сказать… — похоже, она была крайне огорчена, — что виной всему этому кошмару был ребенок?

— Да, думаю, да. Вы же знаете, как любят играть ребятишки. И просто обожают машины. Так и норовят залезть в фургон, когда я развожу заказы. Маленькие разбойники, за ними глаз да глаз. Наверное, этот мальчик снял фургон с ручника, а потом включил передачу. А потом испугался и выскочил вместе с собакой, а фургон покатился вниз по склону, набирая скорость.

— О Господи! — удручена она была сверх всякой меры. — Но чей ребенок?

Я постарался как можно подробнее описать мальчугана, на что она сказала, что такого вроде бы не знает. К тому же ребятишки так быстро растут и меняются.

— Ничего, — сказал я. — У Уильсона имеются адреса всех ваших гостей. Он найдет. И потом, Флора, дорогая, надо радоваться, что все обернулось именно так. Если всему виной маленький мальчик, снявший машину с тормозов, ваши друзья, Питер и Салли, спасены.

— Нет, это не их ребенок… у них нет детей. Бедный глупый малыш!

— Если у людей хватит здравого смысла, в чем лично я не уверен, — заметил я, — они не станут говорить ребенку, что он убил восемь человек. Во всяком случае, до тех пор, пока мальчик не повзрослеет.

По пути домой от Флоры я дальше второй доставки не продвинулся, поскольку мой постоянный клиент, адвокат на пенсии, был просто в восторге (если верить его словам), что заказ привез лично я. И тут же пригласил зайти и распить бутылочку «Шато Пальмер» урожая 1970 года, содержимое которой только что перелил в графин.

Мне был симпатичен этот человек, изрядно обогативший свой опыт и расширивший кругозор за время отпусков, которые проводил, объезжая различные виноградники, и мы провели вечер за приятной беседой, рассуждая о волшебных маленьких виноградниках в Пойя и Марго <Области во Франции, вблизи р. Жиронды.>, а также о несравненных достоинствах крупного винограда «Каберне савиньон», который, не теряя достоинства, умудрялся произрастать чуть ли не во всех широтах. При наличии, разумеется, пусть даже самой скудной почвы и солнца.

Супруга адвоката, как выяснилось, навещала ка-ких-то родственников. А потому угощение он предложил незамысловатое — холодный ростбиф с кларетом, и я охотно принял его, особенно с учетом того факта, что дом мой пуст и никто меня там не ждет. Мало того, адвокат настоял, чтоб мы открыли бутылочку «Кло Сент Жака» урожая 1982 года, с тем чтоб выпить ее чуть позже.

— Не каждый день, — заметил он в ответ на мои протесты, — в доме бывает человек, с которым можно разделить удовольствие от столь изысканного напитка. Мы с женой прекрасно ладим, однако даже после прожитых вместе долгих лет бедняжка предпочитает к обеду ординарное «Божоле» или же непритязательное мозельское. Сегодня, и, пожалуйста, не спорьте, мой дорогой друг, сегодня у меня настоящий праздник вкуса!

У меня — тоже. И я отведал и «Шато Пальмера», и «Кло Сент Жака», которое вообще впервые попробовал в прошлом году, когда продал ему несколько бутылок, и был приятно удивлен, обнаружив, что это замечательное вино меняет цвет от пурпурного до чистого и глубокого темно-красного, присущего только самым лучшим бургундским винам — по мере того, как набирает зрелость и силу. Стало быть, его можно улучшить, подумал я, а адвокат, словно прочитав мои мысли, заметил, что попробует отложить одну бутылку на год.

— Но я старею, мой добрый дорогой друг, старею. И хотел бы насладиться своими скоровищами, пока еще не поздно.

Короче, слово за слово, и было уже почти двенадцать, когда я наконец отправился домой. Алкоголь разлагается в крови со скоростью один стакан вина в час, размышлял я, ведя машину, так что если учесть, что выпил я шесть стаканов за пять часов, при удачном стечении обстоятельств могу сойти за трезвого. Нет, нельзя сказать, чтоб меня мучили угрызения совести. Просто в интересах бизнеса я не мог позволить себе лишиться водительских прав.

Может, из-за вина, может, из-за всех треволнений и физических нагрузок, испытанных накануне, спал я долго и крепко, плохие сны мне не снились, а проснувшись утром, обнаружил, что чувствую себя куда лучше обычного в преддверии нового дня. Вообще по утрам я чувствую себя лучше, чем вечером и ночью. Выйти из дома, заняться делами — это далеко не самое страшное. Возвращаться домой — вот сущий ад.

Не так давно, беседуя со мной по телефону, мать вдруг предложила продать все и переселиться в другое место.

— Ты никогда не будешь там счастлив, — сказала она. — Ничего не получится.

— Но ведь ты не переехала, когда умер отец, — возразил я.

— Ну, начать с того, что этот дом всегда принадлежал мне, — заметила она. — Достался по наследству от семьи. А это большая разница, Тони, дорогой.

Я не совсем понял, в чем заключалась разница, но спорить не стал. Возможно, она и права, возможно, мне действительно стоит переехать, думал я и оставался на месте. Все воспоминания, связанные с Эммой, тут же оживали, стоило мне войти в этот старый перестроенный коттедж с видом на Темзу; и оставить его — означало предать Эмму, граничило с почти физической изменой ей. И еще казалось, что если я продам дом, то испытаю не облегчение, а лишь чувство вины; и вот я остался, и по ночам обливался потом в тоске о ней, и исправно платил по закладным, и не находил себе покоя.

Адреса утренних доставок оказались страшно разбросанными, и мне пришлось изрядно помотаться по городу, но я не сетовал. Развоз заказов на дом приносил очень хорошую прибыль.

Плохие новости распространяются по свету со скоростью звуков африканских тамтамов — прибыв в четверть одиннадцатого по последнему в списке адресу, я вдруг услышал о «Серебряном танце луны».

— Просто ужас, что творится! — весело заметила женщина, распахивая передо мной заднюю дверь дома на окраине Ридинга. — Какие-то типы вломились туда ночью и вынесли все, вплоть до последней бутылочки!

— Что, серьезно? — спросил я.

Она счастливо закивала, явно упиваясь дурными новостями.

— Мне только что молочник сказал, минут пять тому назад. Ресторан-то у нас тут, прямо под боком, через дорогу. Ну вот, заходит он туда, как обычно, с молоком, а там полицейских пруд пруди, стоят и чешут в затылках, как полные придурки. Так он, во всяком случае, выразился. Он, знаете, не больно-то обожает полицию.

Я отнес коробки в кухню и стал ждать, пока она выпишет чек.

— А вы знаете, что владелец «Серебряного танца» погиб в воскресенье, во время того несчастного случая, когда на людей наехал фургон?

Я ответил, что да, вроде бы слышал.

— Мерзость, правда? Не успел человек умереть, как тут же являются воры и грабят его заведение!

— Да, мерзость, — согласился я.

— До свидания, мистер Бич, — весело попрощалась она. — Согласитесь, было бы очень скучно жить на свете, если б ничего плохого не происходило, верно?

Ограбленный ресторан действительно находился невдалеке от ее дома, по пути в лавку, и вот я, сжигаемый самым бесстыдным любопытством, приблизившись, сбавил скорость. Примерно на том же месте, где запарковался вчера Риджер, стояла полицейская машина. И я, поддавшись неясному побуждению, свернул с дороги и затормозил рядом.

Ни снаружи, на улице, ни внутри, в холле, не было видно ни души. Еще меньше света, чем вчера, никакого впечатления, что здесь что-то происходит. Я толкнул низенькие вращающиеся дверцы и вошел в салун — но ало-черное его пространство было погружено во мрак и пустоту и только собирало пыль.

Я попробовал сунуться в ресторан, по другую сторону от холла, но и там никого не оказалось. Оставались только подвалы, и я зашагал по коридору, мимо двери с табличкой «Посторонним вход воспрещен», к служебным помещениям. Вообще-то подвалы в строгом смысле таковыми не являлись, а представляли собой две прохладные смежные кладовые без окон, вход в которые открывался из маленького холла между обеденным залом и комнатой, служившей офисом Ларри Тренту. Была тут и еще одна дверь, выходившая на задний двор и снабженная многочисленными запорами и замками. Правда, теперь она была распахнута настежь и проливала свет (в физическом смысле этого слова) на одиноко бродившую фигуру сержанта Риджера.

Пальто с поясом сменил плащ, с той же военной аккуратностью застегнутый на все пуговицы, каждый волосок короткой прически ежиком был на своем месте. Да и резкие бесцеремонные манеры остались при нем.

— Что вы здесь делаете? — едва завидев меня, грубо осведомился он.

— Просто проезжал мимо.

Он окинул меня подозрительно-строгим взглядом, однако не выгнал, и я остался.

— Что здесь вчера было? — спросил он, указывая на распахнутые в кладовые двери. — От помощника управляющего никакого толку. Но вы были здесь вчера и видели. Вы приходили сюда за вином, верно? Вы помните, что здесь стояло? — Слово «сэр» из обращения исчезло, заметил я. Возможно, за этот день я в его глазах вырос до звания «эксперта полиции».

— О, много чего… — задумчиво протянул я. — Но к чему гадать? Должен быть список вин. Перечень хранившихся здесь напитков.

— Мы не нашли никаких списков. Очевидно, они исчезли вместе с вином.

Я удивился.

— Вы уверены?

— Ну, во всяком случае, мы ничего не нашли, — повторил он. — Так что я вынужден просить вас составить этот список.

Я согласился, сказал, что попытаюсь, он проводил меня в кабинет Ларри Трента. Обилие плюша располагало скорее к неге, нежели к труду, пол покрывал цветастый ковер, мягкие кресла, на стенах фотографии в рамочках. Снимки, насколько я успел заметить, были сделаны на скачках и фиксировали моменты финиша, во всяком случае, на большинстве из них на первом плане красовался финишный столб.

Ларри Трент знал толк в лошадях, говорила Флора. Ларри Трент был прирожденным игроком… но удача в конце концов отвернулась от него.

Я уселся в его кресло, придвинутое к столу красного дерева, и начал писать на листке бумаги, вырванном из блокнота Риджера. Сам Риджер остался стоять, словно подчеркивая, что не имеет прав на эту комнату, словно дух покойного все еще присутствовал здесь, и я, заметив это, вдруг подумал, что и сам чувствую себя чужаком, незаконно вторгшимся на территорию и в частную жизнь Ларри Трента.

Слишком уж пуст и аккуратно убран был его стол, особенно если учесть масштабы бизнеса, проворачиваемого в подобном заведении. Ни счетов, ни писем, ни бланков накладных. Ни одного официального бланка, ни приходно-расходной книги, ни картотеки, ни пишущей машинки, ни маленького ручного калькулятора… Совсем не похоже на рабочее помещение, подумал я. Скорее — на убежище.

Я записал все, что помнил, все, что видел в закромах. Указал также приблизительное количество, а затем сказал, что, пожалуй, смогу расширить список, если схожу в кладовые, где был вчера, и освежу таким образом память. И вот мы с Риджером перешли в первое из помещений, где хранились вина, и я, взирая на пустые полки, добавил к моему списку еще пару названий.

Оттуда мы через раздвижную внутреннюю дверь перебрались в соседнюю кладовую, где прежде хранились запасы крепких спиртных напитков, а также ликеров, баночного пива и готовых коктейлей. Пиво и коктейли остались; бренди, джин, водка, виски, ром и ликеры исчезли.

— Неплохо поработали, — строча по бумаге, заметил я.

Риджер усмехнулся.

— Да они даже тележку с напитками в обеденном зале умудрились обчистить.

— А бар?

— Бар тоже.

— Аккуратисты, — буркнул я. — В этой их головной конторе, должно быть, с ума сходят. И что теперь скажет ваш друг, мистер Пол Янг?

Риджер мрачно покосился на меня, затем перевел взгляд на листок бумаги, который я все еще держал в руке.

— К слову о птичках, — нехотя выдавил он. — По тому номеру телефона, что он записал, его нет. Я дал распоряжение проверить.

Я растерянно заморгал.

— Но ведь он сам записал.

— Да, знаю, — он слегка поджал губы. — Иногда, знаете ли, люди делают ошибки.

От комментариев, которые я собирался сделать, Риджера спасло появление в дверях молодого человека в афганской куртке, который оказался детективом в штатском. Войдя, он доложил, что только что закончил обход дворовых строений вместе с помощником управляющего и что там вроде бы ничего не пропало. Помощник управляющего, добавил он, будет находиться в кабинете управляющего, на тот случай, если понадобится.

— А где это? — спросил Риджер.

— Рядом с входной дверью. Там еще табличка «Посторонним вход воспрещен».

— А там вы смотрели? — строго осведомился Риджер.

— Нет, сержант, еще нет.

— Так пойдите и посмотрите, — раздраженно бросил Риджер. Констебль в штатском, не изменившись в лице, развернулся и вышел вон.

Тут вдруг в кармане плаща Риджера запищал радиотелефон, и он, достав его, выдвинул антенну. Металлический голос, доносившийся из него, отчетливо прозвучал в тишине подвала. Произнес он следующее: «В ответ на ваш запрос, сделанный в 10.14, сообщаем, что такого номера телефона не существует и никогда не существовало. Более того, и продиктованный вами адрес тоже не существует. Такой улицы просто нет. Ответ на запрос отправлен в 10.48. Прошу подтвердить прием. Конец связи».

— Принято, — мрачно буркнул в трубку Риджер, затем убрал антенну и спросил: — Полагаю, вы слышали?

— Да.

— Вот дерьмо! — выразительно заметил он.

— Полностью с вами согласен, — с сочувствием произнес я, за что был вознагражден рассеянным взглядом. Я протянул ему список того, что, по всей видимости, являлось уже не просто арифметическим перечислением урона, нанесенного неким абстрактным взломщиком, но свидетельством тщательно спланированной и организованной операции. Впрочем, то были его проблемы, не мои.

— Если понадоблюсь, всегда к вашим услугам, — сказал я. — Найдете меня в лавке. Буду рад помочь.

— Очень хорошо, сэр, — рассеянно произнес он, затем, словно очнувшись, добавил: — Спасибо. Если что, я вас найду.

Я кивнул и через дверь вышел обратно в холл, мельком взглянув на неприметную дверцу с табличкой «Посторонним вход воспрещен» — цвет ее по-хамелеонски сливался со стенами. И пока я стоял и размышлял о том, что управляющий, должно быть, просто не в силах вынести претензий объятых горем завсегдатаев, а потому предпочел укрыться здесь, как вдруг дверь отворилась и в образовавшуюся щель, пятясь, вылетел помощник помощника управляющего, не отрывая глаз от некоего зрелища, которое осталось недоступным моему взору, поскольку он тут же эту самую дверь захлопнул.

Растерянный и слабовольный вчера, сейчас он пребывал в состоянии полного раздрызга, хватал губами воздух и, похоже, собирался хлопнуться в обморок. Я метнулся к нему через холл, устланный ковром, и успел подхватить прежде, чем он осел на пол.

— Что такое? — спросил я.

Он тихонько застонал, глаза его закатились, и всей тяжестью обвис у меня на руках. Я позволил ему опуститься на ковер, где он и распростерся, совершенно неподвижный. Склонившись, я секунду или две пытался ослабить ему узел галстука. Затем, поднявшись и чувствуя, как стучит сердце и участилось дыхание, отворил дверь в кабинет управляющего и вошел.

И тут же понял: вот оно, то место, где делаются настоящие дела. Именно здесь, в этом офисе, обставленном функционально и строго, находились все бланки, счета и досье, громоздились целые кипы бумаг, столь очевидно миновавшие убежище Ларри Трента. Здесь стоял металлический письменный стол, старый и исцарапанный, с пластиковым стулом за ним, стаканчиками с карандашами и ручками и прочими канцелярскими принадлежностями на столешнице.

А вокруг рядами высились коробки с разного рода запасами: электролампочками, пепельницами, рулонами туалетной бумаги, кусками мыла в обертках. Высоченный, от пола до потолка, шкаф, дверцы его распахнуты, содержимое вылезает наружу. Из единственного окна открывался вид на автостоянку, и я увидел свой фургончик и машину Ридже-ра. Имелся тут и довольно надежный с виду сейф размерами с небольшой сундучок — дверцы настежь, внутри пусто, а на линолеумном полу сидел, привалившись спиной к стене, констебль в штатском — колени приподняты, голова свисает между колен.

И ничего такого, по крайней мере, на первый взгляд, от чего нормальный и здоровый мужчина мог бы хлопнуться в обморок. Ничего, если только не обойти стол и не посмотреть на пол. Проделав это, я ощутил, как во рту тут же пересохло, а сердце, точно птица, заколотилось о ребра, и стало трудно дышать. Нет, крови не было. Но зрелище оказалось куда страшней и чудовищней вчерашней сцены под тентом.

На полу лежал на спине мужчина в серых брюках и ярко-синем пиджаке на подкладке. «Молния» на брюках, как я заметил, аккуратно застегнута. Я вообще с какой-то болезненной ясностью отмечал все детали. На рукаве пиджака вышит герб, на ногах коричневые туфли и серые носки. Шея над краем воротничка розово-красная, сухожилия напряжены, а руки скрещены и аккуратно сложены на груди — классическая поза покойника.

Он был мертв. Должен был быть мертв. Ибо вместо головы над раздутой напряженной шеей виднелся большой белый шар, лишенный каких-либо черт, напоминавший гигантский гриб-дождевик. И лишь поборов приступ тошноты и присмотревшись, я понял, что, начиная от горла и выше, он был заключен в толстый и гладкий непроницаемый слой гипса.

## Глава 7

На подгибающихся ногах я, пятясь задом, вышел из кабинета, испытывая самое искреннее сочувствие к констеблю и помощнику помощника, и, привалившись спиной к стене, старался побороть дрожь в коленках.

Как можно быть таким варваром, в некотором оцепенении размышлял я. Как человек может совершить такое, кому только в голову могло прийти нечто подобное?..

В коридор вышел сержант Риджер и прямиком направился ко мне, искоса поглядывая на все еще безжизненно распростертое на полу тело помощника управляющего. Во взгляде его читалось скорее раздражение, нежели озабоченность.

— Что это с ним? — осведомился он в своей обычной грубой и напористой манере.

Я не ответил. Он всмотрелся мне в лицо и уже более нормальным тоном спросил:

— Что случилось?

— Покойник, — ответил я. — Там, в комнате.

Он окинул меня взором, в котором читались жалость и чувство превосходства, и решительно шагнул в кабинет. А когда вышел оттуда, лицо его было белым как полотно, однако в целом держался он с достойным восхищения самообладанием и ни на дюйм не отступил от положенного для сержанта-детектива образа действий.

— Вы там к чему-нибудь прикасались? — резко спросил он. — Трогали что-нибудь? Там могли остаться ваши отпечатки?

— Нет, — ответил я.

— Уверены?

— Уверен.

— Хорошо, — он выудил из кармана радиотелефон, выдвинул антенну и сказал, что ему нужно срочно подкрепление в лице специальной техслуж-бы, поскольку речь идет о смерти при очень подозрительных обстоятельствах. Смерти пока не опознанного мужчины.

В ответ глухой потусторонний голос уведомил его, что информация принята к сведению в 10.57 и что соответствующие меры будут приняты. Риджер воткнул антенну в аппарат, затем заглянул в кабинет и самым жестким тоном приказал констеблю встать и немедленно выйти оттуда, не прикасаясь ни к каким предметам, и пойти подышать свежим воздухом.

А затем, словно разговаривая с самим собой, детектив заметил:

— Теперь это уже не мое дело.

— Почему?

— Дела, связанные с убийством, расследуют старшие инспектора или старшие офицеры полиции.

По голосу его было трудно судить, доволен или огорчен он этим обстоятельством. Пожалуй, он просто принимал его как данность, как раз и навсегда установленный иерархический порядок. Я непроизвольно спросил:

— Скажите, а у вас на службе есть человек по фамилии Уильсон?

— У нас целых четыре Уильсона. Какой именно вас интересует?

Я описал сутулого тихого и неторопливого в движениях инспектора, и Риджер тут же кивнул:

— Да. Это детектив, старший офицер полиции Уильсон. Нет, он, разумеется, не из нашего участка. Он руководит районным управлением. Говорят, скоро собирается на пенсию.

Я сказал, что встречался с ним после несчастного случая у Готорнов, и Риджер высказал предположение, что Уильсон присутствовал там лично только потому, что погибла такая важная персона, как шейх.

— Вообще-то это не его работа, разбирательство с дорожно-транспортными происшествиями, — добавил он.

— А сюда он приедет? — спросил я.

— Не думаю. Слишком уж важная шишка.

Я мельком подумал: отчего это тогда столь важная шишка не погнушалась заявиться ко мне в лавку задать несколько вопросов вместо того, чтоб послать какого-нибудь констебля? Однако Риджеру говорить этого не стал, поскольку как раз в этот момент помощник помощника управляющего начал приходить в себя.

После долгого обморока он, по всей видимости, окончательно потерял ориентацию и всякое понимание происходящего и сел, привалившись к стене и тупо переводя взгляд с меня на Риджера.

— Что случилось? — спросил он, а потом вдруг вспомнил сам и тихонько застонал: — О Господи!.. — Мне показалось, что сейчас он опять потеряет сознание, однако этого не произошло. Он крепко прижал ладони к глазам, словно старался стереть страшное видение. — Я видел… видел…

— Мы знаем, что вы видели, сэр, — без всякого сострадания в голосе перебил его Риджер. — Вы можете опознать этого человека? Он управляющий, да?

Помощник помощника отрицательно помотал головой и глухо выдавил:

— Управляющий… толстый…

— Дальше! — подстегнул его Риджер.

— Это Зарак, — сказал помощник помощника. — Его пиджак.

— Кто такой Зарак? — спросил Риджер.

— Официант по винам, — помощник медленно и неуверенно поднялся на ноги. А потом вдруг поднес руки ко рту и бросился к двери с табличкой «Для мужчин».

— Официант по винам, — мрачно протянул Риджер. — Следовало бы догадаться.

Я оторвался от стены.

— Наверное, я больше не нужен вам? Поеду к себе в лавку.

Он призадумался, затем кивнул и сказал, что, если я понадоблюсь, меня можно будет найти без проблем. Я оставил его стоять на страже возле двери в кабинет, а сам вышел на улицу и направился к фургону, миновав по дороге констебля, который только что облегчился, выблевав весь завтрак на дорожку.

— Черт… — пробормотал он слабым голосом с таким родным и милым моему сердцу местным акцентом. — Сроду ничего подобного не видывал.

— Да, зрелище не для слабонервных, — согласился я, скрывая смятение за шутливым тоном. И подумал, что, начиная с воскресенья, навидался достаточно ужасов. На всю оставшуюся жизнь хватит.

Во вторник днем я докупил бокалов и повез их вместе с винами на благотворительную распродажу в фонд Женщины Темзы; а потом целых три дня ничего или почти ничего не происходило.

Средства массовой информации вкратце упомянули о человеке с гипсовой головой, но никакие на свете слова, как мне казалось, не смогли бы передать тот ужас и потрясение, которые испытал я при виде этой белой головы-мяча, притороченной к шее несчастного. Было в этом нечто совершенно нечеловеческое, жуткое.

Патологоанатомы произвели вскрытие гипсовой головы и личность жертвы была установлена: да, то оказался Федор Заракивеса, британский подданный польского происхождения, известный в сокращенном варианте под кличкой Зарак. Полтора года назад его наняли в «Серебряный танец луны» официантом по винам. Сам ресторан существовал тогда вот уже года три В газетах писали, что полиция пока что ведет дознание, вскоре должны состояться первые слушания по делу.

Удачи им, подумал я. Пусть себе возятся на здоровье.

Во вторник, среду и четверг миссис Пейлисси с Брайаном выезжали из лавки в четыре, доставлять заказы. Примерно в 16.30 я вывешивал на дверь табличку с надписью: «Открыто с 18 до 21» — и отправлялся к Флоре, проделывать ежевечерний обход.

Словом, установил себе гибкий график работы. Я всегда считал: неважно, чем человек занимается, главное, чтоб он был на должном месте в указанное время. К тому же большая часть покупателей являлась в более или менее определенное время: наплыв утром, в основном лиц женского пола; затем тоненькая струйка особ того и другого пола днем; и, наконец, широкий поток покупателей, в основном мужчин, по вечерам

При жизни Эммы мы открывали лавку по вечерам лишь в пятницу и субботу, теперь же, оставшись один, я добавил вторник, среду и четверг — не столько в целях получения умопомрачительной выгоды, сколько ради компании. Мне нравилось работать по вечерам. Большинство вечерних покупателей являлись за вином, а я любил продавать именно вина. Бутылочку сухого к обеду, шампанское — отметить продвижение по службе, подарок по пути в гости.

Я бы сказал, то была жизнь в мелком масштабе. Ничего такого, что могло бы изменить ход истории или попасть в книгу рекордов. Мерное течение дней в привычном для простых смертных измерении. И когда Эмма была рядом, это даже доставляло удовольствие.

Я никогда не был слишком амбициозен — источник печали для моей матери, источник активного раздражения школьных учителей в Веллингтоне <Веллингтон-колледж — мужская привилегированная частная школа в графстве Беркшир>, один из которых в отчете по последнему семестру язвительно писал: «Блестящие умственные способности Бича могли бы продвинуть его весьма далеко, если б он удосужился избрать направление». Моя неспособность решить, чего именно я хочу (только не военным!), привела к тому, что я не слишком преуспел в этой жизни. Успешно сдал все экзамены, однако в университет не пошел. Французский, предмет, по которому я наиболее преуспевал, вряд ли мог сам по себе стать основой для карьеры. Мне не хотелось быть ни брокером, ни агентом по недвижимости, ни опрятным клерком в Сити. Я не был артистичным. Ни музыкального слуха, ни таланта живописать жизненные картины, сидя за письменным столом, ни отваги и куража в седле. Мой единственный дар в подростковом возрасте заключался в том, что я мог с закрытыми глазами определять по вкусу любой сорт шоколада — трюк пользовался неизменным успехом на детских праздниках и вечеринках, однако этого было явно недостаточно для многообещающей карьеры.


Через полгода после окончания школы я вдруг решил съездить во Францию. Формальным предлогом являлось лучшее освоение языка, но в глубине души я со стыдом и горечью признавал, что просто не в силах более находиться дома, где на меня смотрят как на неудачника. Неудачи лучше переносить в одиночестве.

По чистой случайности, благодаря знакомым знакомых моей вконец отчаявшейся матери, я за небольшую плату был приглашен пожить в семье в Бордо. И сперва мне ничего не говорил тот факт, что хозяин, глава семьи, оказался поставщиком вин. Именно он, месье Анри Таве, определил, что я вполне успешно могу отличать одно вино от другого, попробовав лишь раз. Это был первый и единственный взрослый, на которого произвел впечатление мой фокус с шоколадом. Он громко и долго смеялся, а потом каждый вечер начал устраивать мне испытания, и по мере того, как успехи мои росли, росла и уверенность в себе.

Однако все это казалось не более чем игрой, и по истечении запланированных трех месяцев я вернулся домой без всякого понятия, чем же заняться дальше. Мать от души восхищалась моим французским, но при этом не уставала твердить, что само по себе знание иностранного языка еще нельзя считать достижением. А потому я предпочитал как можно реже попадаться ей на глаза.

Примерно через месяц после моего возвращения она получила письмо и тут же бросилась меня искать. Она держала бумагу перед глазами, недоуменно щурясь, словно с трудом различала написанное.

— Месье Таве хочет, чтоб ты вернулся, — сказала она. — Предлагает стать твоим учителем. Чему он собирается учить тебя, дорогой?

— Вину, — коротко ответил я, впервые за долгие годы ощутив, как во мне просыпается интерес.

— Тебя? — Она была в полном недоумении.

— Ну, наверное, он хочет обучить меня торговле, — добавил я.

— Господи Боже!

— Можно я поеду? — спросил я.

— А ты хочешь? — удивилась она. — Я желаю знать, ты действительно нашел себе дело по душе?

— Просто я… вроде бы ничего другого не умею.

— Да, — прозаично согласилась она. И снова заплатила за мой билет, содержание и комнату, а также добавила довольно внушительную сумму в качестве оплаты труда месье Таве.

Месье Таве весьма интенсивно занимался со мной в течение года, везде таскал с собой, показывая все стадии и этапы изготовления и транспортировки вина. И в бешеном темпе передавал мне знания, накопленные им за долгую жизнь, считая, что я все ловлю на лету и нет нужды повторять дважды.

И вот постепенно я начал чувствовать себя как дома в Ке де Шатрон, где двери складов были слишком узки для современных грузовиков (наследие старой традиции уклоняться от налогов <Предположительно: большая дверь — большая бочка — соответственно большие налоги.>), где в радиусе ста ярдов от любой улицы никогда не хранили вина, потому что от вибрации, производимой при ударах лошадиных копыт о булыжную мостовую, оно могло испортиться, и где до склада де Луза, расположенного в полумиле, рабочие добирались на велосипедах.

А в самом городке длинные автобусы имели посередине смешное разделение в виде гармоники — чтоб было удобнее сворачивать на узкие улочки, и за городом в марте цвела желтым цветом пушистая мимоза, и каждый день с утра до ночи все говорили только о вине, и пахло вином. Уезжая, я чувствовал, что Бордо стал мне родным домом. Анри Таве обнял меня со слезами на глазах и сказал, что запросто может пристроить к самому де Лузу или любому другому крупному негоцианту, если я соглашусь остаться. Я и сам иногда до сих пор удивляюсь, почему не остался.


Возвратившись в Англию, вооруженный более чем лестными рекомендациями от месье Таве, я тут же получил работу у поставщика вин, но был слишком молод, чтоб мне доверили другую работу, кроме канцелярской, и после веселой и насыщенной событиями жизни в Бордо я очень скоро заскучал. И вот однажды по чистому наитию я как-то зашел в винную лавку, в витрине которой висело объявление: «Требуется помощник», и предложил свои услуги. И вскоре начался мой взлет в карьере, сводившейся к перемещению коробок со спиртным с места на место.

— Тони работает в лавке, — храбро отвечала мама на расспросы знакомых, а храбрости ей было не занимать. Для того чтоб брать высокие препятствия, требовалось мужество. Мало того, в нужный час она выхлопотала для меня беспроцентную ссуду, с тем чтобы я мог закупить все необходимое для собственной лавки, а потом, когда я уже мог позволить себе выплачивать долги, категорически отказалась брать деньги… Вообще моя матушка оказалась не самой плохой из матерей.

Флора по природе своей являлась существом с более ярко выраженным материнским инстинктом. День ото дня она становилась все бодрей и веселей.

Нога у Джека заживала, жизнь Джимми была вне опасности, хотя… как можно быть в чем-либо уверенным с травмированными-то легкими.

Джимми, по словам Флоры, ничего не помнил о воскресном приеме. Не помнил даже, что водил шейха по двору. Помнил лишь одно: как говорил со мной о виски, и был совершенно потрясен, узнав, что Ларри Трент погиб.

— Ну а у Джека как настроение? — спросил я.

— Вы же знаете его, Тони, дорогой! Терпеть не может торчать на одном месте, и, между нами говоря, характер у него портится с каждой минутой, он начинает просто выходить из себя. Ну вы его знаете. Говорит, что его собираются выписать в этот уик-энд и что в инвалидной коляске ездить он ни за что не будет, ему подавай костыли. А вы сами знаете, Тони, вес у него немалый, к тому же он все время забывает, что уже далеко не молод.

Ежедневные отчеты, добросовестно составляемые мной и Флорой, тоже не радовали Джека. Ему почему-то казалось, что мы утаиваем от него разные неприятности. Впрочем, как бы в качестве компенсации за все эти неприятные моменты, он стал менее раздражительным, приступы гнева быстро проходили, не оставляя следа.

К четвергу злосчастный фургон убрали, останки шатра — тоже, и теперь о трагедии напоминала лишь взрытая земля лужайки да пролом в живой изгороди.

— Я уже больше никогда не смогу пройти по этой траве босиком, — заметила Флра. — Никто не сможет. Вообще-то мы и раньше не ходили. Но теперь, куда ни глянь, одни осколки стекла.

Она, разумеется, знала об ограблении и убийстве в ресторане и, расширив глаза, слушала мое повествование — когда я сознался, что побывал там во вторник утром.

— Ужасно… — протянула она, а потом добавила: — Бедный Ларри… — а затем, спохватившись: — О Господи, я же совсем забыла!.. Нет, все это ужасно, просто ужасно!

В среду она сообщила, что Салли и Питер наконец узнали, кто спустил фургон с тормозов, и были снова страшно расстроены. Как выяснилось, теперь уже родители маленького мальчика обвиняют Питера в том, что он оставил дверцы кабины не запертыми, и валят всю вину на него, на Питера. Сперва они категорически отрицали, что их сынишка стал виной трагедии, но, узнав об отпечатках, сразу же скисли. Салли твердила, что они не имели права оставлять этого постреленка без присмотра и что его следует раз и навсегда отучить трогать чужую собственность и особенно — залезать в чужие машины, фургоны и вообще поменьше совать свой нос куда не следует.

— И кто тут прав? — риторически воскликнула Флора, а потом тяжко вздохнула. — Раньше они были друзьями, а теперь все несчастны. Просто ужасно… — она удрученно покачала головой. — О, как же я жалею, что мы устроили этот прием! Никогда больше не будем устраивать.

К четвергу она уже почти полностью оправилась, вновь обрела уютно-умиротворенный вид и со снисходительно-самоуверенной миной выслушивала заискивания Говарда во время вечерних обходов. Что дало мне основания заметить, что, если она не возражает, я в пятницу, пожалуй, не приеду.

— О, Тони, дорогой, вы были таким подспорьем! Просто нет слов выразить вам… — и тут она с жаром поцеловала меня в щеку и сказала, что мы обязательно увидимся, скоро, очень скоро.

Поначалу пятница ничем не отличалась от всех остальных пятниц: утром, не покладая рук, я обслуживал многочисленных покупателей, днем занимался приемом заказов на уик-энд. Брайан, также не покладая рук, таскал бесконечные коробки к припаркованным у лавки машинам и получал свои чаевые, миссис Пейлисси, думая, что я не вижу, сунула ему шесть батончиков «Марса», а потом весело сообщила, что у нас кончается кока-кола.

Заходила миссис Чане за своей неизменной бутылочкой джина. Звонил поставщик и заявил, что зарезервировал для меня на 15 ноября пятьдесят коробок «Божоле» нового урожая. Может, я хочу больше? (15 ноября в торговле вином имело примерно то же значение, что 12 августа для торговцев продуктами: вечная гонка, стремление первым заполучить вино нового урожая, как стремились первыми заполучить шотландских куропаток владельцы мясных лавок. Я никогда не дожидался привоза нового вина, предпочитал 15 ноября встать пораньше и лично отправиться за партией — с тем чтобы с наступлением рассвета бутылки с новым вином уже красовались бы у меня в витрине. Так, во всяком случае, было заведено на протяжении шести лет. Со смертью Эммы азарт исчез. Стоит ли напрягаться и дергаться? Ладно, поживем, а там видно будет.) Нет, пятьдесят — это то, что надо, ответил я. Ведь жизнь нового вина коротка. Его надо распродать и выпить до Рождества.

После трех миссис Пейлисси с Брайаном отправились развозить заказы по какому-то дальнему и сложному маршруту, и тут позвонил один из клиентов и начал возмущаться, что ему доставили только половину требуемого пива.

— Вам оно сегодня необходимо? — извиняющимся тоном осведомился я.

— Нет, в воскресенье. После местного футбольного матча.

— Тогда я сам завезу, — сказал я. — Завтра утром, в девять.

Чтобы не забыть, я тут же вынес упаковку с пивом на задний двор, к «Роверу», а возвратившись, увидел в лавке посетителя — в лице детектива, старшего офицера полиции, тишайшего Уильсона.

— Мистер Бич, — сказал он и протянул руку.

— Мистер Уильсон, — ответил я, стараясь скрыть удивление, и не слишком преуспел в этом.

— Бутылку вина, — сказал он и улыбнулся краешками губ. — К обеду. Что вы можете предложить?

Оказалось, ему нравятся насыщенные красные вина, и я предложил бутылку коллекционного «Риоха».

— Испанское? — подозрительно осведомился он, вглядываясь в этикетку.

— Очень хорошее вино, — сказал я. — Просто отличное.

Он сказал, что верит мне на слово, и заплатил. Я закатал бутылку в тонкую папиросную бумагу и поставил на прилавок, но Уильсон, как выяснилось, не слишком спешил забрать ее и отправиться домой обедать.

— Тот стул… — пробормотал он. — Нельзя ли его принести?

Я принес ему стул из конторы, и он, поблагодарив, уселся.

— Всего пара вопросов, мистер Бич, — какое-то время он сосредоточенно и неспешно изучал мое лицо, затем обвел взглядом помещение. — Я слышал, вы заходили в «Серебряный танец луны», кажется, во вторник утром, так, мистер Бич?

— Да, — кивнул я.

— И составили список украденных товаров?

— Насколько позволяла память.

— А в понедельник побывали там с детективом Риджером и пробовали разные вина и виски?

— Да, — снова сказал я.

— И видели там некоего Пола Янга?

— Да.

Медленный его взгляд закончил блуждание по комнате и снова остановился на моем лице.

— Не могли бы вы описать его, мистер Бич? Так вот почему он здесь, подумал я. Ради этого.

— Сержант Риджер… — начал я.

— Сержант Риджер дал исчерпывающее описание, — кивнул он. — Но две пары глаз, мистер Бич…

Я призадумался, а потом рассказал ему все, что помнил о человеке из несуществующего головного управления.

— По виду типичный бизнесмен, — сказал я. — Возраст — около пятидесячи. Плотный, невысокого роста, темноволосый, кожа бледная. Руки крупные, мясистые. Никаких колец. На нем были очки в черной оправе, но оправа не толстая, совсем узенькая. И еще… еще у него намечается второй подбородок, а за правым ухом он носит слуховой аппарат.

Уильсон выслушал это мое описание снисходительно и терпеливо, ни разу не дав понять, соответствует ли оно описанию Риджера.

— Ну а голос, мистер Бич?

— Никакого акцента, — ответил я. — Нормальный, стандартный английский. Сомневаюсь, что он глух с рождения… определенные интонации в речи прослеживались. Говорил просто, внимательно выслушивал каждого. Никогда не подумал бы, что он глух, если б не увидел за ухом этого устройства.

— Ну а манера поведения, мистер Бич?

— Грубая, напористая, — без колебаний ответил я. — Похоже, привык, что люди пляшут под его дудку — я на секунду задумался. — Хотя с первого взгляда он мне таковым не показался. Я хочу сказать, когда он вошел, он вовсе не выглядел агрессивным… просто очень быстро перешел к агрессии. Ему не понравилось, с каким начальственным видом держится Риджер… он все время хотел его как-то принизить, — я улыбнулся. — Вообще они с сержантом Риджером в этом плане похожи.

Уильсон быстро опустил глаза, словно опасался, что я прочту в них отношение к этому своему комментарию, затем поднял их снова.

— Ну а еще какие впечатления, мистер Бич?

Я снова призадумался.

— Пожалуй, Пол Янг был неприятно поражен случившимся… Ну, тем, что во многих бутылках находились совсем не те напитки.

— Неприятно поражен самим этим фактом или тем, что он обнаружился?

— Ну… тогда я подумал, что первое. Однако теперь… не знаю. Одно очевидно: он был удивлен и очень сердит.

Уильсон рассеянно почесал нос.

— Что-нибудь еще, мистер Бич? Возможно, какие-нибудь мелкие, незначительные детали?

— Не знаю…

В этот момент в лавку зашла покупательница — сразу за несколькими разными напитками — и потребовала выписать на каждый отдельный счет, чем я и занялся. Процесс писания пробудил еще несколько дремавших мозговых клеток.

— У Пола Янга, — сказал я, когда она ушла, — была золотая шариковая авторучка с цветными чернилами и двумя широкими черными полосками возле крышечки. Писал он правой рукой, но почему-то держал ручку между большим и указательным пальцами, а остальные пальцы подгибал под нее, так что ручка все время находилась как бы сверху, над тем, что он писал, а не снизу. Вообще это выглядело довольно странно. Так порой пишут левши… но я абсолютно уверен, что он правша. Потому что писал правой рукой и слуховой аппарат находился у него за правым ухом, и я, помню, еще удивился, отчего это он не заведет себе другой аппарат. Ну, знаете, бывают такие, встроенные в оправу.

Уильсон рассеянно изучал тонкую бумагу, в которую была завернута бутылка.

— А вам, мистер Бич, этот Пол Янг показался настоящим?

— О да, — ответил я. — Держался очень уверенно, точно «Серебряный танец луны» действительно принадлежит его организации, в которой он на первых ролях. И сперва казалось, лишь потому снизошел до этого посещения, что Ларри Трент погиб, управляющего на месте не оказалось, а помощник управляющего заболел гриппом. Ну а третий их сотрудник, помощник помощника, был столь беспомощен… Так что мне показалось вполне естественным, что они прислали человека из управления.

Какое-то время Уильсон рассматривал бутылку с южноафриканским шерри, затем спросил:

— А могли бы вы узнать Пола Янга, мистер Бич? Ну если б увидели его снова, в толпе людей?

— Конечно, — без колебаний ответил я. — Если пройдет не больше года. Ну а после этого… не знаю. Возможно.

— А на фотографии?

— Гм… Это зависит…

Он небрежно кивнул и заерзал на стуле.

— Я прочитал все отчеты сержанта Риджера. Вы очень помогли нам, мистер Бич.

— Сержант Риджер сказал мне, — тихо начал я, — какую должность вы занимаете. Просто я спросил, знакомы ли вы, и он сказал. И я, знаете ли, несколько удивлен, что вы заходили ко мне вот уже два раза.

Он сдержанно улыбнулся.

— Мне нравится держать руку на пульсе, мистер Бич. Так, время от времени. Ну и, потом, почему бы не заглянуть за бутылкой вина, раз уж я проходил мимо?..

Он медленно поднялся, собираясь уходить, и тут я задал ему вопрос, который не давал мне покоя со вторника:

— Скажите, а что, Зарак, ну, официант… был уже мертв, когда?..

Я умолк на полуслове, и он за меня закончил:

— Мертв, когда ему залепили голову гипсом?.. Что ж, раз уж вы спрашиваете, мистер Бич, отвечу. Нет, не был. Зарак умер от удушья.

— О, — тихо произнес я.

— Впрочем, возможно, — ровным бесцветным тоном продолжил Уильсон, — сперва его оглушили, и он потерял сознание. Может, это несколько вас утешит.

— Так и было?

— Не знаю, не могу сказать. Во всяком случае, до официального заключения следователя.

Все же было в его непроницаемом лице нечто траурное. Слишком уж долго блуждал он в этих дебрях, слишком привык верить в возможность самого страшного.

— Должен сказать, мне не слишком нравится ваша работа, — сказал я.

— А вот ваша, мистер Бич, — глаза его обежали ряды бутылок, — ваша мне очень нравится.

Он одарил меня сдержанной улыбкой, вялым рукопожатием и пошел своей дорогой; я же стал думать о людях, которые обвязали голову еще живого человека бинтами, а потом намочили эти бинты водой — чтоб превратить их в камень.

## Глава 8

Флора прислала ко мне Джерарда Макгрегора — так он, во всяком случае, объяснил, появившись в пятницу вечером у меня в лавке.

Выглядел он в точности как и в то воскресенье, когда мы с ним строили туннели под обрушившимся полотном и устанавливали козлы. Высокий, за пятьдесят, седеющий мужчина. Страшно вежливый и воспитанный, с умными глазами. Джерард, чье имя начиналось с мягкого звука «дж».

Мы, улыбаясь, обменялись рукопожатием.

— Вчера мы с женой приглашали Флору на обед, — сказал он. — Едва уговорили. И она весь вечер твердила о том, что исключительно благодаря вам ей стало лучше.

— О нет, — скромно отмахнулся я.

— Да, да. Она говорила о вас часами.

— Боже, какой скучный предмет. Неужели не нашлось более интересной темы?

— Вы же знаете, как Флора любит поболтать, — заметил он без всякого сарказма, напротив — с любовью. — И мы все узнали о вас, и о Ларри Тренте, и о том, что произошло в ресторане.

— Мне очень жаль, — заметил я.

— О чем тут жалеть? Совершенно потрясающая, занимательнейшая история!

Только не для Зарака, подумал я. Джерард Макгрегор с любопытством озирался по сторонам.

— Мы, знаете ли, живем неподалеку от Флоры, — сказал он. — Милях в пяти, но ездим за покупками в другие магазины, по большей части за городом. И я у вас никогда не был, — он начал расхаживать вдоль полок, уставленных бутылками, разглядывать этикетки. — Судя по рассказам Флоры, мне казалось, что заведение ваше куда больше, — в голосе со слабым шотландским акцентом не было и намека на оскорбление, скорее — самый искренний, неподдельный интерес.

— А мне не к чему расширяться, — объяснил я. — Известно ли вам, что большие магазины с ярко освещенными витринами отпугивают истинных ценителей вина? Такой, по-моему, в самый раз. Достаточно места, чтоб показать образцы всех имеющихся товаров. Больше чем по дюжине каждого вида я обычно не выставляю. Остальное хранится в кладовой. И оборот, надо сказать, не маленький.

Сам торговый зал не превышал по площади двадцати пяти на тринадцать футов, или, если в метрической системе, восьми на четыре метра. Одна стена была сплошь заставлена вертикальными стеллажами, на каждой из его полочек помещалось по двенадцать бутылок, верхняя бутылка была слегка наклонена — для лучшего обозрения. Напротив располагался прилавок, за ним вдоль стены — ряды полок с крепкими напитками и ликерами.

Возле самой дальней из стен тоже размещались стеллажи с винами, тут же находилась дверь в кабинет и кладовую; каждый дюйм пространства, каждый простенок были заполнены тесными рядами бутылок с шерри, коктейлями, кокой, баночным пивом и прочими мелочами, пользующимися спросом у покупателей.

В конце прилавка, немного под углом, стоял средних размеров стол, покрытый длинной, до пола, и очень нарядной скатертью, которую сделала Эмма.

Поверхность защищена пластиной из прозрачного стекла, и на ней высился небольшой строй бутылок с ликерами, аперитивами и винами. Все открыты, из каждой покупатель мог попробовать, прежде чем сделать окончательный выбор. Под столом, скромно прикрытые скатертью, размещались картонные коробки с теми же напитками. Мы всегда торговали бойко благодаря этому столику, покупки, сделанные после пробы, приводили к повторным заказам. Джерард с интересом рассматривал бутылки.

— Желаете видеть, что творится за кулисами? — спросил я. И он ответил:

— Да, очень любопытно.

Я показал ему крошечный кабинет, столь же крошечный совмещенный санузел и далеко не крошечную кладовую за ними.

— Эта дверь, — указал я, — открывается во двор, где мы держим машины и производим разгрузку и погрузку. Обычно я держу ее на замке… А вот тут кладовая, — я включил свет, поскольку окон в кладовой не было, и он с интересом разглядывал колонны ящиков и коробок, выстроившиеся у стен, а также посередине комнаты двумя рядами.

— Прежде запасы у меня были поскромней, — заметил я. — Вообще вначале приходилось особенно трудно, настоящая борьба за выживание, знаете ли… И кладовая была почти пуста. Случалось так, что я покупал товар днем, полностью распродавал его к следующему утру и на те же деньги закупал новую партию Так и крутились. Ужас! Как вспомню, прямо волосы дыбом.

— Зато теперь, насколько я вижу…

— О, теперь совсем другое дело. Но повозиться пришлось изрядно. Видите ли, в этом помещении никогда раньше не было винной лавки, и начинали мы, что называется, с нуля.

— Мы? — переспросил он.

— Мы с женой.

— Ах да… Флора говорила…

— Да, — ровным тоном заметил я. — Она умерла. Он жестом выразил сочувствие, и мы вернулись в торговый зал.

— А когда вы закрываетесь? — спросил он и предложил пообедать вместе.

— В девять не поздно?

О нет, в девять в самый раз, ответил он, и ровно в назначенное время заехал за мной и повез в ресторан — куда-то далеко, где я почти ни разу не бывал. Путь неблизкий, но он уже зарезервировал там столик и сказал, что еда того стоит.

По дороге мы говорили о несчастном случае у Готорнов и наших хождениях под обрушившимся тентом, за обедом — о Флоре и Джеке, а уже после него — о «Серебряном танце луны» и Ларри Тренте. Ели мы мусс из форели, затем — жареную утку, вино он попросил выбрать меня. В целом вечер получился приятный и достаточно, на мой взгляд, бессмысленный. Но оказалось, что я не прав.

— Что бы вы сказали, — как бы между прочим осведомился он за кофе, — если бы я предложил вам зарплату консультанта?

— Консультанта в какой области?

— Ну, разумеется, в том, в чем вы сильны. К примеру, отличить один сорт виски от другого.

— Против заработка не возражаю, — со всей прямотой ответил я. — Но дело в том, что я, знаете ли, не эксперт.

— Зато у вас есть другие качества… — глаза его так и впились мне в лицо, казалось, он способен прочесть каждую, даже самую тайную мысль. — Наблюдательность, находчивость, стремление к лидерству.

Я рассмеялся.

— О нет, тут вы ошибаетесь.

— Мне хотелось бы воспользоваться вашими услугами и попросить сделать для меня одну работу.

— Какую именно? — несколько растерянно спросил я.

Вместо ответа он полез во внутренний карман и извлек оттуда листок бумаги, который развернул и разложил на столе перед моими глазами. И я с удивлением увидел, что то была фотокопия одной из страниц телефонного справочника «Желтые страницы».

«ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО» — было набрано вверху крупным шрифтом. Ниже шли объявления в рамочках, за ними — колонка с перечнем более мелких фирм. Везде мелькало слово «расследование».

— Я являюсь одним из менеджеров в этой области, — сказал Макгрегор и указал на крупное объявление в рамочке.

— Вы частный сыщик? — удивился я. — Вот уж никогда не подумал бы.

— М-м… — голос Макгрегора звучал сухо. — Мы предпочитаем называть себя следователями-консультантами. Прочтите объявление.

Я прочитал:

«Диглетс лтд», — гласило оно. — Квалифицированная помощь, полная конфиденциальность гарантируется. Опытные консультанты в области промышленного шпионажа, расследование случаев мошенничества, обеспечение электронными средствами безопасности, проверка персонала, бизнес-исследования всех видов. Широкие международные связи».

Ниже значился номер абонентного ящика в Лондоне, а также номера факса и телефонов, но никакого адреса указано не было. Конфиденциальность соблюдается, подумал я.

— Так значит, никакими разводами вы не занимаетесь? — пошутил я.

— Никаких разводов, — весело подтвердил Макгрегор. — Никаких возвращений долгов и личных дел. Только коммерческие исследования.

Как-то все это не сочеталось с обликом Макгрегора. Его легко было представить где-нибудь в клубе или на загородном пикнике. Но кулачные бои, тайная ночная жизнь — нет, это не в его стиле.

— И что же, вы лично, — я ткнул пальцем в страницу, — занимаетесь шпионажем на предприятиях?

— Не совсем, — вопрос позабавил его. — Когда появляется перспективный клиент, я оцениваю и определяю суть его проблемы, а также цель, которую он преследует. Один или с коллегами, в зависимости от сложности проблемы. И составляю план получения нужного результата

Настала пауза, во время которой я пытался сообразить, насколько он был со мной откровенен и много ли утаил. Затем решил не задавать лобовых вопросов и заметил только:

— Не совсем понимаю, почему не воспользоваться обычными деловыми визитками вместо этой ксерокопии из телефонного справочника?

Он невозмутимо ответил:

— Мы своих объявлений нигде больше не печатаем. У нас нет ни каталогов, ни рекламных брошюр. И носим мы с собой только личные визитки. Я принес вам этот листок только для того, чтоб показать, что мы действительно существуем. И дать общее представление о нашей деятельности.

— И вас находят по «Желтым страницам»? Он кивнул.

— Да. И еще — по устной рекомендации. Ну и, разумеется, клиент, которому мы помогли, при необходимости заходит снова. А это, поверьте, довольно большой и постоянный приток.

— Вам нравится ваша работа?

— Очень, — ответил он. В его словах слышалась спокойная уверенность, и я думал о том, что сам никогда не был охотником по природе и, видно, уже не буду. Нет, кто угодно, только не я, норовивший проскочить в ворота, вместо того чтоб взять препятствие, пусть даже лиса ускользает. — Порой, — говорил тем временем он, — нас просят провести расследование в областях, в которых наши сотрудники не слишком компетентны.

Я взглянул на чашку с кофе.

— Нам нужен человек, понимающий в виски. Тот, кто может отличить солодовое от зернового. Флора уверяет, вы можете.

— Тот, кто может отличить зерновое виски от широкой серо-зеленой и мутной реки Лимпопо, — заметил я. — А в реке Лимпопо, к вашему сведению, полным-полно крокодилов.

— Я же не прошу вас делать ничего опасного, — рассудительно вставил он.

— Нет, — вздохнул я. — Продолжайте.

— Что у вас в воскресенье? — спросил он.

— Сижу в лавке с двенадцати до двух. Мою машину. Разгадываю кроссворды, — вот, черт возьми, и все, подумал я.

— Ну а потом, после двух? — не отставал он. Вообще-то на первый взгляд все это выглядело достаточно невинно. К тому же нас связывало нечто напоминающее чувство товарищества после совместных спасательных работ у Готорнов. Кроме того, воскресенья всегда так угнетали…

— О'кей, — кивнул я. — После двух свободен. Что конкретно от меня требуется?

Похоже, он не слишком спешил сообщить. Вместо этого спросил:

— Скажите, все зерновое виски одинаково на вкус?

— Вот именно поэтому-то вам и нужен настоящий эксперт, — сказал я. — Ответ: нет, не совсем, но разница еле уловимая. Все зависит от сорта зерна и воды, а также от срока выдержки.

— Выдержки?

— Видите ли, — начал объяснять я, — выпитое сразу после перегонки виски будет драть горло и жечь язык, точно огнем. Оно должно выстояться в деревянных бочонках минимум года три, прежде чем стать пригодным к употреблению.

— Обязательно в деревянных?

— Да. Дерево дышит. Правда, в деревянных бочонках все спиртное немного теряет крепость, но если поместить его в металлическую или стеклянную емкость, никаких изменений к лучшему не произойдет. Можете хоть тысячу лет держать полученное после дистилляции виски в стекле, а когда откроете, убедитесь, что оно такое же жесткое, как было вначале.

— Век живи, век учись, — вставил он.

— Как бы там ни было, — продолжил я после паузы, — никто не торгует чистым зерновым виски. Даже самое дешевое оптовое виски представляет собой смесь зернового и солодового, хотя количество солода в некоторых сортах можно сравнить со щепоткой соли, брошенной в плавательный бассейн.

— Флора сказала, будто бы вы говорили ей, что большая часть виски в «Серебряном танце луны» была именно такой, — заметил Макгрегор.

— Да. В баре его наливали из бутылки с этикеткой «Беллз», а в ресторане подавали под видом «Лэф-ройга».

Макгрегор попросил счет.

— Вообще-то этим делом я сам не занимался, — рассеянно заметил он, доставая кредитную карту. — Один коллега передал его мне, на том основании, что тут наши интересы пересекаются.

— Вы что же, хотите сказать, что ваша фирма уже интересовалась «Серебряным танцем луны»? — с удивлением спросил я.

— Совершенно верно.

— Но почему… То есть, я хотел спросить, в связи с чем?

— В связи с украденным виски, которое мы ищем. И, похоже, Тони, дорогой, вы его нашли.

— О, если бы! Нашел и потерял снова.

— Боюсь, что так. Мы снова вернулись к тому, с чего начали. Разумеется, не по йашей вине. Если бы секретарь Джека не увлекался «Лэфройгом», если бы Ларри Трент не пригласил его на обед… Короче, одни сплошные «если», а это никуда нас не приведет. Мы осторожненько подбирались к «Серебряному танцу луны», а тут случилось это несчастье, фургон врезался в шатер; и по иронии судьбы, мы до недавнего времени понятия не имели, что Артур Лоренс Трент, владелец ресторана, по совместительству также являлся владельцем лошадей, которых тренировал Джек. Я не знал, что он приглашен на прием… Не знал, как он выглядит… а потому не мог знать, что он является одним из погибших. Если бы я знал, что он будет у Готорнов, то попросил бы Джека или Флору познакомить нас, — он пожал плечами. — Одни сплошные «если бы»…

— Но вы… э-э… расследовали именно его деятельность? — спросил я.

— Нет, — с приятной улыбкой ответил Макгрегор. — Мы подозревали одного из его служащих. Человека по имени Зарак.

У меня просто челюсть отвисла. Джерард Мак-грегор расплатился по счету, затем поднял на меня глаза, в которых читалось сдержанное сочувствие.

— Да, он мертв, — сказал он. — И мы вернулись к началу.

— Лично мне кажется, — многозначительно заметил я, — что в истории с этим Зараком без крокодилов не обошлось.


Большую часть субботы я вертелся у телефона. Меня так и подмывало позвонить Флоре и попросить дать мне номер Макгрегора — с тем чтобы отменить назначенную на воскресенье нашу с ним встречу. Если ничего экстраординарного не произойдет, он явится ровно в два и увезет меня неведомо куда, на встречу со своим клиентом, при одном воспоминании о котором у меня на языке возникал вкус виски. Или это только казалось?..

В конце концов я все же позвонил Флоре, но, как только она сняла трубку, занялся пустопорожней болтовней.

— Как Джек? — осведомился.

— О, просто в бешенстве, Тони, дорогой! Врачи задержали его еще на несколько дней. Вставили ему в кость какой-то штырь, кажется, прямо в костный мозг, и хотят убедиться, что все нормально, прежде чем разрешить ему ходить на костылях.

— Ну а вы как?

— С каждым днем все лучше.

— Тут один ваш друг, — осторожно начал я, — э-э… некий Джерард Макгрегор…

— О да! — оживленно воскликнула Флора — Милейший человек! И жена у него просто прелесть. Говорит, что в то воскресенье вы вдвоем помогли многим людям. А потом он начал расспрашивать, кто вы и что, и, боюсь, Тони, милый, я слишком много наболтала ему о вас, и ваших делах, и обо всем, что случилось в ресторане. И он, похоже, страшно заинтересовался, хотя, как мне кажется, я наговорила ему кучу разной ерунды…

— Не думаю, чтоб он был против, — галантно заметил я. — А вы… э-э… в курсе, чем он занимается?

— Какой-то консультант по бизнесу, точно не помню… Все эти должности, разве в них разберешься, верно? Только и знаю, что он почти все время в разъездах, и Тина… его жена… даже она, похоже, не знает, когда он бывает дома.

— А вы давно знакомы? — спросил я.

— Сначала встречались несколько раз в гостях у разных людей, потом познакомились поближе. Примерно с год назад.

— А он… э-э… давно в наших краях?

— Лет пять, кажется, не больше. Они тут на днях говорили, насколько больше им нравится здесь, чем в Лондоне, пусть даже Джерарду и приходится много ездить. Вообще он страшный умница, Тони, дорогой, по всему видно. Я еще посоветовала ему покупать вино только у вас, так что не удивляйтесь, если он зайдет за бутылочкой.

— Не удивлюсь, — обещал я. — А у вас… нет ли случайно его номера телефона?

— Ну конечно, есть! — радостно воскликнула Флора, нашла номер и продиктовала. Я записал его, мы распрощались. А потом до девяти часов, то есть До самого закрытия, я сидел в лавке и все поглядывал на телефон, но так и не решился позвонить.

— Знаете, я на пятьдесят процентов был уверен, что вы в последнюю минуту позвоните и откажетесь, — заметил он, заехав за мной назавтра.

— Я тоже.

— Но?..

