# Предварительный заезд

Дик Фрэнсис

Придержать лошадь? Обчистить кассу тотализатора, пока напуганные зрители толпами покидают трибуны? Подсунуть напичканную наркотиками морковку фавориту престижного стипль-чеза? Да, таков мир скачек. И причины этому — алчность, гордость и зависть, вечные пороки человека. Дик Фрэнсис верен себе: жизнь даже на таком маленьком клочке земли, как скаковая дорожка ипподрома, непредсказуема, временами жестока и бесконечно разнообразна.

## Глава 1

У меня имелось по меньшей мере три причины не ехать в Москву. Одна из них была блондинкой двадцати шести лет и в настоящее время распаковывала наверху свой чемодан.

— Я не знаю русского языка, — заявил я.

— Естественно. — Посетитель испустил легкий вздох по поводу моей тупости и изящно отпил глоток розового джина из предложенного ему стакана.

В его голосе слышалась снисходительность. — Никто и не предлагает вам говорить по-русски.

Он договорился о визите по телефону, назвавшись другом моего друга, и представился Рупертом Хьюдж-Беккетом. Дело у него, сказал он, как бы... ну... деликатное. И если я смогу найти для него полчаса, это будет замечательно.

Как только я открыл дверь, в моем сознании всплыло слово «мандарин»; это впечатление усугублялось каждым его жестом и словом. Гостю было около пятидесяти, он был высок, худощав и облачен в безукоризненный костюм и отличные туфли. Он был окружен аурой непоколебимого самообладания. Говорил он хорошо поставленным голосом, почти не шевеля при этом губами, будто считал, что напряжение ротовых мышц может помешать вылететь неосторожному слову.

Я часто встречал людей такого типа, многие из них мне нравились, но Руперт Хьюдж-Беккет вызывал непреодолимую антипатию. И причина ее была совершенно ясной: я хотел отказать ему.

— Это не займет у вас много времени, — терпеливо продолжил он, мы прикинули... неделя-другая, не больше.

— А почему бы вам не поехать самому?

Я держался предельно светски, под стать гостю. В его глазах промелькнула тень нетерпения.

— Будет гораздо лучше, если поедет кто-нибудь... э-э... близкий...к лошадям.

Мысленно я посмеялся над несколькими вариантами скабрезных ответов.

Руперту Хьюдж-Беккету они не доставили бы удовольствия. К тому же по неодобрительному тону, которым он произнес слово «лошади», я почувствовал, что поручение радует его так же мало, как и меня. Конечно, это дела не меняло, однако все же объясняло мою спонтанную неприязнь. Он старался держаться как можно дружелюбнее, но одно слово все-таки выдало его тщательно скрываемое высокомерие, не слишком часто приходилось сталкиваться с высокомерием, чтобы я не среагировал на него.

— Что, в Министерстве иностранных дел никто не умеет ездить верхом?

— Прошу прощения?

— Почему именно я? — В моем вопросе слышалось отчаяние, вызванное необходимостью сделать неприятный выбор. Почему я? Мне это не нужно. Убирайтесь. Найдите кого-нибудь другого. Оставьте меня в покое.

— Я счел, что вы подходите, так как у вас есть... э-э ... статус, Хьюдж-Беккет слабо улыбнулся, будто в душе не соглашался с таким странным утверждением. — Ну и время, конечно, — добавил он.

Он угодил в самое больное место, подумал я, стараясь сохранить невозмутимое выражение. Сняв очки, я посмотрел сквозь них на свет, словно искал соринку, и вновь надел. Я всю жизнь пользовался этим приемом, чтобы затянуть паузу и дать себе время для раздумья.

Впервые я попробовал его лет в шесть, когда учитель на уроке арифметики стал спрашивать у меня, что я сделал с множимым.

Тогда я сорвал с носа серебристую оправу, делавшую меня похожим на сову, и, рассматривая внезапно расплывшееся лицо учителя, принялся лихорадочно подыскивая стает. Что такое множимое?

— Я не видел его, сэр. Это был не я, сэр.

Тот саркастический хохот до сих пор живет в моей памяти. Я сменил серебристую оправу сначала на золотую, затем на пластмассовую и наконец ни черепаховую, но продолжал снимать очки всякий раз, когда не мог мгновенно найти ответ.

— У меня кашель, сказал я, — а на дворе ноябрь.

Повисшая в комнате тишина подчеркнула всю несерьезность отговорки.

Хьюдж-Беккет мерно покачивал головой над хрустальным стаканом, напоминая китайского болванчика.

— Боюсь, что ответ будет отрицательным, — добавил я.

Он поднял голову, спокойно и вежливо разглядывая меня.

— Это несколько разочаровывает. Я мог бы все же пойти дальше и использовать... скажем... угрозы.

— Пугайте кого-нибудь другого, — отрезал я.

— Было мнение, что вы... — Неоконченная фраза повисла в воздухе.

— У кого? — спросят я. — У кого было мнение?

Хьюдж-Беккет коротко качнул головой, поставил, пустой бокал и встал.

— Я передам ваш ответ.

— И наилучшие пожелания.

— Удачи, мистер Дрю.

— Я не нуждаюсь в удаче, — добавил я, — я не игрок, а фермер.

Он бросил на меня взгляд исподлобья. Менее воспитанный человек на его месте сказал бы: «Катись ты!»

Я проводил гостя в прихожую, помог надеть пальто, открыл парадную дверь и стал смотреть, как он с непокрытой головой идет сквозь туманную дымку к поджидающему его «Даймлеру» с водителем. Когда под колесами машины захрустел гравий подъездной аллеи, я вздохнул, раскашлялся и вернулся в дом.

По винтовой лестнице в стиле регентства спустилась Эмма, облаченная в вечерний наряд для пятницы, переходящей в уик-энд: джинсы, клетчатая ковбойка, мешковатый свитер и тяжелые ботинки. Мне пришло в голову, что, если дом простоит достаточно долго, девушки двадцать второго века будут казаться на фоне этих изящно закругленных стен инопланетянками.

— Как насчет рыбных палочек и телевизора? — спросила она.

— Сойдет.

— У тебя опять бронхит?

— Он не заразный.

Эмма не останавливаясь проследовала на кухню. Достаточно было провести с ней совсем немного времени, чтобы забыть о стрессах минувшей недели. Я привык к ее внезапным появлениям и резкому неприятию моих ухаживаний в первые несколько часов и давно уже не пытался изменить ситуацию: до десяти она не станет целоваться, до полуночи — заниматься любовью, но, когда начнет, не остановится до субботнего чая. Воскресенье мы проведем в невинных удовольствиях, а в понедельник; в шесть утра, она уедет. Леди Эмма Лаудерс-Аллен-Крофт, дочь, сестра и тетка герцогов, обладала, по ее собственным словам, «характером трудящейся девушки». У нее была постоянная работа без всяких скидок в суматошном лондонском универмаге. Там, на втором этаже, она помогала торговать постельным бельем, хотя это и не соответствовало ее общественному положению. Эмма обладала незаурядными организаторскими способностями и отчаянно боялась сделать карьеру. Причины этого крылись в ее школьных годах, когда в дорогом пансионе для юных высокородных леди она набралась пламенных левых идей о том, что принадлежность к элите определяется мозгами, а работа собственными руками есть самый благородный путь в рай. Ее теперешнее стремление к жертвенности казалось таким же сильным, как и прежнее, принуждавшее ее к годам изматывающей работы официанткой в кафе.

Вне всякого сомнения, она бы зачахла без работы, но с таким же успехом могла запить или стать наркоманкой.

Я верил — и она об этом знала, — что способности и неукротимая энергия дадут ей хорошую жизненную подготовку или, по крайней мере, приведут в университет (ибо у нее, кроме пары рук, были еще и мозги), но приучился держать язык за зубами. Эта тема относилась к одной из многочисленных закрытых для мужчин областей, и затрагивать ее означало нарываться на скандал.

«Какого черта ты связался с этой полоумной поварихой?» — неоднократно спрашивал мой сводный брат. Не стоило ему объяснять, что щедрая трата жизненной энергии, которой мы занимались во время совместных уик-эндов, была куда полезней для сердца, чем его скучные ежедневные пробежки. Он все равно бы не понял.

Эмма рассматривала содержимое холодильника. Свет падал на ее красивое лицо и густые платиновые волосы. Ее брови и ресницы были такими светлыми, что, когда они не были накрашены, их можно было просто не заметить. Иногда ее глаза сверкали как солнце, а иногда, как этим вечером, она позволяла природе одержать верх. Это определялось преобладавшим в данный момент направлением ее мыслей.

— У тебя нет йогурта? — недоверчиво спросила она. Ненавижу диету...

На всякий случай я заглянул в холодильник.

— Нет, и не будет.

— Лососина, — заявила Эмма.

— Что?

— Морская капуста. Прессованная. В таблетках. Очень полезно для тебя.

— Не сомневаюсь.

— Добавить яблочный уксус. Мед и выращенные в натуральном грунте овощи.

— Авокадо и сердцевина пальмы подойдут?

Она хмуро посмотрела на кусок голландского сыра.

— Это все импорт. А его следует ограничивать. Нам нужна замкнутая экономика.

— Икры тоже не будет?

— Икра — это аморально.

— А если ее будет много и она будет дешевая, это тоже будет аморально?

— Не спорь. Чего хотел твой посетитель? Это кремовые карамельки к завтраку?

— Да, — подтвердил я. — Он хотел, чтобы я поехал в Москву.

Эмма выпрямилась и уставилась на меня.

— Не смешно.

— Месяц назад ты сказала, что карамельки с кремом — это пища богов.

— Не прикидывайся дураком.

— Он сказал, что хочет, чтобы я поехал в Москву. Но не затем, чтобы учиться марксистско-ленинской философии.

— А зачем? — спросила Эмма, медленно закрывая дверцу холодильника.

— Они хотят, чтобы я нашел кого-то.

Но я не согласился.

— Кто хочет?

— Он не сказал. — Я повернулся к ней спиной. — Пойдем в гостиную и выпьем. Там разожжен огонь.

Она прошла вслед за мной через прихожую и уселась в большое кресло, держа в руке бокал белого вина.

— Как насчет поросят, гусей и кормовой свеклы?

— Очень мило, — согласился я. У меня не было ни поросят, ни гусей, ни, конечно, кормовой свеклы. У меня было много мясного скота, три квадратных мили земли в Уоркшире и все насущные проблемы фермера, занимавшегося производством продуктов питания. Я вырос, умея измерять урожай в центнерах с гектара, и мне претила государственная политика, при которой фермеру платят за то, чтобы он не выращивал те или иные породы, и пытаются наказать, если он их все-таки выращивает.

— А лошади? — спросила Эмма.

— Ну конечно...

Я лениво выпрямился в кресле, полюбовался отблеском света настольной лампы на ее серебристых волосах и решил, что наступило подходящее время, чтобы перестать вздрагивать при мысли о том, что я больше не буду выступать на скачках.

— Думаю, что я продам лошадей.

— Но ведь остается охота.

— Это не одно и то же. Мои лошади — скаковые. Их место на ипподроме.

— Ты сам тренировал их все эти годы... Почему ты не нанял никого, кто занимался бы с ними?

— Я тренировал лошадей просто потому, что сам ездил на них. А тренировать их для кого-нибудь другого я не хочу.

— Не представляю тебя без лошадей, — нахмурилась она.

— Да и я тоже.

— Это стыд и срам.

— А я думал, что ты согласна с теми, кто заявляет: «Мы сами знаем, что для тебя лучше, а тебе, черт возьми, остается с этим смириться».

— Людей нужно защищать от них самих, — возразила Эмма. — Почему?

— В этом не может быть никакого мнения, — сказала она, взглянув на меня в упор.

— Обеспечение безопасности — развивающаяся отрасль, — с горечью возразил я. — Масса ограничений направлена на то, чтобы избавить людей от повседневного риска... а несчастные случаи все равно происходят, и рядом с нами полно террористов.

— Ты все еще сильно переживаешь, не так ли?

— Да.

— Я-то думала, что ты уже покончил с этим.

— Достаточно слегка понервничать, чтобы все вернулось, — ответил я.

— Эта обида сохранится навсегда.

Мне везло в езде, везло с лошадьми, скачки с препятствиями увлекали меня. Как и множество других любителей конного спорта, я проникся ими до глубины души. Этой осенью я участвовал в скачках при любой возможности и настраивался на большие весенние любительские соревнования.

Мне могла помешать только самая страшная простуда, а простудам я был подвержен так же неотвратимо, как автомобиль коррозии. В остальном же в свои тридцать два года я был так же физически силен, как всегда. Но где-то сидели какие-то непрошеные опекуны, непрерывно вынашивавшие мысль о том, чтобы запретить людям в очках участвовать в скачках с препятствиями.

Конечно, многие считали, что очкарикам не следует участвовать в скачках, и я порой соглашался с ними. Но хотя мне приходилось несколько раз ломать кости и получать поверхностные травмы, я ни разу не повредил глаза. А ведь это были мои глаза, черт побери!

Появилось и ограничение для пользующихся контактными линзами, хотя полного запрета не было. Я неоднократно пробовал надевать линзы, но в конце концов заработал сильнейший конъюнктивит — они не годились для моих глаз.

И поскольку я был не в состоянии пользоваться контактными линзами, то не мог скакать. Прощайте, двенадцать лет жизни. Прощайте, стремления, прощай, скорость, прощай, пьянящая радость. Скверно... Так скверно, что даже ныть бессмысленно. А хуже всего то, что они считают, будто делают это для твоего же блага.

Уик-энд шел своим чередом. В субботу мы с утра прокатились на лошадях вокруг фермы, ближе к полудню посетили местные скачки в Стратфорде-на-Эйвоне, а вечером пообедали с друзьями. В воскресенье мы поднялись поздно и, собираясь позавтракать горячими сандвичами с ветчиной, расположились в креслах рядом с камином, в котором пылали поленья; на полу гостиной, как снежные сугробы, лежали кучи газет. Миновали две упоительные ночи; еще одна, как я надеялся, ожидала впереди. Эмма пребывала в наилучшем расположении духа, и мы были настолько близки к состоянию счастливой супружеской пары, насколько это было вообще возможно.

И в этот домашний покой ворвался Хьюдж-Беккет на своем «Даймлере».

Гравий проскрипел под колесами автомобиля, мы с Эммой поднялись, чтобы разглядеть визитера, и увидели, как водитель и человек, сидевший рядом с ним, вышли из машины и распахнули задние двери. Из одной вышел Хьюдж-Беккет, сразу же окинувший тревожным взглядом фасад, а из второй...

— О Боже, — прошептала Эмма, широко раскрыв глаза. — Ведь это же не...

— Именно он.

Она испуганно огляделась.

— Ты не можешь привести их сюда.

— Нет. Я приму их в салоне.

— Но... разве ты не знал, что они приедут?

— Конечно, нет.

— О Боже!

Мы смотрели, как посетители поднимаются по нескольким ступенькам, ведущим к парадной двери. Видно, ответ «нет» не устраивает их, подумал я. И они выкатывают пушки, чтобы покарать дерзкого.

— Ну ладно, — промолвила Эмма, — посмотрим, что им нужно.

— Ты будешь сидеть здесь, у огня, и отгадывать кроссворд, а я тем временем попытаюсь придумать, как отказать им, — сказал я и направился открывать дверь.

— Рэндолл, — сказал принц, протянув мне руку для пожатия, — хорошо уже то, что высказались дома. Можно нам войти?

— Конечно, сэр.

Хьюдж-Беккет вслед за ним переступил порог. На его лице была сложная смесь смущения и торжества. Ему не удалось самому уговорить меня, и теперь он собирался насладиться зрелищем того, как я уступлю кому-то другому.

Я провел их в сине-золотой парадный салон. Там не было гостеприимно горящего камина, но отопление работало как часы.

— Слушайте, Рэндолл, — настойчиво сказал принц, — пожалуйста, поезжайте в Москву.

— Могу я предложить вашему королевскому высочеству выпить? — попытался я сменить тему.

— Нет, не можете. Сядьте, Рэндолл, выслушайте меня и давайте перестанем ходить вокруг да около.

Двоюродный брат королевы уселся на шелковом диванчике эпохи Регентства и жестом указал нам с Хьюдж-Беккетом на стоявшие напротив стулья.

Он был моим ровесником, возможно, на год-другой старше, и в прошлом мы встречались очень часто. У нас было общее пристрастие — лошади. Он больше увлекался игрой в поло, чем скачками, тем не менее нам доводилось несколько раз вместе скакать в стипль-чезах. Он был умным и прямым человеком, с виду высокомерным и резких, но я видел, как он плакал над телом любимого коня.

Мы иногда встречались на всяких закрытых для широкой публики раутах, но не были коротко знакомы. До сегодняшнего дня он ни разу не бывал у меня дома, а я у него.

— Вы ведь знаете Джонни Фаррингфорда, брата моей жены? — спросил принц.

— Мы встречались, — ответил я, — но не очень часто.

— Он хочет участвовать в следующих Олимпийских играх. В Москве.

— Да, сэр. Мистер Хьюдж-Беккет говорил мне об этом.

— Выступать в многоборье.

— Да.

— Видите ли, Рэндолл, есть одна проблема... Мы не можем отпустить его в Россию, пока все не разъяснится. По крайней мере, я не хочу допустить, чтобы он ехал туда, если есть хоть малейшая вероятность, что вся эта штука полыхнет нам прямо в глаза. Я не отпущу, просто не отпущу его туда, пока есть хоть небольшая вероятность... инцидента... который мог бы коснуться кого-нибудь еще из нашей семьи. Или всей британской нации. — Он откашлялся. — Конечно, я знаю, что Джонни не имеет никакого отношения к трону и к династии, но все же он граф и мой шурин, и хотя вся мировая пресса забеспокоилась, это честная игра.

— Но, сэр, — мягко возразил я, — Олимпийские игры — соревнования совершенно особые. Я знаю, что лорд Фаррингфорд хороший спортсмен, но он может не пройти квалификационный отбор, и все проблемы сразу снимутся.

Принц протестующе затряс головой:

— Если проблема не разрешится, то Джонни не пройдет квалификацию даже в том случае, если окажется лучшим из лучших.

— Вы собираетесь помешать этому? — задумчиво спросил я.

— Да, собираюсь. — Принц говорил весьма уверенно. — Хотя это наверняка вызовет большие разногласия в нашей семье — ведь и Джонни, и моя жена всем сердцем жаждут, чтобы он оказался в команде. И знаете, у него отличные шансы. Этим летом он уже победил в нескольких соревнованиях, он усиленно тренируется, чтобы полностью соответствовать мировому классу. Мне бы не хотелось вставать на его пути... Вот почему я прошу вас выяснить, что же делает опасной поездку в Россию... если, конечно, такая опасность существует.

— Сэр, но почему я? Почему не дипломаты?

— Они взвалили всю ответственность на меня и умыли руки. Они считают — и я, между прочим, согласен с ними, — что лучше всего действовать частным образом. Особенно если может возникнуть нечто, чего мы не хотели бы видеть в официальных донесениях.

Я промолчал, но мое несогласие было видно невооруженным глазом.

— Посудите сами, — сказал принц, — мы с вами давно знакомы. У вас мозги вдвое лучше моих, и я доверяю вам. Я очень сочувствую вашим неприятностям из-за зрения и понимаю, что они влекут за собой целую кучу проблем, но сейчас у вас появилось много свободного времени и вам нужно его заполнить. Так что если ваш управляющий мог заставить вашу ферму работать как часы, пока вы завоевывали лавры в Челтенхеме и Эйнтри, он с тем же успехом справится с делами, пока вы будете в Москве.

— Надеюсь, что это не вы подгадали ввести запрет на очки как раз сейчас, чтобы дать мне возможность выполнить ваше поручение, — сказал я.

Он уловил горечь в моих словах и сдержанно усмехнулся.

— Скорее это были те любители, которые сговорились убрать вас с дороги.

— Некоторые из них уже клянутся, что они вовсе этого не хотели.

— Так вы поедете? — спросят принц. Я внимательно посмотрел на свои руки, побарабанил пальцами по столу, снял и вновь надел очки.

— Понимаю, что вы не хотите, — продолжал принц, — но, поверьте, мне больше не к кому обратиться.

— Сэр... ну ладно... но неужели нельзя отложить это до весны?. Я думаю... вы сможете найти кого-то получше...

— Это нужно делать сейчас, Рэндолл, сию минуту. У нас появилась возможность купить для Джонни в Германии одну из их лучших молодых лошадей, настоящего крэка. Мы... опекуны Джонни... Лучше я объясню. Его состояние находится в опеке, пока ему не исполнится двадцать пять, а до этого еще целых три года. Сейчас он получает весьма щедрое денежное содержание, но есть вещи, ну, например, лошадь мирового класса, на которые его капитала не хватит. Мы с удовольствием купим эту лошадь, мы выбрали ее после тщательного поиска, но нас торопят с решением. Мы должны дать ответ до Рождества. Такая дорогая покупка не может быть оправдана ничем, кроме участия в Олимпийских играх, и нам чертовски повезло ж отсрочкой в несколько недель. Да за этой лошадь стоит очередь покупателей.

Я нервно встал, подошел к окну и взглянул на холодное ноябрьское небо. Московская зима, слежка неизвестно за кем, вероятность выкопать кучу тщательно скрываемого дерьма — эта перспектива представлялась омерзительной.

— Пожалуйста, Рэндолл, — сказал принц, — пожалуйста, поезжайте.

Хотя бы попробуйте.

Эмма стояла в отделанной панелями гостиной, глядя в окно на отъезжающий «Даймлер». Она бросила на меня оценивающий взгляд.

— Вижу, он одолел тебя, — констатировала она.

— Я веду арьергардные бои.

— У тебя нет никаких шансов.

Она прошлась по комнате и села на скамеечку перед камином, протянув руки к огню.

— Это слишком крепко сидит в тебе. Почтение к суверену и все такое.

Дед — королевский конюший, бабка — придворная дама. И целая куча им подобных в течение нескольких поколений. Тебе не на что надеяться. Когда принц хмурит брови, все твои гены, унаследованные от предков, встают во фрунт и берут под козырек.

## Глава 2

Принц жил в скромном доме, который был лишь чуть-чуть больше моего, но на сотню лет старше. Он сам открыл дверь, хотя, в отличие от меня, имел целый штат прислуги. А еще у него были жена, трое детей и, кажется, шесть собак. Когда я вылезал из «Мерседеса», меня тщательно обнюхали крутившиеся под ногами далматин, уилпет и несколько тявкающих терьеров, прибежавших неторопливой рысцой один за другим.

— Отпихните их с дороги, — громко посоветовал принц, поджидавший в дверях. — Фингер, пятнистый олух, успокойся.

Далматин не обратил никакого внимания на эти слова, но я все же смог добраться до двери не облизанным и не укушенным. Пожал принцу руку, слегка поклонился и по коврам, устилавшим украшенный колоннами вестибюль, проследовал за ним в богато убранный кабинет. Две стены занимали плотные ряды книг в кожаных переплетах, а две другие были почти невидимы, так как всю их площадь занимали окна, двери, многочисленные портреты и камин. Среди этого изобилия лишь изредка проглядывал клочок бледнозеленых обоев. На большом столе выстроились шеренги фотографий в серебряных рамках, из стоявшей в углу медной вазы тянулся к бледному свету белый цикламен.

Я знал, что собственноручно открытая мне дверь — весьма необычный знак внимания. Принц, в свою очередь, знал, что я знаю это. Он действительно очень рад моему согласию «сходить в разведку», подумал я, но и смущен множеством ловушек, угадывавшихся впереди.

— Очень мило с вашей стороны, Рэндолл. — Принц указал мне на черное кожаное кресло. — Надеюсь, вы хорошо доехали? Сейчас мы с вами выпьем кофе...

Он сел в удобное вращающееся кресло и начал светскую беседу. Джонни Фаррингфорд обещал приехать к половине четвертого (принц взглянул на часы и убедился, что после условленного времени прошло уже пятнадцать минут). Тут он опять сказал, что с моей стороны было очень мило согласиться приехать к нему. Еще лучше, добавил он, что мне не придется быть в этих делах тесно связанным с Джонни, поэтому, конечно, было мудрее организовать встречу у принца, а не у Джонни. Надеюсь, добавил он, вы понимаете, что я имею в виду.

Принц был плотен, довольно высок и темноволос, со спокойными и доброжелательными голубыми глазами, в которых можно было разглядеть характер зрелого человека. Брови стали гуще, чем пять лет назад, шея — крепче; говорить он начал больше в нос. Время превращало его из атлета в атланта.

Во мне это утро понедельника вызывало леденящее предчувствие смертельной опасности.

Принц снова бросил короткий взгляд на часы, на этот раз нахмурившись.

Я с надеждой подумал, что, если драгоценный Джонни не приедет вовсе, можно будет благополучно вернуться домой и забыть об этой истории.

Два высоких окна кабинета, как и в моей гостиной, выходили на подъездную дорожку перед домом. Вероятно, принц, как и я, предпочитал заранее знать, кто звонит в его дверь: это давало возможность при необходимости придумать какую-нибудь уловку.

Как раз на виду, посреди пустой гравийной площадки, одиноко и спокойно стоял мой серо-голубой «Мерседес». Пока я праздно смотрел в окно, на площадку стрелой влетел белый «Ровер», нацеленный прямиком на мою машину. В отчаянии, видя все происходящее как в замедленном кино, я безнадежно ожидал аварии.

Раздавшийся звук напоминал грохот металлолома на утилизационном заводе и сопровождался непрерывным гудком: очевидно, водителя «Ровера» прижало к рулю.