— Любопытство, полагаю.

Он улыбнулся. И ни один из нас не упомянул о том, что именно любопытство довело слоненка до беды с крокодилом в реке Лимпопо, хотя этот печальный пример не выходил у меня из головы. Да и Джерард вроде бы принадлежал к тому поколению, которое не обошли стороной сказки Киплинга.

Сегодня на нем были шерстяная клетчатая рубашка, вязаный галстук и твидовый пиджак, примерно то же, что и на мне. И он сообщил, что мы едем в Уэтфорд.

Я тут же уловил в нем перемену и немедленно подписал себе приговор, однако мы, фигурально и буквально выражаясь, заехали слишком далеко, чтоб можно было просить повернуть обратно. Хорошие манеры, любезность, светский лоск — все это куда-то испарилось, а на смену пришла жесткая профессиональная хватка, готовность заткнуть глотку собеседнику в ответ на любое неуместное высказывание. А потому я слушал его в полном молчании, а он говорил и говорил, устремив взгляд вперед, на дорогу, и даже ни разу не удосужившись хоть искоса взглянуть на меня, чтобы узнать реакцию.

— Нашим клиентом является человек по имени Кеннет Чартер, — сказал он. — Исполнительный директор и основатель «Чартер Кэрриз», компании, чей бизнес заключается в транспортировке различных жидких грузов в цистернах. Компания перевозит любой жидкий товар, единственным ограничением является условие, чтобы потом цистерну можно было отмыть и приготовить к перевозке другого груза. Ну, к примеру, сегодня вы перевозите гидрохлорную кислоту, а завтра остатки ее могут испортить какой-нибудь жидкий распылитель для полей.

Почти все время он ехал с постоянной скоростью, не слишком быстро, но точно оценивая ситуацию на дороге. «Мерседес», совсем новенький, с обитыми бархатом сиденьями, панелями, отделанными ореховым деревом, с автоматической коробкой передач, издающей нежное мурлыканье при переключении скоростей.

— Большую часть их грузов, — продолжил он, — составляют различные легковоспламеняющиеся вещества. В эту категорию они включают и виски, — он сделал паузу. — В их интересах организовать работу так, чтоб после разгрузки можно было бы поблизости загрузиться новым товаром, при условии, конечно, что цистерну предварительно отмоют. На базе в Уэтфорде имеются очистительные устройства и специальные отмывочные химикаты, но в других местах они порой недоступны. Короче, один из наиболее частых маршрутов у них был следующий: отвезти джин в Шотландию, промыть там цистерну водой и привезти назад виски.

Он на время умолк, лавируя по узким улочкам городка, затем продолжил:

— Пока виски находится в цистерне, считается, что оно как бы на складе. То есть не обложено пошлиной.

Я кивнул. Мне было известно это правило.

— Поскольку каждая цистерна Чартера рассчитана на шесть тысяч английских галлонов <Один галлон = 4,54 л>, — ровным тоном произнес Джерард, — общая сумма налоговой пошлины на каждую зашкаливает за тысячу Фунтов. Само виски, как вы знаете, куда дешевле.

Я снова кивнул. Таможенные и акцизные сборы плюс налоги на добавленную стоимость и подоходный, который платит владелец магазина, означают, что три четверти отпускной цены каждой стандартной бутылки виски тем или иным образом отходят в казну государства. Одна четверть платится производителю за бутылки, транспортировку, рекламу, а также идет на оплату рабочей силы — начиная от процесса посева ячменя и заканчивая обертыванием каждой бутылки в бумагу в магазине. Учитывая все эти обстоятельства, само виски не стоит практически ничего.

— Трижды в этом году, — продолжил Джерард, — цистерна Чартера не доходила до адресата. Нет, сказать, что цистерну похитили, было бы неправильно. Поскольку всякий раз она оказывалась на месте, а вот содержимое, разумеется, исчезало. Таможенные и акцизные службы немедленно начинали требовать уплаты пошлины, а виски в цистерне уже не было. И «Чартер Кэрриз» приходилось платить им уже дважды.

Он сделал паузу, словно давая мне возможность получше осмыслить услышанное.

— Разумеется, компания «Чартер Кэрриз» застрахована или была застрахована. Именно здесь их подстерегали самые серьезные неприятности. Страховая фирма, выплатив положенные суммы в двух первых случаях, заявила, что терпение их иссякло и что больше платить они не собираются. И отказались вести дела с Чартером в дальнейшем. Компании пришлось выложить свои наличные деньги, что, как вы понимаете, разорительно. Мало того, они не имеют права вести дела без страховки. И теперь таможенные и акцизные службы грозят отобрать у них лицензию на беспошлинную перевозку грузов — одного этого достаточно, чтоб полностью разорить их, — он снова выдержал паузу. — Сейчас акцизное управление проводит расследование по третьему случаю, думаю, главным образом потому, что хочет получить свою пошлину. Полиция тоже подключена, но чисто формально. Чартер чувствует, что этих усилий недостаточно, потому как никто не может гарантировать, что им продлят лицензию или возобновят страховое обслуживание. Короче, они крайне обеспокоены и обратились за помощь к нам.

Он заметно прибавил скорость. Машина мчалась по магистрали «М 40». Довольно долго оба мы молчали, затем Джерард спросил:

— Вопросы есть?

— О… целая дюжина, полагаю.

— К примеру?

— К примеру, почему это у них все время пропадает виски, а не джин? Один и тот же водитель и одна и та же цистерна или нет? К слову, о водителе. Как он все это объясняет? Где затем находят пустую цистерну? И, наконец, каким образом вам удалось увязать все это с Зараком?

Он усмехнулся. Блеснули белые зубы, в улыбке читалось восхищение.

— Что еще? — осведомился он.

— К примеру, откуда начинает свой путь виски, куда идет, сколько жуликов вам удалось обнаружить на этом пути? Доверяет ли Кеннет Чартер своим сотрудникам, и чем, интересно, занимаются его службы безопасности?

Я умолк, а он с сарказмом заметил:

— Может, хватит? А то я совсем запутаюсь. Попробуем по порядку. Нет, водители были разные, а вот цистерна — одна и та же. Цистерну всякий раз находили пустой в Шотландии, на стоянке для грузового автотранспорта, возле кафе. Но на счетчике было накручено столько лишних миль, что ее за это время вполне могли свозить в Лондон или Кардифф и обратно.

Снова пауза, затем он добавил:

— Водители не помнят, что с ними произошло. Я удивился.

— Не помнят?

— Нет. Помнят, как выехали в дорогу. Помнят, как доехали до границы Англии, где обычно останавливаются на станции техобслуживания пописать. Они останавливались на двух разных станциях. И после этого никто из них ничего не помнит. Кроме, разве что того, что, проснувшись, обнаруживали, что лежат в канаве, — он улыбнулся. — После третьей кражи Кеннет Чартер установил для водителей новое правило — не есть и не пить в кафе по пути. Брать все необходимое с собой. Однако останавливаться им все равно приходится, по нужде. Полиция считает, что грабители, должно быть, садятся им на хвост и выжидают именно такого случая. И стоит водителю выбраться из кабины, как они тут же суют в нее открытый баллон с газом… Возможно, с закисью азота, который не имеет запаха и действует быстро… Ну, знаете, веселящий газ, типа того, что используют зубные врачи. И, вернувшись, водитель почти тотчас же теряет сознание, даже не успев прикоснуться к рулю.

— И как часто совершаются эти рейсы? — спросил я.

— Обычно два раза в неделю.

— И цистерна всегда одна и та же?

— Нет, не совсем. Четыре цистерны Чартер использует исключительно под питьевые жидкости. Это одна из них. Остальные три тоже выезжают в рейсы, но их почему-то не трогают. Возможно, случайность, возможно, нет.

— И как давно была последняя кража? — спросил я.

— Три недели назад, в среду.

— А до этого?

— Первая в апреле, вторая в июне.

— Три за полгода? — удивился я.

— Да, именно.

— Тогда не удивительно, что страховое агентство подняло шум.

— Гм… — какое-то время он молча вел машину, потом заметил: — И всякий раз виски отправлялось в одно и то же место, на разливочную фабрику в Уэт-форде, к северу от Лондона. Но поступало оно туда из разных источников. С разных складов и заводов. Все три украденные партии поступили из трех разных мест. Последняя — со склада возле Эленсбурга в Данбартоншире. Но отправили его оттуда обычным образом, и мы считаем, что источник неприятностей находится не там.

— Тогда где же? На разливочной фабрике?

— Точно не скажу, но похоже, что нет. Наводка на «Серебряный танец луны» выглядела столь убедительно, что мы решили сперва проверить там.

— Какая наводка? — спросил я.

Он помолчал секунду, затем ответил:

— Пусть лучше Кеннет Чартер сам вам объяснит.

— О'кей.

— Я же со своей стороны могу сказать следующее, — продолжил он. — Очень часто фирмы обращаются к нам, когда не хотят, чтоб об этом знала полиция. Вообще фирмы предпочитают решать свои проблемы приватно, особенно когда речь идет о мошенничестве. Меньше всего они заинтересованы в поимке и наказании злоумышленников. Им нужно только одно: чтоб кражи и обман прекратились. Публичная огласка может повредить их репутации, а следовательно — и бизнесу.

— Понимаю, — кивнул я.

— Кеннет Чартер поделился со мной весьма конфиденциальными соображениями, которые утаил от полиции и акцизной и таможенной служб. Он заинтересован в том, чтоб его фирма выжила, но только не любой ценой. Не ценой подмоченной репутации. Он разрешил мне пригласить вас в качестве консультанта, но ему решать, как много вам следует знать об этом деле.

— Хорошо, — покорно ответил я.

Мы съехали с автотрассы, и теперь Джерард вел машину по пригородному району к северу от Лондона, где один маленький городок плавно переходит в другой и отличить их невозможно.

— Вы, я смотрю, человек не слишком требовательный, — заметил он после паузы.

— А чего мне требовать?

— Ну, платы за консультации, к примеру. Определенных условий. Гарантий.

— Жизнь переменчива, как погода, — кисло заметил я. — Чему быть, того не миновать. Можно промокнуть, даже если синоптики обещают солнце.

— Да вы фаталист!

— Разве в силах человек остановить дождь?.. Тут, кажется, впервые за все время поездки он взглянул мне в лицо, хотя сомневаюсь, что мог многое прочитать по его выражению. Я говорил все это не с горечью, скорее — устало. Усталость была вызвана постоянным внутренним раздором с самим собой. Нет, нельзя сказать, чтоб меня не интересовали украденное виски и цистерны, напротив, даже очень. Но интерес этот был сосредоточен на поверхностном и малозначащем для меня внешнем уровне и совсем не затрагивал глубин.

Словно почувствовав это, он спросил:

— Так вы для меня постараетесь?

— Ну конечно, — ответил я. — По мере сил.

Он кивнул, похоже, сомнения его были на время разрешены, и, свернув с дороги, въехал в промышленную зону, где за бетонными оградами, словно грибы после дождя, расплодились бесчисленные небольшие фабрики и мастерские. Четвертую справа украшала вывеска «Чартер Кэрриз» — большие красные буквы на белом фоне; сбоку, словно поросята к свиноматке, притулились к забору серебристые пузатые цистерны. Они стояли рядом, бок о бок, рыльцами внутрь, хвостиками наружу.

## Глава 9

Кеннет Чартер оказался совсем не таким, каким я его себе представлял — эдаким здоровяком с грубым голосом и резкими манерами, типичными для обитателей северных окраин Лондона. Нет, мужчина, вышедший навстречу нам в холл за стеклянными дверями, был высок, тонок, с ярко-рыжими волосами и улыбчивым лицом. И шотландский акцент в его речи был куда более выраженным, чем у Джерарда.

— Так это и есть ваш консультант? — живо и весело заметил он. Похоже, моя молодость его ничуть не обескуражила, а была лишь поводом лишний раз улыбнуться. — Надо же, и никакой седой бороды! — Он крепко пожал мне руку. — Проходите, прошу! Как жизнь, мистер Макгрегор?

Он провел нас в квадратный строго обставленный кабинет со стенами, выкрашенными в кремовый Цвет, и взмахом руки указал на два стула с высокими спинками, придвинутые к большому современного образца письменному столу. Пол устлан стандартным коричневым покрытием, ряд серых ящиков картотеки у стены, а над ними, в рамке — большая карта Британских островов. А еще я почувствовал, что в кабинете довольно холодно. Может, потому, что сегодня воскресенье. Похоже, Кеннет Чартер этого не замечал и никак не комментировал. Наверное, подумал я, он по натуре своей истинный шотландец, считает комфорт греховным, а экономию во всем — подлинной добродетелью, и верит, что высокие моральные качества можно воспитать только в холодном климате.

Мы с Джерардом уселись на указанные стулья. Кеннет Чартер расположился за столом, во вращающемся кресле, и небрежно откинулся на спинку.

— Ну, что вы успели рассказать этому симпатичному эксперту? — осведомился он и спокойно выслушал пересказ Джерарда. — Что ж, — весело обратился он ко мне, когда тот закончил. — Вы, верно, желаете знать, какой именно напиток мы будем искать? А ну, ребятишки, кто первый, кто догадается? — Ярко-синие глаза сощурились и смотрели вызывающе. Я судорожно принялся перебирать в уме напитки, которыми время от времени угощался в домах клиентов, а потом вдруг вспомнил бар в «Серебряном танце луны» и, сам не зная почему, выпалил:

— «Рэннох»!

Похоже, Чартер был разочарован и даже обижен. И укоризненно заметил Джерарду:

— Так вы ему сказали?

Джерард отрицательно покачал головой.

— Нет, не говорил, — Джерарда так и распирало самодовольство. Еще бы, ведь его консультант с первой же попытки угодил, что называется, в десятку.

— Просто догадался, — скромно заметил я. — Продаю этот сорт. Пробовал сам несколько раз. Вообще-то на свете существует не так уж много сортов виски, которое можно перевозить в цистернах, а уж затем, в Англии, разливать по бутылкам. Просто этот «Рэннох»… он больше всего подходил.

— Что ж, прекрасно. — Чартер выдвинул ящик стола и достал оттуда полную бутылку виски «Рэннох». Знакомую этикетку украшала фигурка мужчины, горделиво красующегося в килте <Юбка шотландского горца в складку из клетчатой шерстяной ткани> в красно-желтую клетку. Сургучная печать, как я успел заметить, была не тронута. И Чартер, похоже, не собирался ее трогать.

— Рождественский подарок от компании по розливу, — объяснил он.

— На последнее Рождество? — спросил я.

— Ну конечно, на последнее. Вряд ли я могу рассчитывать на такой же презент в этом году, вы как считаете?

— Наверное, нет, — робко заметил я. — Просто я… э-э… подумал, долго же она простояла полной.

Он усмехнулся.

— Я, ребятишки, спиртного не употребляю. Старит мозги, разрушает кишки. Мало того, я этого вкуса просто не переношу! Вот отчего нам и понадобился такой человек, как вы, потому как я неспособен отличить простой воды от огненной, пусть даже пруд у меня в саду зальют ею до краев!

Зато золотые рыбки отличат, подумал я. Перемрут все до единой.

— У вас имеются профили пользователя на этот сорт? — спросил я.

— Про… что?

— Ну… э-э… это, состав. Такой специальный список, где указаны компоненты. Думаю, можно получить у изготовителя. Список представляет собой результаты химического анализа в виде графика, он похож на очертания нью-йоркских небоскребов на фоне горизонта. У каждого сорта свои очертания. Вообще профили пользователя — очень важная для многих штука. Японцы, так те вообще импортируют виски, исключительно руководствуясь показателями этих графиков. Хотя, знаете ли, очень часто виски с идеальным «профилем» совершенно отвратительно на вкус. Но в целом они дают довольно точное представление о продукте. Ну, как срез ткани из любого органа куда более прогрессивная штука, чем анализ крови.

— Одно могу сказать, содержание спирта в нем составляет пятьдесят восемь процентов от объема, — вставил Чартер. — «Рэннох» должен быть именно такой крепости. Да чего гам говорить, вот тут, в декларации, сказано, — он достал из ящика копию таможенной и акцизной декларации и протянул мне через стол. — Я же не спрашиваю, чего там понапихано в этой штуке, просто перевожу ее, и все

— Сейчас доберемся и до профиля, — пробормотал Джерард.

— Таможенные службы уже, наверное, добрались, — сказал я. — У них есть специальное оборудование, газовый хроматограф.

У меня вдруг возникло ощущение неловкости. Наверняка Джерард считает, что я должен был рассказать ему об этих профилях по пути. Но мне и в голову не пришло.

— Я хочу сказать, — пояснил я, — что, если таможенные службы возьмут пробу у производителя, а потом сравнят ее с пробами, взятыми полицией в ресторане, тут же все станет ясно.

В кабинете настала мертвая тишина. Наконец Джерард откашлялся и заметил:

— Может, стоит рассказать Тони, как мы вышли на «Серебряный танец луны»? Потому как в данный момент, — он посмотрел мне прямо в глаза, — у таможни нет оснований связывать ресторан с похищенной цистерной или сравнивать пробы. Им эта связь пока что неведома.

Я рассеянно протянул: «О-о…», Кеннет Чартер изучал потолок, еще больше откинувшись на спинку кресла, едва не опрокидываясь вместе с ним. Затем он со стуком нагнулся вперед, занял нормальное положение и вперил в меня взгляд пронзительно-синих глаз.

— Только обещай, что будешь молчать, парень, — сказал он.

Я покосился на Джерарда. Тот ободряюще кивнул — с таким видом, точно сталкивался с подобного рода требованием чуть ли не ежедневно. Впрочем, возможно, так оно и было на самом деле.

— Обещаю, что буду молчать, — сказал я. Кеннет Чартер с готовностью кивнул, словно принимая на веру обещание, затем вынул из кармана связку ключей и отпер центральный ящик стола. Времени на поиски тратить не пришлось. Он вынул небольшую тоненькую записную книжку в черном переплете и положил на стол перед собой. Лицо утратило насмешливое выражение, стало серьезным, даже мрачным.

— Этому парню можно доверять? — спросил он у Джерарда.

— Думаю, да.

Чартер вздохнул и открыл книжку сразу же на нужной странице. Видно, он неоднократно открывал ее здесь.

— Вот, прочтите, — сказал он и развернул книжку ко мне, продолжая придерживать страницу кончиком пальца. — Вот тут…

Я увидел телефонный номер из длинного ряда Цифр, начинавшийся с 0735, — код Ридинга. Под ним были выведены от руки две строчки текста: «Сказать 3. UNP786Y забирает „Б“ джин пон. ок. 10утр.».

— Спасибо, я прочел, — сказал я, не совсем понимая, что от меня ждут.

— Это вам что-нибудь говорит?

— Ну, наверное, это номер «Серебряного танца луны». А «3» — это Зарак, да?

— Верно. A «UNP786Y» — регистрационный номер моей цистерны, — голос его звучал сухо, отстра-ненно.

— Понимаю, — сказал я.

— Завтра исполнится ровно месяц с тех пор, как мы в 10.15 утра отправили отсюда джин «Бергере». В Шотландии джин выгрузили. Затем цистерну промыли в Глазго и загрузили разливным виски на складе Фэарли, что у Хеленсбурга, в Данбартоншире. Машина выехала оттуда в среду утром. В четверг утром мы узнали, что она припаркована возле кафе для водителей-дальнобойщиков на окраине Эдинбурга. Вообще-то о том, что это наша машина, мы точно узнали только в пятницу. Таможенное и акцизное управления конфисковали ее, вернуть цистерну до сих пор не удалось.

Я переводил взгляд с Джерарда на Чартера.

— Вам, разумеется, известно, кто автор записки, да? — осторожно спросил я.

— Да, известно, — ответил Чартер. — Мой сын. Да, дело явно непростое, на что, собственно, и намекал Джерард.

— Гм… — буркнул я, а затем, стараясь копировать тон Чартера, небрежно спросил: — И что же говорит ваш сын? Знает ли, куда исчезло виски? Потому как… э-э… шесть тысяч галлонов не так-то легко спрятать. А что касается ресторана, так им его и за шесть лет не перевезти, не говоря уже о шести месяцах… если вы, конечно, понимаете, о чем это я.

Голубые глаза пронзительно сверкнули.

— Я не говорил с сыном. Две недели тому назад он отправился на каникулы в Австралию. Вернется не раньше, чем через три месяца.

В словах его явно сквозил подтекст: с глаз долой — из сердца вон. Похоже, он не слишком скорбел по поводу возможного предательства своего отпрыска, хотя и понимал, в каком щекотливом положении оказался. Я чисто автоматически улыбнулся ему и, к удивлению своему, вдруг увидел, что он ответил широкой радостной улыбкой.

— Вы правы, — сказал он. — По мне, так пусть этот стервец хоть всю жизнь там проторчит. Я вовсе не намереваюсь заставлять его вернуться. Не хочу, чтоб мерзавца арестовали и отдали под суд, а потом, еще чего доброго, упекли за решетку. Нет, не хочу, чтоб один из моих сыновей оказался в тюрьме, позоря тем самым всю семью. Чтоб мать его лила слезы, чтоб свадьба сестры, назначенная на весну, не состоялась, чтоб его братишка упустил возможность получить степень юриста. И если дойдет до того, что придется продать фирму, что ж… я продам. И у меня останется достаточно, чтоб начать новое дело. Вот максимум неприятностей, которые может доставить мне эта дрянь. Но чтоб он бросал тень на семью… не хочу!

— Да, конечно, — тихо заметил я. — Так когда, вы сказали, он отправился в Австралию?

— Две недели тому назад, дружище. Я сам отвез его в Хитроу. А вернувшись домой, нашел эту книжонку на полу в машине. Должно быть, выпала у него из кармана. Представляю, как он сходит теперь с ума, моля Бога о том, чтоб она не попала мне в руки… Я и открыл-то ее только для того, чтоб убедиться, что это его. — Чартер пожал плечами и сунул книжку обратно в стол. — Оказалась его… Его почерк. Почти все страницы пусты. Лишь несколько телефонных номеров да список срочных дел. Он всегда составлял список дел, с тех самых пор, как был еще маленьким.

Уголки губ Кеннета Чартера дрогнули, в выражении их читалось нечто похожее на сожаление. Каждого сына любят, пока он маленький, подумал я. Пока не вырос и не стал источником разочарований.

— Ну вот… и в глаза мне бросился номер цистерны, — продолжил он. — Честно сказать, мне прямо дурно стало. Чтоб собственный сын… А кругом так и шныряют люди из полиции и таможни, ищут негодяя, который дал ворам наводку. А этот негодяй, оказывается, сидел тут, у меня под носом, в доме! — Он удрученно покачал головой. — Ну и тогда я посоветовался с кое-какими знакомыми людьми, которым в прошлом удалось тихо и мирно уладить свои проблемы, и вышел на «Диглетс», а уже потом — на мистера Макгрегора. Вот таким образом, приятель…

Сын Кеннета Чартера, размышлял я, отправился в Австралию через десять дней после кражи виски и через неделю после того, как фургон врезался в шатер на празднике у Готорнов. Если он действительно находится в Австралии, то никакого отношения к исчезновению запасов спиртного из «Серебряного танца» не имеет. Как не имеет отношения и к убийству Зарака. Хотя бы за это отец должен быть ему благодарен.

— А скажите, вашему сыну было легко узнать, когда именно цистерна отправится за виски? — спросил я.

— В апреле да, легко. В июне уже сложнее. А в прошлом месяце, скажу я вам, чертовски сложно! Однако же он узнал. Мне, видите ли, и в голову не приходило, что я должен что-то скрывать от родных. — Кеннет Чартер поднялся во весь свой немалый рост. Взялся за раму карты Британских островов, дернул — карта отошла от стены, словно дверца, и под ней открылась какая-то таблица.

Точнее, то был деловой календарь с длинными колонками номеров машин слева и датами наверху.

— Цистерны, — коротко пояснил Чартер, указывая на номера. — Тридцать четыре штуки. Вот он, «UNP786Y», шестой сверху.

Графа против этого номера была прочеркнута пунктиром: цистерны в наличии не было. Против многих других номеров были приколоты разноцветные бирки — синие, зеленые, красные, желтые, серые, малиновые, оранжевые. На каждой было написано что-то от руки.

— Используем эти бирки для экономии времени, — пояснил Чартер. — Малиновый, к примеру, означает, что в этой цистерне перевозится только гидрохлорная кислота. Сразу видно, в какой ее перевозят цистерне, а надпись показывает, откуда везут и куда. Серая — это джин, желтая — виски. Красная — вино, синяя — серная кислота, зеленая — всякие там дезинфектанты. Ну и так далее. Моя секретарша — надо сказать, я ей полностью доверяю, проработали вместе двадцать лет — делает надписи на бирках, ведет учет. Водители узнают, куда едут и что везут, только в самый последний момент, перед отправкой. И регулярно меняют цистерны. Часто мы заменяем водителя в последнюю минуту. Дело в том, что некоторые из наших грузов могут оказаться опасными, попади они не в те руки. И еще наши люди придерживаются строжайшего правила: Двери машины должны быть заперты даже в том случае, если водитель выходит всего на секунду. Так вот, во всех трех случаях водители клянутся и божатся, что поступили именно так и что, вернувшись, не заметили ничего странного или подозрительного. Мы всегда старались соблюдать все меры предосторожности, и вплоть до этого года нам везло… — внезапно в голосе его зазвенела плохо сдерживаемая ярость. — И надо же, чтоб мой сын… мой родной сын, разрушил всю эту систему!

— Он мог заглянуть к вам в кабинет, — предположил я.

— О, он заходил крайне редко. Я с самого начала сказал ему: не желаешь работать в компании, нечего тебе здесь ошиваться… Должно быть, все же прошмыгнул незаметно. А вот когда, не скажу. Ну и, разумеется, он знал об этой таблице. Хотя после первых двух краж я запретил надписывать бирки для виски — просто на тот случай, если утечка информации происходит отсюда. Вот, видите, желтые? Все пустые. Так что если он и видел желтую бирку против номера цистерны, которая должна была взять товар в среду, где именно предстояла загрузка и какой был маршрут, узнать не мог. А вот серая, джин, в понедельник. Записан только пункт загрузки, место назначения не указано. И если кто-то хотел украсть виски, они должны были следовать за машиной на всем пути, от самого завода Бергера, где делают джин, чтоб выяснить, куда она направляется дальше.

Я нахмурился, считая эту версию маловероятной, но Джерард закивал, словно подтверждая, что подобная тактика при ограблениях практикуется довольно часто.

— Несомненно, именно так оно и было, — сказал он. — Весь вопрос в том, кому в свою очередь передавал информацию Зарак? Ведь сам он в ограблениях не участвовал. Ни на шаг не отходил от ресторана, присутствовал на работе и во вторник, и в среду днем. И вечерами тоже там торчал, до полуночи. Мы проверяли.

Я не стал размышлять над этим вопросом, считая, что ко мне он имеет отдаленное отношение (к тому же и ответ на него вряд ли удастся получить), и сосредоточил внимание на нескольких красных бирках, приколотых к таблице. Все написанное на них было перечеркнуто, впрочем, на серых бирках тоже. Кеннет Чартер проследил за моим взглядом и приподнял кустистые шотландские брови.

— Вино, — почти извиняющимся тоном заметил я. — Вроде бы вино у вас обозначается красным?

— Да, красным. Все эти поставки были отменены. Видите ли, обычно мы покупаем вино во Франции и доставляем его прямиком на разливочную фабрику, неподалеку отсюда. Когда-то мы занимались почти исключительно вином, но теперь французы предпочитают разливать его по бутылкам у себя. Собственно, поэтому и позакрывались многие наши фабрики по розливу. Трудные времена, дружище, предприятия разоряются. Не по своей вине. Просто мир движется вперед, все меняется. Все время что-то происходит. Человек всю жизнь учится делать луки со стрелами, и тут вдруг кто-то изобретает пистолет.

Он прикрыл таблицу географической картой и вытер ладони о брюки, словно стремясь очиститься от грязи и предательства сына.

— Но цистерны пока что еще никто не отменял, — добавил он. — Хотите на них взглянуть?

Я сказал, что да, с удовольствием, потому как понимал, что они представляют предмет его гордости, и вот все мы вышли из кабинета, и он аккуратно запер за собой дверь. И повел нас, но не на улицу, а по коридору, вдоль которого тянулись двери офисов. Затем отпер тяжелую массивную дверь в конце, открывавшуюся в просторный ангар, где, по всей видимости, производились ремонт и чистка его серебристого автопарка. Вообще помещение походило на авторемонтную мастерскую: яма для осмотра машин, мощные домкраты, верстаки с тисками, сварочное оборудование, целая шеренга огромных новых шин. С потолка свисали цепи и приспособления для поднятия тяжестей. В ангаре стояли две цистерны, вокруг которых суетились рабочие в коричневых комбинезонах. Похоже, они знали, что, несмотря на воскресенье, шеф их находится на работе, и мельком окинули меня с Джерардом безразличными взглядами.

— Вот здесь, — указал Чартер, — в этой закрытой секции, мы моем цистерны. Видите, разные насосы, клапаны, шланги… Есть и обычная мойка для машин, на улице. — Он зашагал вперед, мы двинулись за ним. Механики позвали его по имени, Кен, и начали рассказывать о какой-то проблеме с осью; я же с интересом разглядывал ближнюю цистерну, которая здесь, в закрытом помещении, казалась особенно огромной.

Овальная в поперечном сечении, она надежно покоилась на шасси, отчего, как я догадался, имела смещенный книзу центр тяжести, что сводило к минимуму риск перевернуться на дороге. В задней части к кузову крепилась лесенка, по которой можно было взобраться наверх, туда, где виднелись крышки люков и приспособления для загрузки. Серебристый металл корпуса не был выкрашен, никаких надписей о принадлежности тоже не видно. Только в самом низу мелкими красными буквами значилось: «Огнеопасно».

Да и на кабине, выкрашенной в темную красно-коричневую краску, тоже не было ни имени, ни адреса, ни телефона. Цистерна сохраняла полную анонимность, как и весь остальной автопарк Чартера, в чем я убедился чуть позже. Наверняка эти меры предосторожности в течение долгих лет уберегали его от грабителей, но против внутреннего врага и предателя оказались бессильны.

— Почему… почему он сделал это? — произнес над моим ухом Чартер. Я отрицательно помотал головой, давая понять, что не знаю. — Еще малышом он был страшно завистлив. Но мы считали, с возрастом это пройдет, — он вздохнул. — И чем старше становился, тем труднее было найти на него управу. Вспыльчивый, злобный, невероятно ленивый. Я много раз пытался поговорить по-хорошему, но он только и знал, что огрызаться. Прямо руки чесались врезать ему хорошенько… — он сделал паузу, наверное, в тысячный раз пытаясь найти свою вину в случившемся, но не нашел и со вздохом продолжил: — Работать не желал. Считал, что осчастливил мир одним своим появлением и что все кругом ему обязаны. Где-то подолгу пропадал, а потом отказывался говорить, где был и с кем. И пальцем ни разу не пошевелил, чтоб матери помочь по дому. Вечно дразнил и высмеивал брата с сестрой, которые, в отличие от него, не дети, а золото. Я оплатил его поездку в Австралию и на карманные расходы тоже дал, и он сказал, что, так и быть, поедет. Я, знаете ли, почему-то надеялся, что там выбьют дурь у него из головы, — он передернул плечами. — Но то, что он мог стать преступником… прямо до сих пор не верится. Хоть и нахлебались мы с ним горя… Неужели он не понимал, что творит? Что разрушает дело, которому я отдал полжизни? А может, ему плевать? Может, он этого и добивался?..

На мой взгляд, сынок его был неисправим. И я от души надеялся, что он никогда не вернется — Ради блага самого Чартера и всей его семьи. Но как знать… Жизнь полна неожиданностей.

— Думаю, мистер Макгрегор поможет вам спасти бизнес, — сказал я, а он рассмеялся (о спасительно-переменчивый нрав!) и похлопал меня по плечу.

— Да вы, я смотрю, настоящий дипломат! Может, и поможет, дружище. Может, и так, особенно если учесть, как недешево обходятся мне его услуги!

Джерард снисходительно улыбнулся, и мы, пройдя через весь ангар, оказались у двери в дальнем его конце. На улице, как и говорил Чартер, находилась обычная мойка для грузовых машин, но он повел нас в другую сторону, туда, где возле стены здания, выстроившись в ряд, стояли цистерны.

— Нескольких нет, развозят грузы, — сказал Чартер. — За каждую, заметьте, должен выплачивать огромную страховку, что совершенно сжирает весь доход. Водители торчат дома, смотрят телевизор, клиенты разбегаются. Спиртные напитки перевозить нам запрещено, таможня не позволяет. По правилам, если компания не может рассчитаться с рабочими и прочими долгами, ее следует закрыть. Благодаря кое-каким резервам мы еще сводим концы с концами. Недели на две, думаю, хватит, если повезет. Да нас в пять минут прикроют, если банк вдруг откажется выплачивать по закладным на цистерны, а этим рано или поздно кончится, будьте уверены. Ведь половина этих цистерн куплена в кредит, и стоит нам перестать погашать ссуды, компании крышка, — он ласково провел рукой по лоснящемуся округлому боку одного из монстров. — Вообще, чертовски жаль, это факт.

Мы в мрачном молчании прошли вдоль длинного ряда машин и оказались у выхода, где стоял «Мерседес» Джерарда.

— Две недели, мистер Макгрегор, — сказал Кеннет Чартер. И крепко пожал руку каждому из нас. — Шансов маловато, верно?

— Постараемся что-нибудь придумать, — утешил его Джерард, и мы сели в машину и поехали. — Ну, какие соображения? — спросил он, не успев выехать на трассу.

— Соображение пока что одно, — ответил я. — Никак не пойму, зачем это я вам понадобился.

— Я же говорил, ваши опыт и знания. И потом, люди с вами говорят.

— О чем это вы?

— Вам Кеннет Чартер рассказал о своем сыне куда больше, чем мне. Флора сказала, что любит говорить с вами потому, что вы умеете слушать. Считает, что вы угадываете вещи, которые не произносятся вслух. Больше всего меня впечатлил именно этот факт. Самое ценное качество для детектива.

— Но я не…

— Нет. Какие еще соображения?

— Ну… — задумчиво протянул я. — Кстати, а вы в прошлый раз, когда были здесь, просмотрели записную книжку до конца?

— Да, просмотрел. Но по какой-то причине Чартер не хотел, чтоб я брал ее с собой, поэтому пришлось переснять каждую страничку на ксероксе. Он сказал правду: там только номера телефонов и краткие приписки — не забыть сделать то-то и то-то. Мы уже проверили все телефонные номера, но пока что выглядит это вполне невинно. Телефоны приятелей, местного кинотеатра, клуба бильярдистов и парикмахерской. Никакой зацепки на тему того, откуда он знает Зарака, если именно это вас интересует.

— Да, — сказал я.

— Гм. Напомните, я покажу вам эти копии. Посмотрим, может, мы что и упустили.

Вряд ли, подумал я. И спросил:

— А он что, действительно в Австралии?

— Сын? Да, конечно. По прибытии остановился в мотеле, в Сиднее. Номер зарезервировал отец, и мальчишка там, мы проверяли. Но за прочими его перемещениями не следили, знаем только, что обратный билет он пока что не использовал. Вполне возможно, он не знает, что Зарак мертв. Если б знал, наверняка постарался бы убраться еще подальше. Как бы там ни было, но Кеннет Чартер просил его не искать, и мы не ищем. Надо отработать другие концы, в первую очередь ресторан. С учетом того, что Зарак мертв, это далеко не просто.

Я подумал секунду, потом спросил:

— А вы когда-нибудь прибегаете к помощи полиции?

— Иногда. Зависит от ситуации.

— Они ищут Пола Янга, — сказал я.

— Кого?

— Разве Флора вам не говорила? Человека, который приходил в «Серебряный танец луны» и назвался чиновником из головного управления. Приходил как раз в тот момент, когда там был я с детективом Риджером. Он попросил меня попробовать виски «Лэфройг».

Джерард нахмурился.

— Флора говорила, что, когда вы пробовали виски и вино, явился управляющий и был просто в ярости.

Я покачал головой.

— Не управляющий, — и я в деталях поведал ему о своем походе в ресторан и о появлении Пола Янга. Он внимательно слушал и ехал все медленней.

— Это меняет дело, — почти рассеянно заметил он, когда я закончил. — Может, вам известно что-нибудь еще, о чем Флора не говорила?

— Бармен — гомосексуалист, — выпалил я. Джерард даже не улыбнулся. — Ну и, потом… — со вздохом добавил я, — Ларри Трент купил лошадь за тридцать тысяч фунтов с лишним. Этого она вам не рассказывала?

— Нет… А разве это имеет значение?

Я пересказал ему историю таинственного исчезновения Реймкина.

— Может, ресторан зарабатывал деньги и на этом, но лично я сомневаюсь, — добавил я. — У Ларри Трента было в обучении пять лошадей, что требует определенных расходов, к тому же играл он по-крупному, ставил на скачках тысячи. Но азартные игроки, как правило, не выигрывают. Букмекеры, вот кто внакладе не остается.

— Где Ларри Трент купил эту лошадь? — спросил Джерард.

— На ярмарке в Данкастере, год назад.

— До кражи виски, — разочарованно протянул он.

— До кражи именно этих партий виски. И не обязательно до того, как все красные вина в его заведении стали одинаковыми на вкус.

— Хотите перейти к нам на полную ставку? — спросил он.

— Нет, спасибо.

— И что же, вы думаете, произошло с Реймки-ном?

— Думаю, — ответил я, — что его переправили за границу и там продали.

## Глава 10

В конце длинного ряда домов, среди которых находилась моя лавка, пролегал объездной путь — Дорога, куда открывались ворота дворов и задние Двери домов и магазинов, чтоб было удобнее подвозить, загружать и разгружать товары, а не мельтешить с ними у парадных подъездов. В один из таких дворов выходила дверь моей кладовой, здесь мы обычно держали фургон и машину.

В это воскресенье миссис Пейлисси взяла фургон. «Ровер» стоял во дворе, там, где я его оставил, когда за мной заехал Джерард. Было около шести, и он, несмотря на все мои возражения, все же настоял на своем и подвез меня к заднему входу, чтоб я не шел пешком лишние сто ярдов.

— Да вы не беспокойтесь! — твердил я.

— Какое беспокойство, сущие пустяки.

Ехал он медленно, сказал, что свяжется со мной завтра, поскольку нам надо обсудить еще кое-какие детали. Затем свернул к моему двору, третьему слева.

Возле «Ровера» стоял во дворе фургон средних размеров, задние дверцы распахнуты. Я с удивлением взирал на него — оба заведения, делившие со мной двор, парикмахерская и магазин готового платья, по воскресеньям всегда были закрыты.

Соседом через стенку был китаец, торговавший едой на вынос. Его заведение никогда не закрывалось. Очевидно, подумал я, к нему заехали в мой двор по ошибке.

Джерард сбросил скорость и затормозил… И тут из задней двери моей лавки, которую я сам запер ровно в два часа дня, вышел мужчина с коробкой вина под мышкой. Я яростно вскрикнул и, распахнув дверцу автомобиля, собрался выскочить.

— Назад! — жестким тоном приказал Джерард, но я его не послушался. — Надо найти телефон, позвонить в полицию.

— В соседнем дворе, — бросил я через плечо. — Санг Ли, китаец. Попросите у него. — Я захлопнул за собой дверцу и.бросился к фургону, так и кипя от злости и ни на миг не задумываясь об опасности. И свалял жуткую глупость, о чем твердили мне в течение всей следующей недели и с чем я, по зрелом размышлении, был вынужден согласиться.

Мужчина с коробкой меня не видел и уже сунулся в фургон, где собирался поставить краденое на пол, — столь знакомая мне поза.

Я изо всей силы врезал ему по спине. Он, потеряв равновесие, ткнулся головой вперед, тогда я захлопнул дверцу, ударив его по ягодицам. Он взвыл от испуга и боли, но голос звучал приглушенно, и его никто, кроме меня, не услышал. Он беспомощно барахтался, пытаясь высвободиться, но дверцы фургона словно пригвоздили его к месту. Ноги болтались снаружи, и я со злобным удовлетворением подумал, что вполне смогу продержать его так до возвращения Джерарда.

Однако я, к несчастью, не учел того факта, что грабители обычно работают парами. И неожиданно получил сильнейший удар по почкам, отчего так и отлетел к дверце фургона. И еще сильней прищемил первого негодяя, застрявшего там. Обернувшись, я краем глаза успел увидеть очень похожего на первого мужчину, тоже с коробкой, который, по-видимому, твердо вознамерился устранить препятствие, вставшее на его пути. Препятствие в моем лице.

Первый грабитель, застрявший в фургоне, продолжал верещать. Очевидно, эти крики подстегнули его напарника, который перестал прижимать меня к дверце и уронил коробку с вином на землю у моих ног. Я успел заметить лохматые черные волосы, густые черные усы и глаза, не предвещавшие ничего хорошего. Он врезал мне по челюсти, отчего она так и затрещала. Но я в долгу не остался и изо всей силы врезал ему в ответ.

Никто не учил меня драться, поскольку у меня не было ни малейшего желания учиться этому. Ведь человек, умеющий драться, непременно попадает в разные неприятные ситуации, так и притягивает людей, норовящих нанести физическое увечье, а для меня главным в жизни являлось стремление по возможности обойтись без увечий. Умение драться неизбежно влечет за собой появление пистолетов, людей, которые будут палить в тебя из-за угла. Умея драться, ты и сам рано или поздно можешь кого-нибудь убить. Умение драться иногда приводит к получению креста Виктории и ордена «За боевые заслуги», так, во всяком случае, думалось мне в детстве. И храбрость отца и деда казалась при этом не только недостижимой, но и чужеродной, точно оба они принадлежали к какой-то другой расе.

В это же воскресенье неловкие мои попытки разделаться с грабителями были продиктованы вовсе не храбростью, но ослепляющей разум злобой. Да какое, черт побери, право имеют они посягать на мою собственность? Не смеют, не должны и не будут, я им, чертям, покажу!

Им есть что терять. Свободу, к примеру. К тому же я наверняка повредил первому типу или тазобедренную кость, или почки, и все его существо, должно быть, взывает к отмщению.

Вообще вся эта борьба сводилась вовсе не к ударам кулаками. Нет, то была довольно сумбурная возня с пинками, толчками и ударами о жесткие поверхности, с использованием колен для тупых пинков по мягким частям тела. Почти сразу же запал мой иссяк. Второй грабитель тотчас же воспользовался этим обстоятельством и, приоткрыв дверцу, сунулся в кабину фургона. И оказался в той же рискованной позе, чем я не преминул бы воспользоваться, не будь руки у меня заняты его напарником. И отпустил я его слишком поздно, чтобы атаковать.

Номер два уже выпрямился и стоял возле кабины, тут-то и прекратилась драка. Запыхавшийся и торжествующий, он сжимал в руке короткоствольный дробовик, ствол которого подло целился прямо мне в грудь.

— Отвали, — мрачно приказал он мне.

Я отвалил.

Ну вот, дошло и до ружей, судорожно размышлял я. И только тут со всей ясностью осознал, что умирать из-за нескольких коробок вина вряд ли стоит. Я, пятясь задом, поднялся на одну ступеньку, потом — на вторую и третью и почувствовал, что уперся спиной в стену рядом с дверью. Задняя дверь в лавку имела привычку захлопываться сама, если только ее чем-нибудь не подпереть, и была в данный момент просто плотно закрыта. О, если бы удалось подобраться и проскочить в нее, тогда бы я был в безопасности. Следом пришла вторая, не столь обнадеживающая мысль: стоит мне попробовать сунуться в дом — и они выстрелят.

И тут я увидел, как во двор въехала машина Джерарда, и понял, что человек с дробовиком никак не может решить, стрелять в меня или нет. Вот он резко развернулся лицом к машине и выпалил из одного ствола. Я неловко нащупал дверь, рванулся к ней. Я знал, что следующий выстрел предназначается мне, уголком глаза успел заметить, как он разворачивается ко мне. Я знал, что, выстрелив раз, он непременно выстрелит и второй, что все запреты для него пали. Ему стоило сделать каких-то пять шагов навстречу, чтоб пробить во мне дыру, которая свалила бы и быка. Никогда прежде не замечал я в своих движениях подобной прыти, скачками продвигаясь к спасительной двери. И тут он спустил курок.

Я влетел внутрь и рухнул на пол, но не потому, что меня сразила пуля. Нет, просто весь коридор был заставлен коробками и ящиками с вином, и я споткнулся. Дробинки, угодившие в руку, жгли как огнем, как раскаленным острием ножа.

Дверь за мной тут же захлопнулась. Надо бы запереть ее изнутри, вяло подумал я, тогда им до меня не добраться. И тут же пришла мысль о Джерарде. Он там, снаружи, в машине… Две эти мысли путались в голове, а сам я тупо смотрел, как по правой руке стекает и капает на пол кровь. Ах, да что там, ладно… Я ведь еще не умер, верно? С трудом поднявшись на ноги, я приоткрыл дверь — ровно настолько, чтоб видеть, что происходит во дворе. И обнаружил, что ничего примечательного, если не считать того, что оба черноволосых разбойника садятся в свой фургон — с явным намерением удрать.

Остановить их я не пытался. Фургон пулей промчался мимо машины Джерарда, выехал на дорогу и тут же скрылся из вида. Последнее, что я успел заметить, это распахнутые задние дверцы и три или четыре ящика вина внутри.

По ветровому стеклу «Мерседеса» Джерарда расползалась паутина трещин. Я с нарастающим страхом приблизился к машине и увидел, что он лежит на переднем сиденье, по плечу расплывается красное пятно, зубы стиснуты от боли.

Я распахнул дверцу рядом с водительским местом. Человеку в минуты стресса и ужаса свойственно говорить самые нелепые вещи, и я сказал:

— Простите, что так получилось… — зная, что он вернулся, чтобы помочь мне, что мне не следовало выходить из машины, тогда бы всего этого не случилось.

Из-за угла выбежал Санг Ли, широкое добродушное лицо искажено от волнения.

— Выстрелы! — сказал он. — Я слышал выстрелы. Джерард, болезненно морщась, произнес:

— Я увернулся… Увидел ствол и пригнулся. Но немного опоздал, — держась за руль, он медленно выпрямился, с одежды, точно снежинки, с шуршанием сыпались мельчайшие осколки стекла. — Полиция выехала, вы, как вижу, живы. Так что обошлось. Могло быть гораздо хуже.

Санг Ли, вполне прилично говоривший по-английски, смотрел на Джерарда, точно ушам своим не верил. Я же глупейшим образом расхохотался.

— Мистер Тони, — осторожно начал китаец, словно опасаясь за мой рассудок, — а вы знаете, у вас тоже кровь…

— Да, — сказал я.

Выражение лица Санг Ли свидетельствовало о том, что все англичане, по его мнению, просто полоумные. Не спас положения и Джерард, попросивший беднягу вызвать «скорую», если тот, конечно, ничего не имеет против.

Санг Ли умчался, продолжая пребывать в полном недоумении, Джерард одарил меня неким подобием вежливой светской улыбки.

— Кровавые воскресенья, — заметил он. — Похоже, они становятся традицией, — затем, после паузы, поморщился и добавил: — Номер их фургона запомнили?

— Ага, — кивнул я. — А вы?

— Да. Уже продиктовал полиции. А этих типов хорошо разглядели?

— На них были парики, — сказал я. — Лохматые черные парики, совершенно одинаковые. И густые черные усы, тоже одинаковые. Накладные, полагаю. На руках резиновые хирургические перчатки. Но если спросите, узнаю ли я их без грима, боюсь, что ответ, увы, будет отрицательный.

— У вас кровь, — заметил он. — Капает из руки.

— Они украли у меня вино.

Помолчав, он спросил:

— Какое именно вино, вы заметили?

— Черт возьми, вопрос по существу. Пойду гляну, — ответил я. — Вы как, ничего?

— В порядке.

И я зашагал через двор к задней двери, чувствуя липкое тепло на правой руке, ощущая, как жжет и ноет она вся от плеча до запястья, но, как ни странно, ничуть не волнуясь по этому поводу. И в локте, и в пальцах рука сгибалась и разгибалась, все двигательные функции сохранились — проверив это, я решил на время оставить руку в покое. По сравнению с тем, что могло случиться, это действительно были сущие пустяки.

Только теперь я понял, как воры проникли в лавку. Зарешеченное окошко в ванной было умело выдавлено — вместе с рамой, решеткой, стеклом и всем прочим. Образовалась дыра, в которую вполне свободно мог пролезть человек. Я, хрустя осколками, вошел в ванную, отыскал там полотенце, которым обычно протирал бокалы, и несколько раз обмотал им запястье. А потом отправился посмотреть, что потерял.

И, к своему удивлению, обнаружил, что небольшого запаса действительно первоклассных и дорогих вин, хранившихся в деревянных коробках в задней части кладовой, они не тронули. Все мои изысканные и замечательные «Марго» и лафиты были на месте.

Не лишился я ни десяти ящиков с шампанским, ни шести бутылок со старым выдержанным коньяком, даже коробки с водкой, стоявшей на самом видном месте. Коробки, о которые я споткнулся в коридоре, оказались открытыми, из них торчали горлышки бутылок, и, только войдя в торговое помещение, я понял, в чем дело.

Грабители хватали бутылки со стеллажей. Мало того, они почему-то забрали все раскупоренные и начатые бутылки с вином, стоявшие на демонстрационном столике, а также вскрытые ящики, находившиеся внизу, под скатертью.

Вина, стоявшие на столе и под ним, поступили из Сент Эмильона, Волнея, Коте де Русилона и Гра-ва. Вина, исчезнувшие со стеллажей, — частично оттуда же, частично из Сент Эстефа, Нюи Сент Жоржа, Макона, Вальполиссела. Тоже все красные.

Я вернулся во двор и взглянул на коробку, которой грабитель номер два сперва ударил меня, а потом уронил на землю. В ней были бутылки со столика, четыре из них разбиты.

Выпрямившись, я подошел к машине и с облегчением заметил, что Джерарду хуже не стало.

— Ну, что там? — спросил он.

— Это были не обычные воры, — сказал я.

— В каком смысле?

— Они украли только те вина, которые я пробовал в «Серебряном танце луны». Где вина с такими же этикетками оказались подделкой.

Он сосредоточенно и недоуменно смотрел на меня.

Я объяснил:

— Я купил эти вина в ресторане. Заплатил за них. Получил от официанта счет. Должно быть, они решили, что я забрал их с собой… Но на самом деле они в полиции. Я передал их сержанту Риджеру. Он дал мне расписку.

— Так вы хотите сказать, — медленно начал Джерард, — что, если бы привезли те вина в лавку, сегодня их здесь уже не оказалось бы, да?

— Да.

— Еще полчаса и… Я кивнул.

— Должно быть, это для них чрезвычайно важно.

— Гм, — буркнул я. — Хотелось бы знать почему.

— А что заставило вас их купить?

Мы говорили, как мне казалось, только для того, чтоб сделать вид, что ничего необычного не происходит, что это вполне нормально, что средь белого дня в воскресенье два англичанина потихоньку истекают кровью от огнестрельных ранений на улицах тихого маленького городка. Я подумал про себя: «Черт возьми, да это же просто смехотворно!», а вслух вежливо ответил:

— Купил их ради этикеток… посмотреть, не являются ли и они подделкой. Ну, чтоб потом сохранить как раритет. Как, к примеру, собирают марки.

— Ага… — удовлетворенно протянул он.

— Джерард…

— Да?

— Мне правда страшно стыдно…

— И правильно. Натворили глупостей.

— Да.

Мы подождали еще немного, и вот во двор неспешно вкатил полицейский автомобиль. Из него вышли двое констеблей и с ходу заявили, что не видят никаких признаков взлома. И не знаем ли мы, кто тут вызывал полицию.

Джерард закрыл глаза. Я сказал:

— Во двор выходит задняя часть помещения. Воры влезли в лавку не с фасада, а сзади. Если посмотрите повнимательней, то увидите, что они высадили окошко в ванной, а уже потом вышли в коридор и отперли изнутри входную дверь.

Один из полицейских буркнул:

— О… — и пошел посмотреть. Второй достал блокнот. Я тихо заметил ему:

— У грабителей был дробовик и… э-э… они в нас стреляли. Уехали в фургоне «Бедфорд», серый, по бортам коричневые полосы, номер «ММО 229 Y». Увезли четыре коробки с красным вином… и если к этому времени уже успели отъехать миль на десять, лично я ничуть не удивлюсь.

— Ваше имя, сэр? — вежливо спросил он.

Мне захотелось расхохотаться. Впрочем, я назвал ему имя. Следует отдать ему должное, он довольно быстро смекнул, что пиджак Джерарда не был изначально в красную искорку. И вот вскоре мы с Джерардом оказались в травматологическом отделении местной городской больницы, где его тут же увезли на каталке, а я сидел на небольшом столике с обнаженной и только что промытой рукой, и средних лет медсестра ловко и хладнокровно извлекала застрявшие под кожей дробины неким сверкающим инструментом, напоминающим по виду щипчики.

— Похоже, вам приходилось делать это и прежде? — заметил я.

— Каждый год во время охотничьего сезона, — она остановилась. — Очень больно?

— Нет, не очень.

— Хорошо. Некоторые застряли глубоко. Если местного наркоза недостаточно, скажите, ладно?

— Непременно, — нервно ответил я.

Она ковырялась еще какое-то время, и вот наконец на поддоне зазвякали ровно одиннадцать маленьких черных шариков, похожих на перец-горошек. Маленьких, но каждый из них мог убить фазана. Затем, вызвав у меня мрачно-недоуменную ухмылку, она спросила, не хочу ли я взять их себе на память. Многие брали.

Держа в одной руке пиджак и не шевеля второй, заключенной в некое подобие вязаной муфты с антисептическими пластырями внутри, заменявшей изодранный рукав рубашки, я отправился проведать Джерарда. И нашел его в боксе, сидящим в кресле-каталке. На нем были брюки, сверху накинут рыже-коричневый больничный халат, на лице выражение отчаянной скуки. Кровотечение, и поверхностное, и внутреннее, удалось остановить, но несколько дробинок застряли так глубоко, что оказались недоступны щипчикам, и его оставили до завтра, дожидаться, когда операционная начнет работать в полную силу. Похоже, вопросы жизни и смерти по воскресеньям тоже не решались, выходных не знали лишь маленькие шарики свинца, застрявшие под ключицей.

Он сказал, что звонил Тине, жене, и что она должна приехать и привезти ему пижаму. Тина также заберет его машину и отдаст в ремонт, вставлять новое ветровое стекло. Интересно, подумал я, сказал ли он Тине, что бархатная обивка сиденья, в том месте, где находилась его голова, прежде чем он успел пригнуться, изодрана в клочья и из нее вылезает набивка.

Я взял такси и вернулся в лавку, проверить, прислали ли полицейские, как обещали, мастера, заделать выбитое окошко в ванной. Вошел через главный вход, включил свет и начал оценивать степень нанесенного мне ущерба. Уже не в ярости, совершенно хладнокровно и с чисто практической точки зрения.

Навести порядок не позволяла рука. Ничего, ящики и коробки с вином могут и подождать. И разбитое стекло на полу — тоже. Слава Богу, что у меня есть Брайан, устало подумал я и еще раз проверил, надежно ли заперта изнутри задняя дверь, крепко ли прибит кусок клееной фанеры, прикрывающей выбитое окошко.

Я оставил все как есть, выключил свет и вышел на улицу. Санг Ли, приоткрыв дверь в свою забегаловку, выглянул. Смотрел он настороженно, лоб избороздила сеть мелких морщинок.

— Ах это вы, мистер Тони, — с облегчением заметил он. — Ну что, взломщики больше не появлялись?

— Нет.

— Может, хотите покушать?

Я призадумался. Весь день во рту у меня не было ни крошки. Но голода я не ощущал.

— Вам обязательно надо покушать, — сказал он. — Есть ваши любимые цыплята с лимоном, свеженькие, сочные, только что приготовил, — он почтительно поклонился. Я отвесил столь же почтительный поклон и проследовал за ним. Отношения между нами сложились самые добрососедские, но формальности и приличия соблюдались. Похоже, Санг Ли предпочитал именно такой подход. Сидя за столиком в маленьком отгороженном углу ресторанчика, я поедал цыпленка с лимоном, затем — жареных креветок и, расправившись со всем этим, вдруг почувствовал, что легкомыслие мое куда-то испарилось. До сих пор я не осознавал, сколь бездумным и рискованным было мое поведение, — как порой люди узнают, что были больны, только поправившись. Теперь же, вспоминая случившееся, я понял, что заглянул в лицо самой смерти, и ноги сразу стали ватными и словно не принадлежали больше телу. Эйфория, в которой я пребывал во время этого малоприятного инцидента, наша болтовня с Джерардом во дворе, потом возвращение в лавку с целью оценить ущерб… как мог я вести себя столь бездумно! С чего это начал притворяться, что все нормально?.. Наверное, виной тому были некие химические процессы в мозговых клетках. Такое с человеком случается, особенно после ранения или шока, где-то я об этом читал.

Я встал, сделал неуклюжую попытку извлечь из кармана бумажник, но тут же подскочивший Санг Ли сказал, что можно расплатиться и завтра. Я спросил у него разрешения пройти во двор к машине через кухню, вместо того чтобы огибать дом кругом. И он тут же услужливо уведомил меня, что за руль мне сегодня, пожалуй, садиться не стоит. Стоя у двери в темноте, мы еще раз обменялись поклонами. Уже подходя к «Роверу», я обнаружил, что держу ключи от машины достаточно крепко.

Я поехал домой. Ни во что и ни в кого не врезался. Действие наркоза стало проходить, и проклятую руку жгло точно огнем. Я громко ругался, говорил жуткие непристойности, удивляясь, что способен произносить подобные вещи, пусть даже наедине с самим собой. Удивляясь, как такое только в голову может прийти…

Вошел в дом. Мельком отметил тот факт, что вот уже второе воскресенье подряд вхожу в дом в одежде, запачканной кровью.

Эмма, ради всего святого, помоги же мне!.. Я шел через пустые комнаты и не то чтобы искал ее, нет. Я прекрасно знал, что ее здесь нет, но меня так и раздирало отчаянное желание поделиться хоть с кем-нибудь, найти человека, который бы обнял меня, успокоил и любил, как могла любить только она.

Я включил все имевшиеся в доме лампы, наглотался аспирина и уселся в свое любимое кресло в гостиной. И сказал себе: заткнись и успокойся. Тебя ограбили… Ну и что с того? Ты боролся и проиграл… ну и что с того? Тебя ранили в руку… подумаешь, великое дело! О, Эмма, любовь моя… милая моя… помоги же мне, помоги!..

Хватит, возьми себя в руки, придурок!

Выключи свет. Ступай в постель. Спи.

Всю ночь рука немилосердно ныла.

Наступивший день, понедельник, вполне соответствовал моему восприятию мира: томительный, серый, лишенный какого-либо проблеска света или надежды. Я с трудом оделся, кое-как побрился, сварил себе кофе, изо всех сил стараясь побороть искушение вернуться в постель и отключиться снова. Понедельники всегда выдаются тяжелыми. Кажется, что впереди ждут одни неприятности, манят, затягивают тебя, точно холодное болото.

Я сунул в карман пузырек с аспирином. Одиннадцать незаживших ранок давали о себе знать. Я никак не мог понять, какая из них зудит больше, по всей остальной коже на руке расползались синяки различных размеров и форм. Размножаются, словно микробы, подумал я. Черт бы их взял…

Я поехал в лавку и запарковался во дворе. Машина Джерарда стояла наискосок, на том же месте, где он тогда остановился, ударив по тормозам. Когда увидел нацеленный прямо ему в голову дробовик. Ключей в замке зажигания не было, и я никак не мог вспомнить, кто же их взял. Еще одна проблема, решение которой придется отложить на неопределенный срок.