— О Боже! — в испуге воскликнул принц и вскочил на ноги. — Джонни!

— Моя машина! — откликнулся я, невольно выдав причину своего остолбенения.

К счастью, принц уже подходил к двери. Я по пятам за ним пробежал через вестибюль и вылетел во двор.

На звук столкновения и гудок в окна выглянуло множество испуганных лиц, но первыми на месте происшествия оказались мы с принцем. Передок «Ровера» взгромоздился на багажник моей машины, и вся сцена напоминала какую-то чудовищную механическую случку. Его колеса висели над землей, все сооружение выглядело весьма неустойчивым, а резкий запах бензина сразу заставил задуматься о возможных последствиях.

— Вытащим его, — торопливо сказал принц, дергая ручку двери водителя. — Господи...

Дверь перекосилась от удара, ее заклинило. Я подбежал к противоположной двери. То же самое. Джонни Фаррингфорд не смог бы точнее врезаться в мой «Мерседес», даже если бы очень постарался.

Вторая пара дверей была заперта, задняя дверь тоже. Настойчиво и раздражающе звучал гудок.

— Боже! Нужно вытащить его! — неистово крикнул принц.

Я вскарабкался на искореженную кучу металла и, цепляясь за осколки, протиснулся туда, где когда-то было ветровое стекло. Затем я извернулся и оторвал неподвижного человека от баранки. Наступила блаженная тишина. Но лица Джонни Фаррингфорда я узнать не мог.

Мне вовсе не хотелось вглядываться в окровавленные черты. Я протиснулся мимо него, поддерживая повисшую голову, и потянул заручку задней двери. Принц лихорадочно дергал дверь снаружи, но мне пришлось проделать несколько акробатических трюков и изо всей силы упереться ногами, прежде чем удалось ее распахнуть. Невольная мысль о том, что в этой металлической груде может проскочить искра, вызывала оторопь: я слышал и обонял вытекающий бензин. И от того, что этот бензин лился из разбитого бака моей машины, мне не становилось легче. Как, впрочем, и от того, что нынче утром я полностью заправил его.

Принц сунул голову в машину и ухватил шурина за плечи. Я прополз на переднее сиденье и вытащил безжизненные ноги из путаницы торчавших педалей.

Принц с недюжинной силой дергал Джонни за руки, а я как мог толкал ноги; мы понемногу перевалили его через спинку сиденья и просунули в заднюю дверь.

Здесь я выпустил ноги, принц потянул Джонни на себя, и тот выпал из машины на гравий, как новорожденный теленок из коровы. К тому времени подоспела помощь в лице слуги и садовника, и жертву осторожно унесли с места происшествия.

— Уберите его от машин, — распорядился принц и вновь обернулся ко мне:

— Бензин... Рэндолл, вылезайте-ка оттуда!

Этот совет был, пожалуй, лишним. Я никогда прежде не ощущал себя таким медлительным и неуклюжим, с такими неловкими руками и ногами.

Неизвестно из-за чего, но равновесие искореженных автомобилей нарушилось: то ли из-за наших манипуляций, то ли из-за моих не слишком осторожных движений, но «Ровер» начал крениться набок, а я все еще находился в нем. Я услышал, как принц панически крикнул:

— Рэндолл!

Я высунул ногу наружу, попытался перенести на нее свою тяжесть, и «Ровер» еще сдвинулся. Я на секунду замер, вцепился обеими руками в дверные стойкий рывком вышвырнул себя из машины, больно ударившись о землю боком и локтем. Быстро сгруппировавшись, я принял низкий старт, который сделал бы честь любому спринтеру.

«Ровер» с металлическим скрежетом сполз с моего «Мерседеса». Не могу сказать, произошло ли при этом замыкание в электропроводке, но наружу ударил сноп искр, словно одновременно чиркнули сотней зажигалок.

Взрыв отбросил машины одну от другой, и они я обе вспыхнули как адские печи. Бензиновые пары загорелись со свистом и грохотом, порыв раскаленного воздуха ударил меня в спину и помог отбежать подальше.

— У вас волосы горят! — констатировал принц, когда я поравнялся с ним.

Я провел ладонью по голове — так оно и было. Обеими руками я сбил пламя.

— Спасибо.

— Не стоит благодарности.

Он ухмыльнулся совсем не по-королевски:

— А ваши очки сидят точно на месте.

Как и положено, вскоре прибыли врач и машина «Скорой помощи», но Джонни Фаррингфорд задолго до этого успел очнуться и недоуменно посмотреть вокруг. Он лежал на удобном длинном диване в семейной гостиной. Рядом сидела его сестра-принцесса, которая, правильно оценив ситуацию, старательно промывала его раны.

— Что случилось? — захлопал глазами Фаррингфорд.

Слово за слово ему растолковали, что он ехал на машине и на пустой площадке величиной с теннисный корт умудрился въехать прямиком в зад моему «Мерседесу». Вот и все.

— Рэндолл Дрю, — представил меня принц.

— О-о.

— Чертовски глупая история, — небрежно бросила принцесса, но по ее напряженному лицу я угадал чувства старшей сестры, вечно защищавшей маленького братца.

— Я... я не помню.

Он увидел кучу окровавленных тампонов, валявшихся на подносе, капли крови, стекавшие с порезанного пальца, и собрался упасть в обморок.

— Джонни не выносит вида крови, — пояснила сестра. — Хорошо бы ему наконец перерасти эту слабость.

Травмы Фаррингфорда ограничивались несколькими порезами на лице, кости на первый взгляд казались целыми. Однако при каждом движении он вздрагивал и прижимал руки к бокам, словно пытаясь собрать себя воедино. Это сразу навело меня на мысль о сломанных ребрах.

Джонни Фаррингфорд был высоким, стройным я изящным молодым человеком с пышной копной курчавых рыжих волос, переходивших под подбородком в клочковатую бороденку. Нос, казалось, удлинился и стал острее, а обветренная загорелая кожа от потрясения стала серой.

— Дерьмовые подонки, — неожиданно сказал он.

— Могло быть и хуже, — с сомнением в голосе произнес принц.

— Да нет... Они избили меня, — пояснил Фаррингфорд.

— Кто? — Принц приложил тампон к кровоточившему порезу, видимо, решив, что Джонни бредит от сотрясения мозга.

— Эти люди... Я... — Тут он умолк и с величайшей осторожностью попытался сфокусировать взгляд на лице принца, словно считал, что это поможет ему привести мысли в порядок.

— Я ехал сюда... после этого... ну и... почувствовал... что покрываюсь потом. Я помню, как повернул и въехал в ворота... увидел дом...

— Какие люди?

— Которых ты послал... насчет лошади.

— Я никого не посылал.

Фаррингфорд медленно моргнул, и его взгляд вновь стал туманным.

— Они... они пришли на конюшню... я как раз думал... не пора ли выезжать сюда... чтобы встретиться с... тем парнем... ну, которого ты...

— Да. Это Рэндолл Дрю, вот он.

— Вот-вот... Хиггинс выгнал мою машину... «Ровер»... сказал, что у «Порше» что-то с новыми Покрышками... я вышел во двор... посмотреть ноги у Гручо... Лейкленд сказал, что все в порядке, но я хотел сам посмотреть, понимаешь... Они были вам сказали, что на два слова... что их ты прижал. Я сказал, что спешу, сел в машину... они втиснулись со мной... оттолкнули от руля... один из них погнал по шоссе, пока мы не выехали из деревни... там остановился... эти педерасты стали меня лупить... я им врезал пару раз... но двое на одного... тяжело, понимаешь.

— Они ограбили тебя? — спросил принц. — Нужно сообщить в полицию.

— На его лице появилось озабоченное выражение. Полиция означала огласку, а огласка неприятных сведений была для принца проклятием.

— Нет... — Фаррингфорд прикрыл глаза. — Они велели... держаться подальше от... от Алеши.

— Они что? — Принц дернулся, словно ударили его самого.

— Правда... знали, что тебе это не понравится...

— Что еще они говорили?

— Ничего. Чертова ирония судьбы... — чуть слышно пробормотал Фаррингфорд. — Ведь это ты хотел... найти Алешу... А по мне... гори оно все... синим пламенем.

— Отдохни, — велела взволнованная принцесса, вытирая липкую красную каплю с ободранного лба.

— Не разговаривай пока, Джонни, будь паинькой. — Она подняла глаза на нас, стоявших в изножье дивана. — Вы собираетесь что-нибудь делать с автомобилями?

Принц мрачно смотрел на два обгоревших остова и пять пустых огнетушителей, лежавших вокруг, как красные торпеды. Резкий запах в ноябрьском воздухе — вот и все, что напоминало о пламени, вздымавшемся выше крыши, и густом черном дыме. Пожарные в лице все тех же слуги и садовника стояли поодаль и с довольным видом разглядывали плоды своих трудов, ожидая дальнейших распоряжений.

— Вы считаете, что он был в обмороке? — спросил принц.

— Похоже на то, сэр. Он сказал, что вспотел. Не слишком приятно, когда тебя так отколошматят.

— А ведь он никогда не переносил вида крови.

Принц проследил взглядом траекторию, по которой проследовал бы «Ровер» с потерявшим сознание водителем, не окажись на его пути моя машина.

— Он должен был врезаться в один из этих буков, — заметил он, — а его нога была на акселераторе.

Вокруг лужайки стояли два ряда крепких старых деревьев, их лишенные листьев ветви сплетались между собой. Как можно было догадаться, их посадили, чтобы защищать дом от северо-западных ветров. Сделали это в том давнем веке, когда ландшафты планировали так, чтобы они радовали глаза будущих поколений; могучие стволы остановили бы танк, не то что «Ровер». Этим деревьям повезло, подумал я, ведь множество их ровесников пало под натиском бурь, засух и болезней.

— Просто счастье, что он не врезался в буки, — сказал принц таким тоном, что оставалось лишь гадать, о ком он сожалел — о Джонни или о деревьях. — Конечно, вашу машину тоже жаль. Надеюсь, она была застрахована?

Лучше будет, если вы скажете страховщикам, что произошел несчастный случай на стоянке. Не привлекайте к этому внимания. В наши дни автомобили списывают очень легко. Надеюсь, вы не станете выставлять претензии Джонни, ну и тому подобное? Я помотал головой. Принцу заметно полегчало. Он слегка улыбнулся и несколько расслабился.

— Нам бы не хотелось, чтобы сюда сползлись журналисты. Вспышки, телеобъективы... Стоит хоть одному пронюхать, и здесь будут пастись целые стада.

— Но это окажется слишком поздно, — перебил я.

— Вы ведь не будете говорить, что Джонни замешан в этом происшествии? — с тревогой спросил принц. — Никому? Мне бы очень не хотелось, чтобы пресса раздула эту историю. Это совершенно ни к чему.

— Хотите сказать, что людям не следует знать, как вы, рискуя жизнью, спасали брата своей жены?

— Да, — задумчиво подтвердил он, — и вы будете молодцом, если промолчите об этом. — Принц окинул взглядом мои обгоревшие волосы. — Да и не было там большой опасности. Если хотите, можете сказать, что спасли его сами.

— Нет, сэр, так не пойдет.

— Я и не думал, что вы согласитесь. Вам не больше моего хочется, чтобы они ползали вокруг со своими блокнотами и прочими причиндалами.

Он отвернулся и жестом более приглашающим, чем приказным подозвал садовника, который все еще торчал поблизости.

— И как мы поступим со всем этим, Боб?

Садовник знал все, что касалось перевозки аварийных автомобилей и гаражей, откуда можно было бы вызвать помощь, и взялся все устроить. Он разговаривал с принцем совершенно свободно; было видно, что эта свобода выработалась за много лет взаимного уважения и является стойкой опорой роялизма.

— Не знаю, что бы я делал без Боба, — заметил принц, когда мы возвращались в дом. — Если бы я сам стал звонить в гаражи и автомастерские и представляться, то там или не поверили бы и ответили, что они сами королева Шебы, или же, разволновавшись, недослушали бы и все перепутали. Боб вывезет эти автомобили без всяких хлопот, а вот если бы я взялся за это сам, то первым здесь оказался бы репортер.

На ступенях принц остановился и посмотрел на остов того, что некогда было моим любимым автомобилем.

— Мы дадим вам автомобиль, чтобы добраться домой. Нам нетрудно одолжить вам один из наших.

— Сэр, — перебил я его, — кто или что такое Алеша?

— Ха! — почти выкрикнул он, резко повернувшись ко мне. Его глаза вдруг сверкнули. — Вы впервые проявили интерес без нажима с моей стороны.

— Я сказал, что подумаю, смогу ли что-нибудь сделать.

— Имея в виду сделать как можно меньше.

— Ну, я...

— И посмотреть, не подсовывают ли вам тухлую рыбу.

— Э-э... — промямлил я. — Так как насчет Алеши?

— Это и есть та самая проблема, — ответил принц. — Мы ничего не знаем об Алеше. Именно это я и хотел уточнить.

Джонни Фаррингфорд очень скоро вышел из больницы и вернулся домой, так что уже через три дня после аварии я поехал навестить его.

— Простите за вашу машину, — сказал он при виде «РейнджРовера», на котором я приехал в этот раз. — Дерьмово получилось.

Он был очень взвинчен, лицо все еще оставалось бледным. Несколько порезов затянулись быстро, как это бывает только в юности; непохоже, что шрамы останутся на всю жизнь. По движениям чувствовалось, что болели у него в основном мышцы, а не кости. Все к лучшему, подумал я, это помешает ему тренироваться к Олимпиаде.

— Входите, — пригласил хозяин. — Кофе и все такое?

Он приглашающим жестом вытянул руку, и мы вошли в комнату, напоминавшую иллюстрацию к журнальной статье о сельском быте. Пол, выложенный каменными плитками, толстые ковры, массивные балки на потолке, большой камин, стены из старых неоштукатуренных кирпичей и множество продавленных диванов и стульев с выгоревшей ситцевой обивкой.

— Это не мой дом, — пояснил Фаррингфорд, чувствуя мое удивление, я снимаю его. Сейчас я принесу кофе.

Он скрылся за дверью в дальнем конце комнаты; я не спеша последовал за ним. Кухня, в которой он наливал кипяток в кофеварку, была оснащена всем, что только можно купить за деньги.

— Сахар? Молоко? Или вы хотите чай?

— Лучше кофе. И молока, пожалуйста.

Джонни внес поднос в комнату и поставил его на стол перед камином. На толстом слое старой золы горели уложенные дрова, но огонь совсем не грел. Я закашлялся, а потом с удовольствием выпил горячую жидкость, решив погреться если не снаружи, то хотя бы изнутри.

— Как вы себя чувствуете сейчас? — спросил я.

— Да... нормально.

— Но все еще потрясены, я думаю. Он содрогнулся всем телом.

— Понимаю, счастье, что я вообще остался жив. Слава Богу, вы вытащили меня оттуда, и все такое.

— Ваш родственник сделал ничуть не меньше.

— Больше, чем должен был, можно сказать.

Он засуетился с сахарницей, явно нервничая.

— Расскажите мне об Алеше, — попросил я. Коротко глянув на меня, Фаррингфорд отвел взгляд, и я убедился, что при этих словах его охватил приступ депрессии.

— Тут нечего рассказывать, — устало ответил он. — Алеша — просто имя, возникло оно летом. В сентябре в Бергли умер один из частников германской команды, и кто-то сказал, что это случилось из-за Алеши, которая приехала из Москвы. Конечно, было расследование и все такое прочее, но я не знаю о результатах, потому что не был прямо связан со всем этим, понимаете?

— Ну а непрямо? — уточнил я.

Он снова коротко взглянул на меня и чуть улыбнулся.

— Я хорошо знал его, этого немецкого парня. Ну, как это бывает, на всех международных соревнованиях встречаешься с одними и теми же людьми, понимаете?

— Да.

— Ну... Как-то вечером мы с ним поехали в клуб, в Лондон. Сейчас я понимаю, что свалял дурака, но я-то думал, что это просто карточный клуб.

Он играл в триктрак, как и я. За несколько дней до этого я взял его в свой клуб, так что думал, что это просто... э-э... ответная благодарность.

— Но это оказался не просто карточный клуб? — поспешно спросил я, так как Джонни попытался угрюмо замолчать.

— Нет, — вздохнул он, — там было полно... этих... ну... трансвеститов. — Депрессия Фаррингфорда явно нарастала. — Я сначала не понял. Да и никто не понял бы. Они все выглядели как женщины. Привлекательные. Попадались хорошенькие. Нам предложили стол. Было темно. И вышла девчонка, освещенная лучом, исполнять стриптиз, снимать с себя целую кучу воздушных покрывал... Она была красива... смуглая, но не чернокожая... красивые темные глаза... потрясающие маленькие грудки. Она разделась почти донага и стала танцевать с розовым боа из перьев... изумительно, на самом деле. Когда она поворачивалась спиной, на ней ничего не было, а когда оборачивалась лицом, то боа всегда падало на... ээ... главное место. Когда все закончилось, я зааплодировал. Тут Ганс наклонился ко мне, осклабился, как мартышка, и шепнул на ухо, что это был мальчик. — Его перекосило. — Я ощутил себя совершенным дураком. Я имею в виду... никому не придет в голову смотреть такие представления, зная, что это такое. Но когда тебя туда затащат...

— От этого можно обалдеть, — согласился я.

— Я сначала посмеялся, — продолжил он. — Любой бы посмеялся, не так ли? Но все-таки в этом было какое-то странное очарование. Ганс сказал, что видел этого мальчишку в ночном клубе в Восточном Берлине и был уверен, что тот мне понравится. Казалось, он понимал мое смущение. Думал, что это хорошая шутка. Я постарался воспринять все это спокойно, ведь я был у него в гостях, но, честно говоря, подумал, что это немного чересчур.

Ощущение задетой гордости, подумал я.

— Соревнования начались через два дня, а еще через день, после скачек, Ганс умер.

— Отчего он умер?

— Сердечный приступ.

— Но ведь он был молодым? — удивился я.

— Был, — подтвердил Джонни, — всего-навсего тридцать шесть. Тут задумаешься, правда?

— А что же случилось на самом деле? — продолжал я расспросы.

— Ну... пожалуй, ничего. Никто к нему и пальцем не притронулся. Ходили слухи — думаю, я был последним, до кого они дошли — что с Гансом было что-то не так. И со мной тоже. Что на самом деле мы были голубыми, понимаете, что я имею в виду? И что некая Алеша из Москвы приревновала Ганса, устроила скандал, и того хватил сердечный приступ. А еще, знаете ли, было сообщение, что если я когда-нибудь окажусь в Москве, то Алеша меня найдет и разберется со мной.

— А что это было за сообщение? В смысле, как вам его передали?

— Да все это, и само сообщение тоже, было только слухами. — Хозяин выглядел явно расстроенным. — Казалось, все это слышали. Несколько человек пересказали мне эти сплетни. Я даже понятия не имею, кто их распускал.

— И вы так серьезно к ним отнеслись?

— Конечно, нет. Все это чушь. Ни у кого не могло быть ни малейшего основания ревновать ко мне Ганса Крамера. Да к тому же после того вечера я старался избегать его — конечно, так, чтобы это не выглядело подчеркнутым, понимаете?

Я поставил пустую чашку на поднос и пожалел, что не надел второй свитер. Хозяин же, казалось, был совершенно невосприимчив к холоду.

— Но ваш родственник очень серьезно относится к этому.

— Он совершенно помешался от страха перед прессой, — скорчил рожу Фаррингфорд. — Разве вы не заметили этого?

— Мне показалось, что он их не любит.

— Они просто достали его, когда он пытался скрыть от них свой роман с моей сестрой. Я воспринимал это как забавную историю, но, видимо, для него все было по-другому. Если помните, из этого устроили целую сенсацию, ведь через две недели после помолвки наша мама вдруг подхватилась и сбежала со своим парикмахером.

— Я и забыл об этом, — сознался я.

— Как раз перед этим я уехал в Итон, — продолжал Джонни. — Это слегка поколебало мою самоуверенность, ну, понимаете, в смысле, когда парень имеет все, до чего может дотянуться. — Он говорил несерьезным тоном, но легко можно было угадать отголосок старой травмы. — Так что еще несколько месяцев они не могли пожениться, а когда наконец поженились, в газетах чуть не каждый день обсуждали половую жизнь моей матери. И всякий раз, когда печатают какие-нибудь сведения о любом из нас, снова начинают мусолить всю эту историю. Отсюда и эта странность у его королевского высочества.

— Тогда легко понять, — рассудительно заметил я, — почему он опасается, что вы на Олимпиаде окажетесь втянутым в какой-нибудь шумный скандал, а толпы досужих сплетников будут, как локаторы, отслеживать каждый вант шаг. И, возможно, попытаются связать ваше имя с сексуальными меньшинствами.

К этому моменту опасения принца казались мне вполне обоснованными, но Джонни был явно не склонен соглашаться со мной.

— Да не будет никакого скандала. Просто потому, что ему неоткуда взяться, — заявил он. — Вся эта история — просто глупость.

— Думаю, что именно это ваш родственник и Министерство иностранных дел хотят доказать. Ведь любая поездка в Россию связана с известным риском, а уж если едет кто-нибудь с репутацией гомосексуалиста, то возникает настоящая политическая опасность, так как там гомосексуализм преследуется законом. Они хотят, чтобы вы участвовали в Олимпиаде, и поэтому просят меня для вашей же безопасности расследовать эти слухи. Фаррингфорд упрямо стиснул зубы.

— Но это совершенно ни к чему.

— А как насчет этих людей? — напомнил я.

— Каких людей?

— Которые напали на вас и велели отвязаться от Алеши.

— Ах, эти... — Хозяин выглядел совершенно спокойным. — Ну, я думаю, кем бы эта Алеша ни была, она не желает расследования. Считает, что оно повредит ей. Вы не подумали о такой возможности?

Джонни нервно встал, взял поднос и вышел в кухню. Там он некоторое время гремел посудой, а когда вернулся, то явно не был расположен продолжать беседу.

— Пойдемте, я покажу вам лошадей, — предложил он.

— Сначала расскажите мне об этих людях, — настойчиво возразил я.

— А что вы хотите о них узнать? — Он поправил ногой высовывавшееся из камина полено, слегка оживив огонь.

— Это были англичане?

— Ну, наверно, удивленно ответил Фаррингфорд.

— Вы слышали их речь. Какой у них был акцент?

— Обычный. Думаю... ну... как обычно говорят рабочие.

— И все же были какие-нибудь особенности, — настаивал я. Он помотал головой, но я-то знал, что все акценты различаются, хотя бы самую малость — Ладно, они были ирландцами? Шотландцами? Валлийцами? А может быть, они из Лондона, Бирмингема или Ливерпуля? Или с запада? Всех их легко различить.

— Наверно, из Лондона, — сказал он наконец.

— Не иностранцы? Скажем, русские?

— Нет. — Казалось, Джонни впервые задумался о том, кем были его обидчики. — Грубая, некультурная речь, почти все согласные проглочены. Южная Англия. Лондон, юго-восток, в крайнем случае Беркшир.

— То есть тот самый акцент, который вы ежедневно слышите вокруг себя?

— Думаю, что да. Во всяком случае, я не заметил никаких особенностей.

— Как они выглядели?

— Оба здоровенные... — Он наконец сложил каминные принадлежности в аккуратный ряд и выпрямился. — Выше меня. Мужики как мужики. Никаких примет. Ни бороды, ни хромоты, ни заметных шрамов. Жаль, конечно, что я такой бестолковый, но думаю, что не смогу узнать их на улице.

— Но, если они войдут в эту комнату, — возразил я, — вы их узнаете.

— Вы хотите сказать, я почувствую, если это окажутся они?

— Я хочу сказать, что на самом деле вы помните больше, чем вам кажется, и если вашу память подтолкнуть, все встанет на свои места.

С сомнением поглядев на меня, Фаррингфорд пообещал:

— Я обязательно дам вам знать, если увижу их.

— Они как пить дать заявятся с еще одним, так сказать, предупреждением, — задумчиво сказал я, — если вы не сможете убедить своего родственника бросить это дело.

— О Боже, вы так считаете? — Джонни обернулся к двери, вздернув свой тонкий хищный нос, словно приготовился отразить немедленное нападение.

— Все, что вы говорите, не слишком успокаивает, вам не кажется?

— Это тактика запугивания — Что?

— Врезать по больному месту, — пояснил я.

— А-а... ну да...

— Дешево и частенько бывает сердито.

— Ладно. В смысле, чего еще можно ожидать?

— Это зависит от того, кого хотят напугать. Вас, меня или вашего зятя.

Фаррингфорд уставятся в пространство. Мне стало ясно, что он до сих пор не рассматривал ситуацию с такой точки зрения.

— Понятно, к чему вы клоните, — сказал он наконец. — Но все это чересчур тонко для меня. Пойдемте посмотрим лошадей. Ихто я понимаю. Они даже если и убьют вас, то без злого умысла.

Стоило пройти пятьдесят ярдов, отделявших дом от конюшни, как с хозяина слетела вся его нервозность и подавленность. Лошади были частью его самого, и пребывание рядом с ними возвращало Фаррингфорду спокойствие и душевное равновесие.

Конюшни представляли собой небольшой четырехугольник глины и гравия, окруженный деревянными сараями старой постройки. Еще там имелись подстриженный газон, раскидистое дерево и пустые кадки для цветов. Строения были окрашены облупившейся зеленой краской. Чувствовалось, что весной здесь вырастут сорняки.