Я завернул за угол и увидел перед входом в лавку полицейский автомобиль. А в нем — сержанта Рид-жера. Завидев меня, он вышел из машины — каждая складочка, пуговка и волосок на месте, как всегда. Стоял и ждал, пока я не подойду.

— Как самочувствие? — спросил он и откашлялся— — Я… э-э… очень сочувствую.

Я выдавил слабую улыбку. Сержант Риджер день ото дня становился все человечнее. Я отпер дверь. Мы вошли, и я запер ее изнутри. Затем прошел в контору, где занялся почтой, а он расхаживал по помещению с блокнотом и что-то записывал.

Наконец, закончив писать, Риджер спросил:

— Скажите, вы не шутили вчера, когда продиктовали констеблю перечень похищенных бутылок?

— Нет, ни чуточки не шутил.

— Вы отдаете себе отчет, что похищены практически те же вина, что исчезли из «Серебряного танца луны»?

— Да, отдаю, — ответил я, — еще как отдаю. И надеюсь, что купленные мной в ресторане бутылки хранятся у вас в надежном месте. Помните? Двенадцать бутылок вина, все раскупоренные. Моя собственность.

— Я не забыл, — с оттенком раздражения произнес он. — Не волнуйтесь, получите их, когда придет время.

— Хотелось бы получить хотя бы одну прямо сейчас, — выпалил я.

— Какую именно?

— «Сент Эстеф».

— Почему именно эту? — насторожился он.

— Не обязательно ее. Просто это первое, что пришло на ум. Можно и другую.

— Зачем это вам?

— Хочу взглянуть еще разок. Понюхать, попробовать. Как знать… возможно, появятся какие-нибудь новые соображения. Полезные для вас.

Он несколько удивленно пожал плечами, но спорить не стал.

— Хорошо. Доставлю одну, если смогу. Но вообще-то не положено. Это вешдоки. — Он оглядел мой крошечный кабинет. — А здесь они что-нибудь трогали?

Я отрицательно помотал головой.

— Они определенно искали вино из «Серебряного танца луны». Все бутылки, которые им удалось увезти, были раскупорены и снова заткнуты пробками. — Я объяснил, где держу вино на пробу, и Риджер пошел и обозрел столик, покрытый длинной скатертью.

— Можете что-нибудь добавить к описанию грабителей? — вернувшись, спросил он.

Я снова покачал головой.

— Не мог один из них оказаться барменом из «Серебряного танца луны»?

— Нет, — со всей определенностью ответил я. — Это не его стиль.

— Вы сказали, что на них были парики, — возразил Риджер. — Так что как знать… может…

— У бармена были прыщи. У грабителей — нет. Риджер сделал пометку в блокноте.

— Но только бармен точно знал, что вы купили, — заметил он. — Записал все названия в счет.

— Тогда почему бы не спросить его? — невинно предложил я.

Риджер окинул меня несколько неуверенным взглядом. Похоже, он никак не мог определиться относительно моего статуса: то ли жертва, которую следует держать в неведении, то ли заслуживающий доверия добровольный помощник-эксперт.

— Мы его не нашли, — в конце концов нехотя выдавил он.

Из вежливости я постарался не выказывать удивления.

— И… э-э… с каких пор его нет?

— С тех пор… — он откашлялся. — Вообще-то с тех самых пор, как вы сами видели его в ресторане в прошлый понедельник, когда он закрыл бар и ушел. По всей видимости, тут же отправился домой, собрал вещи и уехал из города.

— А где он жил?

— Жил?.. Э-э… с другом.

— Мужчиной-другом? Риджер кивнул.

— Так, ничего серьезного. Временная связь. И как только запахло жареным, тут же смылся. Мы, разумеется, продолжаем искать его, но он скрылся еще в тот понедельник, и…

— И в убийстве Зарака его не подозревают? — закончил за него я.

— Верно.

— Помощник помощника и официантка тоже знали, что я купил, — задумчиво произнес я. — Но…

— Мало вероятно, — вставил Риджер.

— Гм… Тогда остается Пол Янг.

— Не думаю, чтоб он был одним из грабителей.

— Нет, — сказал я. — Начать с того, что эти типы куда моложе и выше ростом.

— Вы совершенно уверены?

— Да… А кстати, вы его нашли? Пола Янга?..

— Расследование идет своим ходом, — уклончиво ответил он, вновь переходя на полицейские штампы речи. Он был ненамного старше меня, лет на пять, не больше. Интересно, каков он вне службы, подумал я, вне исполнения обязанностей… Хотя такие организованные и дисциплинированные люди в любых обстоятельствах, пусть хоть немного, но при исполнении. Всегда вот так же наблюдательны, осторожны, подозрительны. Возможно, подумал я, он и в обыденной жизни точно такой.

Я взглянул на часы. 9.20. Через десять минут появятся миссис Пейлисси и Брайан.

— Не возражаете, если я попробую прибраться тут немного? — спросил я. — Починю окно, ну и прочее?

Он кивнул.

— Пожалуй, гляну еще разок перед уходом. Пойдемте, скажете мне, где что не так.

Я медленно поднялся со стула. Мы вышли в заставленный ящиками коридорчик, и Риджер без всяких комментариев отодвинул засов и отпер тяжелую дубовую дверь.

— Вчера машина весь день простояла на том же месте, где и сейчас, — сказал я. — Ну и, конечно, машины мистера Макгрегора тогда не было.

Риджер перелистал блокнот, видимо, нашел нужную запись, кивнул и закрыл его. Приоткрытая им дверь медленно затворилась. Риджер толкнул ее снова и вышел, поглядывая через плечо и приглашая следовать за ним. Я шагнул в холодный сырой воздух и смотрел, как он расхаживает по двору, отмеряя расстояния.

— Фургон грабителей стоял здесь? — остановившись, спросил он.

— Чуть правее от вас.

— А где стоял целившийся в вас человек с дробовиком?

— Примерно там же, где сейчас вы.

Он деловито кивнул, резко развернулся к машине Джерарда и вскинул руку.

— Он стрелял в машину отсюда?

— Да.

— А потом, — он снова развернулся с вытянутой рукой и «целился» теперь в меня, — потом выстрелил еще раз?

— Вообще-то тогда меня уже здесь не было. Риджер позволил себе улыбнуться.

— Все равно слишком близко. — Он прошел пять шагов, отделявших нас друг от друга, провел пальцами по наружной части двери. — Хотите посмотреть, чего вы избежали?

Дерево с плотной структурой было темным от креозота — дверь недавно промазали им, чтоб защитить от грядущей зимней непогоды. Я пригляделся повнимательней к тому месту, куда он указывал, чуть ниже задвижки, в нескольких дюймах от края двери. И увидел вплавленные в дерево, словно ставшие его частью, дюжины крохотных черных шариков. Большинство лежали густо, но некоторые разлетелись и изрыли поверхность отверстиями, словно древесные черви.

— В обычном патроне триста дробинок, — спокойно и нравоучительно произнес Риджер. — В отчете, который мы получили из больницы, сказано, что из вашей правой руки извлекли одиннадцать.

Я еще раз взглянул на смертоносную россыпь мелких черных горошин и вспомнил свой истерический рывок к двери. Подставил им локоть, на какую-то долю секунды…

Наибольшее скопление дробинок в дереве находилось примерно на уровне моей груди.

## Глава 11

Миссис Пейлисси с Брайаном явились вовремя и принялись всячески выражать свое возмущение и ужас случившимся. Ничего не попишешь. Я попросил миссис Пейлисси открыть магазин, а Брайану приказал заняться уборкой. Сам же отправился во двор с одной-единственной целью — отсрочить неизбежные ответы на их встревоженные и назойливые расспросы.

Риджер все еще расхаживал там, что-то измерял и записывал в блокнот. И в конце концов наткнулся на темно-красное пятно на грязном бетоне.

И, нахмурившись, спросил:

— Это что? Кровь?

— Нет. Красное вино. Воры уронили здесь коробку с бутылками. Несколько разбилось, вино вылилось и просочилось сквозь картон.

Он огляделся по сторонам.

— А где сейчас эта коробка?

— В ванной, в раковине. Вчера вечером полицейский занес ее в дом.

Он сделал пометку в блокноте.

— Сержант?..

— Да? — Он поднял от блокнота глаза, голова оставалась опущенной.

— А вы… э-э… будете держать меня в курсе событий?

— Каких именно событий?

— Ну, к примеру, нашли вы фургон или нет. Обнаружили ли следы Пола Янга.

Он сумрачно оглядел меня с головы до пят, не решаясь отказать бесповоротно и сразу. Я почти физически ощущал терзавшие его сомнения и понимал их причину. Ответ же был типичным для него, уклончивым.

— Возможно, дадим вам знать позже, когда вы понадобитесь для процедуры опознания.

— Спасибо, — сказал я.

— Я ничего не обещаю, помните, — добавил он и снова уткнулся в блокнот.

— Естественно.

Закончив, он ушел, и тут миссис Пейлисси дала волю эмоциям, всем своим ахам и охам. Следует признать, миссис Пейлисси не была склонна к рыданиям и стенаниям и не нуждалась в нюхательных солях для успокоения. Глаза ее возбужденно и радостно блестели при одной мысли о том, какой потрясающей информацией она теперь располагает и каким захватывающим будет сегодня ее ленч с другом, дорожным патрульным, расцвеченный всеми этими бесконечными: «Ну разве это не ужасно?»

Лицо же Брайана сохраняло обычное озабоченное выражение, с которым он подметал, чистил и тер. А затем осведомился у меня, что делать с коробкой в ванной.

— Вынь целые бутылки, поставь просушиться, — распорядился я, и вскоре он пришел и сообщил, что все выполнено. Я пошел в ванную проверить и увидел их там, все восемь уцелевших бутылок «Сент Эмильона», взятых грабителями из-под стола.

Брайан сжимал в руке клочок бумаги и, похоже, не знал, что с ним делать.

— Что это у тебя? — спросил я.

— Не знаю. Нашел в коробке, — он протянул мне листок. Страничка, вырванная из блокнота, сложенная в центре пополам, довольно затертая и влажная, вся в пятнах от красного вина. Я прочел — сперва с некоторым недоумением, затем со все нарастающим интересом.

На бумаге твердым угловатым почерком было выведено следующее:


«ПЕРВОЕ

Все открытые бутылки вина.

ВТОРОЕ

Все бутылки с названиями:

«Сент Эмильон».

«Сент Эстеф».

«Волней».

«Нюи Сент Жорж».

«Вальполиселла».

«Макон».

ЕСЛИ БУДЕТ ВРЕМЯ

Крепкие спиртные и т. д. Любые.

ТЕМНЕЕТ В 6.30. СВЕТА НЕ ЗАЖИГАТЬ».


— Выбросить ее, мистер Бич? — услужливо осведомился Брайан.

— Можешь взять шесть батончиков «Марса», — сказал я.

Он так и расплылся в широкой ухмылке, так странно искривлявшей его большой рот, и потопал за мной в лавку в предвкушении вознаграждения.

Миссис Пейлисси, все еще пребывающая в радостном возбуждении, уверила, что она вполне справится, если я отлучусь минут на десять, пусть даже покупатель просто валом валит, а на полках, как всегда в понедельник, почти пусто. Я в свою очередь рассыпался в уверениях, сколь высоко ценю ее и прочее, и направился через дорогу к конторе одного знакомого юрисконсульта примерно моего возраста, который частенько покупал у меня вино по вечерам.

Ну конечно, я могу воспользоваться его ксероксом, сказал он. В любое время, сколько угодно.

Я сделал три четкие копии воровского списка, обнаруженного Брайаном, и вернулся в свою маленькую берлогу, размышляя по дороге о том, следует ли позвонить Риджеру немедленно или обождать. И в конце концов решил не звонить вовсе.

Брайан таскал коробки и ящики с виски, джином и шерри из кладовой в магазин, всякий раз на ходу сообщая, что именно несет, и всякий раз попадая в точку. Широкая его физиономия так и светилась гордостью и осознанием собственной значимости. Радость труда в чистом виде. Миссис Пейлисси, не переставая болтать, заполняла полки и стеллажи товаром, пять человек сделали заказы по телефону.

Держать авторучку оказалось неожиданно больно. Пальцы немели, мышцы предплечья ныли. Только тут до меня дошло, что почти все в эти дни я Делал левой рукой, включая поедание цыплят Санг Ли, но вот писать левой оказалось свыше моих сил. Пришлось, тихо чертыхаясь под нос, записывать заказы правой, а когда дело дошло до длиннющего списка для оптовиков, я напечатал его левой рукой На машинке. Никто не говорил мне, сколько понадобится времени на заживление ран. Сколько бы ни понадобилось — все будет долго.

Тем не менее утро мы пережили благополучно, и миссис Пейлисси с видом праведной страдалицы, согласилась объехать оптовиков с Брайаном.

Когда они удалились, я еще раз обошел свои поруганные владения, думая, что смогу настроиться на нужный лад и найти в себе силы позвонить поставщикам, восстановить запасы вина, восстановить окно… восстановить самоуважение, наконец. Ведь угодил я под выстрел только по своей собственной глупости. От этого никуда не деться. И все же в той ситуации мне казалось неестественным удалиться на цыпочках и позволить грабителям дальше заниматься своим черным делом. Так было бы мудрее, конечно. Особенно если оценивать ситуацию сейчас. Но тогда, в тот момент…

Мысли мешались и путались в голове, и я никак не мог понять, что же заставило меня тогда столь импульсивно и бездумно ринуться навстречу опасности, хотя, казалось, этому должно было воспротивиться все мое существо, простой инстинкт самосохранения.

Нет, я ничуть не гордился этим своим поступком. Но и не стыдился его. Я оценивал его как данность, зная, что храбрецом меня все равно никак нельзя назвать. Обидно…

Ладно. Составлю-ка я лучше список исчезнувших вин для страховой компании. Наверное, они скоро совсем озвереют от моих заявлений, как страховщики Кеннета Чартера. Надо бы составить, но делать этого я не стал. Полный упадок сил, ни малейшего желания заниматься этим нудным делом.

Я принял таблетку аспирина.

Зашел покупатель за шестью бутылками портвейна и безжалостно вернул меня к реальности рассказами о бесконечных семейных болячках, малоприятных — У его тестя были проблемы с мочевым пузырем.

Появился Санг Ли, с поклонами преподнес подарок — свежие булочки. Он не собирается брать с меня плату за вчерашний ужин, торжественно заявил он. Ведь я — почетный и постоянный его клиент. И вообще, истинные друзья познаются в беде. Я окажу ему честь, если не стану совать деньги за вчерашнюю трапезу. Мы обменялись поклонами, я принял его дары.

Он никогда не видел Китая, но родители его приехали оттуда и сумели обучить и воспитать в своих традициях. Он был щепетилен и пунктуален до мелочей, а благодаря тому, что бизнес в его заведении, хоть и не защищенный лицензией, процветал, я вечерами продавал больше вина. Когда выдавался случай, я, стараясь не оскорбить чувств Санг Ли, угощал его сигарами, которые он покуривал солнечными деньками, сидя на деревянном стульчике возле кухонной двери.

В три явился сержант Риджер с бумажным пакетом. Извлек из него бутылку, поставил на прилавок. «Сент Эстеф», как я и просил. Раскупоренный, горлышко опечатано липкой лентой. Похоже, к вину никто не прикасался с тех самых пор, как оно покинуло ресторан.

— Я могу взять? — спросил я. Он коротко кивнул.

— Можете. Я рассказал, как вы помогали нам, и объявил, что поможете еще, если у вас будет эта бутылка. Получил специальное разрешение главного инспектора, который курирует расследование по Делу об убийстве в «Серебряном танце луны». — Он полез в карман и вытащил листок бумаги. — Вот, Распишитесь, пожалуйста. Так положено.

Я расписался и вернул бумагу ему.

— У меня тоже кое-что для вас есть, — сказал я и принес воровской список. Оригинал.

Он весь так прямо и подобрался, едва начав читать написанное, затем поднял на меня ясные цепкие глаза.

— Где вы это нашли? Я объяснил.

— Это очень важно, — с довольным видом заметил он.

Я согласился. А потом сказал:

— Дело примет особенно интересный оборот, если это окажется почерк Пола Янга.

Взгляд его стал еще более цепким и жестким.

— Помните, он записал свое имя и адрес, — сказал я. — И еще так странно держал ручку. Писал резкими короткими движениями пера, сверху вниз. И мне показалось, что почерк в этой записке схож… Хотя, конечно, я видел записанные им адрес и имя лишь мельком.

Сержант Риджер, который наверняка рассматривал ту, первую, записку куда дольше и внимательней, взирал теперь на воровской список и делал умственные сравнения. А потом еле слышно заметил:

— Думаю, вы правы. Тот самый почерк… Главный инспектор будет очень доволен.

— Иначе тупик? — осмелился предположить я. — Вы не можете его найти, верно?

Колебался он недолго.

— Есть определенные трудности.

Стало быть, никакого следа, сделал я вывод.

— Ну а насчет его машины? — спросил я.

— Какой машины?

— Ах, ну да… Видите ли, вряд ли он тогда пришел в ресторан пешком, верно? Ведь «Серебряный танец» расположен на отшибе, в нескольких милях от города. А когда мы вышли из ресторана с коробками, на стоянке, кроме наших, других машин не было. Ну и… э-э… я подумал, он, должно быть, запарковался за домом, где стоят машины сотрудников. У задней двери, откуда начинается вход в коридор и где находятся подвалы и офис Ларри Трента. Так что Пол Янг наверняка бывал в «Серебряном танце» и раньше… Иначе бы запарковался у главного входа. Если вы, конечно, понимаете, о чем это я… Сержант-детектив Риджер смотрел на меня пристально и долго.

— А откуда вы знаете, что стоянка служебных машин находится у них сзади?

— Я видел там машины из окна в коридоре, когда ходил за вином. Логично предположить, что они принадлежали сотрудникам… Бармену, помощнику помощника, официантке, поварам, ну и так далее. Ведь надо же им было на чем-то добираться до работы. А парковочная площадка у главного входа была тогда пуста.

Он вспомнил и кивнул.

— Пол Янг еще оставался, когда мы уехали, — продолжил я. — Так что, возможно, помощник или официантка… или кто-то еще… помнят, на какой он был машине. И очень даже хорошо помнят.

Риджер аккуратно сложил список и убрал его под обложку блокнота. Затем записал строчки две на чистой странице.

— Вообще-то я больше этим расследованием не занимаюсь, — пояснил он. — И думаю, что по этой части уже все проверили, но как знать… Короче, выясню.

На сей раз я не стал просить, чтоб он сообщил о результатах, он в свою очередь не стал намекать, что, возможно, просветит меня на этот счет. Однако простились мы так, словно расставались ненадолго — никаких «прощай», скорее «пока». И еще он заметил, что ему было бы интересно знать, какие соображения могут у меня возникнуть в связи с той бутылкой, что он принес. И если возникнут, возможно, я поделюсь с ним?

— О да, разумеется, — ответил я.

Он кивнул, закрыл блокнот, сунул его в карман и неспешно удалился, я же отнес бутылку с вином в кабинет и спрятал в бумажный пакет — тот самый, в котором ее принес Риджер. С глаз долой.

Затем уселся за стол, ощущая страшную вялость во всем теле. У нас же целая куча заказов, надо собрать их и отнести в фургон, а у меня нет сил даже подняться. Ладно, получат они свои заказы с отсрочкой в сутки. К четвергу, к празднику совершеннолетия, требуются бокалы и шампанское… Надеюсь, что к четвергу эти ужасные вялость и апатия пройдут.

Женские голоса в лавке. Я с трудом поднялся и направился туда, стараясь изобразить улыбку. Она возникла легко, сама собой, когда я увидел, кто пришел.

Флора, маленькая, пухленькая и озабоченная, добрые глаза испытующе всматриваются мне в лицо. Рядом с ней стояла высокая элегантная дама, кажется, я мельком видел ее с Джерардом после несчастного случая у Готорнов. Его жена, Тина.

— Тони, миленький! — воскликнула Флора и заспешила мне навстречу. — Вы уверены, что вам надо быть здесь? Вы скверно выглядите, мой дорогой! Вам следовало бы остаться в больнице, зря они отпустили вас домой.

Я поцеловал ее в щеку.

— Ни за что бы не остался, — я взглянул на миссис Макгрегор. — Как Джерард?

— О Господи! — простонала Флора. — До чего ж я стала забывчива! Позвольте представить… Тина, это Тони Бич…

Тина Макгрегор снисходительно улыбнулась, благородно прощая мне то обстоятельство, что именно по моей вине муж ее оказался в столь досадном положении, а затем ответила, что сегодня утром Джерарду сделали операцию и удалили все застрявшие дробинки, однако решили оставить еще на один день.

— Он хочет вас видеть, — добавила она. — Сегодня вечером, если, конечно, сможете.

Я кивнул.

— Обязательно зайду.

— И еще, Тони, дорогой, — сказала Флора. — Я так хотела просить вас… но теперь, видя, как вы ужасно бледны, думаю… Нет, это будет слишком.

— Что слишком? — спросил я.

— Вы были так ужасно добры и обходили со мной конюшни, а Джек, он до сих пор в больнице, его все еще не отпускают, и он совершенно сходит с ума…

— Вы хотите, чтоб я навестил Джека? Потом, после Джерарда? — предположил я.

— О нет! — Она была искренне удивлена. — Хотя, конечно, он бы страшно обрадовался и все такое… Нет… Я тут подумала… о, как это глупо с моей стороны… подумала… Не могли бы вы пойти со мной на скачки? — последние слова она выпалила на одном дыхании и теперь смотрела виновато и скорбно, словно стыдясь самой себя.

— На скачки…

— Да, знаю, что прошу слишком много… Но завтра… Короче, бежит наша лошадь, и владелец ее человек… э-э… сложный, и Джек настаивает, чтоб я была там. Но этот человек… Я, честно говоря, чувствую себя при нем так неловко и глупо. Я знаю, что не имею права просить, но вы… вы так ловко справлялись с этим ужасным Говардом, и потом, я просто подумала, что, может, вам захочется приятно провести день. И я как раз собиралась позвонить вам, а тут звонит Тина и рассказывает, что вчера случилось… и теперь, думаю, вам просто не до того. День на скачках… почему бы нет? Может, отдохнув, я буду чувствовать себя лучше?.. Ну уж, во всяком случае, не хуже, чем теперь.

— А где состоятся эти скачки? — спросил я.

— В Мартино.

Мартино-парк, к северо-востоку от Оксфорда. Довольно популярное место и не слишком далеко. Если я и ездил на скачки, то только в Мартино-парк или в Ньюбери — до каждого из этих ипподромов можно было добраться за сорок минут и еще успеть поработать в лавке.

— Хорошо, я поеду, — сказал я.

— Но Тони, дорогой, вы уверены, что?..

— Да, уверен. С удовольствием съезжу.

Она, похоже, страшно обрадовалась и обещала заехать за мной завтра в час дня и непременно вернуть назад к шести. Их забег, объяснила она, должен состояться в три тридцать, а этот владелец просто обожает потом поболтать, целыми часами может говорить, обсуждая и анализируя каждый шаг и все нюансы и подробности.

— Будто я могу сказать ему что-то новое! — жалобно добавила Флора. — О Боже, как я хочу, чтобы его лошадь выиграла! Но Джек боится, что нет, не выиграет, и поэтому я и должна быть там… О Господи, Боже ты мой!..

Сезон скачек заканчивался недели через две-три. То есть еще не скоро, с точки зрения Джека Готорна, разумеется. Ни одна конюшня не способна нормально пережить долгое отсутствие двух главных движущих сил, оставшись на руках у женщины доброй, но совершенно не деловой и мало смыслящей в лошадях.

— Внимательно слушайте владельца, соглашайтесь со всем, что он только не скажет, и он сочтет, что вы великолепны, — сказал я.

— Но это же обман, это гадко, Тони, дорогой! — протянула она, однако, похоже, обрела больше уверенности.

Я вывел их во двор — оказалось, что главная цель визита Флоры заключалась в том, чтоб привезти Тину за машиной. Ключи зажигания были у нее, Джерард передал их жене накануне вечером. Какое-то время Тина молча взирала на разбитое лобовое стекло и изодранную обивку, затем обернулась ко мне — высокая и прямая, все эмоции тщательно спрятаны.

— Уже в третий раз, — заметила она, — в него стреляют.

Вечером я поехал навестить Джерарда и нашел его в палате, где все три остальные койки пустовали. Синие занавески, больничные запахи, просторные современно отделанные помещения, сверкающие полы, тишина и безлюдье.

— Жуткая тоска, — пожаловался он. — Все так безлико, уныло. Зал ожидания, склад ненужных вещей. Заходят какие-то типы, читают мои анализы, спрашивают, почему я здесь, потом уходят и больше не возвращаются.

Рука у него была на перевязи. Лицо свежевыбрито, волосы аккуратно причесаны, весь собранный, строгий, спокойный. К задней спинке кровати была прикреплена доска для записей, о которой он упоминал. Я снял ее и прочитал вслух:

— Температура 99 <Т. е. по Фаренгейту, что равно 37,2° С>, пульс 75, сделана операция по удалению птичьей дроби. Осложнений не наблюдается. Выписка назначена на завтра.

— Поди еще дождись…

— Как самочувствие?

— Ноет, — ответил он. — У вас, наверное, тоже. Я кивнул, повесил доску на место, сел.

— Тина сказала, это с вами уже в третий раз… — заметил я.

— Гм… — он криво усмехнулся. — Ей никогда не нравилась моя работа. Как-то раз один растратчик выпалил в меня из пистолета. Довольно странно, потому как растратчики — обычно люди тихие… Думаю, что и в своих делах он был таким же профаном. Стрелял из очень маленького пистолетика, попал мне в бедро. Даже такую мелочь не мог нормально держать, так и прыгала у него в руке… Готов поклясться, перед тем как выстрелить, он зажмурился.

— А потом выстрелил снова?

— Э-э, нет. Я, знаете ли, набросился на него. Он уронил пистолет и заплакал. Совершенно душераздирающее зрелище, я вам доложу! Жалкое…

Я с уважением взирал на Джерарда. Наброситься на человека, который едва тебя не убил… ничего себе жалкое…

— Ну а второй раз? — спросил я. Он поморщился.

— М-м… Второй раз убийца был куда ближе к цели. После этого случая Тина взяла с меня клятву, что я буду заниматься только бумажной работой. Но, знаете, как-то не очень получается… Если работа ваша состоит в охоте за преступниками, какого сорта и разряда они бы ни были, всегда есть шанс, что они попробуют с тобой поквитаться. Даже если речь идет о промышленном шпионаже, чем я обычно занимаюсь, — он снова улыбнулся, на этот раз иронично. — Но стрелял в меня, кстати, вовсе не преступник, юный жуликоватый химик, продававший секреты своей компании конкурентам. Нет, его отец. Странно, правда? Почему-то отцы никогда не считают своих драгоценных детей виноватыми. Он звонил мне раз шесть, угрожал, кричал, что я отправил в тюрьму блистательно талантливого, выдающегося человека, разрушил его карьеру, подставил его вместо кого-то… Короче, он был просто невменяем. Психическое расстройство, полагаю. Как бы там ни было, но однажды он подкараулил меня у выхода из офиса, подошел и выстрелил прямо в грудь, — он зябко передернулся. — Никогда не забуду, какое у него в тот момент было лицо. Торжествующее, злобное, совершенно безумное…

— И что же с ним стало? — завороженно спросил я.

— Отец периодически попадает в психушку. А вот что с сыном — не знаю. Хотя… уже давно должен был выйти из тюрьмы. Все это довольно грустно, знаете ли. Такой способный и умный молодой человек, гордость и радость отца…

Мне стало интересно.

— А вы никогда не пытались выяснить, что было с людьми, которых вы схватили, после?

— Нет, почти никогда. Вообще-то в целом создания они по большей части никчемные. Алчные, бессердечные, злобные и хитрые. Они мне безразличны. Некоторые, конечно, достойны жалости. Но чаще я все-таки на стороне их жертв.

— Не так, как в одной старой шутке? — спросил я.

— Какой шутке?

— Ну, истории про одного человека, который попался ворам. Они его избили, ограбили и оставили лежать, истекающего кровью и без сознания, в канаве. А тут мимо проходили два социолога. Один посмотрел, увидел его там и говорит другому: «Человек, который сделал это, нуждается в нашей помощи».

Джерард усмехнулся и тут же скорчил болезненную гримасу и приложил руку к плечу.

— Только не думайте, — сказал он, — что мой случай типичен. Мне просто не везло, вот и все. У нас в агентстве есть только еще один человек, в которого стреляли. Не забывайте, большинство полицейских за всю свою службу ни разу не бывали ранены.

Большинство, но далеко не все, подумал я. И сказал вслух:

— В данном случае ваше невезение целиком объясняется моей глупостью.

Он осторожно и неуклюже покачал головой.

— Не надо себя корить. Я вернулся и въехал во двор по собственной инициативе. Давайте забудем об этом, идет?

Я с благодарностью воспринял этот его жест, но считать себя виновным не перестал. Идея отпущения грехов всегда казалась мне порочной. Грешить и ошибаться — в природе человека. Получив прощение, можно начинать грешить заново. Быть прощенным несколько раз подряд — значит разрушить свою душу. Хорошо, подумал я, что я больше не сделал ничего такого, что заслуживало бы прощения со стороны Джерарда.

Если можно охарактеризовать Джерарда одним словом, размышлял далее я, то это будет слово «порядочный». Нет, он вовсе не являлся яркой или живописной личностью, как это понимается в детективах, — то есть эдаким небрежным в манерах и пьяноватым любителем женского пола. Добродетель, как и ртуть, трудно уловима, но труднее всего уловить добродетель в таких вот строгих чертах лица. Серьезный, рациональный, спокойный человек, он, казалось, был лишен каких-либо нравственных и ментальных отклонений, свойственных столь многим в наши дни. Упоения собственной грубой силой, эгоистичной напыщенности, всепоглощающей тревоги, неуверенности и страха — всех этих черт, которые я ежедневно наблюдал не только у своих покупателей, но и в среде людей, которым доверялись другие, — чиновников, разного рода профессионалов. Но как знать, уверенным в наши дни быть ни в чем нельзя. Возможно, у Джерарда имелись свои скрытые и многочисленные пороки, свой скелет в шкафу. Но то, что я видел, мне пока что нравилось.

Я рассказал ему о находке Брайана и показал одну из копий воровского списка, добавив при этом, что почерк очень напоминает почерк Пола Янга.

— Господи Боже, — протянул он, пробежав глазами листок. — Он с тем же успехом мог подписать полное признание.

— Да.

— Впрочем, понятно, зачем ворам понадобилась эта записка, — продолжил он. — Сплошные французские названия. Им нужно было свериться, чтобы не ошибиться. Иначе как узнаешь, то они берут или нет.

— Если только не видели такие этикетки прежде, — заметил я.

Джерард поднял глаза от бумаги.

— Вы что же, хотите этим сказать, что за взломщиками, проникшими в лавку, стоял кто-то другой?

— К чему им список, если б обстояло иначе?

— Верно… — он сдержанно улыбнулся. — А как считаете, они могли убить Зарака?

Я открыл рот, потом закрыл. Затем, немного оправившись от неожиданности, неуверенно покачал головой.

— Не знаю… — сказал я. — Они, конечно, громилы и мерзавцы, но .. но был один момент, когда тот, что поздоровее, выхватил дробовик из фургона, прицелился в меня, а потом словно засомневался. Так, во всяком случае, мне показалось. Если б он убил Зарака… разве не вел бы себя иначе?

Джерард обдумал услышанное.

— Как знать… Ведь Зарака убили не вблизи от китайского ресторанчика. Возможно, преступник колебался, потому что ваш двор — место куда более оживленное. Но люди, идущие на ограбление с оружием, как правило, готовы убить. Не забывайте этого.

Никогда не забуду, подумал я.

— Что заставило вас стать детективом? — с любопытством спросил я.

— Только не произносите этого слова, «детектив». Тине страшно не нравится.

— Ну хорошо. Следователем, консультантом.

— Я окончил колледж и был глупым, романтичным юнцом, которого привлекала мысль стать сыщиком… — еще одна, немного кривая, полная самоиронии усмешка. — Затем окончил бухгалтерские курсы и поступил в школу бизнеса, но как-то не слишком стремился зарабатывать тем, чему меня там учили. Все это казалось таким скучным, бесцветным, унылым. Как-то раз поделился своими сомнениями с дядей, сказал, что непременно поступил бы на работу в полицию, если б не знал, что все семейство тогда хватит инфаркт. А у него гостил в то время друг, он и говорит, почему бы мне не поступить в фининспекцию. Я и представления не имел, что это такое, но друг дяди отвел меня в одно агентство и что-то им там нашептал. И они предложили мне нечто вроде испытательного срока, поработать год, и начали учить приемам и методам расследования Другое агентство, не «Деглетс». Затем «Деглетс» поглотил эту конкурирующую организацию, и я перешел к ним, вместе с мебелью и всем прочим.

— И ни разу об этом не пожалели? Он призадумался, потом ответил:

— Знаете, стало очень модным объяснять любое преступление влиянием среды, воспитанием. При этом вину всегда сваливают на кого-то еще, на кого угодно, только не на самого преступника. Ни один человек не рождается плохим, все это болтовня. О, если бы не бедность, не пьющий жестокий отец, не безработица, капитализм и так далее, в том же духе… Вы слышали это сотни раз. И вдруг появляется злодей, какой-нибудь мальчик из приличного дома, сын нормальных родителей, никаких не безработных, а ручонки у него так и тянутся к чужому добру, в магазине или банке. О, сколько же я их перевидал! В основном такими и занимался. Нет, иногда воровать, предавать, шпионить их вынуждает определенная цепь обстоятельств, но по большей части, насколько я убедился, порочные наклонности свойственны им от природы. Ведь чаще воровать заставляет вовсе не нужда. Нет, они ловят кайф. И если считать их бедными несчастными жертвами общества, они разрушат всех и вся на своем пути. — Он поерзал на подушках, устраиваясь поудобнее. — Я был воспитан в уважении к такому старомодному понятию, как честная игра. Даже теперь усталый старый мир не склонен считать, что на войне хороши все средства и приемы… И я хочу восстановить Правила честной игры. Но пока что не слишком подумается, каждую секунду на свет появляется новый ловкач с компьютером… А почему вы спрашиваете?

— Вы уже ответили, — сказал я. Он облизал пересохшие губы.

— Будьте добры, подайте мне воды.

Я подал ему стакан, потом, когда он напился, поставил обратно на столик.

Будь благодарен за то, что на свете существуют злодейства, подумал я. Они обеспечивают миллионы рабочих мест, в том числе и Джерарда. Полиция, адвокаты, налоговые инспектора, тюремные надзиратели, судебные исполнители и секретари, охранники, изготовители решеток и разного рода сигнальных устройств. Где бы они все были и чем занимались, если б не многоликие ипостаси Каина?..

— Джерард… — сказал я.

— Да?

— Насколько простираются мои полномочия в качестве консультанта?

— Не понял?

— Ну… я просто хотел сказать… в «Серебряном танце луны» ни о каких цистернах виски речь не шла. И это виски, «Рэннох», наверняка находится где-то поблизости, скрывается под личиной «Лэфройга». Нет скорее все же «Беллз».

Джерард заметил, как уголки моих губ искривила усмешка. Сам усмехнулся и тут же болезненно поморщился.

— Уж не хотите ли вы сказать, что можете найти его, выпивая на каждом углу, отсюда до Джон-о-Гротс <Крайняя северная точка Великобритании>?

— А также в Беркшире, Оксфордшире и на всем пути до Уэтфорда? Примерно с полмиллиона забегаловок… Знаете, как это называется? Синдром кузнечика. Бесцельное блуждание от бара к бару.

— Пожалуйста, перестаньте, — простонал он. — Смеяться больно…

— М-м… — промычал я. — Цирроз печени, вот моя судьба.

— Ну хватит!

— Да это я так, шучу.

— Знаю. Однако же…

— Да. Что ж, придется пить виски при каждом удобном случае, если уж не в каждом баре. Но это вовсе не означает, что я его найду.

— Как знать. В каком-нибудь темном маленьком баре на окраине Ридинга.

Я покачал головой.

— Нет. Скорее в таком заведении, как «Серебряный танец луны». Где дымно, шумно, танцы и большой оборот.

Взгляд его стал задумчиво-рассеянным.

— Все зависит от того, сколько захочет потратить Кеннет Чартер. Как вы сказали, дело может зайти довольно далеко… Но я постараюсь убедить его, что оно того стоит. Знаете, как ни странно, но очень дальний прицел иногда окупается, с вероятностью примерно один на пятьдесят тысяч.

Я не ожидал, что он примет мои соображения настолько всерьез. Похоже, то, что я собирался сказать ему дальше, не так уж и важно. Но я все-таки сказал:

— Я упросил сержанта Риджера отдать мне одну из бутылок, конфискованных в ресторане. Может, этикетка наведет на какую мысль… Знаю, с цистернами Кеннета Чартера это на первый взгляд не связано, но… Если узнать побольше о вине, возможно, это выведет нас и на виски.

Он покосился на копию списка, лежавшего на одеяле.

— То есть, вы хотите сказать, к Полу Янгу?

— Думаю, да… Да. Он заметил спокойно:

— Информация о винных этикетках входит в компетенцию консультанта, это безусловно. А вот подбираться к нему слишком близко вам, пожалуй, не стоит.

## Глава 12

Анри Таве на своем экспансивном английском попросил передать привет моей дорогой матушке.

Я сказал, что передам.

Он сказал, что совершенно счастлив слышать мой голос по прошествии стольких месяцев и еще раз выразил соболезнования по поводу кончины моей дорогой и любимой Эммы.

Я поблагодарил его.

Он сказал, что нынешний урожай привел бы меня в полный восторг, особенно удался в этом году мелкий душистый виноград. Все в Бордо только и говорят, что теперь можно достичь незабываемых рекордных результатов 1970 года.

Я поздравил его с этим.

Он спросил, не могу ли я выкроить время и приехать. Вся его семья, все друзья будут просто счастливы.

Я выразил сожаление, что дела в магазине не позволяют отлучиться на длительный срок.

Он меня понял, c'tst la vie <Такова жизнь (фр)>. И выразил надежду, что сумеет помочь и ответить на все вопросы, раз уж я позвонил.

Ободренный этим высказыванием и преисполненный благодарности, я объяснил, что произошла подмена вина. Упомянул также о существовании различных этикеток.

— Увы! — воскликнул он. — К сожалению, это не первый случай. Весьма прискорбный к тому же.

— Если я опишу одну из этикеток… не могли бы вы выяснить, настоящая она или нет?

— Конечно, — ответил он. — Завтра, Тони, дорогой.

Я звонил ему из кабинетика в лавке, на столе передо мной стояла бутылка «Сент Эстеф». Я сказал:

— На этикетке изображен chateau <Замок(фр)> в окрестностях Сент Эстефа, хорошо известной вам деревни.

— О да, там жили мои дедушка с бабушкой! Я там всех знаю.

— Да… На этикетке также имеется текст, где упоминается Шато Кайо, — я продиктовал по буквам. — Вам это что-нибудь говорит?

— Нет. Однако не забывайте, в окрестностях О Медо находится около двухсот небольших замков. И всех их я, конечно, не знаю. Но постараюсь выяснить.

— Замечательно, — сказал я. — Ну а далее там написано: «Misen bouteilles par W. Thiery et Fils, negotiants a Bordeaux» < «Разлито В Тьери и сыновья, коммерсантами из Бордо» (фр )>.

Тут Анри Таве сразу же насторожился.

— Не знаю никакого В. Тьери и сыновья, — проворчал он. Месье Таве, будучи сам negotiant a Bordeaux, знал почти каждого винодела в лицо. Не то что какой-нибудь там замок в семидесяти километрах к северу. — Выясню, — обещал он.

— Ну и, наконец, указан год урожая.

— Какой год?

— 1979-й. Он фыркнул.

— О, урожай был обильный и вполне качественный.

— Вообще довольно красивая этикетка, — заметил я. — Кремовый фон, на нем черные и золотые буквы, а сам chateau вычерчен схематически, но очень элегантно, одной линией. Надо сказать, этот chateau мне что-то страшно напоминает… Жаль, что вы не видите этого рисунка, тут же узнали бы.

— Так отклей этикетку, Тони, мой мальчик, и пришли ее мне.

— Да, это мысль.

— Ну а вино под этой этикеткой? — осведомился он. — Что это было за вино?

— Похоже, в основе итальянское. Возможно, смешано с югославским, потом опять смешано с тем, что оказалось под рукой. Думаю, определить его происхождение не под силу даже профессионалу-дегустатору. Довольно светлое, легкое… Не слишком выраженный вкус. Немного незрелое. Но в целом довольно неплохое. Пить можно. Откуда бы оно ни взялось, его не слишком испортили перед тем, как разлить по бутылкам.

— Бордо в бутылках… — задумчиво протянул он.

— Если этого chateau не существует, вино могли разлить где угодно, — заметил я. — Пробку я сохранил. По виду новенькая, никаких букв или цифр.

Передо мной на столе стояли, выстроившись в ряд, шесть пробок, все одинаковые. Когда в подвале деревенский винодел разливает вино по бутылкам, он печатает на пробке свое имя и год урожая. И торговец или потребитель, заказывающий деревенское вино, всегда первым делом смотрит на пробку. Вообше-то мошенник вряд ли станет подделывать и пробку — слишком уж велик риск. Можно нарваться на знатока, который с первого взгляда распознает что ему подсовывают что-то не то.

Надо сказать, что этикетки для бутылок с вином из «Серебряного танца луны» были подобраны с толком. Знакомые, всеми уважаемые названия, вина такого сорта стоят недешево. Само же вино, капля среди безграничного моря европейских вин, стояло изготовителю примерно одну пятнадцатую от суммы, которую выкладывали за него клиенты Ларри Трента.

Я спросил Анри Таве, когда он теперь позвонит.

— Завтра вечером, в это же время. Постараюсь утром все выяснить.

Я поблагодарил его несколько раз, и мы распрощались. Я представил, как он торжественно восседает у себя в столовой за большим обеденным столом, покрытым кружевной скатертью, и попивает арманьяк после ужина. И категорически отказывается идти смотреть телевизор с женой.


На следующий день, ровно в час, как и было договорено, Флора заехала за мной в лавку в роскошном автомобиле Джека. И мы отправились на скачки в Мартино-парк. По дороге она неумолчно болтала — очевидно, просто нервничала. Все разговоры сводились к тому, чего я не должен говорить Окни Свейлу, владельцу лошади, которого она так боялась.

Вообще, на мой взгляд, Флоре было совершенно некого бояться. И комплексовать — тоже незачем. В мире скачек ее знали, для дамы средних лет, матери семейства, выглядела она просто прелестно. Да и одета была соответствующим образом — в пошитый на заказ костюм и, по всей видимости, страшно дорогие туфли. Однако, как известно, самоуверенность происходит из внутреннего состояния, а что касалось внутреннего состояния Флоры, то оно сейчас больше всего напоминало застывший и немного трясущийся студень.

— Только не спрашивайте, почему его зовут Окни, — говорила она. — Просто его там зачали.

Я рассмеялся.

— Да-да, правда, и это ему не нравится. Нет, само имя нравится, есть в нем какое-то благородство и величие, а это для него очень важно. И, Тони, дорогой, если б он обладал манерами и произношением Джимми, то имя Окни было бы ему в самый раз… Придает нечто возвышенное, отмечает принадлежность к высшему классу. У вас это тоже иногда прорывается, нет-нет, не смейте спорить, это в вас есть, но я-то знаю, Тони, вы все время подавляете это в себе, потому что работаете в лавке и не хотите выделяться среди других, ну вы меня понимаете…

Эти ее рассуждения рассмешили и одновременно огорчили меня. Еще в самый первый день пребывания в лавке, куда я поступил мальчиком на побегушках, подметал и таскал ящики и коробки, я вдруг понял, что мой голос и произношение не соответствуют обстановке, и постарался изменить их. Это оказалось не так уж сложно — побольше горловых звуков, язык держать ближе к передним зубам, словом, нечто противоположное занятиям по фонетике, когда я из кожи лез, чтоб научиться говорить по-французски как настоящий француз.

— Постараюсь впредь имитировать Джимми, обещаю, — сказал я. — Кстати, как он?

— О, гораздо лучше, бедняжка, слава тебе, Господи!

Я сказал, что рад слышать.

— Окни считает, что ему принадлежат не только лошади, но и Джек в придачу, — заметила она, возврашаясь к прежней теме. — Прямо терпеть не может, ненавидит, когда Джек разговаривает с другими владельцами… — Сбросив скорость перед поворотом, она вздохнула. — Некоторые владельцы жуть до чего ревнивы. Нет, наверное, этого не следовало бы говорить, но скажу. Окни страшно злится, если Джек выставляет на скачки чью-то другую лошадь, прямо так весь и кипит…

Вела она машину уверенно, почти автоматически, на дорогу, поглощенная своими мыслями, почти не смотрела. Она сказала, что обычно сама возит Джека на разные встречи — в машине он любит почитать, подумать, а то и соснуть на обратном пути.

— Он ведь все остальное время на месте не сидит, не заставишь. Так что для него это даже полезно.

— А сколько этому Окни? — спросил я.

— Под пятьдесят, кажется. Он производит какое-то совершенно сумасшедшее нижнее белье. Но никогда толком не скажет, какое именно. Не любит говорить об этом, — она нервно хихикнула. — Дамские панталоны в стиле «директория», неплохо, да?

— Не буду задавать ему этот вопрос, — сказал я. — Панталоны в стиле «директория»! Надо же!.. По-моему, даже наши прабабушки их уже не носили.

— А вот сейчас носят, — сказала Флора. — Их можно увидеть в субботних газетах, в таких маленьких рекламных объявлениях Ну, наряду со всякими Другими предметами, к примеру, плечиками, которые подшивают, чтоб не казаться сутулой, какими-то штуками, похожими надверные звонки… правда, там почему-то не сказано, для чего они предназначены. Ну и разными другими чудными вещичками. Вы разве не видели?

— Нет, — улыбнувшись, ответил я.

— Я иногда стараюсь понять, что за люди их покупают, — заметила она. — Какие мы все разные, и жизни у нас такие разные!..

Я покосился на нее и увидел округлое лицо, аккуратно уложенные седеющие волосы, клипсы с жемчугом, и уже не в первый раз подумал, что смысл ее слов был куда значительнее тона, которым она их произносила.

— Я, кажется, говорила вам, дорогой, что у Окни на скачках собственная ложа? Так что поднимемся к нему, как приедем, и будем торчать там целую вечность, даже после того, как скачки кончатся. Возможно, он будет с дамой… Это я вам на всякий случай говорю, она ему не жена, и он не любит, когда люди спрашивают об этом. Так что, Тони, дорогой, не вздумайте ненароком спросить его или ее, хорошо?

— Слишком уж много на свете вещей, о которых этот Окни не желает говорить, — проворчал я.

— О да, дорогой мой, я же сказала, этот Окни — человек сложный. Но, если вы будете придерживаться одной темы, лошадей, все будет нормально. Он просто обожает говорить о лошадях, хоть целую ночь напролет, а я, как вы знаете, тут полный профан.

— Ну а какие же еще камушки в огород можно забросить? — поинтересовался я. — Религия, политика, история, медицина?..

— Ах, Тони, дорогой, вы меня просто дразните! — Она свернула к воротам в Мартино-парк, где охранник, по-видимому, узнав ее, приветливо махнул рукой. — И еще не забудьте, его лошадь зовут Бризи Палм <В дословном переводе Пальма на Ветру.>. Жеребец-двухлетка, девять раз в этом сезоне участвовал в скачках, два раза выиграл. А один раз вырвался из стойла и едва не убил помощника стартера, но только этого, пожалуй, тоже лучше не говорить.


Она остановила машину, но вышла из нее не сразу — сперва, глядя в зеркальце водителя, надела очень идущую ей шляпку и кокетливо сдвинула ее набок, под должным углом.

— Совсем забыла спросить, как ваша рука, дорогой? — осведомилась она. — Похоже, еще болит, да?

— С чего вы взяли? — немного смущенно спросил я.

— Вы морщитесь, когда двигаете ею.

— О…

— Может, лучше носить на перевязи?

— Лучше начать работать ею, мне кажется. Я встретил в зеркале взгляд ее добрых глаз.

— Знаете что, Тони, дорогой, думаю, нам прежде всего следует зайти в медпункт и взять там такую узенькую черную перевязь. Ну, которой пользуются жокеи при переломах. И тогда вы будете избавлены от рукопожатий. Насколько я успела заметить вчера, когда заезжала к вам с Тиной, вы их избегаете, потому что больно. Да и толкать вас никто не будет, повязка хорошо заметна издали.

Я не нашелся, что ответить. Мы пошли в медпункт, где, используя все свое обаяние и напор, она получила желаемое. И вскоре я вышел на улицу с Рукой на перевязи, чувствуя себя при этом немного глуповато.

— Ну вот, так-то гораздо лучше, дорогой, — кивнула она. — А теперь в ложу Окни… — Самоуверенность, с которой она держалась в медпункте, моментально куда-то испарилась. — О Боже! Почему при нем я чувствую себя такой идиоткой? Такой неопытной, глупой и неуклюжей, словно школьница!..

— Выглядите вы просто шикарно, — нисколько не покривив душой, заметил я. — Красивая, элегантная. Так что прочь все сомнения и страхи!

Однако глаза ее свидетельствовали об обратном, и я слышал, как нервно и учащенно она дышит, поднимаясь на четвертый этаж.

Трибуны в Мартино-парк считались лучшими в стране, их проектировали и строили в те времена, когда увлечение модернизмом еще не охватило повально все сферы и области. Где-то в пятидесятые старые скамьи прогнили и грозили обрушиться, и было решено восстановить ипподром в прежнем виде. И хотя от сквозняков зрителей это не уберегло (результат порочности архитектурной школы, пренебрегающей элементарными законами физики), менее популярным и доходным сооружение от этого не стало. Отовсюду было удобно следить за ходом скачек — и из-под козырька, и с открытых трибун, — а потом обмывать выигрыш в любом из баров, где всегда хватало места. На круг почета выходила застекленная галерея (зимой там было тепло, летом — прохладно), над боксами, где распрягали лошадей, была крыша, как в Эйнтри <Ипподром близ Ливерпуля, где ежегодно проводятся скачки «Гранд нэшнл».>, с тем чтобы участники скачек всегда оставались сухими.

Внутри в коридоры выходили длинные ряды дверей в ложи. И, выйдя из лифта, мы увидели, как официантки катят тележки с едой — не то что в Ас-коте <Ипподром близ г Виндзора, где в июне проходят ежегодные четырехдневные скачки.>, где они разносят еду на подносах по открытым трибунам и то и дело роняют эклеры. Словом, Мартино-парк был даже слишком комфортабельным ипподромом по британским меркам, флора сказала:

— Сюда, — и, преисполненная самых дурных предчувствий, двинулась вперед. Нет, подумал я, не может этот Окни Свейл быть настолько уж страшным, как она его себе представляла. Просто не может, и все тут.

Дверь в ложу была открыта. Мы с Флорой подошли вместе и заглянули. Нельзя сказать, что буфет у стены ломился от еды и напитков. Все остальное пространство занимали три столика со стульями, на балкон вела застекленная дверь. Справа от входа — небольшой сервировочный столик, чистый и ничем не заставленный. Окни, в отличие от многих других владельцев лож, мимо которых мы проходили, ленчем не угощал.

За одним из столиков сидел в полном одиночестве мужчина. Голова склонилась над спортивной газетой, рядом наготове букмекерская книга и ручка.

Флора откашлялась.

— Окни? — неверным голоском окликнула она и сделала робкий шажок вперед. Мужчина за столиком неторопливо поднял голову от газеты, вопросительно приподнял бровь. Даже увидев Флору и, несомненно, узнав ее, он вовсе не спешил встать ей навстречу. В конце концов он все же встал, но сделал это не автоматически, а с запозданием, словно с трудом вспомнив о правилах хорошего тона.

Высокий, песочного цвета волосы, очки, бледно-голубые глаза. Он нехотя улыбнулся.

— Окни, это Тони Бич, — сказала Флора. Окни спокойно обозрел меня с головы до пят, взгляд на долю секунды задержался на перевязи.

— Конюшенный Джека? — спросил он.

— О нет, нет, — ответила Флора. — Просто мой спутник.

— Как поживаете? — спросил я, имитируя вежливые интонации Джимми, и получил вместо ответа кивок. Похоже, эта оказанная мне милость несколько взбодрила Флору, хотя она и продолжала нервно переминаться с ноги на ногу.

— Джек просил передать, что главный конюшенный отзывается о Бризи Палм просто прекрасно, — храбро заявила она.

— Я сам говорил с Джеком, — буркнул Окни. А затем, после довольно долгой паузы, добавил: — Выпить желаете?

Я почувствовал, что Флора собирается отказаться, и ответил:

— Да. Почему бы нет? — имитируя на сей раз протяжные интонации Джимми. Мне казалось, что Флоре просто необходимо выпить.

Окни рассеянно обозрел буфет. Там стояли бутылка джина, бутылка виски, несколько бутылок с тоником и бокалы. Взяв стоявший рядом с ним на столике бокал, он подошел к буфету и протянул руку к бутылке «Сигремс».

— Джин с тоником, Флора? — предложил он.

— О, с удовольствием, Окни.

Флора покупала у меня джин только для гостей, говорила, что сама не слишком любит этот напиток. И теперь с трепетом наблюдала за тем, как Окни, плеснув в бокал на два пальца джина, разбавил его таким же количеством тоника.

— Лед? Лимон? — спросил он и, не дожидаясь ответа, бросил в бокал и то и другое… Затем, глядя уже на меня, протянул ей бокал. — А вам… э-э .. то же?

— Виски, — ответил я. — Любое.

Это оказалось виски «Тичерз». Он плеснул мне в бокал на два пальца золотистой жидкости. Затем руКа его замерла над бутылкой с содовой и имбирным пивом.

— Нет, чистое, — сказал я. — И без льда.

Брови его медленно поползли вверх. Он протянул мне бокал, закрыл крышечкой горлышко бутылки «Тичерз» и налил себе джина на два с половиной пальца. И добавил совсем немного тоника. И два кубика льда.

— Что ж, за удачу! — сказал я и отпил глоток. — За… э-э… Бризи Палм.

— Да, да, — подхватила Флора. — За БризиПалм!

По языку моему медленно растекался целый букет вкусов — зерно, солод, дубовая бочка. Такие знакомые и живые, они постепенно блекли, превращались в привкусы. Возможно, я не слишком большой знаток виски и не выделил бы этот «Тичерз» среди ряда аналогичных бутылок, но то, что это был не «Рэннох», — определенно.

— Что, руку поранили? — спросил Окни.

— Э-э… — протянул я. — Дверью прищемил. Глаза у Флоры испуганно расширились, но от комментариев она воздержалась. Окни снисходительно кивнул, словно признавая сам факт наличия в жизни разных неприятных инцидентов.

— Скверно, — заметил он.

В дверях возникла официантка, толкающая перед собой тележку. Беглый взгляд на Флору подтвердил, что рассчитывать особенно не на что. Реальность обернулась тремя относительно большими тарелками — с сандвичами (на хлебе обрезана корочка), сыром с печеньем и тарталетками с клубникой. Все эти яства были плотно завернуты в прозрачную упаковочную пленку. Официантка спросила, желаем ли мы заказать что-нибудь еще, более существенное, в ответ на что Окни заметил, что поест позже.

— В старые добрые времена, — сказала мне потом Флора, — люди приносили еду и напитки с собой в ложу. Теперь же поставщики продуктов все держат в своих руках, и приходится покупать только у них, причем цены на некоторые вещи у них просто безумные, абсолютно недоступные. И Тони, дорогой, Окни просто терпеть этого не может, и если и покупает, то сущую ерунду. Нет, вообще-то он вовсе не жадный, просто такой подход… Как-то он сказал, что еда в ложах идет по ценам бара, не знаю, правда, что это означает, но он жутко злится по этому поводу.

— По ценам бара? — удивился я. — Вы уверены?

— А что, это плохо, дорогой?

— Судя по тому, как подскочили цены в барах, на каждой бутылке виски они имеют по сто пятьдесят процентов прибыли.

Флора пыталась осмыслить услышанное.

— Так значит, Окни платит в ложе двойную цену против той, которая у вас в магазине?

— Даже больше, чем вдвое.

— О Господи… — простонала она. — Я и понятия не имела, что выпивка в ложе может стоить такие дикие деньги!

— С фунта ячменя разве что донышко смочить.

— Все время вы меня дразните!

— Ну не все время.

— Не удивительно, что Окни не больно-то щедр на угощение.

— Гм. — задумчиво буркнул я. — Поставщики продуктов внакладе не остаются, но все это не идет ни в какое сравнение с рюмочками в ложах…

— С рюмочками, дорогой?

— В бутылке тридцать две рюмочки. Такова стандартная мерка во всех барах, неважно, на скачках или нет. Два сантилитра. Один большой глоток или два маленьких.

флора ушам своим не верила.

— Я не слишком часто покупаю выпивку в барах, дорогой, — вздохнув, заметила она. — А вот Джек… напротив.

Так что по зрелом размышлении, в том, что касалось выпивки, Окни можно было назвать даже расточительным, вот только щедрость у него маскировалась несколько странными манерами. Да и вообще, как я заметил позже тем же днем, злонамеренностью его манеры не отличались. Такого рода поведение характерно для отпрысков из крайне замкнутых и необщительных семей. Возможно, он даже был бы удивлен, узнав, что от этих его выходок Флору просто бросает в дрожь.

Бесстрастно взирая на меня, Окни пригубил джин.

— Вы в лошадях разбираетесь? — спросил он.

Я уже собрался было сказать «относительно», но Флора и слышать не желала ни о каком самоуничижении с моей стороны, к тому же ей хотелось приятно поразить Окни.

— Ну конечно, разбирается, Окни, дорогой! Его мать — величайший знаток верховой охоты с собаками, а отец был полковником и выдающимся любителем-наездником своего времени. А дед тоже был полковником и однажды почти что выиграл «Гранд нэшнл».

В глазах Окни блеснул и тут же погас слабый огонек, из чего я с некоторым удивлением сделал вывод, что он, должно быть, не лишен чувства юмора.

— Да, Флора, — сказал он. — Безупречные рекомендации.

— О… — Она тут же умолкла, подозревая, что сказала что-то не то, щеки у носа немного порозовели. И с самым несчастным видом уставилась в свой бокал.

— Бризи Палм, — сказал Окни, не обращая внимания на эту ее реакцию, — отпрыск Дезерт Палм <В дословном переводе — Пальма в Пустыне>, который в свою очередь родился от Бризи Сити <В дословном переводе — Город на Ветру.>, а тот — от Дроти Сити <В дословном переводе — Город, Продуваемый Сквозняками>, который доводился единоутробным братом самому Голденбургу, чей отец выиграл во Франции Arc de Triomphe <Триумфальная Арка (фр)>. Ну вы, разумеется, знаете.

Он сделал паузу, словно ожидая комментариев. И я послушно заметил:

— Очень многообещающее происхождение, — подобная фраза уместна во многих случаях, в том числе и для маскировки полного незнания всех вышеперечисленных лошадей и их достоинств.

Он важно кивнул.

— Ясное дело, американская кровь. Дроти Сити получен от Чикаго Лейк <В дословном переводе — Чикагское Озеро.> на конезаводе под Мичиганом. Хорошие, сильные, выносливые лошади. Нет, сам я, конечно, никогда не видел Дроти Сити, но беседовал с людьми, которые наблюдали его в деле. Я всегда говорил: самое лучшее — это помесь американских и английских кровей.

— И, без сомнения, были правы, — вставил я.