— Когда я вступлю в права наследства, то куплю себе конюшню получше, — заметил Джонни, вновь непостижимым образом угадав мои мысли. — А эту я арендую. Опекуны, видите ли.

— Приятное место, — мягко сказал я.

— Но неудобное.

Тем не менее его опекуны вкладывали деньги в стоящие вещи, у каждой из которых были четыре ноги, голова и хвост. Хотя шел восстановительный период, все пять лошадей выглядели мускулистыми и хорошо упитанными. В основном это было потомство чистокровных жеребцов от охотничьих кобыл, смотрелись они как картинка, а Джонни с увлечением и гордостью рассказывал мне историю каждой лошади. Впервые за время нашего знакомства он ожил. В нем проявились целеустремленность и неподдельный фанатизм — вечное топливо олимпийского огня.

Казалось, даже рыжие кудри Фаррингфорда стали жестче, хотя, возможно, виной тому был сырой воздух. Но блеск в его глазах, крепко сжатые зубы, энергичные движения — все это не было связано с погодой. Энтузиазм такого рода сродни заразной болезни. Я сразу же почувствовал в душе внутренний отклик и понял, почему все так старались помочь ему с поездкой в Россию.

— С этой лошадью у меня и британской команды появляются хорошие шансы. Но это не высший мировой класс, я знаю. Мне нужно что-нибудь получше.

Немецкая лошадь. Я видел ее. И я мечтаю об этой лошади. — Он перевел дыхание и негромко хохотнул, словно ощущал свою одержимость и пытался замаскировать ее. — Я еще кое-что вам скажу.

Хотя в его голосе слышалось самоосуждение, но на лице, покрытом чуть поджившими порезами, оно никак не отразилось.

— Я завоюю золото, — закончил он.

## Глава 3

Мои сборы в поездку представляли собой решающий смотр сил и подтягивание резервов для обороны ослабленных легких по принципу «кто предупрежден, тот защищен». Кроме того, я уложил толстый шерстяной шарф, запасные очки, пару романов и фотоаппарат.

— Ты ипохондрик, — констатировала Эмма, взиравшая на мою аптечку со смешанным чувством насмешки и трепета.

— Не говори под руку. Все, что здесь есть, — необходимо.

— Ну конечно. Вот это, например, что такое? — Она вынула пластиковый пузырек и встряхнула его как погремушку.

— Таблетки вентолина. Положи на место.

Эмма все же сняла крышку и вытряхнула таблетку на ладонь.

— Маленькая розовая. Для чего она?

— Помогает дышать.

— А это? — Она поднесла к глазам маленький жестяной цилиндрик и прочла надпись на желтом ярлычке. — Интал в капсулах?

— Помогает дышать.

— А это? Это? — Она вытаскивала упаковки одну за другой и укладывала в ряд.

— Это?

— То же самое.

— А шприц, помилуй Бог, зачем шприц?

— Это последний рубеж обороны. Если адреналин не поможет, придется взяться за него.

— Ты серьезно?

— Нет, — ответил я, хотя, возможно, следовало сказать «да». Правильного ответа я никогда не знал сам.

— Почему такая паника из-за легкого кашля? — Эмма окинула взглядом устрашающую выставку приспособлений жизнеобеспечения с превосходством человека, от природы щедро одаренного здоровьем.

— Мрачные предчувствия, — заявил я. — Положи-ка все это на место.

Она так тщательно укладывала лекарства, что я рассмеялся.

— Знаешь, — задумчиво сказала Эмма, — ведь все эти снадобья от астмы, не от бронхита.

— Когда я заболеваю бронхитом, у меня начинается астма.

— И так далее?

Я отрицательно помотают головой и спросил в свою очередь:

— Как насчет того, чтобы отправиться в кровать?

— В воскресенье, в полчетвертого дня, да еще с инвалидом?

— Мы справимся.

— Тогда ладно, — согласилась Эмма, и все было великолепно, причем я ни разу не кашлянул и не высморкался.

На следующий день Руперт Хьюдж-Беккет в своем лондонском офисе вручил мне билет на самолет, визу, гостиничную броню и список с именами и адресами. Он должен был отдать мне еще кое-что.

— А как насчет ответов на мои вопросы?

— Боюсь... э-э... они пока что недоступны.

— Почему?

— Материалы все еще... э-э... в руках следователей.

Он старательно прятал от меня глаза, изучая свои руки с точно таким же интересом, как когда-то в моей гостиной. Он должен был уже знать на них каждый волосок, каждую морщинку и жилку.

— Вы, наверно, хотите сказать, что даже не начинали работу? — недоверчиво спросил я. — Вы должны были получить мое письмо самое позднее в прошлый четверг. Шесть дней тому назад.

— Вот ваши фотографии. Но вы же понимаете, что... э-э... были некоторые... трудности в том, чтобы в такой короткий срок оформить визу.

— Какой смысл в визе, если у меня нет информации? А разве вы не могли одновременно добыть и то и другое?

— Мы думали... э-э... факс. В посольстве. Мы сможем выслать вам сведения, как только получим их.

— А я буду непрерывно бегать вокруг и смотреть, не влетел ли в форточку почтовый голубь?

Хьюдж-Беккет строго улыбнулся, не разжимая неподвижных губ.

— Вы можете позвонить, — указал он. — Телефон есть в этой бумаге.

— Он чуть откинулся в своем роскошном кресле и посмотрел честным взглядом на свою руку, словно рассчитывал увидеть, что линия жизни на ладони за последние полминуты успела полностью изменить конфигурацию. — Мы, конечно, поговорили с врачом, который оказывал помощь Гансу Крамеру.

— И что? — подбодрил я его, так как он явно собирался поставить здесь точку.

— Он был дежурным врачом на соревнованиях по троеборью. Он осматривал девушку, сломавшую ключицу, когда кто-то вошел и сказал, что один из немцев потерял сознание. Врач сразу же бросил пациентку, но, когда добрался до места, Крамер был уже мертв. По его словам, он попытался сделать ему закрытый массаж сердца, необходимые инъекции, искусственное дыхание, но все было тщетно. Тело, так сказать, посинело... а причиной смерти была названа... э-э... сердечная недостаточность.

— Или, другими словами, сердечный приступ.

— Э-э... да. Конечно, было сделано вскрытие. ; Естественная смерть.

Ужасно, когда умирают такие молодые.

Все эти сведения совершенно бесполезны, грустно подумал я. Разве что Ганс Крамер оказался настолько неосмотрителен, что проглотил решающую улику. Ничто не говорило о возможности смерти во время любовной игры, ничто не подтверждало сложившуюся легенду. Было очевидно, что слухи о какой-то Алеше ходили лишь потому, что Крамер не мог опровергнуть их.

— Имена и адреса остальных участников немецкой команды?

— Будут.

— А имена и адреса участников команды России, приехавших на международные соревнования в Бергли?

— Будут.

— А русских наблюдателей?

— Будут.

Я уставился на Хьюдж-Беккета. Эти сведения, которые могли бы оказаться очень полезными, представляли собой описание «русских наблюдателей», трех человек, которые на полуофициальном положении в прошлом году присутствовали на множестве соревнований, где выступала их команда, а не только на международных скачках в Бергли. Смысл их присутствия можно было охарактеризовать различными словами: «шпионаж», «изучение хода соревнований», «отслеживание наших лучших лошадей» и даже «анализ подготовки спортсменов Запада для того, чтобы выставить их дураками на Олимпиаде». Я мог бы добыть их с помощью нескольких телефонных звонков людям, связанным со скаковым миром.

— Принц говорил, что вы согласились проделать кое-какую подготовительную работу, — напомнил я.

— Мы намеревались, — уточнил он, — но ваша роль на сцене международной политики крайне незначительна. Мое учреждение на этой неделе занималось делами гораздо более серьезными, чем... э-э... лошади.

Его ноздри слегка раздулись, и в голосе прозвучала та же неприязнь, что и во время визита ко мне.

— Рассчитываете ли вы, что мне удастся выполнить это поручение?

Хьюдж-Беккет продолжают молча изучать свои руки.

— Желаете ли вы мне успеха?

Он перевел взгляд на мое лицо с таким видом, будто оторвал от земли двухтонную тяжесть.

— Я был бы рад, если бы вы осознали, что обеспечение лорду Фаррингфорду возможности выступить на Олимпиаде означает всего-навсего, что он получит шанс доказать, что он сам или его лошадь достаточно хороши. Но это не тот предмет, ради которого мы хотели бы пожертвовать хоть чем-нибудь из... э-э... деловых отношений с Советским Союзом. На самом деле мы не хотели бы оказаться, в Положении, когда нам пришлось бы приносить извинения.

— Тогда просто чудо, что вы уговаривали меня поехать в Москву.

— Этого хотел принц?

— И он обратился к вам?

Хьюдж-Беккет чопорно поджал губы.

— Это была вовсе не безосновательная просьба. Но если бы все мы не одобряли данное вам поручение, то отказались бы от любой помощи.

— Ну ладно, — сказал я, поднимаясь и рассовывая бумаги по карманам.

— Я понял, что вы стремитесь избежать впечатления, будто не считаетесь с желаниями члена королевской семьи. Поэтому вы хотите, чтобы я поехал, задал несколько беспредметных вопросов и получил на них бессодержательные ответы. В итоге принц воздержится от покупки немецкой лошади, Джонни Фаррингфорд не будет включен в команду и никому не потребуется для этого пальцем шевельнуть.

Он окинул меня взглядом, полным мировой скорби высокопоставленного государственного служащего.

— Мы забронировали для вас комнату на две недели, — сообщил он, но, конечно, вы можете вернуться раньше, если захотите.

— Спасибо.

— Если вы прочтете этот список, то увидите, что мы приготовили один-другой: э-э: контакт, который может пригодиться.

Я пробежал глазами короткий список, возглавляемый британским посольством. Набережная Мориса Тореза, 12.

— Одна из следующих фамилий принадлежит человеку, имеющему отношение к подготовке советской команды по многоборью.

Я был приятно удивлен.

— Что ж, это уже лучше.

Хьюдж-Беккет улыбнулся не без оттенка самодовольства.

— Мы не такие уж бездельники, какими вы нас считаете. — Он откашлялся. — Последнее имя в этом списке — студент Московского университета.

Он англичанин и приехал туда на год по обмену. Конечно, он говорит по-русски. Мы предупредили его о вашем приезде. Он пригодится, если вам потребуется переводчик, но мы просим вас не делать ничего такого, что помешало бы ему закончить учебный год.

— Поскольку он важнее лошадей?

Хьюдж-Беккет одарил меня натянутой холодной улыбкой.

— Большинство вещей важнее лошадей, — подтвердил он.

Согласно билету, полученному от Хьюдж-Беккета, уже на следующий день я удобно расположился в первом салоне самолета Аэрофлота, который должен был приземлиться в шесть часов вечера по местному времени. Большинство моих соседей составляли чернокожие. Наверно, кубинцы, лениво подумал я. Но в этом изменчивом мире они могли оказаться откуда угодно: нынешние противники завтра становятся союзниками. Они были одеты в прекрасно сшитые костюмы, белые рубашки и элегантные галстуки, близ трапа самолета их ждали длиннющие лимузины. Менее значительным персонам предстояло пройти через обычную иммиграционную процедуру, но у меня здесь не возникло ни малейшей задержки.

Таможенник сделал мне разрешающий жест, словно я нисколько не интересовал его, хотя за соседней стойкой буквально набросились на мужчину моего возраста. Таможенники читали каждый клочок бумаги, выворачивали все карманы, рассматривали швы подкладки чемодана. Объект внимания стойко и спокойно все переносил. Он не протестовал, не возмущался, даже, как мне показалось, вовсе не волновался. Когда я проходил мимо, один из таможенников взял пару трусов и принялся тщательно ощупывать резинку Только я успел подумать, не взять ли такси, как проблема отпала, поскольку, оказывается, меня тоже ожидали. Девушка в коричневом пальто и желто-коричневой вязаной шапочке внимательно посмотрела на меня и спросила:

— Мистер Дрю?

Угадав по моей реакции, что обратилась по адресу, она представилась:

— Меня зовут Наташа, я из «Интуриста». Мы позаботимся о вас, пока вы будете в Москве. В гостиницу мы отвезем вас на машине. — Она обернулась к женщине чуть постарше, стоявшей в двух шагах. — Моя коллега Анна.

— Как мило с вашей стороны проявить такую заботу, — вежливо сказал я. — Как вы меня узнали?

Наташа деловито взглянула в зажатую в кулаке бумажку.

— Англичанин, тридцати двух лет, темные волнистые волосы, очки с затемненными коричневыми стеклами, без бороды и усов, хорошо одет.

— Автомобиль на улице, — перебила Анна. Я подумал, что в этом нет ничего удивительного, ведь именно там всегда находятся автомобили в аэропортах.