Еще в течение нескольких минут Окни распространялся на тему происхождения Бризи Палм, а я время от времени вставлял в этот поток краткие, но уместные фразы. И вскоре заметил, что Флора прямо на глазах начала успокаиваться и расслабляться.

Однако весь этот достигнутый ею прогресс пошел насмарку, когда из дамской комнаты, попудрив там носик, явилась та самая женщина, на которой Окни не был женат. И смущение, испытываемое Флорой в обществе Окни, удвоилось при появлении этой дамы.

Она была на шесть дюймов выше, на шесть дюймов стройней и приблизительно лет на шесть моложе Флоры. Кроме того, у нее были совершенно потрясающие огромные серые глаза, длинная тонкая шея и шикарный макияж. Одета она была примерно в том же роде, что и Флора, но с куда большим шиком и элегантностью: пошитый на заказ костюм, еще более дорогие туфли, маленькая фетровая шляпка, сдвинутая набок под должным углом. Зрелая, элегантная, утонченная, словом — совершенно сногсшибательная женщина.

Слов нет, рядом с ней Флора выглядела жалкой коротышкой. Я обнял ее за плечи — на секунду показалось, что она сейчас заплачет.

— Флора, — сказал Окни, — вы, кажется, знакомы с Изабеллой… Изабелла, дорогая, это приятель Флоры… э-э… как вы сказали, его имя?

Я сообщил. Он в свою очередь сообщил Изабелле. Мы с Изабеллой обменялись сдержанными приветственными улыбками, и Окни вернулся к описанию достоинств американских предков своего скакуна.

Скачки тем временем шли своим чередом, первый, второй, третий заезд. По их окончании все спускались вниз, посмотреть поближе лошадей в круге почета, затем снова возвращались в ложи наблюдать за ходом скачек. Окни делал вполне серьезные ставки — через букмекеров. Изабелла размахивала целыми пачками тотализаторных билетиков. Флора заявила, что ставить ничего не будет, а лучше пойдет и проверит, все ли в порядке с Бризи Палм.

Я пошел с ней и разыскал главного конюшенного Джека (не приторно льстивого Говарда, а другого, маленького подвижного мужчину с острыми беспокойными глазками, в обязанности которого входило сопровождать лошадей на скачки), который таинственным шепотом заявил, что с лошадью все в порядке, лучше не бывает и что миссис Готорн совершенно не о чем беспокоиться. Все в лучшем виде.

Но миссис Готорн, естественно, не поверила и продолжала беспокоиться.

— Тони, милый, почему вы не сказали Окни, что у вас с рукой? — спросила она.

— А чем тут хвастаться? — скептически заметил я. — Не хочу об этом говорить. Беру пример с Окни.

Болтушка Флора глубоко вздохнула.

— Странно, дорогой… Тут нечего стыдиться. Мы вернулись к лифту и поднялись в ложу, где Флора тоскливым взором покосилась на все еще упакованную еду, оставленную на буфете, и спросила, обедал ли я.

— Нет, — ответил я. — А вы?

— Тоже нет, — вздохнула она. — Мне следовало бы помнить.. — И далее она поведала о смертельной ненависти Окни к поставщикам продуктов.

Никаких других гостей Окни не пригласил. Похоже, он предполагал, что мы с Флорой будем возвращаться к нему в ложу после каждого заезда, но вслух этого не произносил Странное, мягко говоря, отношение к гостям.

Мы стояли на балконе и ждали третьего заезда, и тут вдруг он спросил Флору, нашел ли Джек человека которому можно было бы сдать внаем одного его Жеребца. Оказывается, он забыл спросить об этом, когда звонил Джеку в больницу.

— Как только вернется домой, тут же этим займется, — с жаром принялась успокаивать его Флора. А мне объяснила: — Окни владелец одной из кобыл, которую арендовал Ларри Трент.

Окни строгим тоном заметил:

— Отличная молоденькая кобылка от Челки. Трехлетка, сердце — как автомобильный мотор. Унаследовала от матери, разумеется.

Я вспомнил.

— Кажется, видел ее во дворе у Джека, — сказал я. — Четыре вечера подряд наблюдал.

— Вот как? — глаза Окни оживились. — Темно-каштановая, на лбу белая звездочка. Глаза добрые.

— Да, точно она! — кивнул я. — Тонкая кость, хорошие прямые коленные сухожилия. И еще мелкие такие шрамчики у плеча. Похоже, поранилась о колючую проволоку.

Окни был и доволен и раздражен одновременно.

— Вырвалась как-то. Еще двухлеткой была. И это надо же, чтоб напороться на единственную во всем Беркшире колючую проволоку! Прямо на нее и налетела, дурашка. У лошадей вообще с умом туговато.

— Да, легко впадают в панику, — согласился я. Тут Окни заметно потеплел ко мне. Флора заметила это и воспряла духом.

— А ваша кобылка неплохо поработала на Ларри Трента, — заметил я.

— Недурственно. Выиграла гандикап в Ньюбери и еще один в Кемптоне. Мы с Ларри подзаработали, через букмекеров, конечно, но я надеялся на черный шрифт.

Я заметил, что Флора снова встревожилась.

— Да, разумеется, — с пониманием дела кивнул я и увидел, что она снова расслабилась. Слова «черный шрифт» всплыли из детских воспоминаний и пришлись как нельзя более кстати. Лошади, выигравшие самые престижные скачки и большие призы, удостаивались чести быть пропечатанными крупным черным шрифтом в аукционных каталогах. «Черный шрифт», заработанный любым производителем, автоматически повышал цену на его потомство на многие тысячи. — Вы и весь следующий год собираетесь ее тренировать? — спросил я.

— Ну если найду кого-нибудь, кто возьмет внаем, — он сделал паузу. — Сам я вообще-то предпочитаю двухлеток. В этом году у Джека было четыре моих. Продам их, если хорошо себя проявят, или сдам внаем. Выгодное дело, особенно если речь идет о кобылах, когда, конечно, они чистокровные. Потом их всегда можно спарить или продать как племенных. Ларри часто брал у меня кобыл. В основном трехлеток или четырехлеток. Он вообще знал толк в лошадях, наш Ларри, бедняга…

— Да, мне говорили.

— Вы были с ним знакомы?

— Нет, — я покачал головой. — Видел на том приеме, вот, собственно, и все… — Перед моим мысленным взором предстал Ларри. Живой и одновременно уже погибший. Человек, чья смерть заставила зашевелиться и забегать стольких червячков.

— Я на той вечеринке не был, — тихо заметил Окни. — Скверно, что он погиб.

— Вы хорошо его знали? — осведомился я.

— Достаточно хорошо. Нет, близкими друзьями мы, конечно, не были. Нас объединял интерес к лошадям.

Тони Окни выдал то, о чем умолчали губы. По его, Окни, оценкам, Ларри Трент был ему не ровня.

— А… э-э… вы бывали когда-нибудь у него в ресторане? В «Серебряном танце луны»?

Окни еле заметно поморщился.

— Да, виделись там однажды, у него в офисе. Зашел обсудить одно дело. Ну а после пошли обедать. Обед с танцами, так называл это Ларри. Очень громкая музыка… — фраза повисла в воздухе, подразумевавшееся неодобрение не было высказано.

— И как вы нашли его вино? — спросил я.

— Вино? — Он искренне удивился.

— Я виноторговец, — пояснил я.

— Ах вон оно что… — Очевидно, в кругу Окни виноторговцы более или менее котировались. — Интересно… Насколько мне помнится, вино как вино. Нормальное. В самый раз для обедов с танцами.

В самый раз, чтоб подвести черту под этими разговорами о подозрительных бутылках. Я счел, что расспрашивать Окни о виски смысла не имеет. Он был явным приверженцем джина.

Лошади, записанные на третий заезд, вышли на дорожку и помчались вдоль трибун. Окни поднес к глазам массивный бинокль и следил за своей фавориткой — довольно плотной гнедой лошадкой, которая шла подпрыгивающей напористой рысью, как импала. На шее у нее уже выступил пот.

— Борется со своим жокеем, — пробормотал Окни. — Проиграет заезд, это точно, — он опустил бинокль и нахмурился.

— Иногда Ларри Трент покупал лошадей на ярмарках, — как бы между прочим заметил я, продолжая следить за скакунами. — Случайно не для вас?

— Нет-нет. Для брата. — Мыслями Окни был где-то далеко. — Лошадей, находившихся в обучении. Трехлеток, а иногда четырех— и даже пятилеток. Потом переправлял их за границу, вот таким образом. А я… я нет, я покупаю только годовалых жеребят… И только по рекомендации производителей, разумеется…

Флора прислушивалась к нашей беседе, и на лице ее отражалась целая гамма чувств — от изумления до полного удовлетворения. Исчезновение Реймкина получило свое вполне земное и ничуть не мистическое объяснение. Она не то чтобы была разочарована, нет, в удовлетворении этом явно читалось облегчение.

— Вы только посмотрите! — сердито воскликнул Окни. — Что вытворяет эта чертова скотина!

Его ставленница выиграла схватку с жокеем и уносилась прочь самым откровенным галопом. Окни снова поднес бинокль к глазам, губы его сложились в плотную злобную линию. Можно подумать, он свернул бы жокею шею, если б тот попался сейчас ему под руку.

— А вы брата Ларри Трента знаете? — не унимался я.

— Что? Нет. Нет, никогда не встречал. Ларри говорил… Вы только поглядите! Да этого болвана следует оштрафовать!.. Как-то раз видел, как Ларри купил очень хорошую лошадь на аукционе. Тысяч за пятьдесят, если не ошибаюсь. Я тогда еще подумал, если у человека такая уйма денег, к чему ему брать лошадей внаем? А он вдруг и говорит: «Это денежки моего брата, не мои». Но вся суть в том, что он в лошадях смыслит, а вот брат — нет. Единственное, по его словам, чего не умеет его брат. Вообще мне показалось, он ему завидует. Но таковы люди, так уж они устроены. Нет, вы только полюбуйтесь на этого прИдурка! Проскочил через старт!. Совсем рехнулся! Просто безобразие! — в голосе его звенело раздражение. — Теперь выйдет заминка, а Бризи Палм должен бежать в следующем заезде. Нам надо к нему.

## Глава 13

Он был прав. Заминка произошла, следующий заезд отсрочили. Фаворитка Окни закончила скачку предпоследней и абсолютно выдохшейся. И мы поспешили к Бризи Палм.

Окни был не на шутку разозлен. Снова превратился в надменного и неприветливого господина.

Я послушно затрусил вслед за Флорой к стойлам, хотя оба мы двигались куда медленнее, чем наш рассерженный хозяин, подхвативший под локоток свою даму. («Вы не обиделись, Тони, дорогой, что я назвала вас своим спутником?» — встре-воженно спросила Флора. «Ничуть, напротив, буду счастлив сопровождать вас куда угодно в любой момент». — «О, вы просто прелесть, Тони, дорогой!») Мы подошли к стойлам как раз в тот момент, когда над крупом лошади было занесено крохотное седло на тканой подкладке, с которого свисали эластичные подпруги.

Бризи Палм, каштановый жеребец с белыми носочками на трех ногах, выглядел прекрасно, но ему не мешало бы прибавить в весе, особенно спереди. Лошади, как и дети, растут в перерывах между беготней, во время отдыха. И передние ноги Бризи Палм еще немного не добирали мышечной массы.

— Хороший крепкий крестец, — стараясь подражать Джимми, заметил я.

Шустрый конюшенный, возившийся в это время с пряжками на подпругах, с надеждой вскинул на меня глаза, но Окни не был настроен воспринимать лесть.

— Похоже, маленько пришел в форму, — кисло заметил он. — Выиграл в июле пару скачек, а сразу после этого — несколько очень обидных провалов. Нет, конечно, не по вине Джека… — в голосе его явно читалась укоризна. — Нет, ошибка жокеев, неверная тактика бега, испуг на старте, вечно что-нибудь в этом роде.

Ни главный конюшенный, ни Флора не обрадовались, услышав эти слова, однако нельзя сказать, чтоб удивились. Видимо, у Окни всегда пошаливали нервы перед решающим забегом.

— К чему это понадобилось седлать его раньше времени? — сердито заметил он. — Вы же знали, что следующий забег отсрочен.

— Вам обычно нравится, сэр, когда лошадь оседлана и полностью готова заранее.

— Да, да, но должен же быть здравый смысл!

— Извините, сэр.

— Неужто нельзя поживей? — похоже, раздражение Окни все нарастало, конюшенный тем временем принялся протирать губкой нос и пасть лошади. — Мы и без того опаздываем.

— Уже готово, сэр, — взгляд конюшенного упал на коврик поверх седла, который обычно накидывали для согрева мышц в прохладный октябрьский день. Его также ждала баночка масла для смазывания и наведения лоска на копыта… и приз конюшенному, как обещалось в программке, за самую ухоженную лошадь.

— Никуда не годится! — нетерпеливо фыркнул Окни. — Нам уже следует быть на парадном ринге — Он резко развернулся и двинулся в указанном направлении, предоставив Изабелле, Флоре и мне следовать за ним.

Изабелла держалась стоически, с самым невозмутимым видом. Флора припустилась было за ним, Но я поймал ее за руку и удержал, зная, что, видя эту поспешность, Окни запрезирает ее еще больше.

— Не спешите, не спешите, даже жокеи еще не вышли.

— О, хорошо… — Она глядела виновато и одновременно растерянно и мелкими шажками семенила между мной и длинноногой Изабеллой. И вскоре мы присоединились к Окни на парадном ринге, куда уже начали подходить и другие владельцы и тренеры.

Окни все еще пребывал в самом взвинченном и скверном расположении духа; надо сказать, что настроение его не улучшилось, когда наконец в круге появился Бризи Палм, весь лоснящийся и отполированный. Жокею, видимо, уже знавшему по прошлому опыту, что с Окни в такие моменты не шутят, было со злобной иронией заявлено, что решающий рывок не следует откладывать до последней секунды и что в седле, если он принципиально не против, тоже лучше не дремать.

Жокей в весе пера слушал все эти высказывания с самым невозмутимым видом, расслабившись всем телом и вперив взор в землю. Все это, как я понимал, он слышал и раньше и не принимал близко к сердцу. Интересно, будь я жокеем, неужто вот так же, скрепя сердце, выслушивал бы все эти дурацкие придирки и грубости?.. Нет, в конце концов решил я, вряд ли. Неясные перспективы Бризи Палм наводили на неприятные размышления: каков же будет Окни в гневе, в случае проигрыша, если он столь несносен теперь, в ожидании?..

Звякнул колокол — сигнал для жокеев садиться в седло. Жокей Бризи Палма кивнул Окни и отошел. Окни кричал ему вслед, что, если тот будет злоупотреблять хлыстом, он сам лично взгреет его перед распорядителем скачек.

Флора испуганно приникла ко мне. А когда Окни развернулся и пошел прочь, не дожидаясь даже Изабеллы, не взглянув вслед своей лошади, дрожащим голоском заметила:

— Джек умеет с ним обращаться, а я — нет. Джек не позволяет ему грубить жокеям. Как-то один из них наотрез отказался работать на его лошадях, представляете?..

— Гм… — буркнул я. — Так что, нам обязательно идти теперь в ложу и наблюдать за скачками оттуда?

— О Господи, да, конечно! — воскликнула она. — Ну вообще-то… то есть я хотела сказать… вы вовсе не обязаны, я могу и одна…

— Не глупите.

Я оглянулся в поисках прекрасной Изабеллы, но и она куда-то исчезла.

— Помчались делать ставки, — вздохнув, сказала Флора. — Джек говорил, что соперники у нас сегодня серьезные… Боюсь, что Бризи Палм проиграет.

Мы поднялись на лифте и вошли в пустую ложу. Бутерброды и тарталетки все еще хранились запечатанными в пластик. Но уровень джина в бутылке заметно понизился с момента нашего появления.

Этот джин, подумал я, оказывает на некоторых самое отрицательное воздействие, делает раздражительными и грубыми.

Мы с Флорой вышли на балкон — посмотреть, как лошади собираются у стартовой линии. Тут явился запыхавшийся Окни, растолкал нас, даже не извинившись, и, заняв позицию у перил и поднеся бинокль к глазам, приготовился наблюдать, какие ещё промахи допустит его жокей. Подошла и Изабелла, собранная и строгая, с толстенной пачкой билетов, и я поднял глаза на световое табло тотализатора — посмотреть, какие у Бризи Палма шансы. Семь к одному. Фаворитом не назовешь, но рейтинг вполне приличный.

В забеге участвовали восемнадцать лошадей, несколько из них были победителями в прошлых скачках. Бризи Палм, сдерживаемый поводьями, спокойно вышел на старт, не выказывая ни малейшего намерения напасть на помощника стартера. Внезапно Окни перестал дергаться и весь точно окаменел — в полутора милях от нас распахнулись зеленые ворота, и оттуда выплеснулась сверкающая всеми цветами радуги и набирающая скорость кавалькада.

Флора поднесла к глазам маленький перламутровый бинокль, хотя сомневаюсь, чтоб она что-нибудь видела — слишком уж дрожала у нее рука. Да и, потом, в скачках на три четверти мили по прямой очень трудно предсказать что-либо на ранней стадии — слишком уж далеко находятся скакуны, слишком плотно идут вначале. Даже мне понадобилось довольно много времени, чтоб распознать жокея Окни по цветам — красный и серый. Комментатор, скороговоркой выпаливающий клички, не упомянул Бризи Палма даже тогда, когда была пройдена половина дистанции, но я видел его там, в плотной толпе скакунов. Шел он ровно, не вырываясь вперёд, но и не отставая, видимо, вознамерившись доказать на данном этапе, что он ничуть не лучше, но и не хуже других.

Флора, отчаявшись различить что-либо, опустила бинокль и с волнением уже без него следила за преодолением последних четырехсот метров. Скакуны, которые до этого, казалось, шли медленно, теперь летели, дистанция между первыми и последними растягивалась прямо на глазах, определяя вероятных и несомненных проигравших. Молодые жеребцы тянули шеи и рвались вперед, как делали бы где-нибудь в диком табуне, на открытых просторах прерий. Все их инстинкты словно проснулись и полностью овладели ими здесь, на беговой дорожке, являвшейся плодом цивилизации.

Вот она, сама суть скачек, подумал я. Неукротимая сила, которая движет всем этим. Как это трогательно, волнующе, прекрасно…

Бризи Палм был наделен первобытным инстинктом в полной мере. Понукать его жокею не было нужды. Он со всей страстью устремился вперед, угловатые ноги так и мелькали под еще не достигшим зрелости корпусом. Бег быстрый, размашистый, стремление быть первым — все на месте, вот только техники недостает.

Весь фокус с подобными скачками, как-то объяснил мне отец, заключается в том, что в лошади надо пробудить естественный страх, а затем взять его под контроль. И, разумеется, говоря это, отец ничуть не сомневался, что способен выполнить и то и другое. Это я, его сын, не мог ни того, ни другого. Обидно…

Естественный страх, несомненно, владел Бризи Палмом, жокей контролировал его ровно настолько, чтоб он не пропадал и продолжал лететь вперед, но поставленная задача была явно лошади не под силу. Окни молчал и не сводил глаз с беговой дорожки. Изабелла за моей спиной еле слышно шептала: «Вперед, придурок, давай же, давай!» Флора затаила дыхание. Бризи Палм, не ведая обо всем этом, смотрел в спину трем лошадям, по-прежнему скакавшим впереди, и на последней сотне ярдов помчался так, словно за ним гнался сам великий бог Пан <Дневнегреческой мифологии — бог, лесной демон, мог выть ужас (отсюда панический ужас), особенно в тиши полуденного зноя.>0.

Что может лошадь? Только выложиться полностью. Бризи Палм в этот день выложился полностью, но не смог обойти победителя, опередившего его на корпус, на секунду. Разрыв между ним и остальными скакунами отчетливо просматривался. Зато он сумел так близко подойти к третьему из лидеров, что, глядя из ложи Окни, было невозможно сказать, кто же пришел вторым, третьим и четвертым. Судья, как объявили по радио, назначил определение результатов по фотофинишу.

Окни, по-прежнему молча, опустил бинокль и двинулся вниз, туда, где его зарвавшегося мустанга вновь возвращали в двадцатый век. Затем, все так же молча, развернулся и вновь умчался неведомо куда, предоставив своих гостей самим себе.

— Идемте, дорогой, — сказала Флора, трогая меня за рукав. — Мы тоже должны спуститься. Джек просил убедиться, что… О Господи!

И вот все мы трое наконец пробили себе дорогу и, оказавшись внизу, увидели Бризи Палма, бьющего копытами в загончике для лошадей, закончивших скачки четвертыми. Жокей невозмутимо расстегивал пряжки на подпругах. Окни смотрел хмуро.

— О Господи… — повторила Флора. — Жокеи всегда лучше знают… но, может, стоило подстегнуть его, тогда бы был третьим.

Объявленные вскоре результаты фотофиниша подтвердили, что Бризи Палм пришел четвертым.

Дистанции между победителями распределялись следующим образом: корпус, два корпуса, голова.

Мы с Флорой и Изабеллой стояли рядом с Окни Глядели на потного, дрожащего и бьющего копытами двухлетку и обменивались утешительными и поздравительными ремарками, ни одна из которых похоже, не пришлась кстати.

— Бежал невероятно хорошо при таких сильных соперниках, — заметил я.

— Не те для него скачки, — произнес Окни. — Понятия не имею, с чего это Джек вообразил, что он может участвовать в таком классе. Слишком высок для него, это очевидно.

— Ну, до поры до времени, — рассудительно заметила Изабелла.

— Дорогая моя, но ты же ничего в этом не смыслишь!

Изабелла лишь улыбнулась — вот стойкость духа. Исключительная натура.

Только тут до меня дошло, что Окни, похоже, ничуть ее не подавлял. Да, он был с ней груб, но она игнорировала его выпады, ничуть не смущалась, ничуть не огорчалась. Очевидно, она до какой-то степени была ему ровней… и оба они об этом знали.

Флора, набравшись храбрости, заявила:

— А я считаю, что лошадь бежала просто отлично! — и была вознаграждена снисходительно-жалостливым взглядом свысока.

— Он сражался до конца, — с восхищением сказал я. — О нет, этот скакун определенно борец по природе!

— Четвертый, — веско произнес Окни, словно само по себе быть четвертым подразумевало отсутствие характера и стойкости. Все же любопытно, подумал я, отдает ли этот человек себе отчет в том, как порой некрасиво выглядит.

Прозвучал колокол — сигнал к тому, чтоб лошадей выводили с парадного круга. Окни сделал порывистое движение, которое было воспринято всеми как приглашение вернуться в ложу. Там он наконец занялся разворачиванием заждавшихся бутербродов. Впрочем, решив не слишком обременять себя этим делом, просто подтолкнул тарелки к Изабелле, давая ей знак довершить начатое. Зато он сам разлил скупые, точно отмеренные порции напитков и буркнул, что мы можем сесть за один из столиков, если хотим, конечно. Все мы сели. Все мы неспешно и деликатно начали есть, маскируя голод.

Подобное празднование окончания забега сделало бы честь любым похоронам. Но постепенно угрюмость покинула Окни, он ожил и начал отпускать замечания, свидетельствовавшие о том, что он, по крайней мере, понял, что произошло, пусть даже это и не доставило ему радости.

— Он потерял боевой задор, вот что, — заявил он. — В июле, когда он выиграл, шаг у него был более размашистым. Куда как напористей… Главная и единственная проблема с двухлетками. Думаешь, что у тебя чемпион мира, а он вдруг начинает развиваться неравномерно.

— В будущем году он может показать лучшие результаты, — попытался утешить его я. — Разве вы не собираетесь оставить его? Может, все же стоит попробовать?

Окни покачал головой.

— На той неделе пойдет с торгов. Я очень хотел выиграть сегодня, чтоб поднять цену. Джек знал… — снова явный оттенок неудовольствия в голосе. — Ларри Трент мог бы его взять внаем. Вроде бы он считал, что задор у лошадей может вернуться с окончанием роста, но я рисковать не желаю. Продаю, а потом покупаю однолеток, вот моя политика. Каждый год новые скакуны. Так оно интереснее.

— Получается, у вас почти нет времени привязаться к ним, — нейтральным тоном заметил я.

— Это верно, — кивнул он. — Стоит начать распускать сантименты, и денежки твои, считай, вылетели в трубу.

Я вспомнил, с какой любовью и нежностью относился отец к своим лошадям. Как бережно и внимательно ухажившг за каждой на протяжении многих лет, как научился понимать каждое их движение. И особенно любил ту лошадь, которая в конце концов его и погубила. Да, деньги в трубу, зато какой безграничной радостью были вознаграждены его расходы и усилия. Чего, видимо, не дано было познать Окни.

— Этот чертов жокей послал его вперед слишком поздно, — заметил Окни, впрочем, достаточно беззлобно. — У лошади были еще резервы, даже в конце. Сами видели. Если б он отпустил его раньше…

— Ну, трудно сказать, — протянул я.

— Я же говорил ему, не тяни! Я же говорил!

— Ты говорил, чтоб он не бил лошадь, — спокойно заметила Изабелла. — Одно другому явно противоречит, Окни.

Но Окни и ухом не повел. Сидя за бутербродами, сыром и тарталетками с клубникой, он методично, шаг за шагом, разбирал и анализировал забег — по большей части с неодобрением. Мои уверения, что у жеребца присутствует бойцовский дух, были приняты. Лепет Флоры в защиту жокея отвергнут. Мне изрядно поднадоел весь этот цирк, и я начал подумывать, как бы поскорей отправиться домой.

В дверях снова возникла официантка. Спросила у Окни, не надо ли чего еще. Тот ответил, да, надо, ещё одну бутылку джина.

— Только сперва убедитесь, что это «Сигремс», — проворчал он. Официантка кивнула и скрылась, а он обратился ко мне: — Я заказываю «Сигремс» только для того, чтоб доставить этим жуликам лишние хлопоты. Если не сказать, какой джин, приволокут Бог знает что! Дерут такие бессовестные деньги!.. Нет уж, я их заставлю побегать, за свои-то денежки!..

На лицах Флоры и Изабеллы застыли одинаковые выражения — несколько болезненной покорности. Окни, оседлавший своего любимого конька, еще минут десять клял поставщиков продуктов. Прибытие новой бутылки джина его не остановило, но тут вдруг он вспомнил, какого рода деятельностью занимаюсь я, и с напором принялся убеждать меня в следующем:

— Нет, всю торговлю спиртным на ипподроме следует отдать в руки частных местных торговцев, таких, как вы! А не этим проклятым монополистам! Если собрать достаточно подписей под жалобой в адрес управляющего ипподромом, не вижу причин, почему бы не вернуться к доброй старой системе. Вы согласны?

— Думаю, попытаться стоит, — довольно равнодушно заметил я.

— А от вас требуется вот что, — с тем же пылом продолжил он. — Доказать, что вы можете быть альтернативой. Как следует вставить этим проклятым монополистам!

— Стоит подумать, — пробормотал я, не испытывая ни малейшего желания прислушиваться к этому его совету. А Окни, оседлавший нового конька, принялся читать мне утомительную лекцию на тему того, что лично я должен сделать для владельцев лошадей в Мартино-парк, не говоря уже о других ипподромах, куда успели внедриться все те же поставщики, и как быть с другими аналогичными им фирмами, поделившими все ипподромы страны между собой.

— Э-э… Окни, — несколько неуверенно начала Флора, когда запал его иссяк. — Мне кажется, на других ипподромах с монополистами уже покончено. Они стали привлекать местных торговцев, так что… Впрочем, не знаю.

Окни взглянул на нее с изумлением, продиктованным скорее не смыслом ее слов, но самим фактом, что она может что-то знать и высказываться на эту тему.

— Вы уверены, Флора?

— Да… Уверена.

— Ну, вот вам, пожалуйста! — Он снова обернулся ко мне. — Тогда не понимаю, чего вы еще ждете?

— Против поставки напитков не возражаю, — ответил я. — Но чго касается еды… Еда здесь вполне приличная, это следует признать. И в этом плане я поставщикам не конкурент.

— Еда… Да, еда нормальная, — ворчливо заметил он.

Мы прикончили все до последней крошки, но я остался голодным и съел бы еще ровно столько же. Окни вернулся к лошадиной теме, и после еще двух стаканчиков джина терпение многострадальной Изабеллы наконец истощилось.

— Если хочешь, чтоб я отвезла тебя домой, Окни, поднимайся, — сказала она. — Ты, наверное, не заметил, что последний заезд кончился вот уже минут как десять.

— Правда? — Он взглянул на часы, удивленно приподнял брови и, немедленно приступив к действиям, встал и начал собирать бумаги. — Что ж, прекрасно, Флора. Джеку я позвоню. И… э-э… — тут он сделал усилие, вспоминая мое имя. — Рад был познакомиться с вами… э-э… Тони, — рукопожатие заменили два энергичных кивка. — Буду рад снова видеть вас здесь, с Флорой.

— Спасибо, Окни, — сказал я.

Изабелла нагнулась поцеловать Флору — поцелуй пришелся в воздух, в нескольких дюймах от ее щеки. Затем, рассеянно взглянув на мою перевязь, она, как и Окни, видимо, сочла, что невозможность рукопожатия следует компенсировать какими-то словами.

— Э-э… — сказала она, — так мило…

Они вышли в коридор, и Флора тут же сердито плюхнулась обратно на стул.

— Слава тебе. Господи, все позади! — воскликнула она. — Без вас ни за что бы не справилась, Тони, дорогой. Как хорошо, что вы ему понравились!

— Понравился? — удивился я.

— О да, да, дорогой! Ведь он просил вас заходить еще, что совершенно для него нехарактерно.

— Интересно, как это удалось Изабелле уговорить его ехать домой? — спросил я.

Впервые за весь день Флора беззаботно и радостно улыбнулась. Глаза ее искрились смехом.

— Но, дорогой, они наверняка приехали в ее машине! И если бы он тут же не послушался, она бы вышла и уехала без него. Один раз так уже случилось, скандал был страшенный, и нам с Джеком пришлось сажать его на поезд. Поскольку, как вы заметили, дорогой, Окни страшно неравнодушен к Фкину и несколько месяцев назад попался по дороге домой инспектору и лишился водительских прав… Нo он и об этом тоже не любит говорить.


Вечером того же дня я, наведя порядок в лавке позвонил в Бордо Анри Таве и без особого удивления выслушал его новости.

— Mon cher Тони, никакого Шато Кайо в Сент Эстефе не было и нет. В О Медо — тоже нет. Вообще в районе Бордо такого chateau просто не существует.

— Следовало ожидать, — заметил я.

— Что касается негоцианта «Тьери и сыновья»… — тяжеловесное, типично галльское пожимание плечами. Мне казалось, я явственно вижу его. — Так вот, в Бордо никто не знает негоцианта по имени Тьери. Насколько мне известно, некоторые люди предпочитают называться негоциантами, хотя занимаются только бумажной работой и в глаза не видят вина, которое продают. Так вот, даже среди таких никакого Тьери нет.

— Ты молодец, хорошо поработал, Анри.

— Подделка винных этикеток дело нешуточное.

Голос его дрожал, выдавая глубочайшее возмущение, в искренности которого сомневаться не приходилось. Для Анри Таве, равно как и для всех других владельцев chateau, виноделов и поставщиков Бордо, вино было своего рода религией. Гордые осознанием того, что производят лучший в мире продукт, они работали с соблюдением всех, даже мельчайших, бюрократических критериев и правил, основы которых были заложены в Медо в 1855 году, и если и менялись с тех пор, то совсем незначительно.

До сих пор рассуждали они о 1816-м годе, когда уродилось совершенно непригодное к употреблению вино, рассуждали так, словно это было свежо в их памяти. Начиная с 1795-го, год за годом, могли назвать точную дату, когда начинался сбор урожая (в 1795-м это было 24 сентября), знали, что в течение вот уже двух тысяч лет на одних и тех же виноградниках изготавливается одно и то же вино.

На каждую из пятисот пятидесяти миллионов бутылок, вывозимых из их региона, следовало получить сертификат, за содержимое каждой они отвечали. Вино, находившееся в ней, должно быть достойно своего названия, должно сохранять репутацию на протяжении всей своей жизни, а жизнь красных вин из Бордо бывает на удивление долгой… Вместе с Анри Таве мне доводилось пробовать вина девяностолетней выдержки, и, невзирая на столь почтенный возраст, они искрились цветом и пели на языке.

Подделать этикетку вина из Бордо, наклеить ее на бутылку с аморфным и безликим европейским продуктом — да за это сжечь на костре было мало! И Анри Таве ждал от меня уверений, что авторы «Шато Кайо» почувствуют на своих пятках языки пламени. Я же мог представить в ответ маловразумительные обещания, что все будет в порядке.

— Это очень важно, — продолжал волноваться он.

— Да, знаю. Нет, честно, Анри, я это понимаю.

— Передай мои наилучшие пожелания твоей матушке, — сказал он.

На следующий день, в среду, жизнь шла своим нормальным чередом, если невыносимый зуд и жжение в руке можно считать нормальными. Назавтра мне предстояло явиться в больницу на медосмотр, а пока что руку я носил на перевязи и находил это весьма удобным. К тому же у меня имелся прекрасный предлог не поднимать тяжестей. Брайан, видя все это, проявил необычайное понимание и сострадание и выхватывал у меня из руки буквально каждую бутылку. Миссис Пейлисси записывала заказы, поступавшие по телефону. Короче, я чувствовал себя всеобщим баловнем, и мне это нравилось.

Они с Брайаном ушли пораньше — заказов с доставкой было очень много. Некоторые производились, что называется, загодя. Так, к примеру, надо было доставить бокалы и шампанское к празднованию совершеннолетия. Я остался в магазине и, как всегда, расточал улыбки покупателям.

Вечером, вскоре после восьми, зашел Джерард. Усталый, с посеревшим лицом, он осведомился, не желаю ли я закрыть это проклятое заведение пораньше и пойти куда-нибудь перекусить. Куда-нибудь, где тихо и спокойно. Потому как у него ко мне разговор.

Я взглянул на изнуренное его лицо, слегка сгорбленную спину. Я был на двадцать лет моложе, мне не давали общего наркоза, и, несмотря на то, что раны были в общем-то пустяковые, чувствовал себя усталым и разбитым. А он, должно быть, куда как хуже. Впрочем, возможно, это вызвано не только мелкими и невыносимо зудящими ранками, но является отголоском той истории с фургоном… того ощущения близости смерти, которое я тогда испытал.

— Можем купить чего-нибудь у Санг Ли и пойти ко мне, — предложил я. — Если вы, конечно, не против.

Он был не против. Мало того, даже вызвался сбегать за едой, пока я буду закрывать лавку. Кстати, скоро ли я собираюсь закрывать?

— Через полчаса, — ответил я. — А пока позвольте угостить вас вином.

Он вздохнул, уселся на стул, который я принес из конторы, и, глядя на две наши перевязи, иронично улыбнулся.

— Шикарно смотритесь, — заметил он.

— Идея Флоры, не моя.

— Догадливая дамочка.

— Сейчас принесу вино.

Зайдя в контору, я налил в один бокал настоящего «Сент Эстефа», а в другой — подделку из «Серебряного танца луны». Вынес и поставил на прилавок.

— Попробуйте оба, — предложил я. — А потом скажете, что думаете по этому поводу.

— А это что?

— После узнаете.

— Но я не эксперт… — возразил он. Однако все же отпил из одного бокала, покатал вино на деснах и скроил гримасу — так, словно проглотил дольку лимона. — Слишком сухое, — заметил он.

— Теперь из второго.

Сперва казалось, что содержимое второго понравилось ему больше. Затем он задумчиво осмотрел бокал и осторожно поставил его на прилавок.

— Ну? — осведомился я. Он улыбнулся.

— Первое… довольно специфичное. Второе приятное… но, пожалуй, легковато. Теперь вы, конечно, скажете мне, что первое намного дороже, да?

— Прекрасно. Второе, которое показалось вам приятным, но легковатым, из «Серебряного танца луны». Первое на вкус таково, каким ему и полагается быть согласно этикетке.

Он обдумал услышанное.

— Тогда многие предпочтут подделку. Люди, не знающие, каким должно быть это вино.

— Да. Потому как напиток вполне приятный. Подозрений не вызывает.

Он отпил еще глоток настоящего.

— Но, узнав, что к чему, начнут отдавать предпочтение настоящему.

— Если бы у меня сейчас было, я бы угостил вас одним из самых замечательных «Сент Эстефов»… «Ко д'Эстурнель», к примеру, «Монтро» или «Кален Сегюр»… Потому как это, пожалуй, сугубо буржуазное… Слишком уж терпкое и резкое на вкус.

— Верю на слово, — добродушно заметил он. — Всегда хотел больше знать о винах.

— Подождите.

Я снова попробовал оба вина — это напоминало встречу со старыми друзьями. Вино из «Серебряного танца», будучи откупоренным и тут же закрытым снова, сохранилось, однако теперь, когда я налил себе второй раз из той же бутылки, показалось, что оно начало портиться. Ибо для того, чтобы сохранить совершенный вкус, вино должно находиться в контакте с пробкой. Чем больше воздуха в бутылке, тем больше вреда для вина.

Я принес ему обе бутылки, настоящую и подделку, и пересказал, что сообщил мне Анри Таве.

Он внимательно выслушал, подумал немного, затем спросил:

— Послушайте, почему вас в первую очередь волнует поддельное вино, а не виски? Или мне показалось?

— Потому… — начал я, но тут меня перебили ворвавшиеся в лавку покупатели. Они хотели знать, чем таким, не слишком дорогим, можно запивать утку Санг Ли с хрустящей корочкой, креветки по-пекински и говядину в устричном соусе. Джерард с интересом прислушивался к нашей беседе, а затем, наблюдая, как они по очереди выходят, один — с бутылкой «Бержерака» другой — «Соава» и третий — «Коте дю Венту», осведомился:

— Похоже, вы продаете не только вино, но и знания, верно?

— Ага. И еще удовольствие. И радость общения. Хо, чего ни за какие деньги не купить в супермаркете.

Крупный мужчина, явно «под мухой», протолкнулся в дверь, вошел, нетвердо держась на ногах, и громко потребовал пива. Я без всяких возражений продал ему требуемое. Он неуклюже выложил деньги на прилавок, икнул и, пошатываясь, вышел. Дже-рард, неодобрительно хмурясь, провожал его взглядом, а потом сказал:

— Он же был пьян…

— Да.

— И вам это безразлично?

— Ровно до того момента, пока они не начинают блевать на пол.

— Но это же безнравственно. Я усмехнулся.

— Я и уход от действительности тоже продаю.

— Временный, — неодобрительно уточнил он. Аскетизм, присущий шотландцам, взял верх над воспитанием.

— Пусть временный. Все лучше, чем ничего… — сказал я. — Таблетку аспирина дать?

Он невнятно хмыкнул — то ли усмехнулся, то ли кашлянул.

— Похоже, с воскресенья вы питаетесь исключительно аспирином?

— Да, вы правы, — я проглотил две таблетки, запил их «Сент Эстефом», что само по себе было кощунством. — Я и сам не прочь уйти от действительности…

Он окинул меня странным холодным взглядом, значение которого я сперва не понял, и только после этого напомнил о моих заячьих скачках по двору.

— Ну, по крайней мере… когда меня не грабят. Он иронически кивнул и терпеливо ждал, пока я закончу обслуживать двух покупателей и объяснять им, почему сотерном никак нельзя запивать бараньи котлеты — в этом случае и то и другое просто отвратительно на вкус.

— Тогда что же можно запивать сотерном? Я люблю сотерн.

— Любое сладкое блюдо, — ответил я. — Возможно также, карри. Или ветчину. Ну, еще сыр типа рокфора.

— Господи Боже, — вздохнул Джерард, когда покупатель наконец ушел. — Рокфор со сладким вином… странно.

— Но на всех вечеринках с вином и сыром принято именно так.

Он оглядел лавку с видом человека, ступившего на новую неизведанную планету.

— Ну а есть такие вещи, которые вообще нельзя запивать вином? — спросил он.

— Насколько помнится… грейпфруты. Он скорчил гримасу.

— А вообще я из разряда тех, — добавил я, — кто запивает вином даже тушеные бобы… Вы не поверите, такая вкуснятина!

— Вам что, действительно нравится? Я кивнул.

— Волшебное явление природы.

— Не понял?

— Грибок, живущий на виноградинах, превращает виноградный сок в спирт. Результат восхитительный.

— Ради Бога…

— Причем, заметьте, никто этого не изобретал, — сказал я. — Просто существует такое явление. Дар природы Волшебный, замечательный дар.

— Однако вина существуют самые разные…

— Да, конечно, потому как сорта винограда тоже разные, отличаются один от другого. К примеру, довольно много шампанского делают из черного винограда… Вещи далеко не таковы, каковыми кажутся на первый взгляд. Вам как детективу это должно быть известно.

— Гм, — сухо хмыкнул он и обежал глазами стройные ряды бутылок. — Вообще-то мне как детективу, нужны прежде всего доказательства… А кстати, что такое градус крепости спирта?

— Смешайте жидкость с порохом, потом подожгите, и если смесь горит ровным синим пламенем, это и есть градус крепости. И доказательство <Игра слов — по-английски слово «proof» имеет два значения доказательство, градус крепости спирта>.

Он несколько недоуменно уставился на меня.

— Доказательство чего?

— Доказательство того, что данная жидкость минимум на пятьдесят процентов состоит из спирта. Именно так проверяли напитки на содержание алкоголя три столетия тому назад, когда впервые был введен налог на крепкие напитки, полученные путем дистилляции. Пятьдесят процентов спирта — стопроцентно крепкий алкогольный напиток. Конечно, теперь проценты эти определяют с помощью спиртометров, а не огня и пороха. Так меньше риска, я бы сказал.

— Порох… — задумчиво протянул Джерард. — Что-то мы последнее время слишком часто натыкаемся на порох. — Он неловко поднялся. — Ваши полчаса истекли. Я пошел за едой.

## Глава 14

Джерард ехал следом за мной в своем отремонтированном «Мерседесе» и вошел в дом, нагруженный бесчисленными и пахучими пакетиками с едой от Санг Ли.

— И это называется коттедж? — насмешливо заметил он, оглядывая помещение. — Скорее дворец.

— Когда-то был коттеджем, стоял рядом с амбаром, пока оба не развалились. Амбар был куда больше дома… отсюда и пространство, после перестройки.

Немало радостных минут провели мы с Эммой за планировкой жилища, придумывали, где и какие должны быть комнаты, чтоб соответствовать нашему образу жизни. Большая кухня для семейных трапез; гостиная; игровая комната для детей; столовая для званых обедов; множество спален; просторный и тихий кабинет. Перестройка, состоявшая из трех стадий, заняла около пяти лет. Эмма терпеливо ждала, KOI да совьют гнездышко для наших детей, и едва все было закончено, тут же забеременела.

Мы с Джерардом вошли в дом через кухню, но здесь теперь я ел редко. Когда блюда, взятые из китайского ресторанчика, были разогреты, мы, прихватив тарелки, перешли в гостиную, поставили все на журнальный столик между двумя глубокими креслами и начали ебть, держа тарелки на коленях.

В этой-то уютной теплой комнате с книжными полками, мягким светом торшеров, телевизором, фотографиями и ковриками я по большей части и обитал, когда бывал дома. Именно здесь держал я под рукой вино и бокалы и старался забыть о скучных домашних хлопотах и работе в саду. Пребывая именно здесь, я чувствовал, что энергия моя практически на нуле, и, тем не менее, подгоняемый неким неведомым инстинктом, все время возвращался сюда.

Поев, Джерард стал выглядеть лучше и, усевшись поглубже и поудобнее, с довольным видом откинулся на спинку кресла. Снова вставил руку в перевязь и принял от меня чашечку кофе и второй бокал калифорнийского вина урожая 1978 года под названием «Нейпа каберне совиньон». Я относительно недавно начал торговать им, и оно мне очень нравилось.

— Длинный проделало путь, — заметил Джерард, разглядывая этикетку.

— А пойдет еще дальше, — сказал я. — Калифорнийцами овладела настоящая мания выращивания винограда. И лучшие их вина — мирового класса.

Он отпил небольшой глоток и покачал головой.

— Довольно приятное, но, честно сказать, я бы не отличил его от любого старого сорта. Это ужасно, понимаю, но именно так обстоят дела.

— Подобным образом рассуждали и посетители «Серебряного танца луны».

Он улыбнулся.

— Так что я, видимо, принадлежу к большинству.

— Это неважно. Главное, чтоб вино нравилось. Помолчав немного, он заметил:

— А вы так и не ответили мне, почему фальшивые вина для вас столь же важны, что и поддельное виски.

Я уловил жесткие нотки в его голосе. Поднял глаза и увидел в нем ту же перемену, что и тогда, когда мы прошлым воскресеньем ехали в машине: любезность, мягкость и светский лоск улетучились, передо мной сидел сыщик. Глаза смотрят цепко и строго, лицо серьезное, сосредоточенное, улыбка исчезла. И вот с облегчением и даже радостью я ответил этому второму человеку, привыкшему иметь дело только с фактами и версиями:

— Люди, которые воруют шотландское виски, — сказал я, — обычно норовят перехватить партию в бутылках и коробках. Реализовывать такой товар куда как проще… тем более что клиентура у них уже, как правило, обозначена. Никаких проблем, чистый доход. Но, когда вы крадете цистерну, у вас возникают проблемы и расходы. Виски надо разлить по бутылкам. Стоимость бутылок, стоимость труда, все такое прочее.

— Верно, — кивнул он.

— В каждой из украденных цистерн Кеннета Чартера находилось по шесть тысяч галлонов виски с градусом крепости приблизительно пятьдесят восемь процентов, так?

— Да.

— Таким образом, содержимое каждой цистерны превосходило по крепости виски, обычно поступающее в продажу. Получив подобный груз, люди из фирмы «Рэннох» обязательно разбавили бы его водой, чтоб довести виски до стандартной крепости, то есть до сорока процентов спирта от объема.

Джерард слушал и кивал.

— В любом случае, виски в одной цистерне было столько, что можно было бы заполнить им около пятидесяти тысяч бутылок стандартного объема.

Удивленный Джерард слегка приоткрыл рот.

— А вот этого Кеннет Чартер никогда не говорил.

— Но он же просто перевозит жидкости, а не разливает виски по бутылкам. Ему и в голову не приходило заняться этой арифметикой. Три цистерны, о которых идет речь, это около ста пятидесяти тысяч бутылок за полгода. Не сравнимо с тем, что вынесли у меня с черного хода.

Какое-то время он молчал, затем, видимо, обдумав услышанное, бросил:

— Продолжайте.

— В каждом случае кражи виски выкачивали довольно быстро, потому как на следующий день цистерну находили пустой, правильно?

— Да.

— Так что если только грабители не поставили целью разорить Кеннета Чартера — в этом случае виски бы просто оказалось в канаве у обочины, там же, где его водители, — его должны были перекачивать из цистерны в какую-то другую емкость.

— Да, разумеется.

— А значит, вполне логично было бы предположить, что цистерны разгружались на фабрике по розливу.

— Да, но туда они не доставлялись.

— На фабрику «Рэннох» — нет, это точно. А это большая разница.

— Хорошо, — глаза его улыбались. — Дальше.

— Три раза по пятьдесят тысяч бутылок в течение шести месяцев для крупной фабрики с налаженным производством не проблема. В маленьких французских деревнях с таким количеством справились бы не моргнув глазом… Так что… Что, если в промежутках между поступлением виски они занимались еще и поддельным вином… которое затем попадало в «Серебряный танец луны»?

— Ага, — в голосе его звучало удовлетворение. — Похоже, мы подошли к самой сути. Дальше?

— Дальше… Подобного рода фабрике не составляет труда разливать вино из одного источника по самым разным бутылкам… А формы и объемы бутылок в «Серебряном танце» соответствовали наклеенным на них этикеткам. На бутылках из-под кларета этикетки с надписью «кларет», на бутылках бургундского — этикетки от бургундского, ну и так далее. Тот факт, что в «Серебряном танце луны» обнаружили вина и виски с фальшивыми этикетками… Короче, готов биться об заклад, они поступали к ним с одной разливочной фабрики. Джерард рассеянно отпил еще вина.

— Откуда именно? — коротко осведомился он.

— Гм… В этом-то вся и загвоздка.

— Есть идеи?

— Если честно, думаю, это одна из тех фабрик, о которых упомянул Кеннет Чартер. Ну, помните, когда говорил, что они стали разоряться после того, как французы начали разливать свои вина сами… Я хочу сказать… Ну, представьте, вы на грани банкротства, и вдруг приходит человек и предлагает вам работу. И даже если вы подозреваете, что дело нечисто, все равно будете им заниматься и держать рот на замке. Или же другой вариант. Продается или сдается в аренду фабрика по розливу по совершенно смешной цене. Чего бы ее не купить? Если, конечно, игра стоит свеч, а?.. Если дело серьезное, с размахом на долгие годы.

— Да, — кивнул Джерард. — Вполне возможно. — Секунд пять он молчал, потом заметил: — Так что задача ясна — ищем фабрику по розливу. А теперь попробуем забыть об этом на время. — Он умолк на секунду, затем сказал: — У нас в «Деглетс» мы часто работаем парами, вместе обсуждаем дело, выдвигаем версии, иногда, заметьте, додумываемся до таких вещей, которые каждому в отдельности и в голову не придут никогда… Так, во всяком случае, привык работать я… Но мой напарник сейчас в Лондоне, и я, честно признаться, чувствую себя не слишком хорошо, чтобы бесконечно мотаться туда и обратно… А тут вдруг подворачиваетесь вы, набитый разными полезными сведениями и знаниями.Так что… Вы не возражаете, если я поделюсь с вами кое-какими соображениями? Только, пожалуйста, прошу, не молчите. Перебивайте, поправляйте, высказывайте свое согласие или несогласие. В этом-то и ценность подобного рода обсуждений. Вы не против?

— Нет, конечно, нет. Но я…

— Теперь слушайте дальше, — перебил он. — Можете остановить меня, если хотите дополнить или как-то откомментировать. Больше от вас ничего не требуется.

— Ладно.

— И потом… если честно… бренди у вас есть? Я улыбнулся.

— Конечно. Какое бы вы хотели?

— Да любое, неважно.

Я принес бутылку «Хайн Антик», над которой он расчувствовался и разахался, точно увидел старые и удобные домашние туфли. Я налил капельку и себе — лишь на том основании, что люди, утверждающие, будто бренди обладает лечебными свойствами, не шутят. Чувствуешь тошноту и недомогание — выпей бренди, устал — выпей бренди, мучают простуда или озноб — выпей бренди.

— Ну хорошо… — сказал он, согревая стакан в ладони. — Давайте освежим в памяти то, чем располагаем. Главный факт, о котором следует помнить, заключается в следующем: цель номер один у нас — спасти бизнес Кеннета Чартера, не посадив его сына за решетку. За это нам платят деньги. Справедливость, правосудие — все это вторично.

Он отпил бренди.

— Факт номер два, — продолжил он. — Сын Кеннета Чартера… кстати, зовут его тоже Кеннет, так что чтобы не путать, будем называть его Кеннет-младший… Итак, Кеннет Чартер-младший принимал участие в похищении виски. И роль его сводилась к тому, что он сообщил Зараку из «Серебряного танца луны», где искать цистерну. — Он на секунду умолк. — Возникает вопрос…

— Откуда Кеннет-младший знал Зарака?

— Да. Я принес копии страниц из записной книжки Кеннета Чартера-младшего. — Он вытащил из внутреннего кармана плотно набитый конверт и положил его на столик. — Оставляю его вам. Может, вы обратите внимание на какие-то детали, которые мы упустили.

Он заметил, что на лице моем отразилось сомнение.

— Ну. по крайней мере, попытаться-то можете? — почти сурово спросил он, и я тут же ответил:

— Да.

— Так, прекрасно… Факт номер три: Зарак только передал сообщение, на месте преступления его не было. Факт номер четыре: виски продавалось в «Серебряном танце луны» под фальшивыми этикетками, о чем Зарак как главный официант по винам должен был знать. Возникает предположение: поддельное виски в ресторане было частью груза, украденного у Чартера ранее. Соображения есть?

Я отрицательно помотал головой.

— Второе предположение: Ларри Тренту было известно, что виски и вина, продававшиеся в его ресторане, фальшивые.

Он сделал паузу. Я заметил:

— Да, согласен. Я бы даже сказал, это стопроцентно так.

— Предположение третье: Ларри Трент являлся организатором хищений.

Я нахмурился.

— Вы не согласны?

— Не знаю, — задумчиво протянул я. — Мы никогда не были с ним знакомы… так что трудно сказать Нет, наличных у него на руках было определенно больше, чем можно заработать в «Серебряном танце», но он говорил, что деньги принадлежат его брату. — Я пересказал Джерарду, что говорил мне Окни Свейл в Мартино-парк. — Ларри Трент покупал лошадей и переправлял их за границу, на продажу. Самый милый способ для отмывки нелегальных доходов.

Джерард отпил глоток бренди.

— Вы верите в существование его брата? — спросил он.

— Вы хотите сказать, это вымышленная фигура, да?

Он кивнул.

— Вообще, я бы тоже так подумал, — заметил я, — если бы не одна деталь психологического порядка. Окни сказал, будто бы Ларри Трент говорил ему, что покупает лошадей для брата, поскольку тот в них не разбирается. Единственное, на что не способен его брат, так он сказал. И еще, по словам Окни, Лари завидовал ему. И знаете, все это очень похоже на отношения между настоящими братьями. Ну, если не братьями, то, возможно, партнерами.

Небольшая пауза. Оба мы размышляли о не-ком гипотетическом партнере, который мог быть, а мог и не быть братом Ларри Трента. И, наконец, Джерард назвал его имя. Имя, под которым мы его знали.

— Пол Янг, да? Я согласился.

— Так. Предположение четвертое, — продолжил Джерард. — Когда Ларри Трент погиб, Пол Янг является в «Серебряный танец луны» взять на себя бразды правления в ресторане. Он не знал, что там работает полиция, не знал, что к кражам цистерн Чартера причастен Зарак.

— Но это не предположение, это факт. Я сам был там, когда он появился… Он и понятия не имел, что может нарваться на неприятности.

— Правильно. Могу со своей стороны добавить к этим предположениям еще кое-что. Я провел целый день, допрашивая людей из ресторана, в частности официантку и этого жалкого маленького помощника, которые оба были тогда в баре. И они сообщили, что после вашего ухода Пол Янг заявил, что все они могут отправляться по домам и ждать. Официантка — до тех пор, пока ее не позовут, помощник — до завтрашнего дня. Пол Янг сказал, что лично обсудит с полицией дату открытия ресторана и что будет вести в нем дела, пока управляющий не вернется из отпуска. А уже после этого головное управление решит, кем заменить бедного Трента. И никому из тамошних сотрудников не показались странным ни его поведение, ни слова. Вообще, все они считают, что вел он себя вполне адекватно и естественно, особенно узнав о поддельной выпивке. Затем он отправил по домам и всех работников кухни, заявив, что вызовет их, когда понадобятся. По словам официантки, Зарак появился на работе как раз в тот момент, когда она уже уходила, и что Пол Янг велел ему идти в кабинет Ларри Трента и ждать его там.

Я был удивлен.

— А она точно помнит, что они говорили друг другу?

Джерард улыбнулся.

— Ну конечно. Ведь она — официантка. Ей приходится запоминать самые сложные заказы. Так что со слухом и памятью у нее все в порядке. Она утверждает, что эти двое уже были знакомы… Пол Янг называл парня Зараком, хотя тот не представился.

— Ну а что еще она помнит?

— Она помнит, как Пол Янг сказал: «Я — Пол Янг». Ей показалось это довольно глупым, потому что и без того было видно, что они знакомы.

— И он назвал Зараку свое вымышленное имя, да?

— Именно. И еще официантка утверждает, что Пол Янг был страшно зол на Зарака, и сочла это вполне естественным. И еще подумала, что Зарака теперь наверняка уволят, а этого ей не хотелось, потому что Зарак всегда хорошо относился к официанткам и рук, в отличие от других, не распускал.

— А кто же эти другие, она сказала?

— В основном управляющий.

— Не Ларри Трент?

— Нет. О нем она отозвалась следующим образом: «Настоящий джентльмен»… — Джерард умолк, затем, после паузы, добавил: — А еще она сказала, что до меня там побывал сержант полиции и задавал примерно те же вопросы. Сказала, что он спрашивал ее о машине Пола Янга.

Я улыбнулся.

— И что же она ответила?

— Сказала, что это был «Роллс».

— Что, правда?

— Ну так, во всяком случае, она утверждает. «Черный „ролли“ с такими затемненными стеклышками» — вот ее точные слова. А с чего решила, что он принадлежит Полу Янгу? Да просто потому, что машина находилась на служебной стоянке, а ни у кого из сотрудников такой нет. И что «Роллса» там не было, когда она часом раньше пришла на работу.

— Наблюдательная девушка.

Джерард кивнул.

— Прямиком от нее я отправился домой к помощнику и задавал ему те же вопросы. Он сказал, что не знает, на какой машине приехал Пол Янг. Он даже самого Пола Янга толком не мог описать. Полный болван.

— А бармен успел сделать ноги. — Я рассказал ему о поисках Риджера. — Думаю, он знал, что торгует подделками, но даже если его найдут, вряд ли в том сознается.

— Вряд ли, — согласился Джерард. — Итак, переходим к новому предположению… Какое оно там у нас по счету?.. Ах, ну да, номер пять… Предположение пятое: весь день после этого Пол Янг и Зарак решали, что же теперь делать и куда девать все фальшивые вина и виски, чтоб это выглядело как ограбление.

— Если б они решили заняться этим сами, им понадобилась бы уйма времени.

— И еще грузовик. Или фургон.

— Большой, — кивнул я. — Ведь там были дюжины коробок.

Он слегка склонил голову набок.

— Вообще-то в их распоряжении был весь день и вся ночь.

— А нам известно, когда именно умер Зарак? — спросил я.

Джерард покачал головой.

— В прошлую пятницу в суде состоялись открытые слушания, затем они объявили перерыв на неделю. Полиция не слишком распространяется на тему смерти Зарака, но я нашел одного знакомого, медэксперта, и от него узнал все, что на данный момент известно полиции.

— Он умер от удушья… — с отвращением пробормотал я.

— Вас это удручает?

Ну… это все равно, что закопать человека живым.

— О нет, смерть наступает гораздо быстрее, — прозаично заметил он. — Ладно… Предположение номер шесть: Пола Янга и Зарака никак нельзя назвать близкими друзьями.

— Это очевидно, — сухо согласился я.

— Седьмое: Зарак представлял для Янга угрозу.

— И он оперативно решил эту проблему.

— М-м… — протянул Джерард. — Ну, вообще-то похоже на истину. Вопросы есть?

— Да… Отчего это у Пола Янга оказались при себе бинты и гипс, если он, по нашим предположениям, шел на деловую встречу?

— По-вашему, это так уж существенно?

— Ну, несколько дополнительных штрихов к образу.

— И почему он воспользовался именно гипсом, да? Почему просто не проломил ему голову?

— Да, именно. Почему?

— Возможно, в назидание другим. Или же он псих. В любом случае способ омерзительный. — Он отпил глоток. Тело обмякшее, расслабленное, но мысль продолжает работать четко. — Итак, наш мистер Янг — господин средних лет, носит слуховой аппарат, ездит на черном «Роллсе», имеет привычку носить при себе гипс. Жаль, что нельзя, как это нынче принято, прогнать все эти данные через компьютер.

— Любой уважающий себя компьютер выдал бы нам адрес специалиста по челюстно-лицевой хирургии или, на худой конец, врача ухо-горло-нос.

Джерард вздрогнул.

— Но не хотите же вы… Да нет, вряд ли.

— Не вижу ничего странного. Компьютеры выдают то, чем их кормят.

— В то время как в человека можно до бесконечности впихивать разные факты, а связи между ними все равно никакой не возникнет, — он тяжело вздохнул. — Ну, ладно, пока оставим это. Предстоит поработать, выяснить, был ли у Ларри Трента брат. Постараться узнать, откуда Кеннет Чартер-младший знал Зарака. Определить, какие фабрики могли заниматься розливом. Кстати, фирма «Рэннох» прислала по почте профильные анализы виски, которое было в цистернах Чартера. Если б вам удалось подольститься к вашему дружку Риджеру и выпросить у него образцы проб из «Серебряного танца», можно было бы сравнить. А это уже из разряда доказательств, а не предположений, — он сделал паузу. — Что-нибудь еще?

— Ну… э-э… — замялся я.

— Выкладывайте.

— Реймкин… Лошадь, которую Ларри Трент купил год назад на ярмарке в Донкастере. Если ее отправили потом за границу… Короче, должны остаться следы. Не так уж часто и много переправляют у нас лошадей. Должны сохраниться записи… У скаковых лошадей, как у людей, есть паспорта. И потом, для перевозки требуется целая куча справок и всяких сопроводительных документов. Если б удалось найти отправщика, мы вышли бы на след адресата. Ларри Трент наверняка пользовался одним и тем же каналом перевозки и продавал лошадей через одного и того же агента… Надо попробовать установить всю эту цепочку. И уже потом начать ею пользоваться. Вдруг что и всплывет. Ведь агент знал… мог знать… на чьи деньги покупаются эти лошади. А также настоящего владельца, для которого старался Ларри Трент.

Он внимательно выслушал меня, а затем сказал:

— Думаю, вы усложняете.

— Возможно.

— Но постараюсь посмотреть, что тут можно сделать.

— Хотите, я займусь этим сам? Он покачал головой.

— Нет. Будем делать это через нашу контору, так удобнее. У нас имеются телефонные справочники по всем районам и населенным пунктам страны, есть также сотрудники, занимающиеся такого рода рутинной работой. Кстати, именно благодаря им удается порой получать совершенно потрясающие результаты. Сперва они проверят все проданные и взятые в аренду фабрики по розливу. Дело занудное и долгое, но, на мой взгляд, наиболее перспективное.

— Я думал, это просто…

— Что просто?

— Я хочу сказать… может, сперва стоит заняться теми, другими фабриками? Терять нам все равно нечего.

— Продолжайте, — сказал он.

Чувствуя себя полным идиотом, я все же выдавил:

— Ну, те фабрики, на которые Кеннет Чартер раньше возил красные вина.

Какое-то время Джерард не спускал с меня задумчиво-немигающих глаз.

— Правильно, — сказал он наконец, без особого, впрочем, энтузиазма. — Начнем с них. Как вы справедливо заметили, терять нам совершенно нечего. — Он взглянул на часы и отпил большой глоток бренди. — Тина меня просто убьет. Или домой не пустит.

— Заходите в любое время, — сказал я.

Мне не хотелось выглядеть в его глазах совершенно одиноким, но, очевидно, он все же уловил что-то в моем голосе. И взглянул на стоявшую рядом на этажерке фотографию в серебряной рамочке. Свадебную фотографию… Мой шафер с бутылкой шампанского в руке. Из нее бьет толстая струя пены с пузырьками, а мы с Эммой, купаясь в ней, хохочем. Эмма очень любила эту фотографию. Почти все женихи и невесты похожи на снимках на восковых кукол, говорила она. Тут, по крайней мере, видно, что мы живые.

— А вы были красивой парой, — заметил Джерард. — И, похоже, счастливой…

— Да.

— Отчего она умерла?

Он спросил об этом прямо, без каких-либо сантиментов, и через секунду я ответил ему в той же манере, как долго учился делать. Ответил так, словно это случилось с кем-то другим.

— От кровоизлияния в паутинную оболочку мозга. Иногда еще это называют аневризмой. Ну, когда в мозге лопается кровеносный сосуд.

— Но… — глаза его снова обежали снимок. — Сколько же ей было?

— Двадцать семь.

— Совсем молодая…

— Это может случиться в любом возрасте.

— Сочувствую вам.

— Она была беременна, — выпалил я и сам себе удивился. Обычно об этом я умалчивал. Обычно отделывался минимумом слов. Но почему-то только перед Джерардом я после долгих месяцев молчания вдруг заговорил — сперва медленно, потом все быстрее, взахлеб, одновременно желая и не желая высказаться, стараясь говорить как можно спокойнее, чтоб голос не дрожал, стараясь не заплакать… О Господи, ради всего святого, только не плакать, не плакать!

— Она, знаете ли, еще с детства страдала головными болями. А потом вдруг начались боли в спине… Все приписывали это беременности. Просто боли в позвоночнике… начинались, потом проходили, до следующего раза… Раз в неделю, в течение дня или двух… Однажды в воскресенье, срок беременности был тогда шесть месяцев, она проснулась с сильной головной болью… Приняла несколько таблеток аспирина, но он никогда особенно не помогал. Ей становилось все хуже… А когда мне пришлось отлучиться в лавку, она сказала, что ляжет и попробует поспать. Но, когда я вернулся… она плакала… и стонала от боли. Я пытался вызвать врача… на это ушла целая вечность… было воскресенье. Наконец приехала «скорая». К тому времени ей стало совсем скверно… Она умоляла меня… кого-нибудь… кого угодно, прекратить ее мучения… Но что я мог? Я не мог… Оба мы были испуганы… нет, просто в ужасе… это было просто невыносимо. В машине «скорой» она страшно страдала… била себя по голове кулаками… а я ничего не мог… Не мог даже удержать ее на месте… Она рвалась куда-то прочь, выла, каталась… А в конце, когда мы уже почти приехали, вдруг впала в забытье…. И я был рад за нее, хотя и испугался… да, испугался.

— О Господи…

Какое-то время я сидел молча, словно всматриваясь в прошлое, затем сглотнул ком, вставший в горле, и уже спокойнее продолжил:

— Четыре дня она находилась в коме… Я все время был с ней… Они позволили мне остаться. Сказали, что не смогли спасти ребенка, слишком Малый срок. Вот если бы через месяц, тогда возможно… Сказали, что этот кровеносный сосуд был уже давно не в порядке, «протекал», как дырявая труба… И что кровь попадала ей в мозг и в позвоночный столб… и отсюда эти боли в спине и головные тоже… Но даже если б диагноз поставили раньше, спасти ее вряд ли бы удалось… рано или поздно произошел бы разрыв стенки сосуда… так что, возможно, даже лучше, что мы не знали.

Я умолк. Слез не было. Самым невыносимым в эти секунды было бы проявление жалости или сочувствия со стороны Джерарда, но он, похоже, понял это.

— Жизнь — чертовски несправедливая штука, — спокойно заметил он.

— Да.

Он не стал говорить, что все пройдет и забудется, что время — великий лекарь. Он не сказал, что я обязательно встречу другую девушку, снова женюсь и все такое прочее. Нет, мне определенно все больше и больше нравился этот Джерард.

— Спасибо за то, что рассказали, — сказал он.

— Обычно я не говорю… — извиняющимся тоном произнес я.

— Да. Слышал от Флоры. Тут же уходите в себя, стоит кому спросить.

— Все же наша Флора — ужасная болтушка…

— Иногда болтовня приносит облегчение.

Я снова умолк. Выложив ему все это, я испытывал нечто похожее на облегчение. Наверное, болтовня действительно помогает. Иногда.

Он допил бренди и поднялся.

— Если появятся какие соображения, звоните, ладно?

— О'кей.

Он направился к двери и остановился возле столика у стены, на котором среди коллекции ракушек Эммы стояли еще три или четыре фотографии.

— Ваша мать? — спросил он и взял снимок, на котором верхом на лошади в окружении гончих красовалась дама. — Поразительно хороша.

— Мать, — кивнул я.

Он поставил снимок на место, взял другой.

— Отец?

— Отец.

Он долго всматривался в волевое веселое лицо мужчины в полковничьем мундире с двойным рядом орденских ленточек. В глазах — искорки смеха, подбородок вздернут, твердые губы слегка раздвинуты в улыбке.

— А вы на него похожи.

— О, только внешне, — я отвернулся. — Страшно любил его, когда был маленьким. Просто обожал. Он умер, когда мне было одиннадцать.

Джерард поставил и эту фотографию, начал разглядывать остальные.

— Ни брата, ни сестер?

— Нет, — я усмехнулся. — Из-за моего рождения весь охотничий сезон пошел насмарку. Мама так и говорила: одного раза достаточно.

Джерард покосился на меня.

— И вы… не возражали?

— Нет, никогда. Я. знаете ли, почти всегда был один и привык, — я пожал плечами. — Вообще-то мне даже нравится одному…

Он кивнул и вышел в холл, затем — в кухню и остановился возле входной двери, где рукопожатиями мы не обменялись, поскольку у обоих руки были на перевязи.

— Провел очень интересный вечер и с большой пользой.

— Был искренне рад вам. Похоже, он немного удивился.

— Серьезно? Почему?

— Вы… не слишком требовательны.

— В чем это выражается?

— Ну… э-э… тарелки с китайской едой на коленях. — На самом деле я имел в виду другое, но почему-то не сказал.

Он издал невнятный и низкий горловой звук видимо, уловил мое нежелание отвечать прямо и заметил:

— Вот тут вы ошибаетесь. Я куда как требовательнее, чем вам кажется. И еще… вы себя недооцениваете, — он иронически усмехнулся. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он уехал, а я запер двери и прошел в гостиную, где собрал тарелки и отнес их в мойку. И начал думать о том, что сказал ему, — о том, что мне нравится быть одному, перебирать в памяти лица и голоса из прошлого, вздыхать и печалиться по тем, кого лишился навеки. Говорят, что при потере близкого человека самыми трудными бывают первые два года. Пережить первые два года — вот что главное. А потом снова будет солнце. Через два года человек, которого ты потерял, станет всего лишь воспоминанием, а сама потеря уже не будет казаться столь невыносимой. Я слышал все эти премудрости еще в те годы, когда не слишком нуждался в них, но, как ни странно, до сих пор верил. Печали и скорби избежать нельзя, но рано или поздно все пройдет.

Закончив уборку внизу, я поднялся в спальню, в ту комнату, где мы с Эммой занимались любовью.

Я по-прежнему спал здесь. И мне часто казалось, что она рядом… Я просыпался на рассвете и тянулся к ней, забыв, совсем забыв… В памяти остался ее смех в темноте.

В любви нам повезло. Мы были гармоничной парой — равно страстные, с равным рвением и одновременно достигающие оргазма. Я еще помнил ее совсем другой: плоский животик, неразбухшие груди. В памяти были живы моменты полного и абсолютного наслаждения, ее ликующего оргазма, острое экстатическое ощущение семяизвержения. Лучше уж помнить это…

Теперь в спальне было совсем тихо. Никакого невидимого присутствия Эммы. Никакой мятущейся без успокоения души.

Если души и жили, то только во мне. Душа Эммы, душа отца и еще титаническая фигура деда — непобедимого и невероятно отважного. Они жили во мне, не бунтуя, но и не утешая. И я был обречен на вечное стремление прийти с ними к какому-то согласию, потому что знал — если этого не произойдет, я пропал. Но слишком уж длинные отбрасывали они тени…

Должно быть, беременность привела к повышению кровяного давления, так говорили врачи. Явление вполне обычное, но в случае с Эммой это самое давление усилило нагрузку на слабый сосуд, утечка крови усилилась… пока наконец сосуд не разорвался.

Сама по себе беременность, говорили они, еще одна гирька на весы смерти. Оба мы так хотели детей, и вот семя, которое я посеял, ее убило.

## Глава 15

Наутро я явился в лавку, размышляя о том, как бы выманить у сержанта Риджера пробу виски из «Серебряного танца луны», но он разрешил мою проблему, почти тотчас же возникнув у двери, словно вызванный с помощью телекинеза.

~~ Доброе утро, — сказал он, когда я впустил его. Дождевик на поясе, ярко начищенные ботинки, аккуратная стрижка. Неужели он не слышал, подумал я, что в наши дни полицейские в штатском должны носить грязные и рваные джинсы и походить на безработных.

— Доброе утро, — ответил я, закрывая дверь. — Желаете что-нибудь купить?

— Информацию, — настроен он был серьезно, как всегда. Дошел до середины помещения и остановился, крепко уперев в пол широко расставленные ноги.

— Так… Что ж, выкладывайте.

— Что, рука хуже? Прошлый раз я не видел повязки.

— Нет, не хуже, — я покачал головой. — Просто так удобнее.

На лице его отразилось не то что облегчение, скорее — одобрение.

— Хорошо. Тогда позвольте сделать вам официальное предложение. Помогать нам в нашем расследовании.

— Помогать? В расследовании?

— Это предложение поступило непосредственно от старшего офицера полиции детектива Уильсона.

— Вот как? — Мне стало интересно. — Лично мне?

— Да, он сам вас предложил. — Риджер откашлялся. — Это связано с расследованием жалоб на качество напитков, продаваемых по лицензии в розлив в других точках, помимо «Серебряного танца луны».

— Э-э… — протянул я. — Скажите, сержант, а нельзя ли объяснить все это по-человечески?

Похоже, Риджер был искренне удивлен. То, что он говорил, казалось его полицейскому уму совершенно ясным и очевидным. Еще раз откашлявшись, он сказал:

— В ходе наших расследований по делу об убийстве Зарака мы сочли необходимым проверить жалобы на противозаконные действия в той же сфере по всему району. Вчера состоялось региональное совещание на высшем уровне. Меня тоже пригласили, как офицера, который первым оказался на месте преступления, связанного с торговлей поддельным спиртным. И старший офицер Уильсон лично просил меня привлечь вас к этому расследованию. Он сказал, что, если удастся найти вторую точку сбыта, где один сорт виски выдается за другой, и если это виски окажется сходным или идентичным тому, что нашли в «Серебряном танце луны», тогда, возможно, мы выйдем на след поставщика и убийцы Зарака. Во всяком случае, попытаться стоит, так он сказал, не слишком много у нас вариантов. Так что… э-э… вот поэтому я здесь.

Я с изумлением взирал на него.

— Вы что же, просите меня пошляться по барам?

— Э-э… ну, если вы предпочитаете называть это так, то да. Да.

Прелестно, подумал я. Просто потрясающе! Отсюда до Уэтфорда примерно пятьдесят тысяч баров… и в каждом из этих яблок, разложенных на огромном блюде, полиция может обнаружить червоточину.

— И вы будете меня возить, как в прошлый раз? — осведомился я.

— Мне поручили это задание, — он не выказывал никакого отношения к этой своей миссии, ни за, ни против. — Так могу я забрать вас, когда вам будет удобно?

— Можете, — ответил я. — Когда?

Он взглянул на свои изобиловавшие кнопками часы.

— В десять пятнадцать.

— Прямо сегодня?

— Конечно. Только сперва заеду в участок, доложусь и вернусь за вами.

— Ладно, — кивнул я. — Да, кстати, сержант, нельзя ли попросить вас, раз уж вы все равно туда едете, захватить бутылку виски «Беллз» из «Серебряного танца луны»?

На лице его отразилось сомнение.

— Хочу попробовать еще раз, — объяснил я. — Ведь с тех пор, как мы были там, прошло уже целых десять дней. И если вы хотите найти такое же виски, мне надо освежить в памяти вкус.

Он счел это логичным.

— Хорошо. Сделаю запрос.

— Гм… Скорее не запрос. Это мое условие. Без него я не смогу сделать то, о чем вы просите.

— Договорились. — Он достал блокнот, что-то записал в него, снова сверился с часами и добавил: — Сейчас девять четырнадцать.

— А сколько мест мы должны объехать? — спросил я.

— Список довольно длинный, — небрежно заметил он. — Да и район у нас большой, это безусловно. Мой начальник считает, что расследование можно завершить недели через две.

— Две недели?

— Ну если работать ежедневно, с десяти до двух. — Скажите, а это официальное привлечение к вашей работе как-то оплачивается?

Он выдержал секундную паузу, затем ответил:

— Этот вопрос рассматривался.

— И что же?

— У нас работал консультант-эксперт, но он недавно вышел на пенсию и переехал в Испанию. Ему платили. Наверняка платили.

— И как часто… к нему обращались?

— Точно не скажу. По мере надобности. Сам я видел его всего лишь раз или два. Он тоже, как и вы, различал разные вещи по вкусу. У таможенно-акцизного управления имеются разные приборы и инструменты, ну, как в Палате мер и весов. Но их волнует содержание спирта, а не вкус.

— А они проверяли какую-нибудь из точек в вашем списке?

Он коротко ответил:

— Все, — в голосе его звучало неодобрение. И я вспомнил его слова о том, что, по крайней мере, одна из этих служб была подкуплена мошенниками из «Серебряного танца луны».

— И чем же кончилось дело? — спросил я.

— Ни одного преследования в судебном порядке начато не было.

— Ясно… Хорошо, сержант. Стало быть, вы за рулем, я пью, и вы должны доставить меня обратно трезвым, как стеклышко, ровно к трем, потому как сегодня мне надо показать руку врачу.

Он с важным видом удалился, а ровно в девять тридцать без одной минуты явились миссис Пейлисси с Брайаном. Я объяснил, что какое-то время буду ежедневно отсутствовать днем в течение нескольких часов и сказал, что завтра с утра пришлю кого-нибудь в помощь, а уж сегодня они как-нибудь обойдутся.

— В помощь? — Миссис Пейлисси выглядела оскорбленной в лучших/Своих чувствах. — Но я не нуждаюсь ни в какой помощи.

— Но ваш ленч…

— Принесу еду с собой, и мы с Брайаном чудненько покушаем, там, в задней комнате, — сказала она. — Не хочу, чтоб тут околачивались посторонние. Мы с Брайаном вполне способны справиться. Вы себе ступайте, гуляйте, веселитесь, а уж мы с Брайаном как-нибудь обойдемся.

Я едва не сказал ей, что работать на полицию радость небольшая, но затем вдруг подумал, что все же, по всей видимости, воспринимаю это именно так. Ведь я ничуть не колебался, принимая любое предложение, неважно, от кого оно исходило — от Риджера или Уильсона. Мне льстило, что меня считают экспертом. О, прискорбное тщеславие! Смейся над собой, Тони. И будь человеком.

В течение часа мы втроем наводили порядок в лавке, составляли списки, принимали телефонные заказы, обслуживали покупателей, подметали и вытирали пыль. Уходя с Риджером, я обернулся: чистое, уютное, так и манящее зайти помещение, миссис Пейлисси так приветливо улыбается, стоя за прилавком, Брайан так старательно и аккуратно укладывает коробки. Ни за что и никогда не буду расширяться. Мне вполне достаточно и этого маленького процветающего магазинчика.

Процветающего, как я знал, вопреки всему. Множество подобных мелких лавок давным-давно разорились, не выдержав конкуренции с разветвленными торговыми системами и супермаркетами, этими гигантами, ведущими столь яростную и кровавую схватку за снижение цен, что их собственные доходы вытекали из ран, точно кровь, и они погибали. Я пробовал вести ту же политику и начал терять деньги. А затем, поступая вопреки всем правилам и законам торговли, все же выправил положение, снова подняв цены — до нормального, а не самоубийственного уровня. Потери прекратились, приток покупателей продолжал расти, и я снова начал радоваться жизни, вместо того чтоб просыпаться среди ночи в холодном поту.

Риджер привез с собой бутылку «Беллз», полную на две трети, как и раньше. Она находилась на зад-Нем сиденье в той же коробке, в которой покинула «Серебряный танец луны».

— Прежде чем отправимся, — сказал я, — отнесу виски в лавку и там попробую.

— Почему не здесь?

— В машине пахнет бензином. «Прямо подарок Господень», — подумал я.

— Верно, я только что заправился. А что, это имеет значение?

— Запах бензина отбивает вкус виски.

— Вон оно что… Хорошо. — Он вылез из машины, достал коробку с заднего сиденья и, методично заперев все дверцы — хотя машина стояла прямо перед магазином и была прекрасно видна из витрины, — внес коробку и поставил ее на прилавок.

Я высвободил руку из перевязи, взял бутылку с «Беллз», отнес ее в кабинетик и, достав воронку, аккуратно перелил изрядную часть виски в маленькую чистенькую бутылочку, приготовленную мной заранее. Потом плеснул немного в рюмку. У маленькой бутылочки имелась завинчивающаяся крышка, которую я второпях сперва начал завинчивать не в ту сторону, затем, спохватившись, сделал все правильно и быстро спрятал бутылку вместе с воронкой за ящиками с картотекой. А потом неторопливо вошел в торговый зал, с глубокомысленным видом отпивая из маленькой рюмочки.

Риджер подошел ко мне.

— Мне велели глаз не спускать с той бутылки, — сказал он.

— О, простите, — протянул я. — Она осталась там, на столе, в полной сохранности.

Он заглянул, убедился, что я его не обманываю, и вернулся ко мне.

— Ну, скоро вы?

— Скоро.

Жидкость во рту — это определенно «Рэннох», подумал я. Самый настоящий «Рэннох». Разве что…

— Что случилось? — спросил Риджер, и только тут я поймал себя на том, что хмурюсь.

— Ничего, — ответил я и скорчил веселую мину. — Если вас интересует, смогу ли я снова узнать это виски, то да, смогу.

— Вы уверены? —Да.

— Так чего вы тогда улыбаетесь?

— Знаете что, сержант, — в изнеможении заметил я, — вы пригласили меня сотрудничать, а не на инквизицию. Так что давайте, забирайте свою бутылку и поехали.

Сомнительно, подумал я, чтоб у такого человека, как Риджер, были друзья. Подозрительность не оставляла его ни на секунду. Еще с самой первой нашей встречи я отметил в нем этот «рефлекс дикобраза» и не делал попыток как-то умиротворить его. Ведь и они, эти попытки, могли показаться ему подозрительными.

Он отъехал от тротуара со словами, что сперва собирается навестить ближайшие точки. Я спорить не стал, однако вскоре обнаружил, что ближайшими он называет заведения в районе «Серебряного танца луны». Примерно за милю до ресторана он свернул с главной дороги и вскоре остановил машину возле деревенского паба.

Этот постоялый двор существовал еще задолго до кончины королевы Анны, тут останавливались кареты и меняли лошадей. Построенная уже в нашем веке скоростная автомагистраль вытеснила его на задворки, старая дорога, где некогда ездили кареты, кончалась теперь тупиком, артерия превратилась в аппендикс. Мы с Эммой бывали здесь несколько раз, нам нравилось это горбатенькое старинное здание с кривыми оконцами и кирпичной кладкой каминов эпохи Стюартов <К ней относится якобитский стиль, архитектура времен королевы Анны и стиль эпохи Вильгельма и Марии, XVII — начало XVIII в>

— Только не здесь! — воскликнул я, когда машина затормозила.

— Вам знакомо это заведение?

— Бывал тут. Правда, за последний год — ни разу.

Риджер сверился с записями.

— Жалобы на то, что джин разбавляется водой. Виски тоже. Произведена проверка, жалобы признаны необоснованными. Проверка проводилась 23 августа, последняя — 18 сентября.

— Хозяин — удалившийся на покой игрок в крикет, — сказал я. — Щедрый, радушный. Обожает поболтать. Ленивый. Дом нуждается в косметическом ремонте.

— Хозяин — Ноэль Джордж Дарнли.

Я обернулся и скосил глаза на страницу.

— О, совсем другой человек.

— Именно. — Риджер выбрался из машины и запер дверцу. — Я буду томатный сок.

— А кто платит?

Он был несколько озадачен.

— Вообще-то денег при мне не так много…

— А какие инструкции? — осведомился я. — Неужто никаких дотаций от полиции?

Он откашлялся.

— Будем писать отчет о расходах, — сказал он.

— О'кей, — кивнул я. — Так и быть, плачу я. Будем записывать все расходы в каждом из заведений. Потом вы поставите свою подпись.

Он согласился. Возместит ли полиция мне расходы, я не знал, а вот Кеннет Чартер скорее всего да. Впрочем, если даже и нет, тоже ничего страшного.

— А что будем делать, если найдем фальшивку? — спросил я.

Тут он ответил уже увереннее:

— Конфискуем бутылку, опечатаем, надпишем и попросим счет.

— Ясно.

Мы вошли в паб под видом простых посетителей. Риджер был натянут, как гитарная струна.

Косметический ремонт, как тут же выяснилось, все же имел место, однако я обнаружил, что старые морщины были мне милей. Само собой разумеется, истертые индийские коврики нуждались в обновлении, но это покрытие в оранжево-коричневую полоску выглядело явно неуместно. Старинные скамьи из шишковатого неполированного дуба сменили гладенькие и светлые, с обивкой из винила под кожу, а камин, вместо старинных пластин из сплава олова со свинцом, украшал сверкающий и современный медный орнамент.

Впрочем, новшества, появившиеся с переменой хозяина, привели к тому, что бар стал выглядеть гораздо чище, а сам хозяин, явившийся из заднего помещения, был уже не тот неряшливый и вечно улыбающийся толстяк, но аккуратный худощавый и совершенно безликий мужчина. В старые добрые времена в пабе всегда было битком. Интересно, подумал я, заходят ли сюда теперь прежние завсегдатаи.

— Виски «Беллз», будьте добры, — сказал я. И оглядел ряд выстроившихся за стойкой бутылок. — И еще один «Беллз», вон из той бутылки. И один томатный сок.

Он, не произнося ни единого слова, подал требуемое. Мы отнесли стаканы к маленькому столику, Где я скрепя сердце принялся исполнять задание, проверять первый образчик «Беллз».

— Ну? — осведомился Риджер, выждав для приличия минуту. — Что тут у нас?

Я покачал головой.

— Нормальный «Беллз». Не такой, как в «Серебряном танце луны».

Риджер оставил записи в машине, иначе наверняка вычеркнул бы хозяина из списка.

Я попробовал виски из второй бутылки. Тут тоже все было в норме.

Во всяком случае, ни в той, ни в другой бутылке виски водой не разбавляли, крепость вроде бы соответствовала стандарту. Я сообщил об этом Риджеру, который тем временем дегустировал томатный сок, и, похоже, он был доволен.

Я оставил оба стаканчика на столе и направился к бару.

— Вы здесь недавно? — спросил я.

— Относительно, — держался он настороженно, дружелюбия не проявлял.

— Как уживаетесь с местными?

— Вы чего сюда заявились? Опять воду мутить?

— Нет, — я был удивлен этим неожиданно резким отпором. — О чем это вы?

— Тогда извините. Просто вы заказали виски из двух разных бутылок, и я видел, как вы его пробовали. Не пили, а именно пробовали. Кое-кто из местных строчит телеги в Палату мер и весов, пишет, что я не доливаю и разбавляю крепкие напитки. Видно, кому-то тут очень не понравилось, что я переделал заведение, что в нем стало чище и красивее. Но, если вы намереваетесь оштрафовать меня или лишить лицензии… это уж слишком. Ничего не выйдет.

— Да, — согласился я. — Это было бы подло и несправедливо.

Он отвернулся, всем видом давая понять, что не слишком-то верит в мои благие намерения, я же подошел к Риджеру, отирающему красные усы над губами, и оба мы вышли на улицу, оставив на столе недопитое виски, при виде чего, по всей вероятности, сомнения бедного владельца переросли в уверенность.

Риджер вычеркнул паб из списка и прочитал вслух данные по следующему пункту нашего назначения. Им оказалось огромное невыразительное кирпичное здание, построенное в середине 30-х, делами в котором заправлял чопорный и строгий с виду мужчина, питавший патологическое пристрастие к свежему воздуху. Даже Риджер в своем дождевике затрясся мелкой дрожью перед распахнутыми настежь окнами бара и пробормотал, что заведение какое-то жутко неуютное. Мы оказались первыми посетителями, это верно, но серым и прохладным октябрьским утром в баре не было ни света, ни тепла, чтобы согреть и приветить страждущих.

— Томатный сок, пожалуйста, — сказал я. — И виски «Беллз».

Пуританского вида владелец подал требуемое, едва шевельнув губами, назвал цену.

— И нельзя ли закрыть окна?

Хозяин взглянул на часы, пожал плечами и нехотя пошел перекрывать доступ холодному октябрьскому воздуху. Сомневаюсь, чтоб с такой, как у него, хмурой физиономией мне удалось бы много продать в своей лавке — ведь почти все люди приходят в магазин за чем-то большим, чем просто товар. Продавец должен притягивать, а не отталкивать их своим поведением и внешним видом. Виски в этом заведении может оказаться просто отличным, но вряд ли мне захочется зайти сюда еще раз.

— Ну? — осведомился Риджер, записывая стоимость заказа. — Что скажете?

— «Беллз».

Риджер кивнул и на этот раз отпил из своего стакана совсем маленький глоток.

— Тогда пошли?

— С радостью.

Не успели мы выйти, как хозяин с раздражением бросился открывать окна. В машине Риджер снова сверился с записями.

— Следующая точка — отель «Пиверил армс», на пути от Ридинга к Хенли-роуд. Несколько жалоб на разбавленное и безвкусное виски. Жалобы расследовались 12 сентября. Взятые наугад пробы показали, что виски должной крепости.

Он выдавал нечто большее, чем просто информацию — в голосе отчетливо улавливался напряг, почти тревога.

— Вам знакомо это место? — спросил я.

— Бывал. Вызывали по поводу беспорядков. — Он демонстративно умолк и тронул машину с места. Во всей его позе, даже в окаменевшей шее, читалось неодобрение. Можно подумать, его ждала бурная встреча с неким исчадием ада, но по прибытии выяснилось, что демоном Риджера была женщина.

Женщина, больше напоминающая статую, ростом около шести футов, с пышными формами Венеры Милосской, с объемом бедер сорок два дюйма каждое.

— Миссис Алексис… — пробормотал Риджер. — Возможно, она меня и не помнит.

И действительно, миссис Алексис едва удостоила нас взглядом. Миссис Алексис было не до того — она следила за тем, как разжигают поленья в огромном камине, украшавшем входной вестибюль. Процессом, результатом которого были клубы вонючего дыма и робкие язычки пламени.

Если не считать дыма, синими слоями плавающего под потолком, помещение производило приятное впечатление: уютные обитые ситцем кресла, сияющие медными боками кувшины, всеобщая аура процветания и порядка. В глубине помещения виднелся бар — открытый, но без бармена за стойкой. Из камина торчал туго обтянутый брюками зад незадачливого истопника, что вызывало неподдельный интерес и веселое оживление у сидевших в креслах немногочисленных постояльцев.

— Ради Бога, Уилфред, принеси эти чертовы мехи! — громко сказала миссис Алексис. — Ты выглядишь полным идиотом! Торчишь, словно свекла на грядке, выставив задницу!

По моим оценкам, ей было глубоко за пятьдесят. Держалась она самоуверенно, с видом человека, привыкшего командовать. Красивая, статная, дорого одетая, чудовищно несдержанная на язык. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и тут же заметил, как уголки губ Риджера поползли вниз.

Незадачливый Уилфред выполз из камина, явив присутствующим красное, как свекла, лицо, и послушно отправился за мехами. Миссис Алексис, сверкая глазами, осведомилась, чего мы желаем.

— Выпить, — туманно ответил я.

— Тогда пошли, — она повела нас к бару. — Первый раз в этом сезоне разжигаем. Пока не займется как следует, дымит как черт знает что… — Подняв голову, она хмуро обозрела висевшее под потолком облако. — А уж в этом году, хуже чем всегда…

— Наверное, каминную трубу надо прочистить, — заметил Риджер.

Миссис Алексис окинула его беглым взглядом — цепким и золотисто-желтым, как у ястреба.

— Каждый год весной прочищаем… А вы случайно не тот полицейский, который как-то предупредил меня, что если я буду обслуживать команду местных регбистов после того, как они выиграют, то парни наверняка станут раскачиваться на люстрах и лить в пианино пиво?

Риджер закашлялся. Я с трудом подавил смешок и был вознагражден сверкающим взором ястребиных глаз.

— Вы что, тоже легавый? — спросила она, впрочем, довольно беззлобно.

— Нет, — ответил я, чувствуя, что глаза у меня все равно смеются. — Просто зашли выпить, вот и все.

Она поверила моим словам не больше, чем клятвам какого-нибудь воришки, пойманного с поличным, однако зашла за стойку и вопросительно уставилась на нас.

— Виски «Беллз» и томатный сок, будьте любезны.

Она подставила мерный стаканчик под перевернутую бутылку виски и стала ждать, пока он наполнится.

— Что-нибудь еще?

Я сказал «нет, спасибо», и она подтолкнула стакан ко мне, а бокал с томатным соком — к Риджеру, взяла у меня деньги, отсчитала сдачу. Мы отошли к Двум глубоким креслам с маленьким столиком посередине, где Риджер снова аккуратно записал расходы.

— Так что все-таки случилось с этими регбистами? — спросил я.

На лице его отразилось глубочайшее отвращение.

— Она знала, что неприятности будут. И все равно их пустила. Ребята грубые. Ну и стали выдергивать люстры из потолка, прямо вместе со штукатуркой, и тогда она заставила их выстроиться вдоль стены. И держала под прицелом, пока не прибыли мы.

— Под прицелом? — изумился я.

— Да. Правда, ружье заряжено не было, но ребята не на шутку труханули. К тому же были наслышаны о том, какой она выдающийся охотник на фазанов.

— Так это был дробовик?

— Совершенно верно. Она держит его здесь, за стойкой. И мы ничего не можем с ней поделать, потому как лицензия у нее имеется. Говорит, что держит ружье, чтоб отпугивать разных злодеев. Хотя вряд ли в здешних краях найдется злодей, который осмелится сунуться к ней.

— Так это она вызвала тогда полицию?

— Нет, конечно, не она. Один из посетителей. Она была далеко не в восторге, когда мы явились. Сказала, что не родился еще на свет мужчина, с которым бы она не справилась… — похоже, Риджер твердо верил в истинность ее слов. — Ей даже в суд не пришлось подавать, чтоб возместили ущерб. Выплатили все тут же как миленькие.

Да, подумал я, надо быть очень отважным мужчиной, чтоб сообщить миссис Алексис, что вместо «Беллз» она подает «Рэннох», чего на самом деле не наблюдалось. Самый настоящий чистейший «Беллз», ничем не испорченный.

— Жаль, — заметил Риджер, когда я выложил ему эту новость.

Я задумчиво сощурился.

— А вон там, на верхней полке, у нее стоит «Лэфройг».

— Правда? — Риджер тотчас же воспрял духом. — Будете пробовать?

Я кивнул и направился к бару, но миссис Алексис снова ушла к камину, где Уилфред, вооружившись мехами, производил еще больше дыма.

— Похоже, труба забита, — задыхаясь, заметил он.

— Забита? — Миссис Алексис была возмущена до глубины души. — Как это может быть? — Она на секунду задумалась. — Разве что какая-нибудь чертова птичка умудрилась свить там гнездо, как три года тому назад?..

— Подождем, пока придет трубочист и прочистит снова, — предложил Уилфред.

— Подождем? Ну уж нет, увольте! — Она решительно устремилась к бару. — Сейчас подойду, — бросила она мне. — Там гнездо, точно гнездо! Почему-то эти поганые птицы так и норовят вить свои кретинские гнезда именно в моем камине. Такое уже бывало. Я задам этим разбойникам перцу! До конца своих дней будут помнить!

Я не стал напоминать ей, что в октябре гнезда наверняка необитаемы. Ей было лучше знать.

Злорадно ухмыляясь, она нагнулась, пошарила под стойкой и вышла из бара, держа в руке совершенно сказочной красоты дробовик и вгоняя в затвор патрон. Чувства мои при виде этой картины, очевидно, разделяли и все остальные присутствующие. Она решительно шагнула к камину, и никто не вздумал ее остановить.

У Риджера прямо челюсть отвисла.

Миссис Алексис сунула ствол в просторную пасть камина и, долго не раздумывая, спустила курок. Внутри прозвучал приглушенный хлопок, затем раздался грохот — это она после отдачи уронила ружье на поленья. Все так и вытаращили глаза, но миссис Алексис невозмутимо подобрала свою собственность и вернулась к бару.

— Еще один «Беллз»? — спросила она, пряча дробовик под стойку. — Томатный сок?

— Э-э… — протянул я. Она рассмеялась.

— Самый быстрый и надежный способ прочистить каминную трубу. Вы что, не знали?

— Нет.

— Старое ружье, ствол немного кривоватый. С хорошим ружьем я бы не стала так обращаться, — она оглянулась на камин. — Смотрите-ка, а этот чертов дым вроде бы рассеивается.

Она оказалась права. Уилфред, снова встав на колени и орудуя мехами, производил клубы дыма, но шли они не в комнату, а поднимались вверх по трубе. Глаза зрителей вновь заняли подобающее им место в орбитах, разинутые рты захлопнулись. Даже у Риджера.

— «Лэфройг», — сказал я. — Будьте так любезны. И еще, нельзя ли взглянуть на карту вин?

— Ради Бога. — Она достала бутылку «Лэфройга» и налила в мерный стаканчик. — Вы и этот полицейский… зачем вы здесь? — Острые глаза так и впились мне в лицо. — Этот полицейский ни за что не зайдет сюда просто так, выпить. Кто угодно, только не он. И не томатный сок. И уж тем более не в такую рань.

Я расплатился за виски и взглянул на карту вин.

— Мы ищем виски типа того, что объявилось в бутылках «Беллз» в «Серебряном танце луны», — сказал я. — Такие же образцы.

Взгляд ее стал еще пронзительней.

— Такого тут не найдете.

— Нет. Полагаю, что нет.

— Это что, из-за тех жалоб, в прошлом месяце, да?

— Да, из-за них.

— Но вы не предъявили мне никаких документов, — похоже, она была искренне возмущена. А стало быть, скорее всего невиновна.

— Нет у меня документов Я всего лишь виноторговец.

— Вот как? — Она обдумала услышанное. — И как же вас звать?

Я сказал ей. Назвал также свою лавку.

— Сроду о такой не слыхивала, — весело заметила она — Так вы что, правда, узнали бы то виски, если б попробовали?

— Ну, скорее всего. Да. По идее, да.

— Тогда желаю удачи. — Она окинула меня насмешливым сверкающим взглядом и отвернулась к новому посетителю, я же понес стаканчик к Риджеру, уверенный в том, что «Лэфройг» «Лэфройгом» и окажется

— Ужасная женщина, — заметил Риджер. — Мне следовало бы ее арестовать.

— На каком основании?

— Стрельба в общественном месте.

— Ну, трубу в камине вряд ли можно назвать общественным местом.

— Не вижу ничего смешного! — сердито буркнул он

— А дым-то развеялся, — заметил я. — Так что выстрел сработал.

— Можно подумать, вы сами всю жизнь только и занимались стрельбой.

— Ну, в некоторой степени.

Я отпил глоток «Лэфройга»: дымный, торфяной, с горьковатым привкусом дубовой бочки. Самый неподдельный старый добрый «Лэфройг»…

Риджер посетовал на безумную цену напитка и беспокойно ерзал в кресле, пока я изучал карту вин, написанную от руки и довольно пространную. Здесь были все знакомые еще по «Серебряному танцу луны» наименования и дюжины других. Но, когда я обратил внимание Риджера на этот факт, он холодно заметил, что его задание ограничивается виски.

Я отнес карту вин к бару и попросил у миссис Алексис бутылочку «Сент Эстефа».

Она улыбнулась.

— Ради Бога. Открыть?

— Пока нет. — Я вместе с ней просмотрел карту и заказал еще «Сент Эмильтон», «Макон», «Вальпо-лиселлу», «Волней» и «Нюи Сент Жорж».

— Конечно, — откликнулась она. — Так вы берете все?

— Да, если можно.

Она удалилась куда-то в заднее помещение и вскоре вернулась с корзиной, разделенной перегородками, где лежали все шесть заказанных мной бутылок. Я заплатил за каждую и прочитал этикетки. Надписи и названия те же самые, а вот года урожая не совпадали.

— Все вино урожая 1979 года мы уже распродали, — объяснила она в ответ на мое замечание. — Мы постоянно обновляем запасы. Потому-то карта вин и написана от руки. Все время вносим что-то новое. Вот эти, последние, вина гораздо лучше. Может, возьмете их?

— Нет, — ответил я. — Спасибо.

Она поставила корзину с бутылками на пол, У ног, и приветливо улыбнулась.

— Вам знаком ресторан «Серебряный танец луны»? — спросил я.

— Да, слышала. Его тут все у нас знают. Правда, никогда не была. К тому же говорят, дело у них труба.

— Труба?..

— Ну, вылетели в трубу, — торопливо ответила она. — Банк лишил их права выкупа заложенного имущества. Всех сотрудников увольняют. Мне самой звонил один из их шеф-поваров, спрашивал, не найдется ли для него работы, — говорила она все это весело, словно в самом факте разорения было нечто комичное, и выражение лица оставалось прежним. Похоже, оно вообще никогда не покидало ее лица — мышцы щек под скулами натянуты туго, уголки губ приподняты в насмешливой улыбке.

— В «Серебряном танце луны», — тихо заметил я, — одно и то же вино подавалось под разными марками.

Выражение не переменилось, но ястребиные глаза глянули вниз, на корзину с бутылками.

— Да, эти, — кивнул я. — Вернее, под этими же названиями.

— Вы что, оскорблять меня пришли?

— Да нет, просто рассказываю. Сверкающие глаза обежали мое лицо.

— И вы ишите такое же вине, не только виски? —Да.

— Простите, но ничем не могу помочь.

— Может, это и хорошо. Для вас.

— Почему?

— Ну… Не думаю, что так уж безопасно слишком много знать об этом деле. Главный официант по винам из «Серебряного танца луны», несомненно, знал, что продает… И его убили.

На лице ее не дрогнула ни единая жилка.

— Мне бояться нечего! — отрезала она. — Это я вам точно говорю. Хотите заказать что-нибудь еще?

Я покачал головой.

— Нет, спасибо. Нам, пожалуй, пора.

Она взглянула через плечо на Риджера, лицо сохраняло все то же выражение. И сказала:

— Подать сюда человека, который качался на люстре! Подать сюда этого негодяя! — Она вновь покосилась на меня. — Господи, до чего же иногда скучно жить на этом свете!

Темно-рыжие густые ее волосы так и сверкали здоровьем и краской, ногти были твердые и длинные, точно когти. Женщина ненасытных аппетитов, она живо напомнила мне те виды из животного царства, где самка с хрустом пожирает своего муженька на завтрак.

Уилфред, возможно, входивший в настоящее время в меню, по-прежнему стоял коленопреклоненный перед огнем, мы с Риджером направились наконец к двери. Риджер обогнал меня, и тут со стороны камина донесся странный приглушенный стук, и целый ком липкой сажи обрушился на поленья, огоньки пламени и стоявшего внизу Уилфреда.

Зрители в креслах, точно завороженные, наблюдали за тем, как Уилфред медленно поднимается на ноги. Вид у него был самый что ни на есть зловещий. Он напоминал взъерошенного и растерянного демона, разбрасывающего хлопья черной сажи и недоуменно вращающего огромными светлыми глазами, точно удивленная сова темной ночью.

— Да я за решетку упеку этого треклятого трубочиста! — взревела миссис Алексис.

## Глава 16

В первый день мы посетили еще четыре паба, и я уже начал уставать от постоянного привкуса виски «Беллз» во рту. Риджер методично сверялся со своими записями и не выказывал ни малейшего разочарования тем, что все пробы, одна за другой, оказывались в норме. Похоже, он воспринимал объезд заведений как обычную рутинную работу и собирался флегматично выполнять задание до тех пор, пока не придут другие инструкции.

Вот человек без капли бунтарской крови, подумал я, никогда не ставящий под сомнение ни отдельный приказ, ни порядок вещей в целом. Он являл собой полную противоположность подлым и ненасытным авантюристам типа сына Кеннета Чартера. Где-то посередине между этими двумя крайностями располагалось все остальное человечество, все мы, ворчащие, спорящие, терпеливые и не очень, философствующие и бездумные, старающиеся выжать максимум из того, чем одарила нас несовершенная эволюция.

В конце нашего путешествия я спросил, удалось ли полиции напасть на след фургона «Бедфорд», который использовался при ограблении моей лавки. Очевидно, к этому времени Риджер начал воспринимать меня чуть ли не как официального коллегу, а потому ответил без обычно присущей ему сдержанности:

— Нет, не нашли. И, наверное, никогда не найдем.

— Это почему? — удивился я.

— Он принадлежал фирме «Кволити хаус провижнс». Они не замечали, что фургон пропал, вплоть До того самого момента, пока один из наших констеблей не пришел к ним и не начал задавать вопросы. Фургонов у них много, поэтому и проморгали, так они сказали. Прямо сонное царство какое-то… Теперь машина под этим номером объявлена в срочный розыск, поскольку она может быть связана с убийством Зарака. Но раз фургон, что называется, засветился, его скорее всего бросили, возможно, оставили на свалке со снятыми номерами. Да его теперь никто не найдет, разве что случайно подвернется. А вообще-то — не думаю.

— Весело…

— Такова жизнь.

Он подвез меня к лавке и сказал, что завтра утром заедет с новым списком подлежащих проверке заведений.

— А почему бы не привезти весь список сразу, а не частями? — спросил я.

— О, он еще не готов. Мы начали составлять только вчера, используя имеющиеся у нас данные, а теперь надо ждать дополнительной информации.

— Вон оно что… Скажите, сержант, а как вас по имени?

Он немного удивился.

— Джон.

— Не будете возражать, если завтра в пивных я буду называть вас по имени? Сегодня пару раз перед разными барменами я едва не обратился к вам «сержант».

Он обдумал предложение.

— Ладно. Тогда, наверное, вы хотите, чтоб я называл вас Тони?

— Имеет смысл.

— Хорошо.

— А чем вы занимаетесь в свободное от службы время? — спросил я.

— Садом, — ответил он. — В основном вырашиваю овощи.

— Женаты?

— Да, вот уже четырнадцать лет. Две дочери, эдакие маленькие дамочки, — выражение, возникшее при этом у него на лице, противоречило резкости тона. — А ваша жена, говорят, умерла?

— Да.

— Соболезную.

— Спасибо, сержант.

Он кивнул. Джон был рожден для дела, возникшая между ним и любым другим человеком близость не могла перерасти в дружбу. И я почти физически почувствовал, как, услышав это «сержант», он испытал облегчение, едва ли не благодарность — за то, что я не назвал его Джоном в частной беседе.

Он высадил меня у двери и аккуратно отъехал от обочины, включив, как положено, поворотник, пунктуальный во всем, до последней мелочи. Миссис Пейлисси радостно сообщила, что совсем сбилась с ног, и выразила уверенность, что я могу самостоятельно доехать до больницы, потому как, если честно, мистер Бич, то от вас попахивает спиртным.

Я вспомнил, что заказывал и за что платил, и быстренько подсчитал в уме, что проглотил добрую дюжину неразбавленных виски и что если и чувствую себя трезвым, так это не более чем иллюзия. А потому в больницу я поехал на такси и был вознагражден неодобрительным фырканьем медсестры (той самой), которая сняла с руки повязку, посмотреть, что там под ней происходит.

— Кстати, должна предупредить, у пьющего раны заживают хуже, — строго заметила она.

— Что, правда?

— Да.

Склонив голову, она с помощью щипчиков начала снимать антисептические пластыри, которые наложила в прошлое воскресенье, а я старался дышать как можно реже, через нос и в сторону. Но, судя по тому, как она брезгливо морщилась, не слишком преуспел.

— Надо сказать, большинство этих ранок затянулось лучше, чем вы заслуживаете, — заметила она после паузы. — Три немного воспалены, еще одна… тоже мне не нравится. Вот так больно?

— Ну есть немного… Она кивнула.

— Что и следовало ожидать. Ведь некоторые из них были больше дюйма глубиной… — Она принялась налеплять новые пластыри. — Вот здесь, на самую плохую, надо наложить шовчик, чтоб края не расходились. И старайтесь воздерживаться от спиртного. На свете есть куда более эффективные обезболивающие.

— Да, мэм, — кисло ответил я и представил себе завтрашний объезд и пятьдесят тысяч пабов на пути к Уэтфорду.

Вернувшись в лавку, я отправил миссис Пейлис-си с Брайаном развозить заказы, сам занялся кое-какой бумажной работой и, воспользовавшись дневным перерывом в потоке покупателей, решил взглянуть на ксерокопии страниц из записной книжки Кеннета-младшего

Фирма Джерарда проделала неплохую работу по части расшифровки и проверки записей, и слабые мои подозрения о не слишком симпатичных методах расследования, используемых в «Деглетс», переросли в уверенность.

В толстом конверте, полученном от Джерарда, находилась, помимо пятнадцати страниц ксерокопий, объяснительная записка. В центре каждого из листков красовалась сама ксерокопия из маленькой книжки, от многих слов шли стрелки к объяснениям на полях.

Памятка Джерарда была отпечатана на машинке.


«Тони!

Все расследования проведены по телефону, не лично Ответы получены без всякого принуждения. Их давали сам Кеннет Чартер, его жена, дочь и старший сын. Проверяя информацию у друзей, в магазинах и заведениях, мы соблюдали определенную осторожность, поскольку Кеннет Чартер запретил нам представлять Кеннета-младшего в криминальном свете.

Страницы пронумерованы в том порядке, в каком располагались в записной книжке Кеннета Чартера. Он датирует первую запись началом августа, поскольку там есть упоминание о дне рождения миссис Чартер, в августе. Отсюда можно предположить, что остальные записи сделаны позже, но, повторяю, это совсем не обязательно, и других дат, как вы убедитесь, нет.

Пожалуйста, сразу же записывайте все соображения, которые возникнут у вас во время чтения. Не оставляйте на потом, поскольку хорошие мысли имеют обыкновение быстро улетучиваться.

Ваш Д.»


Я взглянул на страницу под номером один и увидел следующую запись:

«Купить открытку на мамин день рождения, на след неделе».

От записи к полям вела стрелка. На полях было написано: «8 августа».

У Кеннета-младшего был весьма оригинальный почерк — буквы в одном слове могли иметь наклон как в одну, так и в совершенно противоположную сторону. Комментарии «Деглетс» были написаны черными чернилами, мелкими и аккуратными, вполне различимыми буковками. Так что сетовать на то, что Джерард поставил передо мной технически невыполнимую задачу, не приходилось.

Вторая запись на первой странице гласила:

«Зайти к Д. Н. на в. и.».

Приписка на полях объявляла:

«Д. Н. — Дэвид Нейлор, единственный близкий друг Кеннета-младшего. По всей видимости, „в. и.“ означает „военные игры“, поскольку Дэвид Нейлор увлекается ими».

На первой странице было еще несколько записей.

«Забрать брюки из химчистки».

«Попросить у отца денег».

«Сказать Б. Т., чтоб отцепилась».

Стрелка от последней записи вела к строке: «Б. Т., по всей вероятности, Бетти Таунсенд, девушка, с которой встречался Кеннет-младший. По словам миссис Чартер, девушка в целом славная, но прилипчивая».

Бедная Бетти Таунсенд!..

Я перешел ко второй странице и увидел на ней перечень телефонных номеров с пометками и адресами на полях.

«Кинотеатр „Одеон“. (Местный.)

«Футбольный клуб „Дайэмонд“. (Местный.)

«Дэвид Нейлор». (Друг. Не работает.)

«Стрижка». (Телефон местной парикмахерской.)

«Лайза Смитсон». (Девушка, с которой встречался время от времени. Не работает.)

«Рональд Хейлби». (Друг. Работает вышибалой в местной дискотеке.)

На следующих нескольких страницах были лишь записи телефонных номеров и памятки, красноречиво свидетельствующие о бесцельной и праздной жизни. Вообще памятки Кеннета-младшего являли собой некое подобие дневника с такими, к примеру, откровениями: «Зайти к Р. X. за нюхтой в воскр. Не забыть бабки» или «Достать телефон абортария для Л. С.» Но по большей части записи носили довольно обыденный характер типа: «Напомнить маме, чтоб купила новую зубную щетку», «Футбольный матч в „Дайэмонд“, „Починить перемотку на стерео“.

На одной из последних страниц я увидел следующее:

«Стрижка».

«Съездить в „Галифакс“.

«Купить танк для в. и. Позвонить Д. К»

«Взять ключи от Н.М. для дубликатов».

«Встреча с Р. X. в „Дайэмонд“.

«Отдать Л. С. деньги за аборт».

Примечания «Деглетс» гласили:

1) В парикмахерской сообщили, что Кеннет-младший заходит к ним примерно раз в десять дней помыть голову шампунем и уложить волосы. Он покупает дорогие косметические средства и дает щедрые чаевые.

2) Скорее всего Кеннет-младший в Галифакс не ездил. По всей вероятности, имеется в виду банк при Строительном обществе «Галифакс», хотя родители не знают, был ли у него там счет. По мнению Кеннета Чартера, его сын не получал никаких денег, кроме тех, что давал ему отец. Однако он, по всей вероятности, ошибался, поскольку денег, которые он давал сыну, никак не могло хватить на кокаин и оплату абортов.

3) «Танк» — игрушечный танк для военных игр.

4) Не выяснено.

Какое-то время я, задумчиво хмурясь, взирал на инициалы Н. М., но преуспел в их расшифровке не больше, чем сотрудники «Деглетс». Для чего нужны были ключи? Открыть дом, машину, чемодан, ящик письменного стола, сейф, ящик для депозитов, почтовый ящик, на худой конец, infinitum <До бесконечности (лат)>. Возможно, этот Н. М. был человеком, некой неизвестной пока персоной.

На следующей странице красовалась всего одна запись, с которой, собственно, и началась вся эта заварушка.

Вслед за телефонным номером в Ридинге значилась фраза:

«Сказать З. UNP786Y забирает „Б“ джин пон. ок. 10 утр.».

Я скроил недовольную мину при виде столь очевидного свидетельства предательства и просмотрел оставшиеся три странички записей, содержание которых мало чем отличалось от предыдущих, разве что здесь упоминалось несколько новых имен и дел.

«Сходить с Д. Н. к С. Н. на в. и.!» Объяснение от «Деглетс» гласило: «С. Н.» — Стюарт Нейлор, отец Дэвида Нейлора. Стюарт Нейлор разведен, живет один. Дэвид Нейлор время от времени навещает отца. Стюарт Нейлор знаменит своим умением играть в военные игры. Очевидно, этим и объясняется, почему стоит восклицательный знак».

На самой последней страничке было написано следующее:

«Получить визу в Австралию».

«Узнать у Р. X. о торговцах наркотиками в Австралии».

«Заплатить Л. С. Это ее доля».

«Съездить в „Галифакс“.

«Не забыть попросить у отца денег».

«Забрать ключи в „Симперс“ и отослать».

Последнее объяснение от «Деглетс»:

«Симперс» — скобяная лавка и мастерская, где можно заказать дубликаты ключей. У них не сохранилось никаких записей об исполнении какого-либо заказа для Кеннета-младшего или любого другого члена семьи. Обычно они делают ключи в присутствии заказчика, исключения составляют лишь случаи, когда у них нет под рукой подходящих болванок. В этом случае они спрашивают у клиента адрес и номер депозита. Если Кеннет-младший получал ключи в «Симперс» именно таким образом, то, должно быть, назвал им вымышленные имя и адрес».

Я аккуратно сложил страницу и убрал в конверт, с сомнением поглядывая на весьма скупые комментарии, которые успел записать для Джерарда. И не прошло и получаса, как он позвонил. Я, нехотя и извиняющимся тоном спросил, стоит ли диктовать ему свои записи.

— Да вы просто так перескажите, своими словами, — с оттенком нетерпения произнес он. — То, что считаете нужным. Что, по-вашему, может представлять интерес.

— Ну… эти ключи…

— Что ключи?

— Хотелось бы знать, какого рода ключи используют для цистерн.

В трубке повисло молчание.

— Алло, вы слушаете? — спросил я.

— Да-да, конечно… — снова пауза. — Продолжайте.

— Ну… дело в том… Я все время думал, почему это грабят одну и ту же цистерну, и пришел к выводу, что ответ должен быть каким-то очень простым. Ну, к примеру, что у воров были ключи только от этой цистерны. Потому как им надо было обязательно иметь ключи — отпереть дверь кабины, когда водитель выйдет, сунуть туда газовый баллон, снова запереть дверцу, чтоб водитель, когда вернется, не заметил ничего подозрительного.

— Гм… — буркнул Джерард. — А полиция считает, что грабители пользовались отмычками.

— Но ведь с ключом куда быстрее и проще.

— Согласен.

— До первой кражи Кеннету-младшему ничего не стоило проникнуть в офис отца. Вам нужно спросить Кеннета-старшего, где они обычно держат ключи от цистерн.

— Хорошо, спрошу.

— И потом меня вдруг осенило: а что, если речь идет о ключах от второй машины? О дубликатах, которые должен был заказать Кеннет-младший? Может, эти буквы «Н. М.» обозначают: «новая машина», что-нибудь в этом роде?.. В любом случае стоит отвезти в «Симперс» ключи от какой-нибудь цистерны и спросить, есть ли у них подходящие болванки или они должны их заказывать. Возможно, стоит также предупредить Кеннета Чартера, что где-то у кого-то могут находиться ключи еще от одной из его машин… если, конечно, мое предположение верно.

— Верно или нет, предупредить в любом случае стоит.

— Ну вот, собственно, и все, — сказал я. — Как-то ничего больше в голову не пришло. Разве что…

— Разве что?

— Разве только что этот самый Кеннет-младший не такой уж отъявленный злодей, каким мы его считали. Видно, просто приторговывал информацией за наличные, держал деньги в таком консервативном банке, как Строительная организация «Галифакс». Может, время от времени и баловался кокаинчиком со своим дружком привратником, но заядлым наркоманом все же не был. Заплатил за аборт подружки… Так что заправским злодеем его, пожалуй, не назовешь.

— Нет. Я тоже так думаю. Очень часто встречающийся в наши дни и вполне заурядный тип. Почти все время торчал дома, не забывал купить матери на день рождения поздравительную открытку, выказывал явное восхищение отцом товарища… Но при всем этом мог запросто предать своих близких.

— Обычное для подростков бунтарство вышло у него за общепринятые рамки.

— Наверное, — согласился Джерард. — Хитрый маленький стервец. Однако благодаря таким, как он, мы и зарабатываем свои денежки. Жизнь полна подобных парадоксов.

— Хотите еще один? — с улыбкой спросил я. — Мы идем по следу фальшивого виски рука об руку с полицией.

Я рассказал ему о своих дневных похождениях с Риджером и был вознагражден смехом за красочное описание миссис Алексис.

— Вообще-то я не слишком уверен в этой миссис Алексис, — добавил я. — Ведь все эти вина значились у нее в карте. Утверждает, что распродала все до последней капли. И потом… такую голыми руками не возьмешь. Может, стоит заглянуть к ней еще раз?

— Вы прямо какого-то дракона описываете!

— Очень точное замечание, — усмехнулся я. — Ей нравятся мужчины, которые раскачиваются на люстрах.

— Тогда можете спать спокойно. Вы не в ее вкусе.

— Нет… Меня она не тронет. Он засмеялся.

— А кстати, как ваша рука? Мне самому надо завтра на перевязку.

— Нормально. Заживает помаленьку. Желаю удачи.


На следующий день Риджер заявился в точно назначенный час, и мы пустились обследовать территорию Хенли на Темзе, где каждый год в июле проводится Хенлейская регата, с началом которой сонное царство оживает и жизнь в городке начинает бить ключом. Теперь же, в конце октября, под холодным осенним дождичком, здесь было безлюдно и тихо. Утки молча плыли по серой реке, редкие прохожие пробегали, сгорбившись под своими зонтами.

Мы с Риджером заходили в бар за баром, стряхивая капли дождя, и я уже потерял счет рюмочкам «Беллз».

И везде виски было самое что ни на есть настоящее, ни разу не вызвало никаких подозрений.