Невысокая, коренастая Анна была одета в практичное серое пальто и более темную, серую же, шерстяную шляпку. На ее лице было какое-то отталкивающее застывшее выражение, каким-то образом распространявшееся на ее выпяченный живот и широкие носки ботинок. Она держалась вполне приветливо, но, вероятно, лишь постольку, поскольку я вел себя соответственно ее ожиданиям.

— У вас есть шапка? — приветливо спросила Наташа. — На улице холодно. Меховая шапка вам просто необходима.

Я успел ощутить прелесть климата, пока добежал от трапа самолета до автобуса и от автобуса до дверей аэропорта. Большинство пассажиров вышло из самолета в головных уборах, я же поеживался, пряча нос в свой пушистый шарф.

— Вы можете облысеть, — серьезно сказала Наташа. — Вам необходимо завтра же купить шапку.

— Ну что ж... — неуверенно пробормотал я. У нее были роскошные темные брови и светлая кожа теплого оттенка, губы она красила неброской бледно-розовой помадой. В ее глазах иногда вспыхивали смешливые искорки. — Вы впервые в Москве?

— Да, — подтвердил я.

Около выхода стояли кружком четверо здоровенных мужчин. Казалось, что они беседовали, но их взгляды были устремлены наружу, никто из них не говорил. Наташа и Анна, не обращая внимания, прошли мимо них, будто они были нарисованы на стене.

— Кто попросил вас встретить меня? — полюбопытствовал я.

— Конечно, наше управление «Интуриста», — ответила Наташа.

— Но кто обратился к ним?

Обе девушки вежливо посмотрели на меня и промолчали. Я сделал из этого вывод, что они не знали этого, да и не желали знать.

Автомобиль с водителем, не говорившим по-английски, мчался по широкому пустынному шоссе. В дальнем свете фар метались редкие хлопья снега. Проезжая часть, обрамленная неровным грязно-серым снеговым барьером, была чиста. Я дрожал в пальто скорее от антипатии к окружающему, чем от погоды: в машине было достаточно тепло.

— Для конца ноября сейчас довольно тепло, — сказала Наташа. — Сегодня весь день было около нуля. Обычно к этому времени снег уже ложится на всю зиму, а сегодня шел дождь.

Неуютные автобусные остановки, которые я видел из окна, были почти пусты. В некоторых из них находились по три-четыре человека, ожидавших автобуса.

— Если хотите, — предложила Анна, — завтра вам можно было бы устроить автобусную экскурсию по городу с гидом, а послезавтра посетить Выставку достижений народного хозяйства.

— Мы постараемся достать вам билеты на балет и в оперу, — добавила Наташа.

— В вашей гостинице всегда много англичан, приезжающих в Москву на отдых по путевкам, — сказала Анна. — Вы могли бы присоединиться к ним на экскурсии по Кремлю или другим интересным местам.

Посмотрев на своих спутниц, я пришел к выводу, что они искренне стараются быть полезными.

— Спасибо, — сказал я, — но я собираюсь в основном посещать друзей.

— Если вы сообщите нам, куда хотите пойти, — искренне сказала Наташа, — мы поможем вам.

В моей комнате в гостинице «Интурист» вдоль одной стены стояла кровать, а вдоль другой — диван. Помещение вполне годилось для одного. В точно такой же комнате напротив, куда я бросил беглый взгляд, когда дверь на мгновение открылась, стояла двуспальная кровать. У окна, занимавшего всю стену моего номера, была устроена широкая полка, на которой стояли телефон и настольная лампа. Еще там были стул, встроенный платяной шкаф и ванная.

Коричневый ковер, узорчатые красноватые шторы, темнозеленый диван и такое же покрывало на кровати. Обычный нормальный гостиничный номер, без всякого национального колорита. Он мог бы находиться в Сиднее, Лос-Анджелесе или Манчестере.

Я распаковал свои скудные пожитки и посмотрел на часы. «Ваш ужин — в восемь часов, — предупредила Анна, — пожалуйста, приходите в ресторан. За ужином я помогу вам спланировать завтрашний день». Нужно было как-то избавиться от опеки «нянек», но, поскольку в мои намерения не входило немедленно вызывать их волнение, я решил покорно последовать совету. К тому же короткая передышка наверняка пойдет мне на пользу.

Налив виски в стаканчик для чистки зубов, я присел на диван, но, когда поднес стакан ко рту, зазвонил телефон.

— Это мистер Рэндолл Дрю?

— Да, — ответил я.

— Приходите в бар гостиницы «Националь» в девять часов, — сказал незнакомый голос. — Из гостиницы выйдете направо, свернете еще раз направо за угол, и справа от вас окажется гостиница «Националь». Пройдете по короткому коридору, слева будет бар. Встретимся в девять, мистер Дрю.

Прежде чем я успел спросить, кто говорит, в трубке раздались гудки.

Я отпил виски. Единственным способом выяснить, с кем я говорил, было принять приглашение.

Через некоторое время я достал памятку Хьюдж-Беккета. Телефон в моем номере был включен в городскую сеть, поэтому я набрал номер английского студента Московского университета и в ответ услышал какие-то непонятные русские слова.

— Стивен Люс, — как можно отчетливее выговорил я. — Могу ли я поговорить со Стивеном Лю-сом?

Русский голос сказал по-английски: «Ждите». Я ждал. Всего через три минуты я услышал голос молодого англичанина:

— Да, кто это?

— Меня зовут Рэндолл Дрю, — начал я, — я...

— О да, — прервал он. — Откуда вы звоните?

— Из моей комнаты в гостинице «Интурист».

— Какой у вас номер? Номер телефона, он должен быть написан на аппарате.

Я прочел номер.

— Отлично, — продолжал мой собеседник. — Давайте встретимся завтра. Двенадцать часов вас устроит? Это время моего ленча. На Красной площади, перед храмом Василия Блаженного, о'кей?

— Э... да, — согласился я.

— Ну и отлично, — последовал ответ. — Мне нужно идти. Пока. — И он повесил трубку.

Наверно, в московском воздухе витает какая-то зараза, подумал я, набирая следующим номер. Я звонил человеку, связанному с тренерами советской сборной. Снова мне ответили по-русски. Я по-английски попросил мистера Кропоткина, но на сей раз мне не повезло. После непродолжительной паузы я повторил вопрос. На другом конце провода взволнованно проговорили что-то непонятное и выразительно бросили трубку.

Я счел за лучшее связаться с британским посольством. Моим собеседником оказался атташе по культуре.

— Конечно, — сказал он с итонским произношением, — мы знаем о вашей поездке. Не хотите ли зайти выпить завтра вечером? Например, в шесть часов?

— Отлично, — сказал я, — но...

— Откуда вы звоните?

— Из гостиницы. — Не дожидаясь вопроса, я продиктовал номер.

— Замечательно, — быстро сказал атташе. — С нетерпением ожидаю встречи.

Снова торопливый отбой. Я допил виски и задумался. Моя наивность, видимо, пугала старожилов этого города.

Анна ожидала меня около ресторана и вышла мне навстречу. Оказалось, что под пальто она носила зеленый шерстяной костюм с бронзовыми пуговками, который был бы вполне уместен в респектабельной лондонской конторе. Ее чистые каштановые волосы, в которых виднелись седые нити, были хорошо причесаны. Она явно была человеком, умевшим давать советы и планировать.

— Вы можете расположиться здесь, — сказала она, указывая на ряд столов близ длинного, во всю стену, окна. — Это те самые английские туристы, о которых я вам говорила.

— Спасибо.

— А теперь, что касается завтрашнего дня...

— Завтра, — любезно сказал я, — я рассчитываю побывать на Красной площади, в Кремле и, возможно, в ГУМе. У меня есть карта и путеводитель, так что я не потеряюсь.

— Но мы можем включить вас в одну из экскурсионных групп, — веско возразила Анна. — Есть специальные двухчасовые экскурсии по Кремлю, с посещением Оружейной палаты.

— Поверьте, меня это не привлекает. Я не большой любитель музеев и тому подобного.

Моя опекунша была явно недовольна, но после еще одной бесплодной попытки уговоров сказала, что мой ленч — в полвторого, когда должна вернуться группа из Кремля. А в полтретьего отправится автобусная экскурсия по городу.

— Да, — сказал я. — Это очень удобно.

Я совершенно явно ощущал, как в Анне нарастало напряжение. Туристы, желавшие гулять сами по себе, явно представляли для нее проблему, хотя я не мог понять почему. Мое полусогласие было, видимо, принято за добрый знак, поскольку Анна таким тоном, будто обещала ребенку гору конфет, сказала, что билеты на оперу в Большой театр будут почти наверняка. Столы, каждый на четверых, начали заполняться. Ко мне присоединились вопросительно улыбавшаяся чета средних лет из Ланкашира и тот самый человек, которого так старательно обыскивали на таможне. Мы обменялись банальными приветственными репликами, и ланкаширская леди принялась обсуждать таможенников из аэропорта.

— Нам пришлось столько времени просидеть в автобусе, пока вас наконец не отпустили.

Невысказанный вопрос повис в воздухе. Длинноволосый объект любопытства, облаченный в джинсы и свитер, разболтал в борще сметану и счел, что пора ответить.

— Они вцепились меня и обшарили с головы до пяток, — заявил он, наслаждаясь произведенным впечатлением.

— Ох! — с деланным ужасом и трепетом воскликнула ланкаширская леди.

— И что же они искали?

— Не знаю, — пожал плечами Герой дня. — У меня они не смогли найти ничего. Я позволил им убедиться в этом, и в конце концов меня оставили в покое.

Его звали Фрэнк Джонс, он был школьным учителем из Эссекса и в Москву приезжал уже в третий раз. Великая страна, сказал он. Ланкаширская чета с сомнением отнеслась к его словам, а затем все мы принялись за какое-то серое мясо неизвестного происхождения. Последовавшее за ним мороженое было лучше, но я подумал, что не было смысла предпринимать путешествие ради гастрономических изысканий.

Нечего делать, пришлось отправляться в гостиницу «Националь». Я надел пальто и завернулся в теплый шарф. Снег с дождем хлестал мне в лицо, волосы отсырели, пронизывавший ветер забирался под одежду. Мокрый асфальт блестел, хотя еще не покрылся льдом. Было достаточно холодно, я чувствовал это верхушками легких. Для того чтобы сорвать мою миссию, достаточно подхватить бронхит, подумал я, и под влиянием минутного порыва чуть не распахнул пальто навстречу холоду. Но на самом деле все, что угодно, было лучше, нежели кашлять и отхаркивать мокроту, сидя в гостиничном номере.

Бар гостиницы «Националь» безвкусной роскошью напоминал старомодный паб времен короля Эдуарда или пришедший в упадок маленький лондонский клуб.

На устланных коврами полах стояли три длинных стола, окруженные каждый восемьюдесятью стульями, было и несколько небольших столиков на трех-четырех человек. Большинство стульев было занято; перед стойкой, находившейся в углу, стояло два ряда людей. Вокруг разговаривали на английском, немецком, французском, множестве других языков, но никто не спрашивал входящих, нет ли среди них Рэндолла Дрю, недавно прилетевшего из Англии.

Прождав несколько минут, я подошел к бару и подобающим образом получил порцию виски. На часах к тому времени было четверть десятого. Некоторое время я пил стоя, а когда один из маленьких столиков освободился, сел, но ко мне никто не присоединился. В девять тридцать пять я купил вторую порцию, а в девять пятьдесят пришел к выводу, что если все мое расследование пойдет так же успешно, то бронхит мне не потребуется.

Когда в две минуты одиннадцатого я посмотрел на часы и допил свой стакан, от ряда стоявших перед стойкой отделился человек.

— Рэндолл Дрю? — обратился он ко мне, поставив два полных стакана на стол и усаживаясь на один из свободных стульев. — Извини, парень, что заставил тебя ждать.

Я точно помнил, что все время, пока я был здесь, он находился перед стойкой, время от бремени обмениваясь репликами с соседями или барменом или глядя в стакан. Обычный завсегдатай баров, рассчитывающий найти мудрость веков в смеси воды и спирта.

— И зачем было нужно заставлять меня ждать? — спросил я.

Вместо ответа человек что-то хрюкнул, поднял колючие серые глаза и подтолкнул ко мне один из стаканов. Это был крепкий мужчина лет сорока. Его длинная шея выглядывала из распахнутого темного двубортного пиджака, развевавшегося при ходьбе. Чуть поредевшие на макушке черные волосы были аккуратно зачесаны.

— В Москве нужно быть осторожным, сказал он.

— Гм-м... А у вас есть имя? — спросил я.

— Херрик. Малкольм Херрик. — Он сделал паузу, ожидая моей реакции, но я никогда не слышал о нем. — Московский корреспондент «Уотч».

— Как дела? — вежливо спросил я, но никто из нас не протянул руки.

— Это тебе не детские игры на лужайке, — неожиданно сказал Херрик, — говорю для твоего же блага.

— Очень признателен, — пробормотал я.

— Ты приехал сюда задавать дурацкие вопросы насчет этого аутсайдера Фаррингфорда.