Один из барменов решил обсчитать меня при сдаче, ссыпал мелочь мне в ладонь и тут же разлил на прилавок воду, чтобы отвлечь меня от пересчитывания, но, когда я обратил внимание Риджера на это обстоятельство, тот ответил, что жалоб на обсчет клиентов в его списке не значится. Впрочем, он все же извлек полицейский жетон и предупредил бармена, который надулся и смотрел сердито. Это было единственное приключение за все утро, но ведь не каждый же день попадаются персонажи, подобные миссис Алексис.

В некоторых пабах было по два бара. В одном — даже три. Мой друг Джон настаивал на том, чтоб я пробовал виски везде.

Вдоволь нахлебавшись томатного сока, он вернул меня в лавку в два тридцать, где я с тяжелой головой сидел в кабинете и проклинал себя за то, что ввязался в эту авантюру. Нет, надо все же носить с собой некий сосуд, куда можно выплевывать виски, пусть даже это насторожит барменов и отпугнет посетителей. Так напиваться каждый день — это вам не игрушки.

Миссис Пейлисси взяла с собой Брайана развозить заказы, и я в перерывах между редкими дневными покупателями сидел и клевал носом. Когда, наверное, в пятый раз меня разбудило звяканье колокольчика, я, зевая, поднялся и пошел в торговый зал.

— Разве так полагается встречать манну небесную? — произнес знакомый голос.

На пороге стояла миссис Алексис, огромная, как сама жизнь, и мне показалось, что в лавке в этот сумеречный день стало светлей.

Я медленно закрыл рот, трансформировал зевок в улыбку и сказал:

— А я собирался заскочить к вам, при первой же возможности.

— Неужто? — насмешливо заметила миссис Алексис. — Так это и есть владения нашего маленького виноторговца? — Она добродушно обвела взглядом помещение, совсем не считаясь с тем фактом, что слово «маленький» вряд ли применимо к виноторговцу, который и сам был около шести футов росту и смотрел на нее отнюдь не снизу вверх. Очевидно, подумал я, она просто привыкла считать всех мужчин маленькими. — Вот, проходила мимо и решила заглянуть, — сказала она.

Я кивнул. Поразительно, сколько людей, входя, произносили именно эти слова.

— Да нет, ни черта я не проходила! — тут же с жаром поправилась она. — Я специально зашла, — она вызывающе вскинула голову. — Это вас удивляет?

— Да, — искренне ответил я.

— Просто вы мне понравились.

— И это тоже удивляет.

— А вы, я смотрю, та еще штучка.

Я все еще полупьян, подумал я. Ничего удивительного, почти три бутылки виски на пустой желудок. Благодатнейшая почва для язвы.

— Как каминная труба? — осведомился я. Она усмехнулась, показав акульи зубы.

— Паршиво. Уилфред до сих пор мне не простил.

— Ну а огонь-то горит?

— О, еще почище, чем во время пожара! — Она окинула меня оценивающим взглядом. — Да вы, черт побери, мне в сыновья годитесь!

— Э-э… почти.

— Так вы хотите знать об этих чертовых винах или нет?

— Конечно, хочу.

— Не стала говорить при вашем сержанте… Нет уж, такого подарка я ему никогда не сделаю! Глупый надутый индюк!

Я промычал нечто нечленораздельное.

— Так вот, я их покупала, — сказала она. — Но почти тут же отослала обратно.

Я глубоко втянул в грудь воздух и промолчал, стараясь не отвлекать ее от темы.

— У меня кончился «Беллз», — продолжила она. — И я позвонила в паб, что напротив, хотела подкупить немного. Тут нет ничего странного, мы часто выручаем друг друга. Ну и он притащил мне целую нераспечатанную коробку и сказал, что товар поступил от одного нового поставщика, который делает хорошие скидки, особенно на вина. Надо сказать, что вино всегда раскупается у меня лучше. Он дал мне номер телефона и сказал, что надо спросить Вернона…

Я выжидательно уставился на нее.

— Что, считаете, что прежде надо было семь раз отмерить, да? — весело спросила она. — Что я должна была догадаться, что это самое долбаное вино — левый товар, так, что ли?

— Так вы позвонили или нет? — спросил я.

— Позвонила. Очень хорошие вина, вполне приемлемая цена. Ну я и говорю ему: «Ладно, пришлите по коробке каждого, запишу их в карту, а там посмотрим, пойдут или нет».

— И они пошли?

— Ясное дело, — она улыбнулась акульей улыбкой. — Что лишний раз доказывает, как мало смыслят все эти пижоны.

— Ну а дальше что?

— А дальше в бар заявился какой-то умник и сказал, что ему подсунули поддельное виски. Я сама ему наливала, из бутылки «Беллз». Одной из тех, что получила от соседа. Ну, пришлось попробовать самой, но я по этой части не спец, прямо скажу. Сроду не могла отличить один сорт от другого… Ладно, как бы там ни было, но пришлось налить этому типу «Гленливет» за счет заведения, чтоб умаслить, да еще извиниться. А как только он убрался, я тут же бросилась звонить соседу из паба, а тот и говорит, что все это полная ерунда, что виски совершенно нормальное и что этот Верной работает на солидную фирму.

— Какую еще фирму?

— Да откуда мне знать, черт возьми! Я не спрашивала. Одно могу сказать: я такими вещами шутить не люблю, мне неприятности ни к чему. Тут же вылила весь оставшийся «Беллз» в сортир. С глаз долой — из сердца вон. И очень правильно поступила, потому как буквально на следующий день явились типы из Палаты мер и весов со всеми этими своими пробирками и приборчиками и сообщили, что им пришла жалоба от клиента. Представляете? Этот сукин сын, не моргнув глазом, высосал мой «Гленливет», а потом, тварь, все равно настрочил донос!

— Не думаю, что он когда-нибудь появится у вас снова, — улыбаясь, заметил я.

— Задушу собственными руками!

— Ну не он, так кто-нибудь другой найдется.

— Э-э, не скажите! Ладно, как бы там ни было но после этого я попросила одного знакомого, который занимался закупками для Общества любителей вин, зайти и попробовать эти замечательные вина. И когда он сказал, что, по сути, это одно и то же вино, я позвонила этому поганцу Вернону и заявила: пусть забирает все, что осталось, и вернет мне мои денежки, иначе я сообщу его вонючий номер полиции.

— И что же дальше? — совершенно завороженный этим ее повествованием, спросил я.

— Пришел дядька, тот самый, что привозил вина, отдал деньги и все забрал. Сказал, что у Вернона не работает, просто его приятель, но готова поклясться, это и был сам Верной! И еще он сказал, что, если я сдержу свое слово и не стану сообщать телефон полиции, тогда ничего ужасного со мной не произойдет. — Она усмехнулась, весело и бесстрашно. — В ответ на что я сказала, чтоб он передал своему Вернону следующее: «Пусть только попробует тронуть, я его живьем сожру!»

Я рассмеялся.

— И это все?

— Да, черт возьми, все! Если не считать того, что вчера заявились вы, вынюхивать и шпионить.

— Что ж, — сказал я. — Надеюсь, номер у вас сохранился?

Ястребиные глаза сверкнули желтоватым огоньком.

— Ясное дело! Что я с этого буду иметь? Ящик пива? Ящик шампанского «Пол Роджер»? А может, «Дом Периньон»?

Я призадумался.

— А что, если коробку «Беллз»?

— Годится. — Она достала из сумки клочок бумаги и протянула мне.

— С условием, что сами донесете его до машины, — добавил я.

Она покосилась на мою руку на перевязи.

— Поранились?

— Заряд из дробовика… Я бы на вашем месте держал язык за зубами, миссис Алексис. Никому не говорите о своем визите ко мне. Потому как стреляли в меня из-за этого самого вина. И Вернону может очень не понравиться, что вы дали мне этот номер.

Глаза ее расширились, улыбка слетела с губ.

— Я пришла сюда, — резко заметила она, — из-за того парня, официанта, которого убили в ресторане. Убийство нельзя оставлять безнаказанным. Но вы не говорили…

Я покачал головой.

— Простите. Просто тогда показалось, что не стоит. Я же не знал, что вы придете ко мне… Уверен, все будет в порядке. Самое главное — не болтать. К тому же вы не единственная, кому известен этот номер. Ваш сосед из паба, к примеру, тоже его знает.

— Да, все так. — Она на секунду задумалась. — Вы правы… — Лицо сложилось в обычную насмешливую гримаску. — Будете поблизости, заглядывайте на обед, маленький виноторговец!

Она прошла за мной в кладовую, забрать свой трофей. Легко подхватила коробку и, держа ее под мышкой, вышла под дождь и серое небо, сверкая глазами и зубами.


— Потрясающе! — пробормотал Джерард и обещал перезвонить тотчас же, как только его люди установят, кому принадлежит номер телефона.

— Судя по всему, где-то в районе Оксфорда.

— Да, — согласился он. — Под Оксфордом. Впрочем, несмотря на весь энтузиазм, голос у него был усталый, и когда я спросил, как плечо, он проворчал что-то неразборчивое, из чего я сделал вывод, что до выздоровления ему еще далеко.

— Перезвоню, — сказал он и через полчаса действительно перезвонил, но, как выяснилось, вовсе не по поводу номера Вернона.

— Подумал, что вам будет это интересно, — сказал он. — Мы навели справки об аукционе в Донкастере. Реймкина купили за наличные. Записи о том, кто именно купил, не сохранилось. Мы также проверили каналы транспортировки. Тут вы оказались правы. Реймкин значился в списках. Его переправили кораблем в Калифорнию, отправкой ведал агент по перевозкам живых грузов. Сейчас этого агента на месте нет, уехал в Японию, и никто в его отсутствие не дает никакой информации. Должен вернуться в следующий четверг вечером. Расходы по отправке Реймкина оплачены наличными мистером А. Л. Трентом, который до этого переправил в Калифорнию еще несколько лошадей, через то же агентство. Вот такие дела… И денежки его оказались в Калифорнии. Или уже где-нибудь в банке, или все еще на четырех ногах с копытами.

— Ставлю миллион, что в банке.

— Да, думаю, да. Но до пятницы нам этого никак не узнать.

— Жаль.

— Вообще определенный прогресс у нас наблюдается, — заметил он. — Возможно, вам будет также интересно узнать о ключах.

— А что с ключами?

— Я говорил с Кеннетом Чартером. Он сказал, что ключи от кабин и системы зажигания ничем не отличаются от обычных, но у них имеются специальные ключи для люков, открывающихся в отдельные секции для жидкостей в цистернах. Одна из мер предосторожности. Большие цистерны состоят из девяти раздельных секций, по его словам, такая цистерна может перевозить девять различных жидкостей одновременно. И у каждой секции имеется свой отдельный ключ, чтоб избежать ошибок при разгрузке. Так что для каждой из цистерн, перевозящих виски, надо иметь по девять ключей. И Чартер загодя пересылал связку ключей поставщику и получателю с тем, чтобы водитель не возил их с собой. Так, он считал, безопаснее.

— Очень предусмотрительно, — заметил я.

— Да. И вот сегодня днем Кеннет Чартер сам связался с «Симперс» и узнал, что они изготовили два набора ключей по девять в каждом и оба раза болванки для них заказывали отдельно. Молодой человек, заказавший эти ключи, назвался Гаррисоном. Кеннет Чартер просто с ума сходит от волнения, потому как не знает, какая из его цистерн теперь в опасности.

— Скверно…

— Говорит, что, если даже и потеряет бизнес, ему плевать. Самое страшное для него — это предательство Кеннета-младшего.

— А он хоть приблизительно представляет, как Кеннету-младшему удалось заполучить эти ключи? — спросил я.

— Говорит, что обычно они держат их в офисе, но, когда цистерна проходит обработку паром, ключи находятся у рабочих в ангарах. Очевидно, Кеннет-младший выкрал их оттуда.

— Вот хитрый маленький стервец!

— Именно. Кстати, и Кеннет Чартер, и мы, в «Деглетс», получили от фирмы «Рэннох» профильные анализы всех трех украденных партий виски. Правда, они несколько отличаются друг от друга, поскольку составляющие подвергались неоднократной перегонке. Я не слишком разбираюсь в этих технических тонкостях. Как бы там ни было, но они у нас и ждут, когда мы найдем, с чем их сравнить.

— Гм… А может, у соседа миссис Алексис что-то осталось?

— Это мысль. Постарайтесь связаться с ней, и быстро.

— Жаль, что весь свой запас она уничтожила.

Мы с Джерардом распрощались, и я тут же позвонил миссис Алексис, которая, казалось, ничуть не удивилась и обещала тут же все выяснить. Однако, перезвонив через десять минут, она сообщила, что сосед ее уже давным-давно все распродал, и что по этой цене теперь уже ничего не купишь, и что Верной якобы отменил все скидки. Но лично ей казалось, что этот самый Верной, должно быть, почуял неладное после этой истории с ней и прикрыл свою лавочку, во всяком случае, в ее округе.

Черт побери, подумал я и перезвонил Джерарду.

— Стоит нам только подобраться поближе, как все испаряется, точно фантом, — устало заметил он.

— Может, завтра что-нибудь найду. Он вздохнул.

— Слишком уж он большой, этот стог сена…

## Глава 17

В субботу утром, почти сразу же после открытия, в лавку бесшумно вошла Флора. Сообщила, что едет в больницу за Джеком и заскочила всего на минутку, поблагодарить меня за помощь с Говардом и Окни Свейлом.

— О чем вы, какие благодарности! Я замечательно провел время.

— И все равно, Тони, дорогой, я хочу, чтоб вы приняли от меня на память этот маленький сувенир. — Она положила на прилавок небольшой сверток в нарядной оберточной бумаге. И, не успел я возразить, добавила: — И не смейте спорить, Тони, дорогой! Это вам. Так, сущий пустячок. Наверное, нечто похожее у вас уже имеется, но теперь, когда Джек будет дома, я совсем закручусь и забуду. Вот поэтому я и подумала, что лучше завезти сегодня.

Она материнским жестом похлопала меня по руке, я наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Негодница вы эдакая, — сказал я. — Но все равно огромное спасибо.

— Вот так-то лучше. А где же перевязь?

— Дома. Просто забыл надеть утром.

— Только смотрите, не переутомляйтесь, ладно, дорогой? Теперь снова будем заказывать у вас много выпивки. — Порывшись в сумочке, она достала листок бумаги. — Как только Джек вернется домой, снова целыми толпами начнут приходить владельцы, а некоторые из них пьют, как лошади… смешно, правда? Хотя мне, конечно, не следовало бы этого говорить. А Джек считает, что расходы на выпивку надо приписывать к их счетам, ну, скажем, как бы на лекарство лошадям, и разве можно винить его в этом, правда, дорогой?

— Э-э… нет.

Она оставила список на прилавке рядом с подарком и, заявив, что у нее еще тысяча разных дел, столь же бесшумно удалилась.

Я с любопытством развернул пакетик и тут же сообразил, что подарок хоть и мал по размерам, но на цене это никак не отражается. Под нарядной оберточной бумагой оказался футляр от известного в Ридинге ювелира, а в футляре, в гнездышке из красного бархата, лежал серебряный перочинный ножик.

Не того сорта, при виде которого радостно замирает сердце любого бойскаута. И не из того разряда, что снабжены тринадцатью лезвиями и еще специальным крючочком — вытаскивать мелкие камушки, застрявшие в лошадином копыте. Такой был у меня в детстве и составлял предмет моей гордости, а также неиссякаемой зависти со стороны соседских мальчишек. Нет, это был узенький, элегантно сработанный инструмент с острым стальным лезвием с одной стороны и вторым — с другой, который на поверку оказался отверткой. Мне нравились и внешний вид, и ощущение приятной тяжести на ладони, и хотя у меня действительно уже имелся перочинный нож, он был уже очень старым и туповатым. Я достал старый из кармана и заменил его новым. И все утро с теплотой вспоминал о Флоре.

Второй приятный сюрприз преподнес Риджер. Позвонил и сообщил, что в течение ближайших нескольких дней объездов баров не будет, поскольку ему дали другое срочное задание, но со среды мы возобновляем наши похождения, и он заедет за мной ровно в 10.15 утра.

Наверное, я должен был бы рассказать ему о миссис Алексис и таинственном Верноне с телефонным номером, но делать этого я не стал. Все же странно, что я сохраняю верность Джерарду, а не полиции. Видимо, заразился от него убеждением, что интересы выкладывающего денежки клиента должны быть на первом месте, а уж справедливость и правосудие — все это вторично.

Однако же я полушутя осведомился у Риджера, кому следует сообщить, если я вдруг наткнусь на подозрительное виски в его отсутствие, и он, как следует обдумав это, на полном серьезе ответил, что, наверное, лучше всего сообщить главному инспектору Уильсону, поскольку его, Риджера, вместе со многими другими полицейскими из участка срочно отправляют куда-то на север, разбираться с какими-то скандальными пикетчиками, и что ему неизвестно, кто будет на дежурстве в его отсутствие.

— А как мне связаться с инспектором Уильсо-ном? — спросил я.

Он попросил подождать минутку, затем снова взял трубку и сообщил номер отдела, где сидят люди, занимающиеся расследованием убийства Зара-ка. Звонить можно когда угодно, ночью, днем, в любой час. Линия горячей связи.

— И виски из «Серебряного танца луны» тоже попадает под эту категорию?

— Конечно, — ответил он. — Все, что связано с этим делом.

— О'кей, сержант. Тогда увидимся в среду, да? Он ответил, что надеется на это, и мы распрощались.

Обрадованный тем, что хоть на время избавлен от необходимости глотать виски, я снова занялся своими прямыми обязанностями. Покупатели шли косяком, миссис Пейлисси хлопотала и расточала улыбки, Брайан таскал коробки к машинам, и я уже начал было подумывать, что в кои-то веки день пройдет нормально, как вдруг в одиннадцать позвонила Тина Макгрегор.

— Джерард отправился к себе в офис, — сказала она. — Лично я далеко не в восторге, что ему приходится работать по субботам, тем более что он еще толком не оправился… после того случая, в воскресенье. Но спорить с ним — все равно что спорить с бульдогом… Короче, он попросил меня позвонить вам и передать, что они установили владельца этого телефона, который вы ему дали, но он не кажется ему перспективным. Телефон принадлежит крупным поставщикам продуктов на ипподроме в Мар-тино-парк. Он сказал, что, может, вы попробуете подъехать туда и выяснить, работает ли у них э-э… Верной, кажется, так, да?.. И еще сказал, что, если вы вдруг увидите этого Вернона, решайте сами, стоит спрашивать у него, откуда он берет вино и виски, или нет. Вам все понятно?

— О да, — ответил я. — Как его плечо?

— Не желает говорить на эту тему, но я знаю, что ему колят антибиотики.

— Что, рана инфицировалась? — встревожился я.

— Он не говорит… Хотелось бы, чтоб он немного умерил прыть.

Ни злобы, ни тревоги в голосе, но Тина принадлежала к тому разряду людей, реакцию которых по голосу определить невозможно. Я заметил робко:

— Мне очень жаль… — А она ответила:

— Не стоит беспокоиться, — все тем же спокойным ровным тоном, а затем добавила, что Джерард будет ждать моего звонка вечером и что я обязательно должен сообщить ему о результатах поездки в Мартино-парк.

Странно, подумал я, опустив трубку на рычаг. Во вторник почти весь день проторчал в этом Мартино-парк на скачках, но мне и в голову не приходило, что среди поставщиков продуктов, столь ненавистных Окни Свейлу, может оказаться некий Верной. Жизнь, как справедливо заметил Джерард, полна неожиданностей.

Миссис Пейлисси, уже психологически готовая к моей отлучке с Риджером, восприняла известие о намерении заменить ее поездкой в Мартино-парк в обычно присущей ей манере.

— Хорошо, мистер Бич, конечно! Никаких проблем.

Мелочность, злоба, сведение счетов — миссис Пейлисси всегда была выше этого. Неутомимый и скромный вершитель добрых дел, вот кем она являлась, Господь да вознаградит ее за это. Я сказал, что компенсирую ее усилия и затраты времени позже, на что она рассеянно пробормотала: «Да, да», словно это не имело для нее никакого значения.

Я сел в машину и отправился в Мартино-парк, размышляя по дороге, найду ли кого-либо вообще. Ведь никаких скачек сегодня не предвиделось, а стало быть, и людей там нет. Никогда прежде не доводилось мне бывать на ипподроме в свободный от скачек день, и я вовсе не был уверен, что увижу там менеджеров, обслуживающий персонал, рабочих, поддерживающих беговые дорожки в порядке, мусорщиков, на худой конец. И уж наверняка офисы поставщиков будут закрыты. Так что можно смело заворачивать обратно.

По крайней мере, ворота на охраняемую стоянку оказались открыты. Но никаких охранников в поле зрения. Я проехал в них и через пустую площадку с выгоревшей на солнце травой и остановил «Ровер» возле короткого ряда машин, припаркованных возле входа в паддок. И здесь ворота тоже оказались открытыми и без присмотра — не то что в день скачек, когда в них вливался поток зрителей и стояли контролеры, проверяющие входные билетики и жетоны.

Все же мрачновато выглядит это сооружение без людей, подумал я. В отсутствие людских толп все Здания казались просто огромными. Царившие здесь в день скачек суета и столпотворение зрительно уменьшали объем, заполняли свободное пространство придавали ему уют и теплоту, уменьшали сооружения до приятных глазу пропорций. Я и не предполагал, что ипподром столь огромен, хотя неоднократно бывал здесь раньше.

Возле зала для взвешивания тоже никого не видно, хотя двери были открыты. Я заглянул в эту святая святых, куда обычно запрещен доступ простым зрителям, с любопытством обозрел весы и плоские свинцовые болванки, которые подкладыва-ют под седла. Затем заглянул в раздевалку для жокеев и увидел там ряды пустых вешалок, пустые скамьи, пустые подставки для седел — все пусто и чисто, шаги отдаются эхом, ни единого намека, ни признака жизни. Скачки кончились и умчали с собой все, кроме пыли.

Наверняка Джерард счел бы этот мой обход напрасной тратой времени. Но ведь такого случая больше не представится. Я долго разглядывал комнату, на двери которой висела табличка с надписью: «Распорядители». Там стояли лишь стол, шесть невзрачных стульев, а на стене висели столь же невзрачные копии с каких-то полотен. Ни записей, ни книг учета — ничего.

Вернувшись на свежий воздух и к первоначальной цели визита, я подошел к двери с табличкой «Управляющий», которая была слегка приоткрыта, решительно толкнул ее и, о чудо, обнаружил в комнате человека. Он сидел за столом и писал. Приподнял лысоватую голову и пушистые брови и вежливо спросил:

— Чем могу помочь?

— Я ищу поставщиков, — ответил я.

— Тех, кто работает на доставке?

— Э-э… да.

— Тогда вам надо обойти трибуны сзади. Прямо перед собой увидите табло тотализатора. Свернете направо. Увидите рядом с табло вход в банкетный зал, но дверь, которая вам нужна, находится справа от него. Такая зеленая дверь, сразу бросается в глаза. Там еще рядом несколько пустых коробок от пива, если не убрали, как я просил.

— Спасибо.

Он кивнул и вернулся к своей писанине. Я же двинулся в указанном направлении и вскоре увидел зеленую дверь и пустые коробки от пива, о которых он говорил.

Я увидел также, что попал сюда как раз в момент доставки. У запертого входа в банкетный зал стоял большой темного цвета фургон, задние дверцы распахнуты настежь, двое рабочих в коричневых комбинезонах выгружают из него коробки с джином.

Сама же зеленая дверь тоже была распахнута настежь и подперта одной из пустых коробок. И я прошел в нее мимо двух работяг в комбинезонах, занятых тачкой с джином, который Окни наверняка бы не заказал себе в ложу.

Дверь, как вскоре выяснилось, вела в очень плохо освещенный коридор футов шести в ширину, который уходил куда-то вдаль и конца ему видно не было. И я понял, что он, должно быть, тянется вдоль трибун и является некой внутренней связующей артерией всего спортивного сооружения, где протекает некая неведомая посторонним внутренняя жизнь.

Работяги провезли свою тачку мимо трех закрытых зеленых дверей с надписями: «Кладовая А», «Кладовая Б» и «Кладовая В», а также мимо открытой кладовой «Г», где я мельком успел заметить с полдюжины глубоких противней, типа тех, что используются в пекарнях.

Еще несколько шагов — и тачка с джином резко свернула влево, и я свернул следом за ней. И оказался уже в более просторном коридоре, ведущем к открытой тяжелой двери. За дверью виднелся свет и мелькали люди, и я направился туда, размышляя над тем, является ли Верной фамилией или именем и есть ли хотя бы малейший шанс застать его на рабочем месте в субботу.

За тяжелой дверью оказалась просторная кладовая, заставленная пирамидами из ящиков и коробок в человеческий рост — в отличие от тех, что валялись снаружи, эти были полными. Слева, за перегородкой из дерева высотой до пояса и стеклом до потолка, размещалось нечто вроде офиса. Письменный стол, картотека, календарь на стене, бумаги. Справа еще одна дверь вела в еще более просторную кладовую, эдакий мини-склад, где чуть ли не до потолка высились коробки и ящики со спиртным. Только тут я сообразил, что в Мартино-парк, очевидно, готовятся к проведению ежегодного осеннего карнавала, который обычно устраивают в конце ноября, этим и объяснялись столь солидные запасы. Как-то один торговец рассказывал мне, что на карнавале в Челтенхеме в марте публика умудрилась прогулять целых три дня и что не считая пива, которого было выпито море разливанное, умудрилась расправиться с шестью тысячами бутылок шампанского, девятью тысячами бутылок разных других вин и четырьмя тысячами бутылок крепких алкогольных напитков. Судя по всему, в Мартино-парк вознамерились побить этот рекорд минимум вдвое.

Джин на тачке въехал во вторую кладовую, где присоединился к огромной горе громоздившихся там коробок, я снова послушно последовал за ним. Крупный мужчина с пластиковой дощечкой для записей пересчитывал коробки, другой, с черным фломастером, делал пометки на каждой из разгружаемых коробок.

Никто не обратил на меня никакого внимания. Я стоял перед этими людьми, точно невидимка, затем наконец до меня дошло, что каждая из групп причисляет меня к противоположной. Работяги вкатили тачку в узкий проход и, оставив там, взяли другую из длинного ряда и покатили к выходу. Мужчина с фломастером продолжал ворочать коробки, делая на каждой пометку, а мужчина с пластиковой доской, шевеля губами, считал и записывал.

Я решил набраться терпения и подождать, пока они не закончат, чтоб не сбивать со счета. Теперь же, вспоминая об этом, думаю, что подобного рода нерешительность, вполне возможно, спасла мне жизнь.

Неожиданно в офисе пронзительно зазвонил телефон.

— Иди, подойди, Мервин, — сказал мужчина с дощечкой, и его напарник с фломастером повиновался и уже было шагнул к перегородке, но тут первый, тот, что покрупней, нахмурился, точно вспомнив что-то, взглянул на часы и сказал: — Эй, нет, погоди, Мервин, я сам подойду! А ты иди и убери эти коробки от пива. Отнеси их в кладовую «Г». И обожди снаружи, пока я не скажу. И тем ребятам-грузчикам скажи, чтоб тоже подождали, пока я не закончу разговаривать, лады? — Он мельком взглянул на меня и добавил: — Кстати, это и тебя тоже касается. Так что валяй, скажи им!

И он зашагал по направлению к стеклянной кле-тушке, где трезвонил телефон, оставив меня словно приросшим к полу, и вскоре я услышал его голос и увидел через стеклянную перегородку часть спины.

— Да, слушаю… Да, да… Так, дальше…

Не успел я сообразить, что теперь делать, уйти или остаться подслушивать, как из коридора донесся чей-то другой голос и послышались звуки шагов.

— Эй, Вернон! Ты здесь, что ли?

Он быстро вошел в дверь и тут же повернул влево, к офису, но я узнал его, хоть и видел всего секунду.

Пол Янг.

— Вернон!

— Да… Послушай, погоди минутку… я сейчас. — Верной, прикрыв ладонью телефонную трубку, начал разворачиваться лицом к пришельцу. И пока ни один из них не смотрел в мою сторону, я постарался убраться с глаз долой.

Пол Янг!..

Мысли путались в голове, тело стало неповоротливым и тяжелым, точно из свинца.

Чтобы выбраться на волю, мне придется пройти мимо застекленной перегородки, и тогда Пол Янг наверняка заметит меня. Может, тогда, в «Серебряном танце луны», он и не обратил на меня особого внимания, но с тех пор наверняка не раз поминал недобрым словом. Помощник помощника мог объяснить ему, кто я такой, это он, Пол Янг, послал грабителей со списком ко мне в лавку. А потому, очевидно, он должен знать, чем закончилось это мероприятие. Ему также, наверное, известно, что главной цели своей оно не достигло. И я был уверен, что, увидя, он тут же узнает меня, и при одной мысли об этом все мое существо оцепенело от страха.

Правда, в данный конкретный момент ни Пол Янг, ни Вернон вроде бы не двигались, однако я, подстегиваемый атавистическим, глубоко запрятанным инстинктом загнанной в угол добычи, принялся искать в этом ярко освещенном помещении укромное темное местечко, где можно было бы спрятаться.


Но никаких уютных закоулков или щелок видно не было, одни сплошные блоки и колонны из ящиков и коробок с выпивкой. Между некоторыми из них виднелись узенькие проходы, куда можно было бы протиснуться… и где любой проходящий мимо человек мог легко меня обнаружить. Туда, в дальний конец, в панике подумал я. Может, туда они не сунутся…

Но ведь туда надо еще добраться. А в любую, любую секунду они… Нет, слишком далеко. Думай же, черт возьми, думай… только побыстрей!..

И я полез наверх.

Я забрался на самую высокую и большую гору коробок, в которых оказалось дешевое немарочное шампанское. Оказавшись на ее вершине, распластался на животе у стенки. В восемнадцати дюймах над моей головой начинался потолок. Кругом — сплошные нагромождения коробок, они прикрывали меня спереди и сзади. Я не видел ничего, кроме коробок. Ни пола, ни людей. Сердце подпрыгивало в груди, точно резиновый мячик, и мне хотелось, воспользовавшись примером страуса, закрыть глаза и думать, что если я ничего не вижу, то и меня не увидит никто.

Нет, в устных условиях нашего контракта с Джерардом не было сказано, что я должен так близко подбираться к Полу Янгу.

Черт возьми, просто насмешка какая-то!

Стоит им обнаружить меня на этом Эвересте из шампанского, и начнется работа для крокодилов. Интересно, постоянно ли он возит гипс в своем черном «Роллсе»?..

Почему, почему только я не побежал?.. Если б побежал, может, они меня и не поймали бы. Просто надо было рвануть как следует, по-спринтерски. Да, так было бы куда лучше… Ведь там, на улице, кругом люди. Среди них я бы был в безопасности. А теперь вот торчу здесь, точно на необитаемом острове, и подо мной — жидкий пенистый фонтан, упакованный в бутылки, и никогда в жизни я еще не испытывал такого страха.

Они вышли из офиса. Шаги в проходе… Я стиснул зубы и весь вспотел.

Если они ищут меня… если знают или догадываются, что я здесь, обязательно найдут…

— Я недоволен. Хочу взглянуть сам.

Голос Пола Янга — грубый, резкий, полный агрессивной уверенности. Прозвучал совсем рядом, точно он обращался ко мне. Я пытался унять охватившую меня дрожь… ведь этот картон так ужасно шуршит, старался не дышать.

— Но я же говорил тебе, — произнес его собеседник.

— Плевать мне, что ты говорил! Ты жутко хитрая и подлая скотина, вот кто ты есть, Вернон! И лжешь как сивый мерин! Я уже дважды предупреждал тебя, смотри! И учти, я тебе ни на грош не верю. По моим подсчетам, у тебя должно было остаться здесь двадцать четыре коробки виски, я сам записывал, вот на этом листке, сколько бутылок какого из наименований. И говорю тебе, Верной, лучше покажи мне их все, иначе дела твои плохи… Если узнаю, что ты по собственной инициативе толкнул хотя бы одну бутылку и прикарманил деньги, считай, что ты уволен!

Верной мрачно заметил:

— Этот твой список давным-давно устарел. Я успел толкнуть куда больше, в том винном баре, в Оксфорде.

— Сколько наименований? — резко спросил Пол Янг.

— Два.

— Смотри, я проверю. Может, покажешь счета?

— Слишком уж хлопотно их стало сбывать! — огрызнулся Вернон. — Не больше двух наименований в одну точку!.. Да ни единая на свете душа не распознает, что это одно и то же. Сколько жалоб у нас было, а ну-ка скажи? Твой братец продает сразу по шесть вот уже сколько лет, и никто еще пока что не жаловался, что товар не соответствует этикетке.

Снова жесткий и четкий голос Пола Янга:

— Должно быть, кто-то все же пожаловался. Иначе бы зачем стал шастать повсюду этот виноторговец? Пробовать, шпионить, доносить полиции? Не желаю больше рисковать. Никаких шести наименований, никуда! Хочешь остаться в деле, Верной, делай то, что тебе говорят. И не забывай, в случае чего вылетишь как миленький! Ладно, давай теперь проверим, что у нас имеется. И не вздумай пудрить мне мозги, Вернон. Лучше не надо.

— Все там, в дальнем конце, — сказал Вернон, и голоса начали замирать вдали по мере того, как они от меня удалялись.

«В дальнем конце»!.. А я бы непременно побежал прятаться туда, если б у меня было время. О Господи, ты Боже мой!..

А вдруг они заметят мои ноги? А что, если я попробую бежать, а они услышат шум и тут же насторожатся? Ладно, подумал я, в худшем случае буду обороняться. Швырять в них бутылками с шампанским. Бутылки с шампанским могут быть орудием убойной силы — ведь взрываются они, как гранаты, разбрызгивая пену, рассыпая осколки стекла. Поистине смертоносное оружие; люди начинают забывать об этом теперь, когда чуть ли не ежедневно видят на экранах телевизоров, как актеры без всяких для себя вредных последствий пробивают телом витрины и окна. Но стекла в фильмах делают из сахара, чтоб осколки не поранили каскадера, а маленькие дети иногда погибают от выброшенной в окно бутылки с шипучкой… и если придет момент, я буду отбиваться шампанским.

В течение нескольких минут они находились в дальнем конце склада, оттуда приглушенно доносились их голоса. Затем вернулись, и из разговора я понял, что отношения между ними не улучшились.

— У тебя было все виски из «Серебряного танца»! — злобно выговаривал Пол Янг Вернону. — Я сам его привез, знаю. Куда ты его дел, а?

Верной не ответил.

— Каждую коробку самолично пометил красным кружком, а потом мы с Зараком его погрузили. Может, не заметил, а? Я уже тогда не доверял тебе, Верной! И правильно делал, что не доверял. Нет, кое-что ты для меня сделал, не спорю. Но ты не единственный на свете завскладом, который умеет шелестеть разными там бумажонками! Ты жадная, ненасытная тварь! А потому нет тебе больше веры! И кончай ломать комедию. По моим подсчетам, недостача составляет двадцать восемь коробок, и я не позволю обкрадывать себя! Ты и так отхватил жирный кусок, слишком даже жирный. Но хорошенького понемножку. С тобой у меня все. Завтра днем забираю остатки моего товара, загружаю один из фургонов, и прощай! Останешься здесь греметь ключами.

Надо сказать, эта тирада Пола Янга ничуть не устрашила Вернона. Он злобно огрызнулся:

— Попробуй порвать со мной! Тут же пожалеешь! Уж я о том позабочусь.

Настала короткая напряженная пауза, затем Пол Янг отчетливо и жестко отчеканил:

— Знаешь, кто последний говорил со мной в таком тоне? Зарак. Помнишь, чем он кончил?

Вернон не ответил. Я почувствовал, как волосы у меня встают дыбом, дыхание прервалось, по спине пробежал озноб.

Теперь я слишком много слышал и знал.

И если чуть раньше жизнь моя была под угрозой, то теперь угроза эта удвоилась. Я даже не столько самой смерти боялся, сколько самого способа… этого ужаса и кошмара. Этого леденящего душу прикосновения белых бинтов к носу и рту, сперва мягкого, затем все более плотного, удушающего, по мере того как они обматываются вокруг головы, затрудняя дыхание, вовсе не давая вздохнуть… О Боже, меня наверняка не минуют эти мучения, стоит только Полу Янгу узнать, что я слышал… Во всяком случае, именно этого опасался я, лежа на шаткой груде коробок и стараясь унять дрожь, чтобы не дай Бог они не заскрипели или, еще того хуже, не обрушились подо мной.

Должно быть, Вернон знал, что произошло с Зараком. Он не ответил, а Пол Янг не счел нужным раскрывать значение своей угрозы. Я услышал его скрипучие напористые шаги — он удалялся в сторону офиса. Затем послышались нерешительные шаркающие шаги Вернона.

А потом вдруг Вернон громко и сердито произнес:

— Вы чего здесь делаете? Я же сказал: не затаскивать сюда эту дрянь до тех пор, пока не дам знать! — Двое работяг в коричневых комбинезонах с некоторым оттенком презрения, свойственным определенной части британского рабочего класса, вкатили тачку с коробками и провезли ее мимо Вернона в помещение.

Я их не видел, зато отчетливо слышал голоса. Один из них грубо заметил:

— Время — деньги. Ровно в двенадцать тридцать мы отваливаем, и если не успеем разгрузиться, увезем остатки, и дело с концом. Некогда нам тут баклуши бить и ждать, пока ты закончишь свои разговоры.

Вернон засуетился. Я услышал, как он зовет:

— Мервин! Эй, Мервин, где ты? Давай сюда! Вернулся Мервин и принес новости, которые только усугубили мое положение:

— А ты знаешь, что прибыл фургон от Бейкертона? Привезли еще пятьдесят коробок «Пола Роджера» в белой фольге.

Как раз на коробках «Пола Роджера» в белой фольге я и лежал.

И если они сейчас займутся разгрузкой, меня непременно обнаружат. Это неизбежно. Не могут же ребята, работающие на доставке, проигнорировать тот факт, что на груде их коробок лежит человек… Тут же скажут об этом. Да и кто бы не сказал, на их месте-то?..

Верной рассеянно заметил:

— Ну что ж, раз привезли… Ступайте и пересчитайте, пока они будут разгружать, в прошлый раз мы недополучили две коробки… А этот джин сгрузите отдельно, в сторону. Я его еще не проверял…

Его перебил начальственный голос Пола Янга:

— Так, значит, завтра днем, Вернон. Ровно в два. Ответ Вернона утонул в шуме голосов. Грузчики с джином, находившиеся буквально в шести шагах от меня, с жаром заспорили на футбольную тему. Пола Янга тоже не было слышно — слишком уж громко обсуждали они назначенный не по правилам штрафной и умственные недостатки судьи.

Лежать на этих коробках больше нельзя, хотя искушение затаиться, остаться невидимым было велико. Рано или поздно… скорее всего рано, меня все равно обнаружат.

Однако вряд ли в присутствии этих грузчиков они осмелятся на меня напасть.

Тогда встать!

Я отполз назад, к стенке, и соскочил в узенький проход между нагромождениями «Пола Роджера» и менее впечатляющей пирамидой коробок с пивом «Крюг».

И заметил, что весь дрожу. Нет, это никуда не годится!.. Я осторожно вышел из укрытия и, буквально не дыша от страха, направился к работягам с джином.

Один из них прервал повествование об умышленном ударе по коленной чашечке кого-то из игроков и заметил:

— Чтоб мне провалиться! А ты откуда взялся?

— Просто проверяю, — неопределенно ответил я. — Вы закончили?

— Почти что. — Они умело и споро сгрузили с тачки последние коробки. — Тут все. Хочешь подписать накладную?

Один из них достал из верхнего кармана комбинезона сложенный вдвое листок желтой бумаги и протянул мне.

— Э-э… — промычал я, шаря в кармане в поисках ручки, — да, подпишу.

Развернув листок, я прислонил его к коробке джина, поставил в положенном месте неразборчивую закорючку и отдал им бумагу.

— Ладно. Тогда мы пошли.

Они оставили тачку прямо посреди широкого центрального прохода и направились к двери. Я без долгих размышлений подхватил тачку за ручки и двинулся следом. И тут вдруг лицом к лицу столкнулся с Верноном.

На лбу у него блестели капельки пота. Он выглядел встревоженным, усы топорщились, маленькие глазки смотрели настороженно, рот приоткрыт, дыхание учащенное и тяжелое.

Увидев меня, он слегка нахмурился. Он сопровождал новый груз — груду белых коробок. Я оставил тачку, прошел мимо Вернона и «Пола Роджера» и оказался в коридоре, где никакого Пола Янга видно не было. Ни криков, ни погони — ничего…

Шагая следом за работягами в коричневых комбинезонах, я свернул в главный коридор, и до раскрытых дверей оставалось всего ничего… и тут-то он и поджидал, Пол Янг. Стоял возле зеленой двери в свете дня, стоял, словно ждал чего-то. Короткий, плотный, ничем не примечательный и безжалостный.

Я обернулся. Вернон отошел от белых коробок с шампанским и следовал за мной — несколько нерешительно, с недоумением, граничащим с подозрением.

— Да-да, вы! — сказал он. — Вы как сюда попали?

— Из техобслуживания, — ответил я. — Просто проверял.

Верной еще сильнее нахмурился. Пол Янг по-прежнему неподвижно стоял у выхода, наблюдая за тем, что творится снаружи, на улице.

Мне оставался один путь — длинный подземный коридор, идущий вдоль трибун. Вернон проследил за направлением моего взгляда и увидел Пола Янга. Губы его плотно сжались. Я не дал ему времени укрепиться в подозрениях и зашагал по коридору с рассеянно-небрежным видом, так, словно каждая трещинка в полу была мне знакома. Прошел шагов пятнадцать и обернулся. Вернон все еще торчал там и все еще пялился мне вслед. Я махнул ему рукой. Пол Янг по-прежнему блокировал выход из зеленой двери. Я продолжал шагать, изо всех сил сдерживаясь, чтоб не побежать. Не смей, ни за что не смей больше оборачиваться, твердил я себе. Иначе Вернон двинется следом.

Не оборачиваться.

Не бежать.

Я шел все быстрее, сам не зная куда.

## Глава 18

Коридор оканчивался кухнями: несколько просторных подземных помещений, уставленных утварью из нержавеющей стали, с огромными котлами и глубокими противнями, напоминавшими мойки.

Пустое, холодное, чистое, отливающее сероватым блеском помещение, идеальная декорация для какого-нибудь фантастического фильма. Но по вторникам оно оживает. Снуют люди, кругом тепло, пахнет едой. Правда, несколько ламп горели, но их было явно недостаточно для столь большой площади. Никаких признаков жизни больше не наблюдалось. Сворачивая за угол, я все же не удержался и оглянулся. И увидел, что Вернон пошел следом, что он уже преодолел половину пути…

Перед тем как свернуть и скрыться из вида, я снова махнул ему рукой в надежде, что этот жест разубедит его, заставит прекратить преследование.

Похоже, не вышло. Я услышал его оклик, доносившийся издали, но довольно разборчивый:

— Эй, постой-ка!

Он не знал, кто я, но был встревожен. Очевидно, все же заподозрил, что я мог что-то слышать. Беспокойство его проистекало из чувства вины, а настойчивость в преследовании — из чисто звериного инстинкта. И если он думал, что я представляю для него опасность, то не ошибался.

Черт бы его побрал, подумал я. Уж лучше иметь дело с ним, чем с Полом Янгом. Впрочем, разница невелика. Можно попробовать как-то отболтаться, заговорить ему зубы, сказать, к примеру, что я проверял электропроводку… а может, и нет. Все же лучше исчезнуть — так же неожиданно, как и появился.

Печи на кухне были огромные, вполне можно заползти и спрятаться… но у них прозрачные стеклянные дверцы, а внутри… внутри газовые горелки… Так, что еще?

Еще один выход. Наверное, отсюда выносят еду. Не будут же они выносить подносы на улицу, особенно если там дождь. Должен быть выход и в бары, и в обеденный зал, на улицу, в конце концов! Да, но где?..

Я торопливо свернул за угол, потом — еще раз. Снова монстры из нержавеющей стали. Раковины для мытья посуды размером с ванну. От пола до потолка — ряды подносов и противней. Никаких дверей…

И спрятаться тоже совершенно негде.

— Ты здесь? — Голос Вернона. — Эй, ты, слышишь? Ты где? — Он был уже совсем близко. Голос звучал куда более решительно, даже воинственно: — А ну, выходи! Дай на тебя поглядеть!

Я, обуреваемый отчаянием, снова свернул за угол и очутился в узеньком проходе. На первый взгляд показалось, что это еще один короткий темный коридорчик, ведущий в никуда. Я уже собрался было повернуть обратно, туда, откуда пришел, судорожно припоминая разные электротехнические термины типа «короткое замыкание», «перегрузка сети» и прочую ерунду в том же роде, как вдруг увидел, что выход из этого закутка все же имеется.

Вдоль одной из сети тянулись в ряд четыре маленьких лифта, каждый примерно в ярд <Ярд — 91,44 см.> высотой, в ярд шириной и такой же глубины. Дверей не было, по всей видимости, они предназначались для подачи блюд наверх. «Кухонные лифты», так называли их еще в викторианскую эпоху. Возле каждого виднелась кнопка… 1, 2, 3.

Я забился в ближайших лифт, надавил на кнопку 3. Не специально — просто дрожащие пальцы наткнулись именно на нее. А про себя все время пытался сообразить, что скажу, если вдруг появится Вернон.

Он не появился. Я слышал его шаги и сердитый возглас:

— Эй, ты! Ты где? Ответь! — но тут вдруг кухонный лифт дернулся и тихо поплыл наверх, унося меня, точно какой-нибудь сандвич.

Не успел он остановиться, как я выпрыгнул из него и увидел, что оказался в сервировочном зале, на уровне трибун. Из больших окон струился дневной свет, вдоль стены тянулся ряд пустых тележек для развоза еды.

Ни души… Ни звука снизу, хотя Вернон наверняка слышал, как включился и поехал вверх лифт… И шел сюда… Да он тут каждый уголок знает… ведь он здешний. В голову пришла дурацкая мысль: что, если он увидит внизу все лифты? Тогда наверняка подумает, что я им не воспользовался. И вот, движимый этой идеей, я надавил на кнопку, и лифт послушно поехал вниз.

Затем я огляделся повнимательней, и в голову пришла вторая мысль: оказывается, я на том же этаже, где находится ложа Окни Свейла. Ну разве не смешно? Именно отсюда развозила официантка свои тележки с едой, но только тогда мне это было неведомо.

И я побежал… Не слишком быстро, но чувствуя, как меня подгоняет страх. Пробежал мимо большого пассажирского лифта, в котором можно было спуститься на первый этаж. Но двигается он так медленно, к тому же мигающие лампочки отмечают его продвижение, и, возможно, он высадит меня прямо перед Верноном, в предвкушении ожидающим внизу, у дверей… Нет, мимо, мимо! И я бросился бежать по коридору к ложе Окни, поскольку это было единственное знакомое мне здесь место. Бежал и про себя молился, чтоб дверь была незаперта.

Двери всех лож были незаперты.

Чудненько!

Ложа Окни была десятой по счету в этой застекленной галерее, и я домчался до нее со скоростью, достойной олимпийского чемпиона. Вбежал и забился в угол за дверью, чтоб меня не заметили из коридора, затаил дыхание и притих, точно мышка. Вот только никак не удавалось унять страшно громкого биения сердца.

И очень-очень долго ничего не происходило.

Совсем ничего.

Никаких голосов, никаких окликов «эй».

Никакого Вернона, возникающего в дверях, словно воплощение Немезиды <В греческой мифологии — богиня мщения>.

Я не мог заставить себя поверить, что он сдался. Стоит только шагнуть в галерею, и он на меня набросится. Наверняка подкарауливает где-то за углом. И я, словно в детской игре, еще плотнее вжался спиной в стенку, с замиранием сердца весь съежился от страха… но только на сей раз то была вовсе не игра. И о том, что произойдет, если меня обнаружат, было даже страшно помыслить…

Ну не гожусь я, не гожусь для подобных игр, с горечью подумал я. Ведь меня так и мутит от страха. Почему я не унаследовал от отца его храбрость?

Я продолжал торчать в углу, а время тянулось томительно медленно… И я уже начал подумывать о том, что опасность миновала и пора выходить, как вдруг увидел его. Он находился внизу, у первого ряда трибун, возле асфальтированной площадки, где в дни скачек обычно толкались и обделывали свои делишки букмекеры. Стоял спиной к беговым дорожкам и обозревал трибуны в надежде уловить хотя бы какое-то движение, заметить меня.

А рядом, тоже задрав голову к трибунам, стоял Пол Янг.

Если я их вижу, то и они тоже могут меня увидеть. Хотя… я ведь в темноте. И вижу их через стекло, через стеклянные двери, ведущие из ложи на балкон.

Я так и застыл на месте, боясь даже моргнуть. Нет, двигаться нельзя. Они заметят любое движение. А вот неподвижную тень в углу, между стенами, — вряд ли…

О Господи, в отчаянии подумал я, ну почему я забежал именно в эту ложу, так близко к лифтам, где меня так быстро и легко можно найти? Почему не добежал до лестницы, по которой можно было бы спуститься вниз? И вообще, на черта мне понадобилось забираться так высоко? Наблюдая за погонями в фильмах, я всегда считал глупым, когда преследуемый начинал карабкаться куда-нибудь наверх. И вот теперь сам поступил в точности так же. Нет, путь к бегству всегда лежит внизу. Я понимал, знал это, и все равно не мог заставить себя двинуться с места. Хотя если бежать очень быстро, и найти выход на лестницу, и сбежать вниз, выскочить из какой-нибудь двери, вполне можно успеть…

Медленно-медленно повернул я голову — посмотреть, где именно у входа припаркована моя машина. И увидел ее там, старенькую, но надежную, готовую немедленно тронуться с места. И еще увидел, что рядом запаркована другая машина, которой не было, когда я приехал.

У меня даже глаза заболели — так пристально я всматривался в эти узнаваемые плавные благородные линии, и затемненные стекла, и борта, отливающие траурным цветом…

Черный «Роллс-Ройс»… «Черный „ролли“ с такими затемненными стеклами»… Он стоял там, отрезая мне путь к спасению.

Разум подсказывал, что Пол Янг не знает, что машина, стоящая рядом с его «Роллсом», принадлежит мне. Разум подсказывал, что он никак не может знать, что человек, которого он преследует, тот самый зловредный виноторговец, а стало быть, не слишком настроен схватить меня. Но все эти доводы разума не имели ничего общего со страхом, овладевшим всем моим существом.

Двое мужчин перестали оглядывать трибуны и отошли куда-то в сторону. Куда — я не видел, мешала внешняя часть балкона. Стоит мне начать спускаться по лестнице, и я могу нарваться на них… Но и торчать здесь, на месте, до бесконечности тоже нельзя. Что, если вдруг они начнут методично обыскивать помещение за помещением?.. И я продолжал стоять в ложе. Просто не мог сдвинуться с места, и все тут.

И в течение целого часа ничего не видел и не слышал.

Наверняка подкарауливают меня где-нибудь. Прислушиваются, не идет ли кто по лестнице, не включился ли лифт, не скрипнула ли отворяемая дверь. Напряжение в теле нарастало, словно вал, надвигающийся на берег, на гребне которого зловеще вскипают бурунчики. И двигали этим валом лишь мои опасения.

Игра в кошки-мышки…

Только, видно, мышке придется еще долго прятаться в своей норке.

Ложа Окни, думал я. Где тарталетки так долго ждали в упаковке и Флора то и дело краснела, безропотно снося все унижения ради Джека. На буфете было совсем пусто. Дурные манеры Окни… Бризи Палм, мчавшийся, точно безумный, и все равно проигравший… — как все это живо в памяти! О Господи, Боже ты мой…

Я проторчал в ложе Окни добрых часа два и наконец дождался — Пол Янг уселся в свой «Ролле» и выехал со стоянки.

Казалось бы, все утряслось. Его машины рядом с моим «Ровером» больше не было, но я по-прежнему терзался сомнениями. А что, если он просто выехал через служебные ворота на главную дорогу, по которой подъезжают грузовики, стоит и ждет там?.. Приготовился, выпустил когти и поджидает добычу?

В конце концов я устыдился своего поведения. Нельзя же до бесконечности сидеть здесь и дрожать от страха. Пусть даже кошка поджидает за дверью в ложу Окни… все равно надо рискнуть.

Я осторожно выглянул в коридор — никого. Судорожно хватая ртом воздух и чувствуя, как бешено колотится сердце, медленно вышел в галерею и выглянул из окна вниз, туда, где широкая асфальтовая Дорожка вела вдоль трибун к знакомой зеленой двери.

Сама зеленая дверь находилась за поворотом, и видно ее не было, и оттуда, где я стоял, не было видно ни фургонов, ни грузовиков, ни «Роллс-Ройса»…

И ни единого человека, обшаривающего взглядом галерею. Однако я все равно отступил в глубину и, прижавшись спиной к стене, начал медленно, боком, по-крабьи, продвигаться вдоль нее, нервно проскакивая мимо открытых дверей, готовый каждую секунду остановиться, нырнуть в любую из них, спрятаться, затаиться, замереть…

Ни звука. Я достиг того места, где галерея переходила в довольно просторный вестибюль. И там, выглянув в последний раз в окно, заметил внизу Вернона.

Он все еще озирался по сторонам, все еще поглядывал наверх. Все еще был неудовлетворен, обеспокоен, полон решимости разобраться с таинственным пришельцем.

Я, затаив дыхание, наблюдал за ним до тех пор, пока он не начал отходить к зданиям, где располагались склады. Затем быстро перебежал через вестибюль, зная, что теперь с улицы он меня не заметит. Перебежал, с трепетом приблизился к ступеням, ведущим вниз, и, замирая от страха, начал спускаться по ним. А затем перебрался с лестницы на огромную открытую галерею для обозрения, тянувшуюся вдоль трибун между двумя рядами скамей, развернутых к беговым дорожкам.

Я двигался вдоль верхнего ряда скамей по направлению к финишному столбу и никого не заметил, а дойдя до конца, перепрыгнул через ограждение и оказался перед отгороженным рядом мест, обозначенных строгой надписью: «Только для владельцев и тренеров». Ни владельцев, ни тренеров. Ни Вернона, ни Пола Янга…

Отсюда начиналась узенькая лестница, ведущая вниз, к основной части сооружения. Туда я и направился с бешено бьющимся сердцем и твердым намерением убедить себя в том, что чем меньше будет шелка, в которую успею шмыгнуть в случае опасности, тем труднее будет меня обнаружить, по крайней мере, издали.

Лестница для владельцев и тренеров привела к бару для владельцев и тренеров. Плетеные кресла, маленькие столики со стеклянным верхом, фресковая живопись на спортивные темы… Ни бутылок, ни бокалов в поле зрения; а в дальнем конце — широкие ступени, ведущие к некоему подобию застекленной веранды, откуда был виден круг почета. Чуть левее и не доходя его находились зал для взвешивания и офис управляющего. За кругом почета виднелись ворота, открывающиеся на автостоянку. Путь к свободе.

Я уже был там. Почти там. Дверь внизу, в конце лестницы, выходила прямо на площадку перед залом для взвешивания, и если она, как и все остальные здесь двери, незаперта, то можно считать, что я выбрался.

Я приблизился к лестнице, думая только об этом, и тут прямо за рядом скамей, в каких-нибудь двадцати шагах от меня, прошел Вернон.

Если б он подошел к застекленной веранде и заглянул внутрь, то тут же бы увидел меня. Сам я видел его совершенно отчетливо, различая даже воротничок рубашки в бело-коричневую клетку, выпущенный поверх куртки на «молнии». Я так и замер, дрожа от досады и разочарования, и наблюдал за тем, как он подошел к двери в офис управляющего и постучал.

Мужчина, который сидел и писал, вышел к нему. Они стояли и разговаривали. Затем я увидел, как оба они одновременно подняли головы и оглядели трибуны, после чего управляющий махнул рукой в сторону складов, очевидно, показывая, куда направил меня. Кажется, Вернон настойчиво расспрашивал его о чем-то еще, но управляющий лишь покачал головой и вскоре снова скрылся за дверью; и Верной раздраженно и торопливо зашагал к складам.

Дверь из бара для владельцев и тренеров оказалась заперта изнутри на две задвижки, внизу и наверху. Я дрожащими руками отпер ее. Повернул ручку… дверь отворилась, и я вышел, зная, чувствуя, что если в этот миг Вернон или Пол Янг набросятся на меня, то я заору, заору что есть мочи от ужаса.

Но их не было. Я тихо притворил за собой дверь и на подгибающихся ногах тихонько двинулся к воротам. В этот момент дверь в офис распахнулась и управляющий, появившийся на пороге, спросил:

— А знаете, о вас только что спрашивал начальник склада. Вы его видели?

— Да, — тихо и сипло ответил я, точно прокрякал. Откашлялся и повторил: — Да. Только что встретил его там, — я махнул рукой в ту сторону, куда ушел Вернон… И тут же испугался: а что, если он сейчас вернется?..

— Ах вон оно как. Ясно… — Он взирал на меня, недоуменно хмурясь. — Он спрашивал, не знаю ли я вашего имени. Странно, правда?.. Я сказал, что не знаю. И еще сказал, что вы уже давно здесь и спрашивали, как его найти. Я думал, он знает, кто вы.

— Да, очень странно, — согласился я. — Ну, в любом случае, теперь знает. Мы с ним виделись, и я представился. Э-э… Питер Кэш, страховой агент.

— Ага…

— А денек-то сегодня выдался на славу, верно? — заметил я, глядя на небо. — Особенно после вчерашнего.

— Ну, дождик тоже нужен.

— Это верно. Да… славный денек.

Он снисходительно кивнул, словно ставя точку под этим обменом банальностями, и скрылся в своей берлоге. Я нетвердой походкой двинулся к кругу почета, обошел его, вышел на дорожку, ведущую к воротам, а потом — и на стоянку, к «Роверу». И никто не заорал мне вслед, не выскочил и не бросился вдогонку, чтобы схватить и затащить обратно. Никто не появился.

Ключи дрожали и с трудом входили в замки. Мотор завелся. Шины не были проколоты или спущены. Я ухватился за ручку переключения скоростей, дал обратный ход, развернулся, двинулся вперед. И поехал, все быстрей и быстрей, подальше от этой жухлой травы, через главные ворота, затем на дорогу, все дальше и дальше от Мартино-парк. И бог Пан, нависавший у меня над плечом, начал понемногу отступать, растворяться, исчезать вдали…

Вернулся я в лавку двадцать минут четвертого, хотя казалось, за это время успел прожить несколько жизней. Пошел прямиком в ванную, где меня вырвало в раковину, после чего долго сидел на унитазе, а внутренняя дрожь и мурашки на коже все никак не проходили.

Затем поплескал в лицо холодной воды, крепко вытерся полотенцем и, выйдя из ванной, был встречен встревоженными расспросами миссис Пейлис-си и недоуменно взирающим на меня с разинутым ртом Брайаном.

— Что-то съел… — слабым голосом ответил я, взял с полки маленькую бутылочку бренди и одним махом расправился с ее содержимым.

Миссис Пейлисси с Брайаном были слишком заняты покупателями, чтоб начать собирать заказы, поступившие по телефону. Я взглянул на пачку пронумерованных бланков, заполненных аккуратным почерком миссис Пейлисси, и почувствовал, что совершенно не в силах собрать все необходимые наборы напитков и разложить их по коробкам.

— А они что, все срочные, что ли? — уныло осведомился я.

— Не беспокойтесь, — поспешила утешить меня миссис Пейлисси. — Срочный только один… и мы с Брайаном займемся им сами.

— Тогда я помогу собрать.