— Почему аутсайдера?

— Я не люблю его, — отрезал он. — Но это к делу не относится. Я уже задал все возможные вопросы об этом дерьмовом деле и узнал все, что можно было узнать. И если бы оттуда воняло, я нашел бы источник вони. Знаешь, парень, никто не сравнится со старым газетчиком, когда нужно раскопать какую-нибудь грязь, имеющую отношение к благородным графам.

Даже его голос производил впечатление физической силы. Я не хотел бы, чтобы он постучал в мою дверь, если я попадусь на зуб журналистам: способности к состраданию у него было не больше, чем у торнадо.

— Как же вы все это узнали? — вставил я. — И откуда вы знаете, что я приехал сюда, зачем приехал и что остановился в «Интуристе»? Да к тому же смогли позвонить мне почти сразу же после того, как я вошел в номер?

Херрик снова окинул меня тяжелым, ничего не выражавшим взглядом.

— Нам ведь не нужно знать слишком много, правда, парень? — Отпив глоток, он продолжал:

— Это мне пропела одна маленькая птичка в посольстве. Что еще ты хочешь узнать?

— Продолжайте, — сказал я, когда он умолк.

— Не буду называть источники, — ответил он без всякого выражения.

— Но скажу тебе, парень, что это не новая история. Я уже несколько недель бегу по следу. Посольство тоже пустило своих ищеек. Если хочешь знать, они даже послали одного из разведки втихаря собирать слухи в очередях, которые тут на каждом шагу. Все это оказалось одним большим ляпом. Было чертовски глупо послать тебя сюда. Эти фанатики в Лондоне не хотят слышать слово «пустышка», хотя вся эта история не стоит выеденного яйца.

Я снял очки, посмотрел стекла на свет и надел их снова.

— Ладно, — негромко сказал я, — очень мило, что вы побеспокоились обо мне, но не могу же я вернуться, даже не попытавшись разобраться, верно?

Ведь мне оплачивают проезд, гостиницу и все прочее. Но думаю, — решил я пустить пробный шар, — вы могли бы рассказать мне, что вам удалось узнать.

Это избавило бы меня от утомительной беготни.

— Помилуй Бог, — взорвался Херрик, — ты хочешь, чтобы тебя привели за ручку, так, что ли? — Он прищурил глаза, поджал губы и в очередной раз оглядел меня. — Ну что ж, слушай, парень. Минувшим летом трое русских наблюдателей ездили в Англию на это трижды проклятое троеборье. Чиновники из подкомитетов, которых посылали для проработки деталей плана проведения конных соревнований на Олимпиаде. Я разговаривал со всеми тремя в их огромном Национальном олимпийском комитете на улице Горького, напротив музея Красной Армии. Они видели езду Фаррингфорда на всех соревнованиях, но между ним и событиями в России нет абсолютно никакой связи. «Нет, нет и нет» — вот их единодушное мнение.

— Что ж, — уступил я, — а что вы скажете о русской команде, приезжавшей на соревнования в Бергли?

— До них не доберешься, парень. Ты никогда не пробовал брать интервью у кирпичной стены? Официальный ответ гласил, что русская сборная не имела контактов ни с Фаррингфордом, ни с британским гражданским населением — тем более что они вообще не говорят по-английски. Я заранее был в этом уверен, но промолчал.

— А вы узнали что-нибудь о девушке по имени Алеша?

Услышав имя, Херрик подавился спиртным. Мои слова вызвали у него приступ гомерического хохота.

— Для начала, парень, Алеша вовсе не девушка. Алеша — мужское имя.

Уменьшительное. Как Дики от Ричард. Алеша — производное от Алексей.

— Да ну? — И если ты поверил этому трепу насчет покойного немца и его любовника — мальчишки из Москвы, — можешь выбросить все это из головы. Тебя за одни лишь такие разговоры засунут в кувшин и крепко заткнут пробкой. Здесь гомосексуалистов не больше, чем бородавок на бильярдном шаре.

— А остальные участники немецкой команды? Им вы смогли задать вопросы?

— С ними разговаривали дипломаты. Никто из гансов ничего не знает о делах Крамера.

— А сколько Алеш может быть в Москве? — осведомился я.

— А сколько Диков в Лондоне? — вопросом на вопрос ответил Херрик.

— Население обоих городов примерно одинаково.

— Выпьете еще? — перебил я. Журналист поднялся и оскалил зубы в подобии улыбки. Но тяжелый взгляд ничуть не смягчился.

— Я принесу, — сказал он, — если ты меня субсидируешь.

Я дал ему пятерку, которую отложил про запас. Здесь расплачивались только иностранной валютой, сказал мне бармен. Рубли и деньги стран Восточного блока не принимали. Этот бар предназначался для гостей с той стороны железного занавеса, которым следовало оставить здесь как можно больше франков, марок, долларов и иен. Сдачу возвращали очень точно в той же валюте, которой расплачивался посетитель.

После следующего стакана Малкольм Херрик слегка оттаял и рассказал мне о своей работе в Москве.

— Прежде британские корреспонденты торчали здесь дюжинами, но сейчас большинство газет их отозвало. Осталось пять-шесть человек, не считая парней из агентств новостей, типа «Рейтер» и ему подобных. Дело в том, что если в Москве происходит что-нибудь важное, то об этом сначала узнают за границей. Потом новости возвращаются к нам по радио от всемирной службы новостей. Мы с тем же успехом могли бы получать всю информацию об этой стране у себя дома.

— Вы можете разговаривать по-русски? — прервал я его рассказ.

— Нет. Русским не нравится, когда приезжие владеют их языком.

— Но почему?

Он с жалостью посмотрел на меня.

— Их принцип — держать русских подальше от иностранцев, а иностранцев — подальше от своих. Иностранцы, постоянно работающие в Москве, должны жить в специальных домах с русскими охранниками в воротах. Мы даже офисы устраиваем там. И поменьше выходить из дому, так-то, парень. Новости приходят ко мне сами. По телексу из Лондона.

Казалось, что Херрик не столько удручен своим положением, сколько просто циничен. Я задумался о том, какого рода истории он сочинял для «Уотч», газеты более известной своими эмоциональными крестовыми походами против выбранных наугад противников, чем точностью. Я редко читал эту газету, так как ее обозреватель скачек лучше разбирался в орхидеях, чем в событиях на ипподроме Аскот.

Мы допили наконец свое виски и встали, чтобы уйти.

— Спасибо за помощь, — поблагодарил я. — Можно ли позвонить вам, если мне что-нибудь придет в голову? Ваш номер есть в телефонной книге?

Херрик в очередной раз тупо посмотрел на меня. Правда, на этот раз в его взоре можно было угадать торжество победителя. Мне не светило преуспеть там, где он потерпел неудачу, говорил этот взгляд, и лучше было бы вообще не лезть в это дело.

— В Москве нет телефонной книги, — с плохо замаскированным торжеством сказал он. Теперь уже я тупо уставился на собеседника. — Если тебе нужен телефонный номер, ты должен обратиться в справочную службу. Там тебя, наверно, спросят, зачем тебе телефон, и назовут, если сочтут, что тебе следует его знать.

Он вынул из кармана репортерский блокнот на пружинке, записал свой номер и подал мне вырванный листок.

— И вот что, парень, звони из уличных автоматов. Не разговаривай по телефону в номере.

Когда я вышел на улицу, с неба вперемешку хлестал дождь и сыпался снег, хотя снега было больше. Я пробежал две сотни ярдов, отделявших меня от «Интуриста», взял ключи, поднялся в лифте и сказал по-английски «добрый вечер» пухлой леди, сидевшей за столом и наблюдавшей за коридором, по сторонам которого располагались номера. Ни один человек, вышедший из лифта, не мог бы миновать ее по пути к номеру. Она бесстрастно изучила мою внешность и сказала что-то по-русски. Я предположил, что это означало «доброй ночи».

Моя комната находилась на восьмом этаже и выходила на улицу Горького.

Задернув занавеску, я зажег настольную лампу.

Мои вещи были аккуратно разложены по местам, но что-то было не так.

Заглянув в выдвижные ящики, я почувствовал, что по моей спине и ногам пробежали мурашки. Пока меня не было, кто-то обыскал комнату.

## Глава 4

Я лежал в постели, глядел в потолок, освещенный включенной лампой, и гадал, что же меня так встревожило. Я не был шпионом. Настоящий шпион должен был бы чувствовать себя как дома среди людей, пытающихся выяснить его подноготную. Скорее ему было бы не по себе, если бы его оставили без внимания. Я с удовольствием читал книги о таких людях и даже в какой-то степени усвоил их жаргон — например, знал, что слово «крот» означает агента, внедрившегося в иностранного разведку, понимал, кто такой «агент-невидимка», что значит «подготовить крышу» и многие другие выражения. Но миру, в котором я обитал, эти слова были так же чужды, как ядовитый черный скорпион накрытому к завтраку столу.

И тем не менее я прилетел в Москву для того, чтобы задавать вопросы.

Возможно, это и послужило причиной повышенного внимания к моей персоне. А на наиболее важные вопросы пока что ответов не последовало. Может быть, их вообще не было?

Но кто же мог обыскивать мой номер? И зачем? Бумага с фамилиями и адресами лежала у меня в кармане. В чемодане не было ни оружия, ни секретных кодов, ни антисоветской литературы. Меня предупредили, что в Советский Союз нельзя ввозить Библию и распятия, и я их не ввозил. Я не привез никаких запрещенных книг, порнографии или газет. Никаких наркотиков... Наркотики...

Я спрыгнул с кровати, выдвинул ящик, в который положил свою аптечку, и со вздохом облегчения увидел, что пилюли, ингаляторы, шприц и ампулы адреналина лежат примерно так же, как их уложила Эмма. Я не мог бы с уверенностью сказать, осматривали их или нет, но по крайней мере все было на месте. Эмма наверняка назвала бы меня ипохондриком, однако следовало признать грустный факт: только благодаря содержимому этой коробки я продолжал пребывать на этом свете. Я родился со сломанной серебряной ложкой во рту. Судьба дала мне богатство, но поскупилась на здоровье. Из-за слабых легких страховые компании требовали с меня огромных взносов, несмотря на молодость. Человек, отец и дед которого умерли молодыми из-за отсутствия салбутамола, беклометазона дипропионата и других чудес современной фармакологии, без труда может убедиться в том, что сердца страховых агентов тверже кремня.

Но обычно во мне было не меньше сил и здоровья, чем в любом другом из тех несчастных, которым выпало жить на промозглых, сырых, туманных, простудных Британских островах.

Я закрыл коробку и сунул ее в ящик. Затем улегся в постель, выключил свет, снял очки и аккуратно положил их рядом, чтобы сразу нащупать поутру.

Интересно, как скоро я мог бы, не нарушая приличий, использовать обратный билет?

Красная площадь была на самом деле серо-коричневой. Резкий ветер нес через нее редкие снежинки. Я стоял перед храмом Василия Блаженного и пытался его фотографировать, хотя отнюдь не был уверен, что красные кирпичные стены Кремля запечатлеются на эмульсии при тусклом дневном свете. Это освещение скорее подошло бы для фотолаборатории. Покрытое слякотью пространство, где временами на радость операторам кинохроники гремят по каменной брусчатке грандиозные военные парады, сегодня было почти пусто. Лишь несколько жалких на вид групп туристов брели от стоявших неподалеку автобусов.

Небольшой собор, украшенный блестящими разноцветными узорчатыми куполами-луковицами на барабанах различной высоты, походил на фантастический замок из фильма Диснея. Снег приглушал цвета, которые сверкали на рекламных открытках, но я замер в удивлении от того, что нация, сумевшая создать такое великолепное, радостное здание, смогла оказаться в нынешнем сером состоянии.

— Этот собор построен по приказу Ивана Великого, — произнес мужской голосу меня за спиной. — А когда строительство завершилось, он был в таком восторге от его красоты, что велел ослепить зодчего, чтобы тот не смог построить кому-нибудь другому более прекрасного здания.

Я не торопясь обернулся. Передо мной стоял невысокий молодой человек, одетый в темно-синее пальто и черную спортивную шапочку. На его круглом лице было взволнованное выражение. Большие умные карие глаза были живее, чем глаза русских, которых мне довелось встречать. Мне показалось, что, несмотря на юношески мягкие черты лица, этот человек обладает острым взрослым умом. Я тоже расстраивался из-за собственной внешности лет десять назад.

— Вы Стивен Люс? — спросил я.

— Да, это я, — ответил он, улыбнувшись.

— Я предпочел бы не знать о судьбе зодчего.

— Почему?

— Я не люблю страшных кинофильмов.

— Вся жизнь — это страшный кинофильм, — ответил он. — Хотите посмотреть гробницу Ленина? Она называется Мавзолей. — Полуобернувшись, он указал рукой на середину площади, где вереница людей стояла перед похожим на коробку зданием у подножия кремлевской стены. — В соборе теперь не церковь, а что-то вроде склада. А вот в Мавзолей можно войти.