— Да, да, — закивала она. — А уж мы как-нибудь довезем.

Я пошел в кабинетик и набрал номер Джерарда.

Подошла Тина. Оказывается, Джерард уже выехал с работы домой. Он вам обязательно перезвонит, как только появится, обещала она. У вас что-то срочное?.. Могу ли я хотя бы подождать, пока он, вернувшись, не примет душ и не выпьет рюмочку?

— Вообще-то это довольно срочно… — пробормотал я.

— Ладно, передам. Но он очень устает, — в голосе звучала не просьба, скорее — предупреждение.

— Постараюсь быть кратким, — обещал я, и она ответила: «Хорошо» — и бросила трубку.

В 4.30 миссис Пейлисси с Брайаном отправились выполнять срочный заказ, я же, заперев за ними дверь, зашел в кабинет и уселся за письменный стол, чувствуя, что физически постепенно прихожу в норму, а вот что касается морального состояния, оно по-прежнему находилось на весьма низком уровне, поскольку я окончательно потерял всякое к себе уважение.

Наконец позвонил Джерард. Голос у него был действительно очень усталый.

— Ну, что слышно? — спросил он, подавляя зевок. — Тина сказала, у вас что-то срочное?

Я весьма подробно пересказал ему подслушанную мной беседу между Верноном и Полом Янгом, упомянул также о том, как мне удалось ее подслушать и где в тот момент я находился, однако остальные подробности опустил.

— Пол Янг?.. — Он был совершенно потрясен.

— Именно.

— Господи помилуй… Простите меня.

— За что?

— Мне не следовало посылать вас туда.

— Но откуда вам было знать? — сказал я. — Правда, боюсь, это приключение все равно не помогло узнать, кто такой Пол Янг и откуда он. За все то время, что я торчал там, Вернон ни разу не назвал его по имени.

— Зато теперь мы точно знаем, что он брат Ларри Трента, — возразил Джерард. — Хотя… толку от этого тоже мало. Вчера одному нашему сотруднику удалось раздобыть свидетельство о рождении Ларри Трента. Он оказался незаконнорожденным. Мать звали Джин Трент. Отец неизвестен.

— И что теперь делать, как вы полагаете? — спросил я. — Может, сообщить в полицию?

— Нет-нет, пока не надо. Дайте мне подумать. Я перезвоню. Вы весь вечер будете в магазине?

— Да, до девяти.

— Хорошо.

Я открыл лавку в шесть и принялся изображать интерес к нуждам покупателей. Я чувствовал себя слабым и совершенно разбитым, точно после тяжелой болезни, и просто поражался, как только хватало у Джерарда сил весь день просидеть на работе, выслеживая разных злодеев и сохранять при этом хладнокровие и спокойствие.

Позвонил он уже почти перед самым закрытием, и голос показался еще более утомленным.

— Послушайте, Тони, а не могли бы мы встретиться завтра, ну, скажем, в девять утра в Мартино-парк?

— Э-э… — нерешительно начал я. — Что ж… хорошо. — Последнее место, где я мечтал побывать, это проклятый Мартино-парк.

— Ну и прекрасно, — сказал Джерард, ничуть не подозревая о моих терзаниях. — Мне пришлось немало попотеть, чтоб найти и вызвать назавтра хозяина всей этой системы поставщиков. Почему это все по уик-эндам куда-то разбегаются?.. Ладно, как бы там ни было, завтра утром он нас ждет. Оба мы сошлись во мнении, что лучше сперва попробовать разобраться самим, что там происходит, а уже потом, в зависимости от результатов, решить, стоит ли обращаться в полицию. Я предупредил, что буду с вами. Сказал, что вы умеете отличать по вкусу разные сорта виски и вина, и он согласился, что это важно. Сам он не эксперт, так, во всяком случае, утверждает.

По словам Джерарда, нам предстояла более чем заурядная поездка. Я собрался с духом и заметил:

— А вы не забыли, что завтра днем там собирается быть Пол Янг?

— Нет, конечно, нет. Поэтому-то мы и едем пораньше, чтоб он не успел вывезти свое добро.

— Я тут подумал… почему бы не сдать этого Пола Янга полиции и выяснить, кто он такой?..

— Как только убедимся, что поддельное виски находится в Мартино-парк, тут же вызываем полицию, — в голосе звучало сдержанное возмущение. Такой человек, как Джерард, ни за что не позволит полиции влезать в дело, которое еще не окончил. — Так я могу на вас рассчитывать? — спросил он после паузы.

— В том смысле, что я не должен сообщать им?

— Именно.

— Не буду, — обещал я.

— Ну и прекрасно, — он зевнул. — Ладно, тогда спокойной ночи. Увидимся ровно через двенадцать часов.

Когда я подъехал, он уже ждал в «Мерседесе» у главных ворот. Сон не слишком помог ему восстановить силы. Серые тени на запавших щеках, мешки под глазами, мелкая сеть морщин — все это старило его на несколько лет.

— Только не говорите, и без вас знаю, — заметил он, когда я подошел. — Чертовски плохо переношу антибиотики… — Рука по-прежнему находилась на перевязи, хотя он и был за рулем. Он зевнул. — Ну, как туда попасть?

Мы прошли тем же путем, каким я вчера выбирался на свободу, все ворота были все так же открыты, и, никем не замеченные, добрались до конторы управляющего. Из той же двери вышел тот же мужчина, приподнял пушистые брови и вежливо осведомился, чем может нам помочь.

— Мы пришли на встречу с мистером Квигли… поставщиком.

— Ага…

— Я — Джерард Макгрегор, — представился Джерард. — А это Тони Бич.

Пушистые брови полезли выше.

— Вы вроде бы говорили, что вы Кэш, — заметил он, обращаясь ко мне. — Питер Кэш.

Я покачал головой.

— Бич.

— О, — он недоуменно пожал плечами. — Ну, где его искать, вы вроде бы знаете…

Мы улыбнулись, кивнули и продолжили путь.


— А кто такой этот Питер Кэш? — осведомился Джерард.

— Да никто, — и я объяснил, как вчера Верной пытался меня обнаружить. — Просто не хотел, чтоб они знали, что вчера здесь был Тони Бич. Питер Кэш — первое имя, что пришло на ум.

— Вы что же, хотите сказать, этот Вернон преследовал вас? — встревоженно спросил он.

— Ну, не то чтобы преследовал…

— Но вы, очевидно, восприняли это именно так?

— М-м…

Мы подошли к зеленой двери, которая на этот раз оказалась заперта. Джерард взглянул на часы и почти в ту же секунду из-за угла здания с тотализаторным табло выехал солидных размеров автомобиль, притормозил возле нас, стоявших у входа в банкетный зал, и изрыгнул из своего просторного чрева не менее солидного на вид господина.

Черная шляпа, усы, пузо… В число первых впечатлений входили также: начальственная манера держаться, аура с трудом сдерживаемого раздражения и явное пристрастие к белым шелковым шарфам, которые он носил, повязав на манер галстука, под блейзерами морского покроя.

— Майлз Квигли, — коротко представился он. — Джерард Макгрегор?

Джерард кивнул.

— Тони Бич, — сказал я.

— Ясно, — он холодно оглядел нас. — Ну что, посмотрим, из-за чего весь этот сыр-бор? Хотя еще раз повторяю, вы ошибаетесь. Уверен на все сто процентов. Верной проработал на нашу семью много лет.

Я почти физически почувствовал, о чем сейчас думает Джерард. О сотнях своих клиентов, которые говорили и верили в то же самое.

— Вернон — это имя? — спросил он.

— Что? Нет. Верной фамилия. Но его всегда звали так. Просто Вернон.

Замочная скважина в зеленой двери смотрела на нас круглым невыразительным глазком. Ключ, который извлек Майлз Квигли, был дюймов шести в длину. Он вставил его в скважину, сильно поднажал, повернул, и мы услышали, как защелкал тяжелый врезной замок.

— Первая запертая дверь, которую я вижу на этом ипподроме, — заметил я.

— Вот как? — Мистер Квигли приподнял брови. — Да, вообще-то днем они обычно оставляют двери открытыми, чтоб облегчить доступ разным техслужбам, но, уверен, по ночам тут все заперто. А сразу после наступления темноты на службу заступает охрана. Мы очень серьезно относимся к этому вопросу, потому как здесь хранятся большие запасы спиртного.

Зеленая дверь открывалась внутрь, в точности как в моей кладовой, — так ворам сложнее взломать ее. Майлз Квигли распахнул створки настежь, и мы вошли в коридор, где он решительно и без всяких промедлений врубил свет, хлопнув ладонью по двойному ряду выключателей. И знакомая мне со вчерашнего дня сцена тут же ожила, и я узнал длинный коридор, уходящий вдаль, в кухонные недра.

В широком коридоре, ведущем к кладовой, висел на стене маленький шкафчик с надписью: «Аптечка». Квигли сунул в скважину второй ключ, не такой длинный, как первый, но столь же сложной конфигурации.

— Система сигнализации, — с видом превосходства пояснил он. — Реагирует на тепло. Стоит кому-то войти на склад при включенной системе, и на пульт в помещении службы безопасности, тут же, на ипподроме, сразу же поступает сигнал. И в главное полицейское управление Оксфорда тоже. Мы регулярно проверяем эту систему. И могу вас заверить, работает она безотказно.

— А у кого хранятся ключи? — спросил Джерард. Ответом ему был возмущенный взгляд мистера Квигли.

— Я спокойно могу доверить Вернону саму свою жизнь, — сказал он.

«А я — нет, — подумал я. — Ни за что и никогда».

— Так значит, ключи есть только у Вернона и у вас? — продолжал гнуть свое Джерард.

— Да, именно. Ключи от системы сигнализации и от самого склада. Только у сотрудников ипподрома имеется ключ от внешней двери, зеленой.

Джерард с многозначительным видом кивнул. Квигли, закрыв, как ему казалось, этот вопрос, извлек третий и четвертый ключи и начал открывать тяжелую дверь, ведущую непосредственно к складам. Каждый был повернут дважды, по очереди. Учитывая стоимость хранившихся внутри товаров, лично я счел эти меры предосторожности не лишенными основания.

— А можно ли сделать копии с этих ключей? — осведомился Джерард.

— Что? Нет, нельзя. Такие ключи можно получить только от фирмы, которая устанавливает эту систему. И сами они без моего разрешения никакие дубликаты выдавать не будут.

Квигли был моложе, чем показалось с первого взгляда. Да ему не больше сорока пяти, решил я, стоя рядом с ним в ярко освещенном помещении. А может, и того меньше, лет тридцать с хвостиком. Просто все повадки и манеры пятидесятилетнего.

— Так это у вас семейная фирма, я правильно понял? — спросил я.

— Ну, в общем, да. Просто отец уже удалился от дел.

Джерард заметил сухо:

— Однако вроде бы он до сих пор является председателем, ваш отец. Или я ошибаюсь?

— Да, председательствует на совете директоров, — снисходительно кивнул Квигли. — Но чисто формально. Чтобы чувствовать, что кому-то еще нужен. Для стариков это, знаете ли, важно. Но всеми делами заправляю я. Ведь мы поставляем продукты не только на этот ипподром, но и на разные другие спортивные мероприятия. А также на свадьбы, танцы, прочие торжества. Большой развивающийся бизнес.

— И вы все держите здесь? — спросил я. — Столовое белье, приборы, бокалы и прочее?

Он покачал головой.

— Нет. Тут держим только выпивку, потому как охрана надежная. А все остальное хранится на главном складе, в двух милях отсюда. Продукты, оборудование, посуда. Ну и соответственная документация. Все развозим оттуда в фургонах по первому требованию. Очень большой, разветвленный и сложный бизнес, — его так и распирало от чувства собственной значимости. — Надо сказать, я немало сделал для того, чтоб вся эта система работала без сбоев.

— А подавать напитки в ложи тоже ваша идея? — осведомился я.

— Что? — Брови его поползли вверх. — Ах, ну Да, конечно. Следуем в ногу со всеми остальными поставщиками. Так гораздо доходнее. Ну и, разумеется, отвечает интересам наших акционеров. Акционеры всегда на нашей стороне.

— Гм, — буркнул я.

Он уловил сомнение в моем тоне. И резко добавил:

— Не забывайте, это прежде всего в интересах владельцев лож. Мы же не дерем с них за целую бутылку, если выпито немного.

— Это верно, — нейтральным тоном заметил я. Свести бы Квигли со Свейлом лицом к лицу, наверняка бы пролилась кровь. Занятная перспектива… — Надо сказать, тарталетки с клубникой у вас просто отличные.

Он несколько настороженно взглянул на меня, затем отвернулся и начал объяснять Джерарду, что все бумаги и накладные по винам, пиву и крепким спиртным напиткам находятся в маленьком офисе слева от нас. И всеми делами там заправляет Вернон, кисло добавил он.

— То есть отбирает товар и делает заказы? — спросил Джерард.

— Да. Занимается этим вот уже много лет.

— И оплачивает счета?

— А вот это нет. У нас имеется компьютеризированная система. Подлежащие оплате счета выписываются здесь, отправляются в главный офис в двух милях отсюда и пропускаются через компьютер. Очень экономит время. Организация подобной системы — тоже моя идея.

Джерард, на которого заслуги Квигли не произвели, похоже, никакого впечатления, коротко кивнул.

— А вот здесь, как видите, держим пиво, — сказал Квигли. — Но это так, дублирующий запас. Обычно мы поставляем требуемое в день поступления заказа с главного склада.

Джерард снова кивнул.

— А вон там, в конце коридора… мимо которого мы только что прошли, находится маленький лифт… В этой части здания первый ряд трибун находится прямо над нашими головами. И на этом лифте мы подаем напитки и продукты прямо со склада в бары на всех этажах. Это сейчас здесь тихо, вы бы посмотрели, какая суета тут творится во время скачек! Джерард выразил уверенность, что именно так оно и есть.

— А вот тут у нас вина и крепкие спиртные напитки, — сказал Квигли, подходя к главной кладовой. — Вот, видите?

Джерард видел. Квигли вышагивал впереди, в нескольких шагах от нас, и Джерард тихо спросил:

— А где вы вчера прятались?

— Лежал вон там… на груде коробок с «Полом Роджером».

Он как-то странно взглянул на меня.

— Что случилось?

— В смысле?

— Ну, вы выглядите… может, я ошибаюсь… словно вам стыдно.

Я сглотнул слюну.

— Знаете, когда я лежал здесь… Короче, я просто умирал от страха.

Он оглядел просторное помещение, оценивая все преимущества и недостатки выбранного мной укрытия. А затем рассудительно заметил:

— Знаете, вы были бы полным идиотом, если б не испугались до полусмерти. Нет сомнений, Пол Янг убил бы вас, если б обнаружил. Говорят, что второй раз убивать куда легче… А испытывать страх в опасной ситуации — вполне нормальное и естественное явление. Отсутствие страха — вот аномалия. А сохранять самообладание вопреки страху… это уже проявление мужества.

Все же, подумал я, Джерард наделен уникальной способностью рассуждать трезво, холодно и даже жестко и при этом вселять в человека успокоение.

Я не стал благодарить его, но в глубине души испытывал к нему самую искреннюю благодарность.

— Ну что, начнем? — спросил он, когда мы присоединились к Квигли. — Кажется, вы говорили, Тони, что подозрительные ящики находятся где-то в дальнем конце?

—Да.

Мы прошли по центральному ущелью, образованному нагромождениями коробок, и добрались до дальней стены.

— Что теперь? — осведомился Квигли. — Лично я не вижу ничего подозрительного. Все вроде бы на месте, все как обычно.

— А виски «Беллз» всегда складируют здесь? Размеры запасов «Беллз» просто подавляли. При виде их устыдился бы любой из оптовиков, у которых я закупал напитки. Даже Джерард, похоже, скис при виде грандиозности стоявшей перед ним задачи — перебрать все это море коробок в поисках «гнилого плода». Уж о чем говорить мне — перспектива напиться до потери пульса была вполне реальной.

— Э-э… — протянул я. — На некоторых из этих коробок должны быть пометки. Я видел, как какой-то мужчина ставил метки черным фломастером на коробках с джином.

— Наверное, Мервин, — сказал Квигли.

— Да, точно.

Я отошел к запасам джина — взглянуть на дело рук Мервина. Неровный, второпях намалеванный кружок, перечеркнутый двумя почти пересекающимися в центре диагональными линиями. Проблема заключалась в том, что и на каждой из коробок с «Беллз» красовался, похоже, в точности такой же знак. Никаких других пометок на первый взгляд заметно не было. Оставалось разве что переворошить всю эту гору…

— У Вернона наверняка был способ как-то отличать одну от другой, — заметил Джерард. — Причем с первого же взгляда, иначе он сильно рисковал.

— Не верю я во всю эту ерунду! — возмутился Квигли. — Верной — прекрасный работник, дельный, толковый…

— Не сомневаюсь, — буркнул Джерард.

— Может, с вином получится? — предположил я. — Возможно, его будет проще отыскать.

Вина размещались на противоположной стороне от крепких спиртных напитков. Запасы их были существенно меньше, зато наименований куда больше. И вот за пирамидами коробок с безупречным «Мутон Каде» я обнаружил «Сент Эстеф» и «Сент Эмильон».

Квигли дал согласие вскрыть одну коробку с «Сент Эстефом», на одной стороне которой бесстыдно красовалась уже знакомая мне фальшивая этикетка.

— Вот оно! — уверенно произнес я. — Попробуем, чтоб убедиться?

Квигли нахмурился.

— Этого просто быть не может! Вино получено от очень уважаемого поставщика, «Винтнерс ин-корпорейтед». Там, на коробке, есть штамп этой фирмы.

— Пробуйте, — распорядился Джерард.

Я извлек открывалку, вытащил пробку и пошел в офис в поисках стакана. Но обнаружил там лишь одноразовые пластиковые стаканчики, при виде которых Анри Таве просто бы хлопнулся в обморок. Однако даже в этом невесомом пластике вкус оказался именно таким, какой и следовало ожидать.

— Это не «Сент Эстеф», — с уверенностью произнес я. — Попробуем «Сент Эмильон».

Квигли молча пожал плечами. Я распечатал вторую коробку, открыл бутылку, попробовал.

— То же самое и здесь, — сказал я. — Будем пробовать остальные четыре?

Все четыре вида подделок оказались там же, все были спрятаны за благопристойным фасадом из нормальных вин тех же наименований: «Макон» — за «Маконом», «Вальполиселла» — за «Вальполиселлой» и так далее. Все на вкус были совершенно одинаковы, как и в «Серебряном танце луны», все шесть вин, если верить штампам на коробках, поставлялись фирмой «Винтнерс инкорпорейтед».

— Гм. . — задумчиво буркнул Джерард. — А что, эта самая «Винтнерс инкорпорейтед» случайно виски «Беллз» не поставляет?

— Но это же такая известная фирма… — забормотал Квигли.

— Да любой дурак, — перебил его Джерард, — может изготовить штамп и нашлепать фирменный знак «Винтнерс инкорпорейтед» на что угодно.

Квигли беззвучно, словно рыба, раскрыл рот, потом закрыл. Мы возвратились к «Беллз» и почти тотчас же обнаружили в самом дальнем углу, у стены, пирамиду коробок с отчетливым штампом «Винтнерс инкорпорейтед» на одной из сторон.

— Не могу поверить… — забормотал Квигли, а потом вдруг заметил резко: — Валяйте, открывайте! Пробуйте и это!

Я попробовал это. Отпил маленький глоток. Выждал, позволяя проявиться привкусу. Постарался сосредоточиться на малейших вкусовых нюансах и оттенках — на языке, во рту и в носу.

— Вот видите! — торжествующе воскликнул Квигли. — Ему нечего сказать. Значит, нормальное виски. Я же вам говорил!

— А жалобы от клиентов вам когда-нибудь поступали? — как бы невзначай осведомился я.

— Ну конечно, поступали, — невозмутимо ответил он. — Разве это возможно в нашем деле, обойтись без жалоб? Но ни одна не подтвердилась.

Интересно, подумал я, входит ли Мартино-парк в список Риджера? Разве теперь узнаешь… Придется ждать до среды, пока он за мной не заедет.

— Никакой это не «Беллз», — сказал я. — Слишком много зерна, почти не чувствуется солода.

— Уверены? — спросил Джерард.

— То, что мы искали, — кивнул я.

— Что вы хотите этим сказать? — всполошился Квигли, а затем, не дождавшись ответа, с горечью воскликнул: — Как только мог Верной оказаться предателем?..

Возглас его материализовался. В дверях возник сам Вернон в кожаном пиджаке. Огромный, сердитый и встревоженный.

— Что, черт побери, тут происходит? — взревел он и стал грозно надвигаться на нас, точно туча. — Какого дьявола вы все тут перевернули?

Но он тут же умолк — Джерард отошел в сторонку, и взору Вернона предстал Квигли.

— О… Майлз, — пробормотал Вернон. — Вот уж кого не ожидал…

Он ощущал нечто зловещее в нашем молчании. Стоял и переводил взгляд с Квигли на Джерарда. А затем взглянул на меня. И это зрелище, похоже, повергло его просто в шок.

## Глава 19

— Так, давайте подведем предварительные итоги, — невозмутимо произнес Джерард уже в офисе, куда все мы перешли. — На мой взгляд, вся эта мошенническая цепочка работала следующим образом…

Говорил он неторопливо и спокойно, без каких-либо эмоций, словно бухгалтер, суммирующий итоги обычной аудиторской проверки. Что, судя по всему, оказало успокаивающее воздействие на Квигли, чего никак нельзя было сказать о Верноне.

— Исходя из результатов предварительной проверки счетов, находящихся в этом офисе, расклад действий был следующий… Впрочем, возможно, я должен пояснить вам, — обратился он к Вернону, — что расследование преступлений коммерческого характера является моей основной и постоянной специальностью.

Вернон не сводил с него немигающего взора маленьких злобных глазок, губы под большими вислыми усами нервно кривились. Он полусидел-полустоял, привалившись спиной к столу, на котором занимался своей созидательной конторской работой; стоял, скрестив руки на груди, словно не допуская даже самой возможности готовых обрушиться на него обвинений. Впрочем, на лбу у него выступили мелкие капельки пота, и я подумал: он должен быть благодарен судьбе хотя бы уже за то, что здесь сейчас отсутствует его опасный дружок Пол Янг.

— Поставщик предложил вам следующую схему, — продолжал тем временем Джерард. — Вы как заведующий складом с напитками должны делать все заказы через него, за что вам полагались весьма солидные комиссионные. Рука руку моет. Вы должны были продавать получаемые от него напитки под видом товара, поступающего от вашей постоянной фирмы-оптовика. Однако получаемые от него напитки были совсем не тем, что значилось в счетах и бумагах. Ваша фирма платила за виски «Беллз» и дорогие вина, являвшиеся на самом деле низкосортной подделкой. И вы, безусловно, об этом знали. Поскольку это существенно повышало ваши комиссионные.

Квигли стоял возле двери, слегка раскачиваясь с пятки на носок, точно отвергая тем самым саму возможность его причастности к происходящему. Джерард, сидевший на единственном в конторе стуле, полностью владел ситуацией.

— Ваш поставщик, — продолжал он, — использовал название респектабельной и всеми уважаемой фирмы-оптовика, с которой вы до сих пор не имели дела, и посылал товар, помеченный поддельным фирменным знаком «Винтнерс инкорпорейтед». От того же поставщика вы получали счета на фирменных бланках с названием той же компании, и ваш финансовый отдел отсылал им чеки, как обычно водится в таких случаях. Эти люди допустили преступную халатность, даже не удосужились проверить, соответствуют ли адрес и реквизиты, обозначенные на счете, адресу и реквизитам реальной фирмы «Винтнерс инкорпорейтед», что было очень просто, как вы только что убедились, когда я позвонил туда по телефону. У мистера Квигли в этом смысле одно оправдание — он имеет дело с дюжинами разных поставщиков, и поскольку до сих пор все шло нормально, ему и в голову не приходило проверить, — он сделал паузу и обернулся к Квигли. — Я всегда советовал всем фирмам проверять и проверять. Ведь это же так просто. А стоит адресу попасть в компьютеризированную систему типа вашей, его редко когда проверяют. Компьютер автоматически продолжает отправлять деньги. Чеки, столь же автоматически, оплачиваются банками, бывает так, что даже никакой товар не фигурирует, — он обернулся к Вернону. — Ну, сколько раз удалось вам провернуть этот трюк?

— Чушь собачья, — буркнул в ответ Вернон.

— Вернон… — начал Квигли. Голос у него дрожал от разочарования и обиды. — Как ты мог? Как только решился на такое? Ведь ты долгие годы работал на нашу семью!

Вернон одарил его взглядом, в котором читалась изрядная доля презрения. Возможно, отцу Квигли он остался бы верен, подумал я. А сына презирал за слабохарактерность и доверчивость.

— Кто поставщик? — рявкнул Квигли.

Я заметил, как Джерард слегка поморщился. Такого рода вопросы в лоб не задают. Ответы на них вытягивают постепенно, хитростью.

Вернон грубо ответил:

— Никто.

— Однако сегодня днем этот «никто» собирается вас навестить, — вставил я.

Верной вздрогнул, выпрямился и опустил руки.

— Ах ты, тварь ты эдакая, шпион проклятый! — злобно прошипел он.

— И вы его боитесь, — добавил я. — Уж очень вам не хочется отправиться на кладбище вслед за Зараком.

Он сверкнул глазами.

— Никакой ты не Питер Кэш! — неожиданно заявил он. — Знаю я, кто ты. Тот самый поганый виноторговец, который сует нос не в свои дела. Бич, чертов Бич! Вот кто!

Никто не стал этого отрицать. Никто не спросил, что известно ему о сующем нос не в свои дела поганом виноторговце по фамилии Бич. Он мог знать это только от Пола Янга.

— А кто такой Питер Кэш? — спросил вконец сбитый с толку Квигли.

— Он здесь всем на ипподроме натрепал, что его имя Питер Кэш, — злобно сказал Вернон. — Страховой агент, как же! — Он едва сдержался, чтоб не сплюнуть на пол. — Просто не хочет, чтоб мы знали, кто он такой!

— Мы? — спросил Джерард.

Вернон плотно сжал губы под вислыми усами.

— Я догадываюсь, — медленно начал я, — отчего вы сегодня явились так рано. Хотели вывезти все коробки от так называемой «Винтнерс инкорпо-рейтед». И удрать, прежде чем ваш компаньон и поставщик явится ровно в два, верно?

Вернон пробормотал:

— Вранье… — но не слишком убедительно. Квигли сокрушенно покачал головой.

— Возможно также, — веско и властно произнес Джерард, — что мистер Квигли не станет со своей стороны выдвигать к вам претензий, Верной, если вы соблаговолите ответить на несколько наших вопросов.

Квигли насторожился и так и замер. Я пробормотал над его ухом: «Акционеры…», и тут же заметил, как он расслабился.

Еле заметно улыбнувшись краешками губ, Джерард продолжил:

— Ну, к примеру, Вернон, насколько тесными были ваши связи с Зараком из «Серебряного танца луны»?

Молчание. Мелкие капельки пота на лбу Вернона слились в крупные, он нервным жестом оглаживал тыльной стороной ладони усы. Внутренняя борьба заняла немало времени, однако в конце концов сомнения, терзавшие его, материализовались в слова.

— Откуда я знаю? — сказал он. — Как я могу быть уверен, что он в ту же секунду, стоит мне начать говорить, не вызовет полицию? — слова, по всей видимости, относились к Майлзу Квигли. — Держи пасть на замке, и все будет о'кей, так меня всегда учили, — добавил Вернон.

— Мудрый совет, особенно на тот случай, если б мы действительно служили в полиции, — заметил Джерард. — Но мы не оттуда. И то, что вы скажете, не будет записано или использовано против вас. Мистер Квигли может дать вам слово. А вам лишь остается ему поверить.

Судя по тому, как держался мистер Квигли, для него как раз настал критический момент перехода от обиды и разочарования по поводу предательства Вернона к мщению и ярости. Однако, видно, не напрасно посещал он советы директоров, где выучился глотать самые неудобоваримые вещи, с тем чтобы спасти корпоративное пищеварение в целом.

— Идет, — сердито буркнул он. — Никаких претензий.

— При том, разумеется, условии, — добавил Джерард, — что мы сочтем ваши ответы искренними и правдивыми.

Вернон промолчал. Джерард с невозмутимым видом повторил вопрос о Зараке. Снова пауза.

— Ладно, знал я его, — ворчливо произнес наконец Вернон. — Приезжал сюда за вином, когда в ресторане кончались запасы.

— За вином вашего поставщика? — спросил Джерард. — Со штампом «Винтнерс инкорпорейтед»?

— Ну да, конечно.

— Почему конечно?

Вернон колебался. Джерард знает ответ, подумал я. Просто испытывает его.

— Ларри Трент был его братом, — нехотя выдавил Вернон.

— Братом? Кого, Зарака?

— Да нет, ясное дело, нет. Моего… этого… ну, поставщика.

— Его имя?

— Пол Янг, — на сей раз Вернон уже не медлил с ответом. Так и выпалил эти два слова. Лжет, подумал я.

Но Джерард не стал давить на него. Просто спросил:

— Так, стало быть, Пол Янг приходился братом Ларри Тренту, я правильно понял?

— Наполовину. По отцу.

— Вы были знакомы с Зараком до того, как Пол Янг предложил вам вступить в эту игру?

— Да, был. Иногда он приезжал сюда за вином для ресторана. И вот однажды сказал, что придумал одно хорошее дельце, без всякого риска, как раз для человека на моем месте. И если меня это интересует, он может рассказать.

— И что же, «Серебряный танец луны» обычно получал вино напрямую от… э-э… Пола Янга, да? — предположил Джерард.

— Да.

— А лично с Ларри Трентом вы были знакомы?

— Встречался время от времени, — равнодушно бросил Вернон. — Но его интересовали только лошади. Надо сказать, братец был очень добр к нему, позволял бездельничать сколько влезет, делать вид, что он занят рестораном. Давал кучу денег на разные дурацкие его расходы вроде тренировок лошадей и азартных игр. Слишком добр, чертовски добр, так говорил Зарак.

Я вспомнил слова Окни Свейла о том, что Ларри Трент завидовал брату. Брату, который всегда давал ему так много. Воистину странен и непостижим мир, в котором мы живем.

— Ну а какие отношения были между Ларри Трентом и Зараком?

— Оба они работали на его брата… На Пола Янга, — легкая заминка при произнесении имени. И Джерард опять сделал вид, что ничего не заметил.

— Ну а держались-то они по-дружески?

— Во всяком случае, не на людях. Не думаю.

— За что Пол Янг убил Зарака?

— Не знаю, — невнятно пробормотал Вернон. Похоже, он нервничал. — Понятия не имею.

— Но ведь вы знали, что он его убил?

— О Господи…

— Отвечайте, — продолжал настаивать Джерард. — И прекрасно вы все знаете. Так скажите нам.

Вернон помялся еще немного и нехотя заговорил:

— Он сказал, что Зарак хотел оттяпать у него «Серебряный танец луны». Чтоб все досталось ему, готовеньким, на блюдечке. Короче, вроде бы он его шантажировал.

Потный, пыхтящий Вернон, терзаемый страхом, возмущением, состраданием и желанием высказаться, явно ощущал облегчение. Сродни тому, что испытывают на исповеди.

Я, словно завороженный, наблюдал за ним.

Джерард тихо и вкрадчиво спросил:

— Выходит, он оправдывался за убийство перед вами, да?

— Нет, просто объяснял, как оно вышло, — ответил Вернон. — Приехал сюда с бутылками из «Серебряного танца», весь «Ролле» был ими забит. Сказал, что Зарак помогал ему грузить. Сделал три ездки, уж больно много оказалось у них этой выпивки. А когда приехал в третий раз… выглядел как-то странно. Весь такой красный… взвинченный сильно. Сказал, что скоро я услышу, что Зарак покойник, и велел держать язык за зубами. Сказал, что Зарак пытался взять над ним верх… и что когда он это увидел, так прямо не мог стерпеть… А потом, позже, я узнал, как он убил Зарака… Мне прямо плохо стало, вырвало меня. Зарак был очень неплохим парнем… Господи, вот уж не думал, что буду впутан в убийство!.. Не приведи Бог… Ничего себе хорошенькое выгодное дельце.

— И как долго, — ровным тоном осведомился Джерард, — вы занимались этим дельцем?

— Месяцев пятнадцать, около того.

— И все время вино и виски?

— Нет. Начали с вина, А виски… только с полгода назад.

— И всегда «Беллз»?

— Да.

— И куда же шел отсюда этот самый «Беллз»?

— Куда?.. — Вернон врубился не сразу. — О, мы всю дорогу торговали им здесь, в барах. Ну и в ложи тоже иногда подавали. Отправляли на другие спортивные мероприятия, которые обслуживала фирма мистера Квигли. Ну, разные там свадьбы, банкеты, танцы. Везде…

Физиономия у Квигли вытянулась. Он был в шоке и выглядел при этом почти комично.

— И, видимо, полагали, что никто не заметит разницы? — спросил Джерард.

— Ну, наверное, так… И надо сказать, что по большей части люди не замечали. Во всяком случае, там, где много народа. Разные другие запахи, все такое… Это еще Зарак говорил. И был прав.

Я всегда знал, что официанты по винам — отъявленные циники. И если бы не ненависть Окни к поставщикам, если бы не его твердое нежелание принимать то, что они норовили подсунуть, я, возможно, обнаружил бы «Рэннох», он же «Беллз», еще раньше, в его ложе.

— Вы знали, какое именно виски продавали под видом «Беллз»? — спросил Джерард.

Вернон несколько растерялся. Похоже, он не задумывался об этом.

— Шотландское.

— А вам известен молодой человек по имени Кеннет Чартер?

— Кто? — Верной вытаращил глаза.

— Ладно, вернемся к Полу Янгу, — сказал Джерард, ничем не выдавая своего разочарования. — Это с вами он спланировал ограбление лавки мистера Бича?

Очевидно, Вернон все же еще не достиг состояния полностью раскаявшегося грешника. Он метнул в мою сторону злобный взгляд.

— Да нет, вы чего! Просто позаимствовал у меня на время фургон, вот и все. Я дал ему ключи.

— Что?! — воскликнул Квигли. — Тот самый краденый фургон?

Квигли… Ну конечно же! «Кволити хаус провижнс». Я взял со стола один из прайс-листов и с запозданием прочел первую верхнюю строчку: «Крисп, Дюваль энд Квигли лтд. Транспортные услуги — „Кволити хаус провижнс“. Стало быть, тогда на заднем дворе у меня находился фургон, принадлежавший Квигли.

— Да они собирались его вернуть! — начал оправдываться Вернон. — Откуда им было знать, что этот чертов торговец заявится в свою лавку в воскресенье вечером… — Он снова с ненавистью покосился на меня. — Сказали, что он мог запомнить номер, а потому машину надо на время спрятать. А потом бы мы ее вернули, точно вам говорю! Бросили бы где-нибудь на дороге, когда полиция маленько остыла. Это они велели мне сообщить о пропаже фургона, но только не вышло. И чихнуть не успел, как отовсюду налетели эти легавые.

— «Они»… — спокойно заметил Джерард. — Кто же эти они, позвольте спросить?

— Ну… эти, как их… которые работают на Пола Янга.

— Имена, фамилии?

— Не знаю.

— А вы попробуйте вспомнить.

— Денни. Только его и запомнил. Одного из этих ребят звали Денни. Просто мне сказали, что за фургоном зайдет Денни. Собирались привезти вина из лавки сюда, ко мне, но так и не появились. До девяти прождал. Уже потом мне сказали, что объявился этот… — Верной кивком указал на меня, — и что там что-то такое случилось… короче, они не приедут. А уже после я узнал, что эти жлобы все перепутали и забрали совсем не то, так что вся эта затея оказалась пустой тратой времени.

— А кто-нибудь говорил вам, что именно с ними случилось? — небрежным тоном осведомился Джерард.

— Нет. Ну, только, что они запаниковали… будто бы оттого, что произошло что-то непредвиденное, но я так и не понял что.

— И все же насколько хорошо вы были с ними знакомы? — продолжал настаивать Джерард.

— Да незнаком я! Денни, водитель фургона, работает на доставке. Возит сюда товары. Второй парень иногда заходит. Говорит мало.

— И как часто производятся эти доставки?

— Примерно раз в неделю. Зависит от ситуации.

— От того, сколько вы продали?

— Да.

— А почему они не использовали при ограблении лавки мистера Бича свой фургон?

— Уж больно здоровый… И потом, у него на дверце надпись: «Винтнерс инкорпорейтед». И потом… вроде бы он тогда был неисправен.

— А вы можете описать Денни и его приятеля?

Вернон пожал плечами.

— Молодые ребята.

— Прическа?

— Да никакой особенно. Нормальная.

— Не черные кудрявые волосы в стиле «афро»?

— Нет, — уверенно и одновременно недоуменно ответил Вернон. — Самые обыкновенные волосы.

— А откуда они приезжали? Откуда привозили вино?

— Понятия не имею, — сказал Вернон. — Я никогда не спрашивал. Да они бы и не ответили. Не больно-то разговорчивые были ребята… Работали на Пола Янга, вот и все, что я знаю.

На сей раз эти два слова, Пол Янг, он произнес почти без запинки. Видимо, привык, подумал я.

— А когда вы впервые встретились с Полом Янгом?

— Ну, как только начал раскручивать это дельце… Когда сказал Зараку, что заинтересован. Он предупредил, что приедет босс, посмотреть на меня, потолковать и объяснить, что к чему. И он приехал. И вроде бы я ему понравился. Сказал, что мы нормально поладим… и почти все время так оно и было.

Если не считать того, что Вернон начал грабить своего хозяина, подумал я. Но, похоже, он вовсе не собирался в этом признаваться даже самому себе.

— А как настоящее имя Пола Янга? — спросил Джерард.

Тут исповеди сразу пришел конец. Верной ответил коротко и злобно:

— Пол Янг, как же еще!.. Джерард покачал головой.

— Пол Янг, — продолжал упорствовать Вернон. — Именно так его и зовут.

— Нет, — сказал Джерард.

Пот струйками стекал по вискам и щекам Вернона.

— Он рассказывал, что, когда умер его брат и он пошел в «Серебряный танец луны», не имея ни малейшего понятия, что там орудует полиция, ему пришлось назваться первым именем, которое пришло в голову, потому что он не хотел быть втянутым в эту историю со спиртным… А потом сказал, что Зарак убит и его будут искать, но искать под именем Пол Янг, а такого человека на свете не существует… И еще предупредил, что ежели кто сюда явится, чего по идее быть не должно, но так, на всякий случай… велел называть его Полом Янгом. И Боже ты мой, именно так я его и называл, и ни за что не скажу вам его настоящего имени, потому как иначе… он меня прикончит. Я не шучу… я точно знаю, что прикончит! Я лучше за решетку сяду… но не скажу!

Говорил он искренне, и страх его был оправдан. Однако я несколько удивился тому, что Джерард не стал давить на него, не стал настаивать.

А просто сказал:

— Что ж, хорошо, — и после паузы добавил: — Тогда, я думаю, все.

На какую-то долю секунды Вернону, видимо, показалось, что он соскочил с крючка, что самое страшное теперь позади. Он даже выпрямился и расправил плечи, обретая прежний самоуверенный вид.

Но его тут же вернул к печальной реальности Квигли, прошипевший отрывисто и злобно:

— Отдайте мне ключи, Вернон! Немедленно! — Он властным жестом протянул руку. — Сию же секунду!

Вернон молча вынул из кармана связку ключей и отдал ему.

— С завтрашнего дня можете начинать искать себе другую работу, — отчеканил Квигли. — Я свое слово сдержу, не стану преследовать вас в судебном порядке. Но и никаких рекомендаций вам не видать… Вы меня страшно разочаровали, Вернон. Я вас не понимаю… А теперь можете идти на все четыре стороны.

Вернон тупо пробормотал:

— Но мне… сорок восемь.

— И здесь у вас была прекрасная работа, — кивнул Джерард. — А вы все поломали. Сами виноваты.

Похоже, впервые за все это время Вернон трезво взглянул на ожидавшую его унылую перспективу. На лбу и в уголках глаз залегли новые морщинки.

— У вас семья есть? — осведомился Джерард. Вернон ответил еле слышно:

— Есть.

— Остаться безработным лучше, чем сесть в тюрьму, — сурово заметил Джерард. То же самое он, несомненно, говорил многим другим людям, пойманным на мошенничестве; и Квигли, а также Вернон и я уловили звеневшие в его голосе стальные нотки. Человек должен отдавать себе отчет в своих поступках и действиях. Должен отвечать за последствия. Безответственность и постоянное отпущение грехов разъедают душу.

Вернон содрогнулся.

После того как Вернон ушел, мы с Джерардом с разрешения Квигли загрузили в «Мерседес», подогнанный к двери, коробки с «Беллз», помеченные штампом «Винтнерс инкорпорейтед», а также по коробке каждого из вин с тем же штампом. Вообще-то грузил я, а Джерард и Квигли наблюдали. Снова вернулся к своему исконному занятию, со вздохом подумал я, поднимая коробки, и, сложив их на тачку, снял тем самым напряжение с моих еще не окрепших после ранения мышц.

— Ну а с остальными что делать? — беспомощно осведомился Квигли. — И как теперь прикажете обслуживать осенний карнавал без Вернона? Ведь тут никто ничего толком не знает… А он проработал так долго. Он-то порядок знал… Сам его устанавливал.

Ни я, ни Джерард не подсказали ему выхода. Квигли мрачно начал запирать на замки двери складов, где хранились его сокровища, затем включил сигнализацию, и мы двинулись на выход.

— Что я должен делать? — спросил Квигли, запирая зеленую дверь. — Я имею в виду… это убийство..

Джерард пожал плечами.

— Вернон изложил нам свою версию того, что сказал ему Пол Янг. Сомнительно, чтобы она в точности соответствовала реальным фактам. Так что до настоящего понимания того, что здесь произошло, еще очень далеко

— Так значит… я ничего не должен пока делать?

— Поступайте, как подсказывает вам здравый смысл, — вежливо и равнодушно бросил Джерард. А я подумал, что, должно быть, впервые в жизни Квигли судорожно пытается обрести уверенность в себе, но не в силах побороть сомнений и нерешительности.

После паузы Джерард добавил:

— Мы с Тони сообщим в полицию, что Пол Янг может быть здесь с минуты на минуту. А там пусть сами решают.

— Он говорил, что Пол Янг прибудет ровно в два, — поправил его Квигли.

— Гм… Однако он вполне может заподозрить Вернона в намерении появиться раньше и замести все следы. А значит, Пол Янг может появиться здесь в любую секунду. — Похоже, сам Джерард не слишком верил в такую возможность, но был в этом одинок. Квигли заявил, что уезжает немедленно, я испытывал сильнейшее искушение последовать его примеру.

— Сюда ему не войти, все ключи теперь у меня, — сказал Квигли. — Полагаю, я должен поблагодарить вас, мистер Макгрегор Я просто в ужасе от всего этого. Остается надеяться, что теперь, когда Вернон уволен, все наши неприятности позади.

— Разумеется, — сухо ответил Джерард, и оба мы с ним наблюдали, как уезжал Квигли. Вселившаяся в него надежда на лучшее заставила распрямить плечи, вскинуть подбородок. Кто знает, может, неприятности у него действительно позади. А может — и нет.

— Мне бы тоже не хотелось… быть здесь, когда приедет Пол Янг, — сказал я.

Джерард улыбнулся краешками губ.

— Да, пожалуй, это было бы неблагоразумно. Садитесь в мою машину. Сперва заедем за вашей, потом найдем телефон-автомат.

Проехав мили четыре, мы остановились в маленькой деревушке, где он лозвонил из телефонной будки возле почтового отделения. Я продиктовал ему номер, который дал мне Риджер на всякий пожарный случай, и слушал, что он говорит дежурному полицейскому.

— Есть вероятность, — сказал он, — что человек, известный под именем Пол Янг, может появиться на ипподроме в Мартино-парк, у ворот, через которые производится доставка грузов… Сегодня в любой момент, — он выслушал ответ и добавил: — Нет, никаких имен. До свидания, — улыбаясь, он повесил трубку.

И обернулся ко мне.

— О'кей, долг можно считать выполненным.

— До определенной степени, — сказал я.

— Все на этом свете относительно, — он опять заметно повеселел, хоть и выглядел далеко не блестяще. — По крайней мере, теперь мы знаем, где находится виски Кеннета Чартера.

— Часть виски, — уточнил я.

— Ну, скажем, большая часть.

— Однако мы не знаем, где оно побывало на пути от цистерны к «Винтнерс инкорпорейтед».

— На фабрике по розливу, как вы говорили.

Он стоял, привалившись спиной к машине, одна рука на перевязи, и выглядел эдаким хрупким типично английским джентльменом, отправившимся тихим воскресным утром на прогулку за город — поправить пошатнувшееся здоровье. Но в глазах искрились смешинки и одновременно проглядывало стальное упорство. И вдруг я, неожиданно для самого себя, выпалил:

— Вам известно что-то еще, о чем вы мне не сказали?

— Думаете? Что же именно?

— Вы нашли разливочную фабрику!

— Да, нашел одну. По крайней мере, есть с чего начать. Хотел подъехать сегодня днем, взглянуть. Так, предварительная разведка.

— Но сегодня воскресенье. И там никого не будет.

— И в этом есть свое преимущество.

— Вы что же… хотите взломать дверь и войти?

— Там видно будет, — ответил он. — В зависимости от обстоятельств. Иногда на фабриках дежурит сторож или смотритель. И государственная инспекция может заявиться даже в воскресенье. Несколько ошарашенный, я спросил:

— И… э-э… где же это?

— Приблизительно в двадцати пяти милях от фирмы Кеннета Чартера, — он еле заметно улыбнулся. — В пятницу мы в своем агентстве пришли к выводу, что ваша идея сперва проверить фабрики, куда Чартер возил вино, была в целом верной, но не оправдалась. Таких фабрик пять. Мы проверили данные по ним, и оказалось, что все они заняты солидным бизнесом. А потом… вчера ночью… ну, знаете, как ночью, когда пребываешь в полудреме, вдруг приходят разные дурацкие идеи… Так вот, я вспомнил, что у Кеннета Чартера прослеживаются две связи с одной из них, и подумал, что, возможно, эта вторая связь важнее, чем мы себе представляли.

— Выкладывайте! — потребовал я.

— М-м… Не могу пока утверждать ничего определенного, но…

— Ради Бога…

— Ладно, так и быть. Так вот, в самом начале наших изысканий нам удалось установить, что владельцем одной из этих фабрик является некий Стюарт Нейлор. Просто она была первой в списке, который нам выдал Чартер, а потому и проверяли мы ее первой…

— Стюарт Нейлор… — я пытался вспомнить. — Погодите-ка… А не он ли… э-э… упоминается в записной книжке Кеннета-младшего? Нуда, точно… отец мальчика, который увлекается военными играми… Отец Дэвида.

— Превосходно!.. Стюарту Нейлору принадлежит фабрика «Бернард Нейлор боттлинг», основана еще его дедом. Старая респектабельная фирма. Я проснулся, и это имя, Нейлор, так и свербило в мозгу. Проснулся и рано утром позвонил самому Кеннету Чартеру и начал расспрашивать его о друге сына Дэвиде Нейлоре и его семье. Он сказал, что знает отца паренька, Стюарта Нейлора, вот уже много лет. Нет, они не близкие друзья, но давние знакомые, потому как их связывает бизнес, к тому же и сыновья очень дружны. По мнению Кеннета Чартера, Дэвид Нейлор — единственное светлое пятно в пустой и никчемной жизни Кеннета-младшего. Если б не дружба с ним, мальчишка только и знал бы, что болтаться на улице. Вообще Кеннет Чартер считает все эти военные игры пустой тратой времени, но все лучше, чем нюхать клей или кокаин.

— Так он и сказал? — улыбнулся я.

— Не совсем. «Эй, да о чем тут толковать, дружище!»

— И вы действительно считаете?..

— Кеннет Чартер так не считает. Хватается за соломинку, вот что он делает. Говорит, что «Бернард Нейлор боттлинг» — солиднейшая фирма и чиста, как стеклышко. Но никаких других связей обнаружить не удалось, хотя мы проверили все фабрики по розливу в стране и наших сотрудников уже начало тошнить от этого словосочетания. Три дня напряженнейшей работы — и все псу под хвост. Многие из них уже давно вышли из бизнеса. В одной сейчас находится библиотека. В другой — обувной склад.

— Гм, — буркнул я. — А может у этого Стюарта Нейлора оказаться незаконнорожденный брат?

— Незаконнорожденный брат может оказаться у кого угодно. С кем такого не случалось.

— Нет, я имел в виду…

— Я знаю, что вы имели в виду. Кеннету Чартеру, во всяком случае, об этом неизвестно, — он пожал плечами. — Так что эта фабрика Нейлора — та еще мишень. Тут или в яблочко, или повод для извинений. Вот я и собираюсь поехать и проверить.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас же. И если этот Стюарт Нейлор является по совместительству еще и Полом Янгом, то сейчас он должен быть на пути в Мартино-парк, а не торчать среди своих бутылок.

— Вы просили Кеннета Чартера описать его внешность?

— Да… Ничем не примечательная, так он ответил.

— Ох уж эти ничем не примечательные люди!.. Он не глухой? — спросил я.

Джерард растерянно заморгал.

— А вот об этом забыл спросить.

— Так спросите, — сказал я. — Позвоните прямо сейчас, перед тем как ехать.

— А если окажется, что Стюарт Нейлор глухой? Тогда не ехать, что ли?

— Именно. Не ехать. Джерард покачал головой.

— Нет. Тем больше причин навестить это заведение.

— И оказаться в реке Лимпопо, — добавил я.

— Возможно. Заметьте, всего лишь возможно. Совсем не обязательно. — Однако он все же вошел в телефонную будку и набрал сперва домашний, потом служебный номер Кеннета Чартера. Но ни дома, ни в офисе никто не отвечал.

— Ладно, что поделаешь, — спокойно заметил он. — Я поехал.

— А вы когда-нибудь бывали на фабрике по розливу? — отчаявшись отговорить его, воскликнул я. — Вы хоть представляете, что там надо искать?

—Нет.

Я смотрел на него. Он — на меня. В конце концов я нехотя выдавил:

— В течение целого года я изучал в Бордо такие предприятия.

— Вот как?

— Да.

— Тогда скажите, что там надо искать.

Я вспомнил насосы и автоматы. Вспомнил огромные чаны и плескавшуюся в них жидкость. И безнадежно махнул рукой.

— Без меня вам все равно не разобраться. Хотите, чтоб я поехал с вами?

— Буду очень рад, — ответил он. — Но просить… просто не имею права. Это несколько выходит… э-э… за рамки консультационных услуг.

— И вы, конечно, не можете отличить один сорт вина от другого, не так ли? — спросил я. — И в виски тоже ничего не смыслите?

— Ни черта! — весело ответил он.

— Черт бы вас побрал, мистер Джерард! — проворчал я. — Жулик вы эдакий!

Он улыбнулся.

— Так и знал, что вы поедете, если я вам расскажу! Нет, честное слово, знал!

## Глава 20

Я повесил на дверь лавки табличку: «Просим извинения за неудобства. Закрыто в связи с болезнью персонала. Работаем в понедельник с 9.30 утра».

Да нет, я просто рехнулся, подумал я. Окончательно сошел с ума!

Но, если не поеду, он поедет туда один.

На этом, собственно, и кончались все доводы «за» и «против». Я не мог отпустить его туда одного, поскольку только мне было ведомо, что именно надо искать. Не мог отпустить, поскольку он болен и слаб, а сам я поправился и почти полностью восстановил силы.

Я сидел за столом в конторе и писал записку сержанту Риджеру, в которой уведомлял его о том, что еду на разливочную фабрику Стюарта Нейлора, поскольку там может оказаться виски из «Серебряного танца луны». Еду с мистером Джерардом Макгрего-ром. На всякий случай вот его адрес. Затем вложил записку в конверт, заклеил его и написал инструкции для миссис Пейлисси. Отнести в полицию, если до десяти утра от меня не будет никаких известий, и попросить их немедленно вскрыть конверт.

Я положил конверт на прилавок на самое видное место, от души надеясь, что она сразу же заметит его и прочтет. Затем, в последний раз оглядев помещение, запер двери, сел в машину и отъехал, стараясь не думать о том, что, возможно, уже никогда сюда не вернусь.

Меня раздирали сомнения. То мне казалось, что Кеннет Чартер действительно хорошо знал этого человека и что Стюарт Нейлор чист, как стеклышко. То казалось, что ночные озарения Джерарда имеют под собой почву. Существует же интуиция! И важные решения очень часто приходят во сне.

А может, в результате выяснится, что мы впустую затеяли эту поездку и что она не стоит того, чтоб писать мелодраматические послания в полицию или гоняться за несуществующим призраком. Приедем на эту самую фабрику, вламываться, конечно, не будем, найдем многочисленные свидетельства того, что там занимаются вполне легальным и процветающим бизнесом, и мирно отправимся по домам. И не позволим превратить еще одно воскресенье в полный кровавых ужасов день.

Джерард, как и договорились, ждал меня на автостоянке. За это время он успел съездить домой и оставить в гараже вещественные доказательства из Мартино-парк. И вот мы в его «Мерседесе» двинулись по направлению к Лондону, только на этот раз за рулем сидел я.

— Представьте себя на месте Стюарта Нейло-ра, — сказал Джерард. — Представьте, что отдали полжизни, стремясь усовершенствовать семейный бизнес, и вдруг из-за каких-то французов, решивших разливать вино самостоятельно, получается, что полноводный поток иссяк и превратился в тоненький ручеек.

— Несчастье, — кивнул я.

— Что? Ах, ну да… Но, знаете, Кеннет Чартер ошибался в одном. Не было счастья, да несчастье помогло… Ладно, это я так, к слову. Счастье или несчастье, но внезапно, не по своей вине, вы оказываетесь не у дел. Сегодня утром говорил с Кенне-том Чартером, он подтвердил, что возит на фабрику Нейлора едва ли не пятую часть того, что было прежде. Но все равно довольно много. Больше, чем к кому-либо. По его словам, бизнес у Стюарта Нейлора по сравнению с другими просто процветает.

— Гм…

— Да, да, это так. Представьте себя на месте Стюарта Нейлора. Видя, что источник вина иссякает, вы начинаете искать другие жидкости, которые можно разливать по бутылкам… Томатный сок, к примеру, всякие там моющие средства. И вдруг оказывается, что не один вы такой умный, что и другие тоже нацелились на подобный бизнес. И вот уже разорение приподнимает свою безобразную голову и угрожающе смотрит на вас… — Он умолк, выжидая, пока я обгоню грузовик, затем продолжил: — Ранее мы предполагали, что к таким, как Нейлор, Должны явиться некие жулики и предложить вариант спасения в обмен на бесчестье и обман. И что наши загнанные в угол владельцы фабрик должны были непременно клюнуть на эту удочку. Ну а что, если здесь все обстояло по-другому?.. Что, если Стюарта Нейлора вовсе не требовалось соблазнять? Что, если он сам додумался до такой схемы?

— Которая состояла в том, — подхватил я, — что он сам закупал вино, а не только разливал его по бутылкам для других. Разливал, наклеивал этикетки и продавал, — я нахмурился. — И тут вдруг его ловят за руку и подводят под суд.

— Ну нет, все не так просто, особенно когда у вас есть брат, обожающий лошадей. Вы приспосабливаете его к отмывке денег… через «Серебряный танец луны». Вы заставляете его продавать это вино. А распродается оно прекрасно, причем по ценам, раз в двадцать превышающим ваши расходы на всю эту операцию, включая бутылки. Деньги текут рекой… и вот тут-то вас подстерегает опасность. Комплекс ненасытности.

— Комплекс ненасытности? — удивился я.

— Пагубная привычка, — сказал Джерард. — Первый шаг самый трудный и длинный. Человеку надо решиться. Нюхать кокаин или нет. Позаимствовать денег из общественной кассы или нет. Продать секрет. В первый и последний раз, говорит он себе. Создать этикетку с изображением несуществующего замка, нашлепать ее на бутылку с подделкой. Первый шаг всегда труден, второй — вдвое легче, а к шестому занятие уже входит в привычку. Что, если наш Стюарт Нейлор начал подумывать о расширении дела, при условии, что удастся найти новые точки сбыта?

— О'кей, — кивнул я. — Допустим.

— На этом этапе необходимо заручиться поддержкой какого-нибудь приспешника типа Зарака, которого назначают официантом по винам в «Серебряном танце луны». В его обязанности, помимо всего прочего, входит выискивание возможностей для расширения дела, и вот он выходит на Вернона из Мартино-парк. Докладывает, конечно, Полу Янгу… э-э… Пол Янг — он же Стюарт Нейлор. Тот идет поглядеть на этого Вернона. Они ударяют по рукам, и вот вам пожалуйста, винный бизнес обретает второе дыхание, и объемы его удваиваются. Теперь деньги текут уже таким широким потоком, что становится трудно их скрывать. Ничего, тоже не проблема. Потому как у Нейлора имеется единокровный брат Ларри, который зациклен на лошадях. Он передает Ларри черный нал, тот, словно по мановению волшебной палочки, превращает его в лошадок. Лошадки отправляются в Калифорнию, где происходит второе превращение, в доллары, да еще наверняка с хорошим наваром. После чего денежки стекаются в банк. И лежат там спокойненько до той поры, пока не придет момент снять их со счета и безбедно жить где-нибудь на солнышке до конца своих дней. Однако, исходя из опыта, могу заявить, что до этой, последней, главы редко когда доходит. Порочная привычка воровать и обманывать настолько входит в плоть и кровь, что преступник просто не в силах остановиться. Мне удалось схватить нескольких типов, замешанных в промышленном шпионаже, только благодаря тому, что они никак не могли избавиться от пагубной привычки снимать все подряд скрытыми камерами.

— Короче, остановиться и затихнуть они были просто не в силах, — заметил я.

— Именно. Этого почти никогда не случается. Они возвращаются за вторым куском, потом — за третьим и еще за одним… А там, глядишь, отхватил так много, что кусок поперек горла встал.

— Так, стало быть, Стюарт Нейлор решил заняться виски?

— Ага, — кивнул Джерард. — Так, ладно… Теперь предположим, сын навещает разведенного отца и однажды приводит с собой друга, Кеннета-младшего. Или же, допустим, приводит его часто… Стюарт Нейлор хорошо знает отца Кеннета-млад-шего… знает в течение многих лет. Его цистерны поставляли вино на фабрику Нейлора. И вот, по всей видимости, Стюарт положил глаз на беспутного паренька и сообразил, что цистерны Чартера могут перевозить не только вино, но и виски и джин. И что если доходы с поддельного вина можно было назвать приличными, то в случае с виски и джином они могли бы стать просто астрономическими… Правда, он не мог впрямую попросить Кен-нета-младшего, чтоб тот посодействовал в изменении маршрута цистерн и расписания перевозок. Должно быть, в тот, первый, день Кеннет-младший ушел домой чистым, точно агнец, но семя все равно было посеяно. Стюарт Нейлор не считал, что Кеннет-младший созрел для измены, хотя, вероятно, слышал, как он жаловался на отца.

— И вот он посылает Зарака завербовать его, верно? — вставил я. — Не домой к Чартерам, конечно. Ну, допустим, в футбольный клуб «Дайэмонд», куда-нибудь в этом роде. И Зарак говорит пареньку: «Вот тебе бабки, малыш. А ты достань мне ключи от цистерны, узнай ее маршрут и получишь еще. Кругленькую сумму, наличными». И через три месяца снова подкидывает ему деньжат, а потом еще. А затем говорит, достань-ка мне ключики от другой цистерны, потому как первая сильно засветилась…

— Действительно, почему бы нет?

— Почему бы нет? — повторил я.

— Этот Зарак, — задумчиво произнес Джерард, — был большим мастером по части шантажа.

Я кивнул.

— Слишком большим, на свою голову.

Мы доехали до конца главной дороги и свернули на узенькие улочки, ведущие к Илингу.

— А вы знаете, где находится эта фабрика? — осведомился я. — Или придется спрашивать полицейского?

— Карта, — коротко ответил Джерард и достал из «бардачка» карту. — На ней обозначены все дороги. Доедем до нужной и будем смотреть в оба.

— Что ж, справедливо.

— Но только, когда увидим ее, проедем мимо, — добавил он. — Посмотрим, что к чему, а там решим, как действовать дальше.

— Ладно.

— Примерно через милю поворот налево. Оттуда до нашей цели еще миль пять. Я буду вашим штурманом.

— О'кей.

Свернув влево, мы проехали через большую автомобильную развязку и оказались на сонной городской окраине, где дымились каминные трубы и жарилось что-то вкусное на воскресный ленч.

— Кстати, завтра будут готовы профильные анализы виски из Мартино-парк, — сказал Джерард.

— И той пробы из бутылки, что я взял из «Серебряного танца луны»?

Джерард кивнул.

— По идее, они должны быть идентичны.

— Так и будет.

— Надо же, какая уверенность! Я усмехнулся.

— Да.

— Ну ладно, выкладывайте, в чем тут загвоздка.

— Помните, я говорил вам, что в виски, вывозимом из Шотландии, содержание спирта составляет пятьдесят восемь процентов? И на фабрике по розливу «Рэнноха» они добавляют в него воду, чтоб довести крепость до положенных сорока градусов?

— Да, — кивнул он.

— А вы имеете хотя бы отдаленное представление, сколько для этого требуется воды?

— Нет, конечно, нет. Сколько же?

— Около двух тысяч семисот галлонов. Более десяти тонн по весу.

— Ого!

— Да, — кивнул я. — На фирме «Рэннох» всегда очень следили за качеством воды. Используют самую чистую родниковую воду, пусть даже она и не из шотландского озера. Но готов поклясться, что похищенное у Чартера виски разбавляли самой обычной водой из-под крана.

— А это плохо? Я рассмеялся.

— Конечно, плохо! Да любой шотландский производитель виски при виде этого просто хлопнулся бы в обморок. Принято считать, что шотландское виски является своего рода уникальным напитком именно благодаря мягкости и чистоте воды. Когда я в лавке еще раз попробовал виски, конфискованное в «Серебряном танце луны», то различил еле уловимый запах химикатов. Вообще-то в целом водопроводная вода у нас не так плоха, но в некоторых районах она просто ужасна. Даже чай из нее получается отвратительный. Да зайдите здесь в любой дом и спросите.

— Здесь? — удивленно воскликнул он.

— Западные окраины Лондона. Они этим славятся.

— О Господи…

— И на профиле это обязательно скажется.

— Вода?

— Нет, присутствие химикатов, которые используют для ее очистки. В настоящем виски их не обнаружить.

— Но разве водопроводная вода не влияет на этот самый профиль? Я имею в виду… сумеем ли мы доказать, что наши пробы идентичны оригиналу, то есть виски, вывезенному из Шотландии?

— Да, конечно, не беспокойтесь. Водопроводная вода не влияет на профиль виски, просто в нем будут выявлены дополнительные компоненты.

— А то, что виски разбавлено, имеет значение?

— Нет, — ответил я. — Анализ с использованием газовой хроматографии выявляет лишь наличие веществ, а не их количество.

Похоже, он был удовлетворен услышанным.

— Так, на следующем светофоре сверните направо… А может ли эта самая газовая хроматография определить, откуда взята водопроводная вода?

— Не знаю.

— Удивительно!

— Что удивительно?

— Что есть, оказывается, на свете вещи, которых вы не знаете.

— Есть… К примеру, понятия не имею о династиях китайских императоров, о том, как сказать «спасибо, нет» на пятнадцати языках, о том, как проехать на эту самую фабрику. — И еще больше всего на свете мне хотелось бы развернуться и уехать домой, подумал я. Чем ближе мы подбирались к логову Нейлора, тем больше я нервничал… Я думал об отце, храбрейшем из храбрых, отчаянно бросавшемся в бой, увлекавшем своим примером солдат… Господи, ну почему я не пошел в него, почему не унаследовал отчаянной смелости, почему вместо этого во рту у меня пересохло и дыхание участилось?.. А ведь мы еще даже не углубились в дебри этого самого Илинга.

— Здесь налево, — сказал Джерард. — А потом третий поворот направо… Вот она… наша улица.

Он был абсолютно спокоен, ни малейшего волнения ни в голосе, ни на лице. Я, стараясь взять с него пример, немного ослабил пальцы, так и впившиеся в руль, но и это не помогло успокоиться.

Бесполезно. Даже зубы мои были плотно стиснуты, а сердце так и подпрыгивало в груди. Наконец мы свернули налево и медленно поехали вдоль по улице.

— Вот она, — небрежно бросил Джерард. — Видите?

Я взглянул в указанном направлении и увидел высокую кирпичную стену со столь же высокими запертыми воротами. На воротах поблекшие белые буквы складывались в надпись: «Стюарт Нейлор боттлинг», ниже висел замок размером с чайное блюдце.

Да сюда ни за что не пробраться, подумал я. Слава тебе, Господи…

— А в конце улицы сверните налево, — сказал Джерард. — Где-нибудь там и запаркуемся.

Это был один из тех районов, где предприятия легкой промышленности возводились среди жилых кварталов, образуя как бы единое целое. Мы проехали мимо домиков с кружевными занавесками на окнах, маленькими садиками у входа. И запаркова-лись у обочины в ряду других машин, принадлежавших местным обитателям. Небось уже едят себе свои ростбифы, мрачно подумал я. Йоркширские пудинги, соус… Было уже время ленча, живот у меня подвело, а в желудке точно бабочки порхали, целая стайка, как в бразильском тропическом лесу.

Медленно, словно прогуливаясь, прошли мы по улице и не встретили на ней ни души, если не считать пожилого господина, терпеливо ожидавшего, пока его собака не сделает свои дела у фонарного столба.

Дойдя до ворот восьми футов в высоту, выкрашенных в поблекшую на солнце темно-зеленую краску, Джерард остановился и, закинув голову, стал разглядывать их, точно читал надпись из больших белых букв.

— А на каменном заборе наверняка рассыпано битое стекло, — заметил я. — И еще протянута проволока под напряжением. И не говорите мне, что можете сбить этот замок. Он полтонны весит.

— Нет необходимости, — спокойно ответил Джерард. — Раскройте глаза пошире. В больших массивных накрепко запертых воротах имеется, как правило, маленькая дверь, в которую может проскользнуть всего один человек. Вот она, прямо перед нами, по левую руку… Замок, насколько я могу судить, весьма примитивен. И если мне не удастся отворить эту самую дверцу, считайте, что лучшие годы своей жизни я потратил напрасно.

Он перестал читать надпись и двинулся дальше, время от времени поглядывая на прорезанную в воротах дверцу.

— Вы курите? — спросил он.

— Нет, — удивленно ответил я.

— Тогда завяжите шнурок.

— Хорошо, — смекнув, к чему он клонит, я послушно нагнулся и сделал вид, что завязываю несуществующий шнурок на своих мокасинах.

— Мямля! — раздался над головой голос Джерарда.

— Что?

— Да входите же!

Тут к своему изумлению я обнаружил, что узенькая дверца открывается. Джерард оказался на удивление проворен. Я заметил, как он убирает во внутренний карман кусок прозрачного пластика, одновременно косясь в ту сторону, где собака вновь испытывала терпение хозяина, пристроившись у очередного столба.

Джерард прошел в ворота с таким уверенным видом, точно делал это каждый день, я, чувствуя, как учащенно забилось сердце, последовал за ним. Он притворил за мной дверцу, замок защелкнулся. На губах его играла легкая улыбка, и только тут я с удивлением понял, что, несмотря на болезнь и усталость, он явно наслаждается всей этой игрой.

— Там могут быть люди, — пробормотал я.

— Если кто спросит… скажем, что дверь была открыта. И мы зашли просто из любопытства.

Мы оглядели гигантские ворота изнутри. Оказалось, что тяжелый висячий замок снаружи был повешен только для отвода глаз — толстые засовы упирались в землю, еще один крепился в петлях посередине, примерно на высоте груди. Так что сколько ни напирай снаружи, ворота ни за что не откроются.

— На фабриках всегда найдется какая-нибудь щелочка, в которую можно проскочить, — заметил Джерард, махнув рукой в сторону дверцы. — Особенно на старых, таких, как эта, построенных в век невинности и неведения.

Мы находились в большом заасфальтированном дворе. Справа от нас тянулось высокое кирпичное строение: небольшие зарешеченные оконца в два ряда, один выше, другой ниже. В дальнем от нас конце двора виднелось современное одноэтажное здание офиса из бетонных панелей, а слева, совсем рядом, — сторожевая будка, в которой по будням наверняка торчал охранник или сторож и проверял машины и входивших и выходивших людей. Но сегодня его видно не было. Дверь заперта. Джерард даже подергал за ручку — никакого толка.

Рядом с дверью находилось оконце типа тех, что встречаются в билетных кассах. Очевидно, подумал я, именно возле него и стоял по будням сторож. Джерард, щурясь, заглянул внутрь под разными углами, затем снова сосредоточил свое внимание на дверце.

— Врезной замок, — заметил он, оглядев скважину. — Жаль…

— Какая разница? — спросил я. — Что можно найти в сторожевой будке?

Джерард окинул меня насмешливо-снисходительным взглядом.

— На старых фабриках типа этой в будке можно найти ключи от всех дверей. Их вешают на такую дощечку. И сторож выдает ключи по мере того, как рабочие и служащие являются на работу.

В полном молчании, разинув рот, я наблюдал, как он вставил в скважину стальную отмычку и, весь сконцентрировавшись, начал еле заметно шевелить ею, прощупывая недра капризного замка, — взгляд отвлеченный, невидящий, все внимание сосредоточено на движениях пальцев.

Вокруг по-прежнему ни души. Никто не кидался к нам через двор, требуя объяснений. Внезапно послышался громкий щелчок, и Джерард, удовлетворенно вздохнув, вынул отмычку и повернул дверную ручку.

— Вот так-то лучше, — тихо заметил он. — Ну что, пойдем посмотрим?

Мы шагнули в маленькую комнатку с деревянным полом. Один стул, контрольные часы, где в ячейках, рассчитанных на добрую сотню пропусков, лежало лишь шесть карточек; новенький с виду огнетушитель, плакат в рамочке с основными правилами техники безопасности. А также маленький и, по всей видимости, не запертый настенный шкафчик. Джерард распахнул створки шкафчика, и тут выяснилось, что он был прав. Внутри тянулось четыре ряда маркированных крючков, на каждом висел ключ, тоже маркированный.

— Что и требовалось доказать, — тоном глубочайшего удовлетворения протянул Джерард. — Так… похоже, тут действительно никого. Фабрика в полном нашем распоряжении. — Он прочитал надписи над крючками. — Начнем, пожалуй, с офисов. Я как-то ближе с ними знаком. А потом куда?

Я тоже прочитал надписи.

— Главное производственное помещение. Хранилище для бутылок. Этикетки. Чаны. Распределительный щит… Сколько у нас времени?

— Если Пол Янг и в самом деле окажется Стюартом Нейлором и будет последователен в своих действиях, то сейчас он находится на пути к Мартино-парк. И если полиция там его перехватит, то в нашем распоряжении часа два-три.

— Что-то мне подсказывает, что гораздо меньше, — заметил я.

— Да нет. Всегда кажется, что мало времени, когда впервые идешь на дело.

Я потерял дар речи. Он снял с крючков те ключи, которые казались ему нужными, и предложил мне сделать то же самое. Мы вышли из будки, он затворил за собой дверь, в чем, мне казалось, не было никакой необходимости, и зашагали через двор.

Слева открылось взору еще одно большое кирпичное здание, и тут мне пришлось расстаться с последней слабой надеждой на то, что Стюарт Ней-лор невиновен и что нам придется убраться отсюда не солоно хлебавши и как можно скорей. Ибо за углом, слева от нас, стоял во дворе серый фургон «Бедфорд» с коричневыми полосками по бортам и снятыми номерами. Я подошел и заглянул внутрь через пыльные стекла. Ничего. Ни вина, ни лохматых париков, ни дробовика.

— Бог ты мой, — удивился Джерард. — Вроде бы тот самый, да?

— Ну, во всяком случае, в точности такой же. Он глубоко вздохнул и оглядел двор.

— А вот большого фургона с надписью: «Винтнерс инкорпорейтед» — что-то не видно… Может, находится на пути к Мартино? Ладно, займемся офисами, и… э-э… постарайтесь не оставлять следов присутствия.

— Ладно, — слабым голосом произнес я.

Мы шли через асфальтированный двор, каблуки, как мне казалось, стучали страшно громко. А через полминуты Джерард уже отпирал дверь ключом — с таким видом, точно являлся прибывшим на работу управляющим в полосатом костюме.

Судя по пропускам, лежавшим в ячейках, штат на фабрике был явно недоукомплектован. В здании было всего шесть кабинетов, четыре из них выглядели совершенно необитаемыми — пустые столы и стулья, в других наблюдались следы конторской деятельности, лежали бумаги. В дальнем конце коридора располагалось еще несколько кабинетов с общей секретарской, куда вела запертая дверь с табличкой «Главный управляющий». Чуть ниже красовалась вторая, где более мелкими буквами значилось: «Без стука не входить».

Мы вошли без стука, использовав ключ, взятый в сторожке. И увидели довольно уютный офис. Стены увешаны календарями, картами и рекламными плакатами различных областей Франции, где производилось вино. Два стола: один, большой, — директорский, второй, поменьше, очевидно — принадлежал секретарю. С первого взгляда было видно, что ими пользовались каждый день. В ящике для приходящих бумаг лежали письма и бланки каких-то счетов, рядом со стаканчиком для ручек и карандашей цвела в горшке африканская фиалка.

Джерард занялся счетами. Я же пошел в соседнюю комнату, обставленную дорогой мебелью — низкий стол, зеленые кожаные кресла, ковер. Медный цветочный горшок с каким-то вечнозеленым растением шести футов <Фут-0,3048 м> в высоту, бар… На стенах, в рамочках, фотографии и рисунки фабрики, какой она была пятьдесят лет тому назад при Бернарде Нейлоре. Низенькая дверца открывалась в роскошно отделанный туалет.


В дальнем конце кабинета находилась еще одна дверь. Помещение, оказавшееся за ней было, по всей видимости, предназначено для заседаний совета директоров. Но теперь все центральное его пространство занимал огромный, больше бильярдного, стол, на котором красовалось нечто вроде макета некой местности: холмы, долины, равнины и плато, зеленые леса. Посреди долины вилась узенькая бледно-голубая лента, обозначающая реку.

Я с изумлением взирал на эту картину. Джерард просунул голову в дверь, увидел стол, нахмурился и спросил:

— А это еще что такое?

— Военные игры, — ответил я.

— Что, серьезно? — Он подошел ближе. — Да, поле битвы… А где же солдаты?

Мы нашли солдат в шкафу возле стенки. Они были аккуратно разложены по коробкам — сотни солдат в самых разнообразных мундирах, многие раскрашены от руки. Имелись тут и целые наборы миниатюрных танков и пушек всех исторических эпох, и грозного вида ракеты на специальных подставках. Были тут и вертолеты для перевозки десанта, и бипланы времен первой мировой, и крошечные игрушечные мотки колючей проволоки, машины «скорой», а также макеты зданий всех видов и сортов, причем некоторые из них были разрушены, как после бомбового удара, а другие раскрашены красным, словно горели.

— Невероятно, — пробормотал Джерард. — Однако настоящие войны разыгрываются не метанием костей. Выбросил, допустим, шестерку, стало быть, стираю с лица земли твой плацдарм.

Мы закрыли шкаф и последний раз взглянули на стол. Я провел рукой по контурам горной гряды.

Горы двигались!..

Несколько ошарашенный, я собрался было вернуть гору на место, но затем, приглядевшись, с изумлением увидел, что внутри она полая. Приподнял еще две горы. То же самое.

— Что там? — спросил Джерард.

— Горы внутри белые.

— Ну и что с того?

— Видите, из чего они сделаны?

Я поднес перевернутую горку поближе к нему.

— Из гипса. Обратите внимание на края… похоже на бинты. Думаю, весь этот макет — плод его творчества.

— О Бог ты мой!

— Так что никакой он не специалист по челюст-но-лицевой хирургии, — добавил я. — Просто фанатик военных игр. Хороший податливый материал… прекрасно формуется, легко раскрашивается, а застыв, становится твердым как камень.

Я осторожно поставил холмы и горы на место.

— И наверняка где-то поблизости у него хранятся большие запасы этого материала. Так что если не возражаете… пошли отсюда, и побыстрей.

— Да, — кивнул Джерард. — Думаю, в тот день, когда он заехал в «Серебряный танец луны», при нем находились запасы этого гипса. Купил где-нибудь по дороге и вез в своем «Роллсе».

Все же, как правило, людям несвойственно за-гипсовывать головы других людей. Чтоб решиться на такое, человек должен обладать поистине извращенным образом мышления и неиссякаемой психопатической злобой. Очевидно, начавший с макетов Стюарт Нейлор, превратившийся затем в Пола Янга, успел пройти по этой зловещей дорожке долгий путь.

Мы притворили за собой дверь, прошли через обставленный зеленой кожаной мебелью кабинет и оказались в первой комнате.

— Здесь достаточно свидетельств вполне законной производственной деятельности, причем создается впечатление несколько шаткого финансового положения, — сказал Джерард. — Ничего нужного нам обнаружить не удалось. Есть бумаги, связанные с приемом грузов от «Чартер Кэрриз» месячной давности. Больше ничего. Ни счетов от «Винтнерс ин-корпорейтед», ни накладных… Нет, этот офис явно предназначен для демонстрации инспекторам и финансовым ревизорам. Все чистенько. Ничего полезного для нас, кроме образцов почерка Пола Янга, он же Стюарт Нейлор. Давайте посмотрим саму фабрику.

Он запер дверь и, приподняв брови, вопросительно уставился на меня.

— Попробуем зайти туда, — сказал я, указывая на здание, возле которого стоял фургон «Бедфорд». — Сперва там посмотрим.

— Хорошо.

В длинной стене без окон виднелись две двойные двери. Сперва я попробовал на одной ключи от склада для бутылок, затем — от главного производственного помещения и в конце концов отпер ключом с надписью: «Распределитель».

Петли скрипнули, дверь отворилась. Я невольно вздрогнул и весь подобрался в предчувствии худшего. Мы вошли в здание и увидели, что здесь располагается склад для хранения уже упакованных и готовых к отправке бутылок.

Огромное помещение, простор для торговой деятельности, которой почему-то не наблюдалось. На трех ленточных конвейерах стояли коробки с надписями: «Столовое вино красное», далее следовал адрес получателя, какого-то ресторана в Суррее. На четырех других конвейерах — коробки с тем же адресом и пометкой: «Столовое вино белое». И больше ничего.

— Видел в конторе документы на эту партию, — сказал Джерард. — Ресторан оплатил закупку и перевозку вина, Нейлор разлил его по бутылкам. Похоже, обычная партия товара, ничего незаконного.

Мы вернулись во двор и заперли за собой тяжелые двойные двери.

— Ладно, теперь в разливочный цех, — сказал я, глядя на высокое здание напротив. — Посмотрим, что там творится.

Соответствующий ключ не подвел и на этот раз. Здание было старым, с первого взгляда становилось ясно, что строилось оно еще дедом Нейлора, строилось основательно, чтоб хватило на несколько поколений. Стены внутри выложены белым кафелем до уровня плеча, выше (уже давно) выкрашены кремовой краской. Слева от главного входа находилась винтовая лестница, и Джерард предложил сперва наведаться наверх, поскольку его натренированный на бумажках разум подсказывал, что там должен находиться офис. И мы поднялись наверх, и оказалось, что он до определенной степени прав.

Наверху, в пропыленном и заброшенном с виду помещении, виднелась запертая дверь. Вернее, небольшая дверца, которая послушно, словно повинуясь заклинанию «Сезам», отворилась, когда мы сунули в замочную скважину ключ с пометкой: «Этикетки».

Весь пол покрывали горы этикеток. Они были сложены в пачки, тысячи и тысячи штук, и на первый взгляд свалены совершенно бессистемно, но я подозревал, что некий порядок здесь должен существовать.

— Обычное дело, — заметил я. — Никто никогда не заказывает строго определенного количества этикеток, вне зависимости от того, для какого товара предназначаются. Вы всегда заказываете с запасом, на всякий непредвиденный случай. Ну а неиспользованные остаются и скапливаются.

— Видно, так оно и есть…

— А нужные для дела этикетки наверняка хранятся вон в тех ящичках типа маленьких сейфов для хранения ценных бумаг. Кстати, на некоторых из них наклеены спереди образцы этикеток.

— Нам нужно посмотреть «Сент Эстеф» и остальные вина. И «Беллз»…

— Гм…

Мы принялись искать, но, к своему разочарованию, не обнаружили ни одной фальшивой этикетки.

— Но нам обязательно надо найти хоть что-нибудь, — пробормотал Джерард. — Нужны доказательства.

Но в этой комнате их, похоже, не было.

В задней части помещения виднелась еще одна запертая дверь. Очевидно, она вела в соседнюю комнату. Я предложил заглянуть туда и проверить.

— Ладно, — пожал плечами Джерард.

Ключ от первой комнаты не подошел. Джерард поставил еще один диагноз «врезной замок», и взялся за отмычку. Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем замок наконец поддался и мы вошли.

Посреди комнаты стоял печатный станок. Чистенькая, хорошо смазанная и компактная современная машина, вполне способная производить безупречные этикетки.

Рядом валялись неразрезанные листы этикеток — результат недавней работы станка. Яркие краски, целые ряды этикеток от «Беллз», неотличимые от настоящих.

Мы с Джерардом не обменялись и словом. Не сговариваясь, двинулись к шкафам и коробкам, выстроившимся у стены. И нашли там все, аккуратно отпечатанные, продолговатые, с картинками и знакомыми до боли надписями: «Сент Эстеф», «Сент Эмильон», «Вальполиселла», «Макон», «Волней» и «Нюи Сент Жорж»…

— Смотрите-ка, это же Chateau de Chenonceaux <Замок де Шенонсо (фр )>! — заметил я.

— Что это?

— На этикетке от «Сент Эстефа». То-то мне тогда показалось, что я уже где-то его видел. Chateau de Chenonceaux на Луаре, только моста нет.

— Рад, что вы знаете, о чем говорите.


Он брал по одной этикетке каждого вида и бережно складывал в бумажник. Затем сунул его в карман пиджака. Мы оставили все, как было, но на обратном пути он, к моему облегчению, не стал останавливаться и запирать дверь. Мы спустились вниз, на первый этаж. И увидели слева дверь с надписью: «Чаны».

И едва успели войти, как уловили запах вина — теплый, с привкусом розовых лепестков, он наполнял помещение сладким ароматом земных плодов. Джерард удивленно приподнял голову, а мне показалось, что я вернулся домой.

— Я и понятия не имел… — пробормотал он. Небольшой коридорчик вел в два длинных зала.

В том, что побольше и слева, стояли, выстроившись в два ряда по десять, огромные круглых чаны, выкрашенные в темно-красную краску. Каждый был восьми футов в высоту, шести — в диаметре и крепился на кирпичных подпорках на высоте примерно двенадцати дюймов <Дюйм — 2,54 см> от пола. В каждом из чанов имелись спереди большие клапаны для заливки и слива, маленький кран для забора проб, уровнемер и специальный держатель, в щель которого вставлялась карточка с обозначением содержимого.

— Какие огромные… — заметил Джерард.

— Одна цистерна Кеннета Чартера может заполнить четыре таких. В одном чане помещается пятнадцать тысяч галлонов. Бывают и больше.

— Спасибо за информацию. Я улыбнулся.

— А теперь посмотрим, что в них.

Мы прочитали надписи на карточках. На большинстве из них значилось: «Пусто», показатели уровнемера стояли на нуле. Три ближайших ко входу и слева были отмечены следующими надписями: «Столовое вино „Килли“, отправлено 1 октября», «Дин-заг», отправлено 24 сент.». На двух других, что напротив, значилось: «Лайнаккет», отправлено 10 сент.» Все эти чаны были заполнены на три четверти.

— Все эти вина значились в бумагах, которые я видел в офисе, — разочарованно протянул Джерард.

— Тогда посмотрим, что в пустых, — предложил я. — Уровнемеры могут быть отсоединены.

Я начал с конца, руководствуясь тем соображением, что если Пол Янг и хранит здесь свою добычу из Мартино-парк, то, должно быть, припрятал ее подальше от входа. Так и оказалось. Повернув кран под самым первым из чанов, я увидел, как на пальцы мне закапала жидкость со специфическим запахом виски.

— Черт, вроде бы нашел! — воскликнул я. — Надо бы раздобыть какую-нибудь бутылку и отлить в нее пробу.

— Позже! Сперва посмотрим в других.

— Во всех?

— Да.

Я по очереди открывал маленькие краны на монстрах с отметкой «Пусто», и в пяти из них мы обнаружили виски, а в трех — вино. Сказать, сколько именно галлонов в каждом из чанов, было невозможно, но мне и Джерарду казалось это не столь важным. Вино, насколько я мог судить, облизнув ладонь, походило на старого знакомца, «Сент Эс-теф», виски оказалось уже разбавленным водопроводной водой «Рэннохом». Джерард щурил глазки, словно довольный сытый кот, и, когда я наконец выпрямился, проверив последний из чанов (который на самом деле оказался пустым), заметил, что теперь мы видели все, что нужно. Кроме непосредственно того места, где производится розлив. И где, по моему мнению, должно находиться это место?

— Проследим за шлангами, — ответил я.

Он взглянул на три или четыре шланга, тянувшихся по полу. Толстые, из серого пластика в гармошку, они напоминали гигантских червей в руку толщиной. Некоторые из них были свернуты витками, другие лежали прямо и тянулись по всей длине помещения между чанами. Я сказал:

— Видите эти соединительные зажимные устройства на концах? Они подсоединяются к клапанам в чанах. Видите, один из них подсоединен к так называемому пустому, где мы нашли вино?.. Вино перекачивается из чанов в цех по розливу… так что если мы хотим найти этот самый цех, надо просто проследить, куда тянется шланг.

Шланги, извиваясь, точно змеи, уходили за угол, во второе просторное помещение, где стояли лишь два чана, выкрашенные в серебристо-белый цвет. Они были выше, уже и изящнее первых, с несколькими прямыми трубками, жестко закрепленными по бортам и тянувшимися сверху донизу.

— Белое вино? — наивно осведомился Джерард.

— О нет. Это чаны охлаждения.

— Для чего они, объясните?..

Я подошел к ближайшему, но он оказался отключенным. Второй, по всей видимости, тоже.

— Их используют для удаления взвешенных частиц из крепких спиртных напитков и белого вина. При пониженной температуре частицы оседают на дно, верхний слой жидкости, очищенный от них, удаляют.

Шланги тянулись дальше, минуя рефрижераторные чаны, и через еще один дверной проем попадали в следующее помещение, где Джерард наконец-то нашел, что искал. Это был светлый просторный цех с высокими, в два этажа, потолками, где жидкости разливались по бутылкам, те, в свою очередь, закупоривались пробками, закрывались завинчиваюшимися крышками и снабжались этикетками. Затем бутылки упаковывались в коробки.

Четыре линии розлива, автоматы, с помощью которых закупоривались, завинчивались и маркировались этикетками бутылки. Полностью автоматизированный процесс, не сравнимый по производственной мощности с ручной технологией. Все эти конвейеры и станки, а также чаны и шланги выглядели совершенно новенькими, особенно на фоне старого здания. Здесь все блестело и сверкало, было просторно и чисто, во всем читался порядок и виделась твердая хозяйская рука.

— А я ожидал увидеть нечто мрачное и унылое, в диккенсовском духе, — пробормотал Джерард. — Что будем искать?

— В этих больших деревянных ящиках, сбитых из планок, держат, по всей видимости, пустые бутылки, — сказал я. — Но где-то здесь должны быть и полные, на которые осталось лишь наклеить этикетку. Посмотрим вон там.

— А для чего эти стеклянные будки?

— Все эти машины и автоматы по розливу, закупорке и маркированию этикетками для безопасности заключены в стекло и не будут работать до тех пор, пока не закроются стеклянные створки. Одна из линий полностью подготовлена к работе. Видите, пробки вон в том прозрачном накопителе? И вон там тоже, наверху, — я указал пальцем. — Вон на том мостике видите те четыре чана?.. Вино или любая другая жидкость, находящаяся там, перекачивается из огромных емкостей-накопителей и поступает по шлангам в чаны на мостике, а уж оттуда под действием силы тяжести стекает вниз, в бутылки. Насосы, с помощью которых производится перекачка, очевидно, находятся там же, наверху. Попробую подняться и взглянуть, если вы, конечно, не против.

Джерард кивнул, и я поднялся по лестнице. Мостик, тянувшийся по всей длине помещения, был около двенадцати футов шириной и снабжен по бокам перилами. Четыре чана, находившиеся на нем, были выше человеческого роста, на каждом сбоку крепилась узенькая лесенка, чтоб можно было добраться до клапанов загрузки наверху.

На мостике находились также четыре электронасоса, по числу чанов, но только к одному из них были подведены шланги. Один шланг — снизу, второй тянулся от насоса и был подсоединен к верхней части чана. Наверное, в нем, подумал я, находится «Сент Эстеф». Присев на корточки, я повернул маленький краник и выпустил из него несколько капель жидкости.

Джерард гремел бутылками в здоровенных ящиках, пытаясь отыскать полные. Ящики, страшно тяжелые, примерно четырех футов в высоту, были на совесть сколочены из толстых брусков дерева. Внутри, в щелях, поблескивали бутылки. В каждом из таких ящиков их были сотни.

Я более или менее освоился в привычной мне обстановке и за последние минут десять совсем расслабился и позабыл о страхе. И совершил тем самым фатальную ошибку, потому как внезапно откуда-то снизу донесся грубый и сердитый мужской голос:

— Какого дьявола вы тут делаете? А ну назад, руки за голову, лицом ко мне!

## Глава 21

Обращался он не ко мне. К Джерарду. Я глянул вниз и увидел, как он появился из-за мостика, загораживающего его прежде. Молодой здоровенный парень в джинсах и дутой куртке, с короткоствольным ружьем в руке. Он стоял спиной ко мне и потому меня не видел, я же так и застыл на мостике, потеряв всякую способность двигаться. Мышцы онемели от унизительного, столь знакомого ощущения липкого всепоглощающего страха, по спине поползли мурашки, и заныло в животе.

Чутье подсказывало, что это тот самый парень, который тогда стрелял в нас.

По всей видимости, Денни. Почему-то я называл его про себя Денни.

Джерард медленно развернулся к нему лицом и поднял одну руку, вторая оставалась на перевязи. На мостик он даже не взглянул. Он не сделал и не сказал ничего, что заставило бы Денни заподозрить, что я нахожусь там. Я сидел, скорчившись, за перилами, между двумя чанами.

— Не дергаться! — сказал Денни. — Или башку прострелю.

Послышался другой голос:

— Кто это? Бич, что ди?.. — И тут мне стало совсем плохо. Слишком уж хорошо был знаком мне этот голос.

Голос Пола Янга. Стюарта Нейлора.

— Нет, это не Бич, — сказал он.

Он подошел откуда-то сзади и встал рядом с Денни.

Я видел его черные волосы. Тяжелые плечи, блеск очков, маленький слуховой аппарат за ухом.

— Тогда кто? — спросил Денни.

— Да тот, который с ним везде таскается. Тот, что постарше, седоватый такой, носит перевязь. Это он, точно он. А звать его вроде бы Грегг. Лью говорил.

Кто такой этот Лью?

— Ты чего нацепил повязку? — спросил Стюарт Нейлор.

Джерард не ответил. Помолчав немного, Нейлор сказал:

— Ты говорил, что там, возле лавки Бича, кого-то ранили. Может, это он и есть?

Денни ответил:

— Да разве ж я видел, кто там сидел в машине…

— Никакой стрельбы и трупов здесь мне не нужно, — веско произнес Нейлор. — На черта мне потом вся эта слякоть. Так что убери палец с крючка, болван. А ты, Грегг, вытащи руку из перевязи, повернись спиной ко мне, положи обе руки на ящик с бутылками и делай то, что тебе говорят. Иначе еще одну пулю схлопочешь. И мне плевать, будет здесь грязь или нет.

Джерард повиновался. Надо что-то делать, что-то срочно предпринять, но я никак не мог сообразить, что именно. Я вообще потерял всякую способность мыслить. Просто слушал и следил за происходящим, оцепенев от ужаса.

Стюарт Нейлор подошел к Джерарду и обхлопал его всего в поисках оружия. Джерард не двигался. Нейлор запустил руку в карман его пиджака, извлек бумажник, отошел на несколько шагов и стал изучать его содержимое.

— Джерард Макгрегор, — прочитал он вслух. — А где, позвольте спросить, ваш дружок Бич?

— Понятия не имею, — пожал плечами Джерард.

— Как, черт побери, этот тип здесь оказался? — воскликнул Денни. — Мне это не нравится.

Тут с внезапно проснувшейся в голосе тревогой и злобой Нейлор прошипел:

— Он еще об этом пожалеет, ублюдок паршивый!..

Я, охваченный отчаянием, следил за тем, что происходит. Нейлор нашел в бумажнике фальшивые этикетки. Держал их в руке и пялился, точно глазам своим не верил.

— Так он видел станок! — злобно выплюнул Ней-лор. — Слишком уж много знает, поганец. Так что придется его прикончить, а труп — на свалку. Чтоб не успел никому разболтать, что он тут видел. Ничего, все будет в полном порядке, — в голосе звучало твердое убеждение.

Джерард вдруг заговорил — спокойно, даже как-то слишком вежливо, словно принимал участие в светской беседе.

— Неужели вы думаете, что я не сообщил куда следует о том, где нахожусь? Если не вернусь вовремя, целый и невредимый, сюда явится полиция.

— Это только в кино так говорят, — со знанием дела заметил Денни. — Так что заткнись, ублюдок, нечего врать!

После паузы Нейлор распорядился:

— Ты подержи его здесь, Денни. Я скоро вернусь, — и он развернулся и шагнул куда-то под мостик, а потом вышел из цеха. А я начал подумывать о том, не прыгнуть ли на Денни сверху… Но он находился слишком далеко, и вряд ли это было осуществимо. Да он тут же развернется, едва заслышав шум, и выстрелит прежде, чем я успею перебраться через перила… Тем более слишком уж он далеко и с одного прыжка его все равно не достать. Он прикончит или Джерарда, или меня прежде, чем мы успеем навалиться и разоружить его. Больше ничего просто в голову не приходило. Но я был уверен, что подобный прыжок будет фатальным в самом прямом смысле этого слова… Одновременно мне покоя не давала постыдная мысль о том, что истинной причиной нежелания предпринять хоть что-то является самый заурядный страх… Не осторожность, а самая обыкновенная трусость. Иногда человек способен расстаться с жизнью просто из желания доказать самому себе, что не боится… возможно, для многих дело того стоило. Для многих, но только не для меня.

Стюарт Нейлор вернулся. С небольшим пакетиком, который с треском разворачивал на ходу.

В пакетике оказались широкие белые бинты.

Меня замутило…

Нет, все же надо было прыгнуть, в отчаянии подумал я. Да, риск, понятно, но одновременно — и шанс на спасение. Ну почему, почему я этого не сделал?..

Здравый смысл, эмоции, логика, страх, бравада… все смешалось в голове в какую-то кашу, и никак не удавалось выбрать единственно правильное решение.

Нейлор подошел к Джерарду и с невероятной ловкостью и быстротой прикрутил запястье его раненой руки к верхней планке ящика. Тут я увидел, как Джерард напрягся, все его тело сотрясала дрожь. Он пытался вырваться, освободиться, бежать. Лицо как-то разом осунулось и словно закаменело, глаза потемнели.

Он тоже боится, подумал я. Он знает, для чего эти бинты. Он такой же человек, как и я… ему тоже ведом страх.

На мостик он так и не взглянул. Ни разу.

Нет, нет, надо что-то делать, судорожно думал я. Никакого оружия под рукой. Ничего! Джерард… Гипс…

Что у меня есть?

Только знания.

Нейлор размахнулся и изо всей силы ударил Дже-рарда по лицу. Тот пошатнулся и немного обмяк. Воспользовавшись этим, Нейлор привязал и второе его запястье к ящику, и хотя я видел Джерарда только со спины, все его существо, все тело, казалось, так и кричало от отчаяния.

И я начал молиться про себя: «О Господи, нет, нет, только не это!..» А Нейлор тем временем уже начал обматывать бинтами шею Джерарда.

Знания…

Бинт обмотался два раза, три… Нейлор целиком сосредоточился на своем занятии. Денни, стоявший спиной ко мне, не сводил с них глаз. Ствол дробовика был опущен.

Джерард начал лягаться, но ударить Нейлора по ногам ему никак не удавалось. Он закричал. Он кричал о том, что все это бесполезно, что его люди знают, что он здесь, что обязательно придут его искать…

Но ни Нейлор, ни Денни ему не верили. Они были заняты делом… они упивались этим своим занятием. Им явно нравилось обматывать бинтами голову живому человеку, чтобы затем превратить ее в камень.

Единственное мое оружие — это знания.

Я сдвинулся с места. Мышцы почти не слушались. Неловко, рывками, пополз я вокруг чана с «Сент Эстефом» и начал карабкаться вверх по лесенке.

Кричи, кричи, Джерард! Пусть этот глухой ублюдок слышит только твои крики. Отбивайся, лягайся. Пусть эти негодяи смотрят только на тебя.

Руки нащупали стопорную гайку, с помощью которой шланг крепился к заборному клапану в верхней части чана. Обычно я отворачивал эти гайки с легкостью, гладко, как по маслу. Но сейчас вспотевшие пальцы скользили, и мне никак не удавалось отвернуть ее. Единственный шанс! Я должен, должен отсоединить этот проклятый шланг!..

Должен открыть его на конце.

Стоя наверху на лесенке, я задыхался от усилий и гнева и вдруг почувствовал, как гайка поддалась, повернулась, потом — еще раз и еще. Я отсоединил шланг и, держа его в руке, начал спускаться по узенькой лесенке, стараясь ступать как можно тише, вздрагивая при каждом шорохе и скрипе — звуки эти казались невыносимо, ужасно громкими, но заглушались криками и возней внизу.

Спустился. Теперь к насосу. От насоса отходил и тянулся по полу основной шланг. И исчезал вдали. Он вел к огромному накопительному чану в соседнем помещении. Длинный толстенный шланг, способный пропустить целую реку вина.

Молясь, чертыхаясь, чувствуя, как подкатывает к горлу тошнота, я включил насос.

Он заработал — почти бесшумно, как и положено прекрасно отлаженному механизму. Вино широкой красной струей ударило из шланга. Я держал его, как пожарный, и направил прямиком на Нейлора, по дороге обдав Денни с головы до ног, затем закрепил плюющийся красной жидкостью наконечник между перил, неуклюже перевалился через них и совершил тот самый прыжок, казавшийся совсем недавно невозможным, бесполезным, смертельно опасным. Приземлился прямо на Денни, который ничего не видел, потому что в глаза ему попало вино. Выхватил дробовик и изо всех сил врезал ему прикладом по голове.

Нейлор, совершенно потрясенный случившимся, пытался перехватить меня. Ненависть, которую я в те секунды испытывал к нему, казалось, удвоила силы. Я ухватил его за одежду и начал толкать — прямо под бьющую из шланга струю. Вцепился ему в волосы, оттянул голову и подставил ее под вино, которое теперь хлестало ему прямо в лицо, заливало очки, било в нос и открытый в беззвучном крике рот, пока он не начал давиться, захлебываться им.

Да я его сейчас утоплю, мелькнула мысль.

Может, все же не стоит?..

Он задыхался, пытался поймать ртом воздух, размахивал руками. Был совершенно беспомощен.

Я рывками оттащил его к ящику, к которому был прикован Джерард, толкнул вперед, прижал грудью к краю, а сам навалился сверху и держал.

Да он и впрямь захлебнулся… Не дышит…

Я изо всей силы треснул его ладонью по спине между лопаток, и воздух, оставшийся в легких, со всхлипом прорвался через винную пробку, образовавшуюся в трахеях, и он снова начал дышать, так и заходясь в хриплом кашле, выплевывая вино и содрогаясь всем телом.

Он выронил кусок гипса. Тот упал к ногам Дже-рарда. Я поднял этот сверток, мокрый, скользкий и розовый от вина, а затем начал снимать бинты с шеи Джерарда.

Ножниц при Нейлоре не оказалось. Бинты тянулись от шеи Джерарда к запястьям. Крепкие, туго стянутые узлы, развязать их было просто невозможно.

Надо чем-то обрезать.

Старый тупой перочинный ножик… Ну конечно же!

Я пошарил в кармане и с удивлением обнаружил там новенький серебряный ножичек с острым лезвием. Подарок Флоры, Господь да благословит эту женщину!..

Одним махом перерезал я узлы на запястьях Джерарда, затем — бинты, привязывающие его к ящику. Даже освободившись, он еще какое-то время держался за край ящика. Я же схватил кусок обрезанного бинта, обмотал им руки Нейлора, а затем привязан к тому же ящику.

Нейлор стоял, навалившись на него грудью, давясь от рвоты, кашляя. Стекла очков помутнели от вина, тело содрогалось. Он не только не сопротивлялся, кажется, вообще не заметил, как я стал привязывать к ящику вторую его руку.

Денни, распростертый на полу, похоже, вернулся к жизни. Я, продолжая вязать узлы, взглянул на него и заметил, как глаза у него загорелись нехорошим блеском. Тогда я достал из ящика пустую бутылку и треснул его по голове.

Бутылка разбилась. Бутылка из-под кларета, насколько я успел заметить. Осколки полетели в вино, которое продолжало вытекать из шланга и образовало на полу уже целое красное озеро. Бурунчики вскипали у препятствий, речки и ручейки разбегались в разные стороны, а вино рывками, точно пульсируя, продолжало хлестать из шланга. Запах его заполнил помещение, притупляя все остальные ощущения, — тяжелый, чувственный, невероятно мощный.

Сколько же вина… Очевидно, подумал я, главный клапан на накопителе был открыт. И теперь из него выльются все пятнадцать тысяч галлонов…

Денни лежал лицом вниз, плавая в красной луже. Я оттащил его к ящику, перевернул на спину, поднял руки и промокшим насквозь розовым бинтом примотал за запястья к одной из нижних планок.

Волосы у него были мокрыми от вина. Если из раны и текла кровь, то заметно ее не было.

Привалившись спиной к ящику, Джерард молча наблюдал за моими манипуляциями.

Только тут я заметил, что еще не израсходовал все бинты из рулона. Надо бы закрепить руки Нейлору, покрепче привязать к ящику, а потом сделать то же самое и с Денни.

Гипс, которым были пропитаны бинты, намок от вина, пальцы у меня стали скользкими и слипались. Я достал из ящика пустую бутылку, поднес ее к шлангу, наполнил до середины вином, затем стал поливать им связанные запястья Нейлора и Денни.

До тех пор, пока бинты на них как следует не намокли.

Джерард по-прежнему молча наблюдал.

Затем я поднялся на мостик и отключил насос.

Поток тут же иссяк. Настала тишина, нарушаемая лишь хриплым натуженным дыханием Нейлора.

На секунду я остановился и глянул с мостика вниз. Весь пол залит красной жидкостью. Денни лежит на спине со вздернутыми над головой и связанными руками. Нейлор стоит, навалившись грудью на край ящика, рядом в вине плавает дробовик, валяется разбитая бутылка из-под кларета, осколки стекла… И бутылки в ящике.

Единственное, чем можно разрезать бинты с затвердевающим гипсом, — это осколки стекла.

Я спустился вниз и аккуратно собрал все осколки, валявшиеся на полу рядом с Денни, затем вынул из ящика несколько десятков пустых бутылок — с тем чтоб Нейлор не смог до них дотянуться.

Затем отпихнул ногой дробовик подальше.

Так, что еще?

Да вроде бы ничего.

Я и сам вымок в вине с головы до ног — пиджак, брюки, рубашка, туфли, носки — все было темно-красным на фоне темно-красной кожи. Один лишь Джерард, хоть я и забрызгал его немного, остался сухим.

Я сказал ему:

— Сможете подогнать машину к воротам? Дальше я поведу сам. Не думаю, что там сейчас подстерегает еще кто-то из их шайки.

— Ну а с ними что делать? — спросил он, кивком указывая на пленных.

— Вызовем полицию. Но прежде всего надо отсюда убраться. Помните, у Денни был напарник?

— Верно. Хорошо, я подгоню машину, — голос у него был слабый, измученный, и смотрел он не на меня, а куда-то в сторону.

Денни шевельнулся и застонал. Нейлор хрипло и громко дышал. Через несколько минут гипс на его розовых бинтах закаменеет, и чтоб высвободиться, ему понадобится пила.

Мы вышли. Дверей запирать не стали. Джерард подогнал машину к воротам, я уселся за руль и включил первую скорость, извиняясь за пятна, которые теперь останутся на обивке. Он сказал, что пятна — это пустяки.

И не проронил больше ни слова.

На обратном пути мы, как и утром, остановились у будки телефона-автомата, и на этот раз я сам набрал номер, оставленный мне Риджером. Когда дежурный снял трубку, я сказал, что у меня срочное сообщение для главного инспектора Уильсона. От Тони Бича.

Он просил подождать и не вешать трубку. Я ждал.

Вскоре послышался хорошо знакомый несколько приглушенный голос:

— Мистер Бич? Это вы?

— Да, мистер Уильсон.

— Это вы звонили раньше и направили нас в Мартино-парк?

— Не совсем.

— Мистер Макгрегор, да?

— Да. Как вы догадались?

— Тот человек с ипподрома… Ну, помощник управляющего, который дежурит там по субботам и воскресеньям, когда ворота и двери открыты… Это он сообщил нашим людям, что вчера к поставщикам приезжал мистер Бич. И сегодня тоже заезжал, вместе с мистером Макгрегором.

— А что там было? — спросил я.

— Пол Янг так и не появился, мистер Бич… — в голосе огорчение и одновременно укоризна.

— Но кто-нибудь да явился? — спросил я.

— Некий человек по имени Лью Смит. Приехал вскоре после нас в фургоне от «Винтнерс инкорпорейтед». Ну, наши люди тут же окружили его, помощник управляющего тоже, разумеется, присутствовал. Лью Смит не смог дать никаких вразумительных объяснений на тему того, что там делает и зачем явился. Однако это был не Пол Янг, и мы сочли, что у нас нет оснований задерживать его только из-за какого-то анонимного звонка. И его отпустили. Может, вы, мистер Бич, объясните мне, наконец, что происходит? С чего это вы решили, что Пол Янг должен появиться в Мартино-парк?

— Мистер Уильсон, — сказал я, — мне известно, где находится сейчас Пол Янг. Если, конечно, вам это интересно…

— Оставьте ваши шутки, мистер Бич…

Я четко и подробно описал, где он может найти свою жертву. А потом добавил:

— Поднимитесь наверх и найдете там печатный станок и целую кучу этикеток от «Беллз», а также поддельные этикетки от вин, которые были конфискованы в «Серебряном танце луны». В чанах находится краденое виски… вам следует обратиться на фирму «Рэннох», и они предоставят профильные анализы для сравнения. Виски было похищено из цистерн, принадлежащих фирме под названием «Чартер Кэрриз»… Расследованием этих краж параллельно занимается еще одно подразделение полиции. В офисе Пола Янга вы обнаружите также гипс… а сам Пол Янг доводится единокровным братом Ларри Тренту, и настоящее его имя Стюарт Нейлор.

— Мистер Бич, погоди…

— Всего хорошего, мистер Уильсон, — перебил его я. — И советую не терять времени. Потому как отпущенный вами Лью Смит может отправиться прямиком на фабрику и освободить их… И да, вот еще что. Помните, что в меня и Джерарда Макгрего-ра стреляли у входа в лавку? Так вот, один из грабителей находится там же, где и Нейлор. Дробовик тоже там. Полагаю, что звать его Денни. А Лью Смит, по всей очевидности, и есть тот самый его напарник. Так что попробовать съездить туда в любом случае стоит.

Я повесил трубку, хотя и слышал, как он лепечет что-то в ответ, и сел в машину рядом с Джерардом.

— Теперь допросам конца не будет, — хмуро заметил он.

— Это неизбежно.

Я включил мотор, и мы неспешно начали выбираться из Илинга, пересекли окраину, автомобильную развязку и благополучно выехали на главную дорогу.

В течение довольно долгого времени ни один из нас не произносил ни слова. Никакой эйфории, подобной той, в которой мы пребывали в воскресенье, после стрельбы, когда дробинки жгли тело, а души так и воспаряли от радостного осознания того, что только что удалось и збежать смерти. Нет, сегодня все было по-другому. Ужас, испытанный нами, реальная близость смерти окрашивали все в мрачные тона. Мрачные и темные, как то проклятое красное вино.

Наконец Джерард шевельнулся на сиденье, вздохнул и заметил:

— Я рад, что вы были рядом.

— Угу…

Минут пять спустя он сказал:

— Я испугался. По-настоящему.

— Да, знаю. Я тоже.

Он повернул голову, взглянул на меня, затем снова уставился вперед, на дорогу.

— Этот гипс… — Он передернулся. — Я так кричал… Никогда прежде не испытывал такого ужаса.

— Испытывать ужас в ужасной ситуации — вполне нормальное явление. Отсутствие страха — наоборот.

Он сглотнул слюну.

— А я уже было начал бояться… что вы меня не спасете.

— Не спасу? Вы хотели сказать, не получится спасти или даже не попытаюсь?

Похоже, он был искренне удивлен.

— Ну ясное дело, первое. В подобных ситуациях рисковать нельзя. Бессмысленная отвага ради жеста обычно не приводит ни к чему хорошему.

— Разве что к смерти при попытке?

— Смерть при попытке… — мрачно повторил он. — Я всегда расценивал это как наивысшее проявление некомпетентности.

— Или же просто невезения.

— Согласен, — кивнул он. — Пусть будет невезение. Это я допускаю.

Снова продолжительная пауза. Мы свернули с главной дороги и вскоре должны были оказаться у того места, где я оставил машину.

— Вы в состоянии добраться до дома? — спросил я.

— О да, конечно.

Выглядел он не лучше, чем утром, но и не хуже. То же серое осунувшееся лицо, но, видимо, запас жизненных сил у него был неисчерпаем.

Я был знаком с ним всего две недели. Если точнее, пятнадцать дней. С того самого воскресенья, когда мы сооружали туннели под обрушившимся тентом у Флоры. С ним и исключительно благодаря ему удалось мне по-новому взглянуть на себя, заглянуть в глубинные зеркала своих печалей и страхов и начать понимать то, что я в них увидел. Я очень многим был обязан ему, но только не знал, как об этом сказать.

Я подъехал к своей машине и затормозил. Мы вышли, оба. Стояли и смотрели друг на друга — даже с какой-то робостью. Трудно было найти подходящие слова после всего пережитого.

— Я ваш должник, — сказал он. Я покачал головой.

— Наоборот. Я — ваш. Он криво улыбнулся.

— Тогда будем считать, мы квиты.

И он медленно уселся на запятнанное вином сиденье, приветственно приподнял руку и отъехал.

Я провожал «Мерседес» взглядом до тех пор, пока он не скрылся из вида. Затем столь же неспешно отпер дверцу «Ровера», сел за руль и поехал домой.

Заходящее октябрьское солнце пробивалось сквозь облака, отблески его лучей золотили стены коттеджа.

Я зашел в холл и взглянул на себя в зеркало — на этот раз настоящее. Волосы слиплись от вина и торчат вихрами, пятна на лице засохли и обрели темно-коричневый оттенок, но в лучах солнца все еще отливали красным. На этом словно выжженном солнцем пейзаже выделялись два светлых озерца — бледно-серые, сверкающие, точно у безумца, глаза.

Я улыбнулся. Сверкнули зубы. Просто какой-то красный дьявол, исчадие ада, подумал я. Кровавый красный дьявол из самых потаенных уголков моего страха.

И тут вдруг мной овладело странное возбуждение.

Я начал расхаживать по залитому вечерним солнцем дому и громко звать:

— Эмма… Эмма… Эмма! — И голос мой, вибрируя, отскакивал от стен и разлетался эхом.

Я кричал не от отчаяния, не от тоски по ней. Мной двигало желание поделиться, рассказать ей, заставить услышать, что впервые в жизни я исполнил свой долг, что оказался вовсе не трусом, что не опозорил ни память о ней, ни себя… ни того, кем, по своим понятиям, являюсь… Что наконец-то успокоился и стал с ней единым целым и что если теперь и заплачу по ней, то буду оплакивать лишь то, что она потеряла — жизнь… нерожденное дитя… а не свою потерю. Плакать не от одиночества и не из чувства вины.

## Глава 22

Затем в течение многих дней я то и дело натыкался на обрывки самой разной информации, как натыкается уцелевший после кораблекрушения человек на обломки судна.

Заходил главный инспектор Уильсон и сообщил, что полицейским пришлось отпиливать кусок ящика и вместе с ним отправлять Нейлора и Денни в больницу — только там удалось освободить их от столь неординарных наручников. Похоже, вся эта история изрядно позабавила его. Выглядел он довольным и унес из лавки бутылку вина к ужину.

Сержант Риджер вернулся после схватки с пикетчиками с порезом на лбу и поведал мне, что бары на ипподроме в Мартино-парк значились в списке заведений, подлежащих проверке. Заявил, что мы должны были побывать там в день скачек и что наш поход непременно увенчался бы успехом. Я не стал расстраивать его и говорить, что успех налицо — исключительно благодаря миссис Алексис.

Миссис Алексис пригласила меня на ленч. Я пошел, очень много смеялся и получил предложение отбирать и поставлять вина для ее ресторана. Уилфред благополучно пережил дымовую атаку, нерадивого трубочиста уволили.

Джерард также постоянно подкармливал меня новостями, по большей части — хорошими.

Виски, хранившееся в больших чанах на фабрике, подвергли профильному анализу. Выяснилось, что оно в точности соответствует грузу, похищенному из третьей цистерны. Виски из Мартино-парк и «Серебряного танца луны» принадлежало ко второй партии. Все виски из первой цистерны было, по всей видимости, распродано и выпито.

«Рэннох» отказался принимать свое виски обратно — из-за того, что его разбавляли водопроводной водой. Таможенная и акцизная службы давили на всех и каждого без исключения. Страховщики Кеннета Чартера настаивали, что раз виски принадлежит фирме «Рэннох», то «Рэннох» и должен платить. Люди из «Рэнноха» твердили, что платить должен Нейлор. Тогда Кеннету Чартеру все это надоело, и он заявил, что виски следует вылить в канализацию и забыть обо всей этой истории, как о страшном сне.

Лучшие новости поступили от страховой компании, которая согласилась восстановить все полисы Чартера в полном объеме. Теперь его автопарк останется в бизнесе.

Роль Кеннета-младшего в этих событиях так и осталась неизвестной полиции. Мальчишка написал отцу из Австралии, снова просил выслать денег, которые Кеннет-старший и выслал, вместе с письмом, где советовал держаться подальше от дома, пока не пройдет отцовский гнев.

Итак, задание выполнено, с удовлетворением заявил Джерард. И «Деглетс» высылает Кеннету Чартеру счет.

В агентство «Деглетс» также поступили известия из Калифорнии, от агента по торговле лошадьми. Оказывается, он регулярно продавал лошадей, поступивших из Великобритании от Ларри Трента, а вырученные от продаж деньги помещал, согласно данной ему инструкции, на три разных банковских счета на имя Стюарта Нейлора.

Он знал мистера Нейлора, который однажды приезжал в Америку, открыть эти самые счета. Все лошади были хорошие и исправно выигрывали скачки для новых владельцев. Все шло нормально, он ни разу не заподозрил никакого подвоха.

Заходила Флора — сообщить, что они с Джеком собираются на Барбадос, погреться на солнышке.

— Мы каждый год ездим, дорогой, но вы же знаете Джека, и пяти минут не мог усидеть на месте. А сейчас нога не позволит. Так что все складывается просто чудесно, не правда ли? Зимой на Барбадосе отдыхает половина людей из мира скачек… Знаете, как называют это место? Ньюмаркет <Длинное пальто в талию, первоначально предназначалось исключительно для верховой езды.> на море.

Позднее она прислала мне открытку, где писала, что Окни Свейл и Изабелла остановились в том же отеле. Но ведь в каждой бочке меда обязательно найдется ложка дегтя, не правда ли, дорогой?..


Звонил Майлз Квигли, весь преисполненный важности и чувства собственной значимости. Предложил мне занять место Вернона, причем немедленно, и отвечать за все поставки спиртного. Обещал платить вдвое больше, чем Вернону, статус управляющего и кресло в совете директоров. Я вежливо отказался, а потом подумал, что если бы он в свое время предложил те же условия Вернону, то, возможно, тот остался бы преданным делу фирмы до конца своих дней.

Еще Квигли подтвердил, что сдержит свое слово и не станет выдвигать никаких официальных обвинений. К тому же, добавил он, Вернон очень активно сотрудничает с полицией. Я удивился. Сотрудничает? Да, сказал Квигли, Вернон будет выступать свидетелем от обвинения, за это его самого обещали не трогать. Так вы уверены насчет работы?

Я был уверен. Абсолютно уверен. В любом случае, огромное спасибо за предложение.

Я остаюсь в своей лавке, думал я. Потому что это для меня самое правильное место. Такой образ жизни мне подходит. Мы с лавкой подходим друг другу.

Я останусь с добродушнейшей миссис Пейлисси и, возможно, в один прекрасный день все же научу Брайана писать хотя бы собственное имя. Буду есть цыплят Санг Ли и кланяться ему; буду слушать рассказы своих покупателей и продавать им утешение и забвение.

Обычная незамысловатая жизнь будет продолжаться.

Однажды вечером, после девяти, я вернулся домой и обнаружил послание от матери.

Писала она мне редко, в основном звонила. Записка внутри конверта оказалась коротенькой — в ее духе.

> «Дорогой!

> Рылась в разных старых коробках. Нашла кое-какие мелочи, принадлежавшие отцу. Если сочтешь, что тебе не понадобятся, можешь выбросить».

Мелочи явились из давнего прошлого, думал я, перебирая содержимое пакета. Пара военных позолоченных запонок… Бронзовая пряжка от ремня с гербовым знаком полка. Записная книжка в кожаном переплете, со специальным пазом для карандаша. Сам карандаш отсутствовал.

Я стал перелистывать книжку. Ничего выдающегося, лишь какие-то памятки, расписание военных нарядов, записи, связанные с ведением дел в полку. И совершенно случайно наткнулся вдруг на страницу, где он написал нечто совсем иное…

Я не сводил с нее завороженного взгляда. Несколько фраз, записанных торопливым корявым почерком, без должной пунктуации, без вопросительного знака в конце. A cri de cocur. Я знал, что мать ни за что бы не прислала мне эту книжку, если б видела эту страницу. Потому что слова эти разрушали миф.

И я почувствовал, что мы с отцом близки, как никогда прежде. Почувствовал себя его истинным сыном.

Он написал… кстати, лет ему тогда было меньше, чем мне сейчас… написал следующее:

«Скоро в бой, совсем уже скоро. Главное — не показывать страха людям. Но Боже, как же мне страшно.

Почему я не обладаю мужеством своего отца?»

В бою, подумал я, он обрел это мужество.