— Нет, спасибо.

Тем не менее Люс пошел к стоявшим посреди площади людям. Я двинулся вслед за ним.

— Вон там, — сказал он, указав куда-то за Мавзолей, — стоит небольшой бюст Сталина. Он появился недавно, без всяких церемоний. Вам может показаться, что это неважно, но на самом деле это очень интересно. Одно время тело Сталина находилось в Мавзолее рядом с телом Ленина, окруженное почетом, как положено. Тут затеяли пересмотр истории, и Сталин оказался персоной non grata. Его вынесли из Мавзолея, захоронили рядом и поставили над его могилой маленький бюст. Но пересмотр истории продолжался, и памятник сняли, оставив только мемориальную доску над могилой. А теперь на том же самом месте стоит новый памятник. Но Сталин изображен уже не гордым властелином мира, а задумчивым скромным человеком. Очаровательно, вы не находите?

— Что вы изучаете в университете? — спросил я.

— Русскую историю.

— Тираны приходят и уходят, — сказал я, переводя взгляд от возрожденного Сталина к мертвому собору, — а тирания остается.

— О некоторых вещах лучше говорить под открытым небом, — напомнил Люс.

— Есть ли у вас время, чтобы помогать мне? — спросил я.

— Почему вы не фотографируете? — спросил он вместо ответа. — Ведите себя как положено туристу.

— Раз мою комнату и вещи обыскивали, значит, никто не считает меня туристом.

— Вот как? — удивленно воскликнул Люс. — В таком случае, давайте просто пройдемся.

Не торопясь, как настоящие туристы, мы пошли мимо собора к реке. Я вытащил из-под воротника шарф и подтянул его повыше, чтобы прикрыть уши.

Меховая шапка, которую я купил утром под руководством Наташи, совершенно не прикрывала их.

— Почему вы не опустите уши у шапки? — спросил Стивен Люс. — Будет гораздо теплее. Просто не завязывайте их под подбородком.

Я последовал его совету и прикрыл уши, позволив тесемкам развеваться по ветру.

— Какая помощь вам нужна?

— Я хотел, чтобы вы помогли мне пообщаться с несколькими людьми, имеющими дело с лошадьми.

— И когда?

— С этими людьми лучше всего встречаться по утрам.

Стивен Люс минуту помолчал, а затем сказал с сомнением в голосе:

— Думаю, я мог бы пропустить завтра одну лекцию...

Совершенно в духе Хьюдж-Беккета, усмехнулся я про себя: предоставить мне переводчика, который мог уделить мне лишь обеденное время да скрепя сердце пропустить лекцию. Поглядев на круглое взволнованное лицо, обрамленное черной шапочкой, я пришел к выводу, что при таком положении вещей вся моя миссия обречена на провал.

— Вы знаете Руперта Хьюдж-Беккета? — спросил я.

— Никогда не слышал о таком.

Я вздохнул.

— В таком случае, кто же попросил вас помочь мне?

— Министерство иностранных дел. Некто по имени Спенсер. Его я знаю.

Они в некотором роде финансируют меня. Еще с колледжа. Подразумевается, что когда-нибудь я буду работать у них, хотя это и не обязательно. Среди дипломатов душно, как в музее восковых фигур.

По набережной мы дошли до моста, и Стивен широким жестом указал на противоположную сторону реки.

— Там находится британское посольство.

Мне было плохо видно из-за снега. Я снял очки и как можно тщательнее протер их носовым платком, чтобы минуту-другую посмотреть на мир.

— На той стороне моста спуститесь по лестнице направо, — пояснил Стивен, — перейдете на другую сторону улицы и через несколько шагов окажетесь около посольства... вон того бледножелтого здания, похожего на Букингемский дворец.

Я сказал ему, что собираюсь сегодня выпить с атташе по культуре. Люс ответил, что мне везет, но что следует еще встретиться с послом, так как из его кабинета лучший в Москве вид на Кремль.

— Не хотите ли вы рассказать, зачем приехали? — спросил Стивен, когда мы проходили по мосту.

— А разве вам не сообщили?

— Нет. Мне сказали только, что вам может понадобиться переводчик.

Я огорченно покачал головой.

— Я гоняюсь за призраком. Ищу мифическую фигуру по имени Алеша. Одни говорят, что он не существует вовсе, а другие — что он не желает быть обнаруженным. А я должен найти его, узнать, кем и чем он является, и решить, представляет ли он угрозу для одного нашего парня, который собирается участвовать в Олимпийских играх. И раз вы спросили, я буду рассказывать об этом, пока у вас уши не завянут.

Стивен слушал очень внимательно, и его уши оставались на месте. Когда я закончил, то заметил, что он весь подобрался и идет пружинистым шагом.

— Включайте меня в игру, — заявил он. — К черту лекции. Я возьму у кого-нибудь конспекты.

Мы дошли до конца моста и повернулись, чтобы идти обратно. Сквозь снег я разглядел его веселые темно-карие глаза.

— Я думал, что вы знакомитесь с подготовкой к играм. Так сказать, в общих чертах и полуофициально. А все куда забавнее.

— Мне так не кажется, — возразил я.

— Мы знаем, как заставить вас подпрыгнуть от радости, — засмеялся он.

— Лучше бы мы знали, как сделать все это потише.

— Ну конечно. Разве вы не согласитесь воспользоваться огромным опытом старожила Москвы?

— И кто же этот старожил? — спросил я. — Я, конечно. Я здесь уже одиннадцать недель. Чем не старожил?

— Очень относительно.

— Никогда не делайте ничего необычного. Никогда не оборачивайтесь, если от вас этого не ожидают, и всегда оборачивайтесь, когда ожидают.

— Не вижу в этом ничего особенного, — сказал я.

Стивен удивленно посмотрел на меня.

— Всем иностранцам здесь необходимы пропуска, чтобы отъехать больше чем на тридцать километров от центра города. Некоторые англичане, путешествующие на автомобилях, иногда решают отложить на ночь выезд в запланированный город и не предупреждают об этом власти. За это их штрафуют.

— Как штрафуют? — Я был поражен.

— Именно штрафуют. Вы можете представить себе, чтобы в Англии оштрафовали иностранного туриста за то, что он поехал в Манчестер вместо Бирмингема? Можете ли вы представить себе, чтобы в английской гостинице подняли панику, если турист не придет ночевать? А здесь все это в порядке вещей.

Множество народа занято только тем, что следит за другими людьми и сообщает обо всем, что видит. Это их работа. Здесь нет безработицы. Вместо того чтобы платить парням пособие по безработице и позволять по-человечески его тратить — например, ходить на футбол, играть в карты или рулетку, шляться по пабам — их берут на работу наблюдать. Убивают одним махом двух зайцев.

— Это они стоят кучками в аэропортах и в холлах гостиниц?

Он усмехнулся:

— Именно. Здесь шутят, что русские всегда общаются с иностранцами по трое. Одного можно подкупить, двое могут сговориться, а уж из троих один всегда окажется доносчиком.

— Звучит весьма цинично.

— Зато верно. Что, выговорили, у вас запланировано на сегодня? Как я понял, к вам приставлены девушки из «Интуриста»?

— Наташа и Анна, — ответил я. — Я сказал им, что вернусь в гостиницу к ленчу, а потом поеду на автобусную экскурсию по городу.

— Тогда вам так и следует поступить, — веско сказал Стивен. — Я уверен, что они забеспокоятся, если потеряют своего подопечного.

Я остановился посреди моста, оперся на парапет и посмотрел на серо-стальную воду. Снег кружился в воздухе, как конфетти. Справа вдоль берега протянулась красивая высокая красная стена Кремля с золотыми башнями, а за ней поднимались в воздух золотые купола. Окруженный стеной город-крепость с недействующими церквями и действующими правительственными учреждениями, через который ежедневно проходят миллионы туристов. А налево, на противоположном берегу, британское посольство.

— Лучше пойдем, — предложил Стивен. — Два человека на мосту, в снег... Это выглядит подозрительно.

— Я не верю.

— Вас еще многое здесь удивит.

Мы пошли дальше и вскоре возвратились на Красную площадь.

— Задание номер один, — сказал я. — Вы сможете сделать для меня телефонный звонок?

Я показал Стивену номер телефона тренера олимпийской сборной, и мы вошли в застекленную телефонную будку. Как выяснилось, телефонные разговоры здесь стоили очень дешево. Стивен отказался от предложенного мной рубля и вынул двухкопеечную монету.

— Что мне нужно сказать? — спросил он.

— Скажите, что я хотел бы встретиться с ним завтра утром, что на меня произвело большое впечатление выступление русской команды на международных соревнованиях и я хотел бы поздравить его и спросить совета. Добавьте, что я важная шишка в скаковом мире, сделайте на этом ударение. Он не знает меня. — Тут я назвал Стивену имена нескольких известных жокеев. — Скажите, что я их коллега.

— Действительно? — спросил он, набирая номер.

— Я знаю их, — подтвердил я. — Именно потому меня и прислали. Потому что я знаю конников.

Кто-то ответил, и Стивен произнес непонятный мне набор звуков. Оказалось, что язык звучит мягче, чем я почему-то ожидал. Это было приятно. Он говорил совсем недолго, замолчал, слушая, опять заговорил, опять выслушал ответ, сказал что-то еще и в конце концов повесил трубку.

— Отлично, — обратился он ко мне. — В одиннадцать часов. Рядом с конюшнями на дальней стороне бегового круга.

— На ипподроме? — уточнил я.

— Именно так. — Его глаза сияли. — Там тренируют лошадей олимпийской сборной.

— Фантастика, — изумленно пробормотал я. — Просто невероятно.

— А в одном вы ошиблись, — заявил Стивен. — Он знает вас. Он сказал, что вы участвовали в скачках в Пардубице, в Чехословакии, и помнит, что вы пришли третьим. Мне показалось, что он доволен тем, что встретится с вами.

— Очень мило с его стороны, — скромно сказал я. Но Стивен все испортил.

— Русские пользуются любой возможностью, чтобы поговорить с людьми с той стороны. Очень уж редко им это удается.

Бодрость Стивена передалась мне. Мы договорились встретиться завтра утром у гостиницы.

— Когда поедете на автобусную экскурсию, — сказал он, прощаясь, остановитесь на площади Дзержинского. В центре памятник Дзержинскому на высоком пьедестале. На этой площади большой детский магазин. А про соседнее здание гид вам наверняка ничего не скажет. Так вот, это Лубянка.

Около гостиницы стояли свободные такси, но ни один из водителей не говорил по-английски, не понимал слов «британское посольство» или не мог разобрать адрес, написанный английскими буквами. Может быть, меня и поняли, но отказались везти. Так или иначе, мне пришлось пойти пешком. Продолжал валить сырой снег, и под ногами была слякоть. Когда я прошел полторы мили, мои ботинки насквозь пропитались ледяной жижей, а настроение стало мерзким.

Следуя инструкциям Стивена, я нашел лестницу и спустился на набережную. Слева от меня возвышались темные тяжелые здания, а справа тянулся высокий — по грудь — парапет. Когда я достигтаки ворот посольства, из сторожевой будки вышел русский солдат, преградивший мне дорогу.

Произошел странный спор, в котором ни один из собеседников не понимал ни слова другого. Я тыкал пальцем в циферблат своих часов, в дверь посольства, повторял, что я англичанин и даже готов был перекреститься. Наконец русский охранник с сомнением на лице отступил на шаг и позволил мне пройти.

Огромную дверь посольства передо мной без всякого волнения распахнул швейцар в темно-синей униформе, украшенной позолоченными галунами.

Вестибюль, лестница и многочисленные двери, открывшиеся моему взору, были богато отделаны полированными деревянными панелями и элегантными лепными карнизами. Прямо напротив двери стоял большой, покрытый кожей стол, за которым сидел дежурный. Рядом стоял еще один человек — высокий, худой и меланхоличный. Его седоватые волосы были тщательно зачесаны назад.

Темно-синий швейцар помог мне освободиться от пальто и шапки, а сидевший за столом осведомился, чем может быть мне полезен.

— Мне назначил встречу атташе по культуре, — ответил я.

Седовласый человек склонил голову, как цветок под порывом ветра, с дежурной улыбкой сообщил, что он и есть атташе по культуре, и протянул мне вялую руку. Я как можно теплее ответил на приветствие. Атташе пробормотал что-то банальное насчет погоды и воздушного путешествия. Очевидно, в это время он решал, что я собой представляю, и пришел к благоприятным выводам, ибо внезапно в нем проснулось обаяние и он спросил, не хочу ли я осмотреть посольство прежде, чем мы перейдем в его офис, где нас ждет выпивка. Его офис, пояснил атташе, располагался в отдельном здании.

Поднявшись по лестнице, мы совершили экскурсию по залам посольства и должным образом оценили туалет с лучшим в Москве видом на Кремль. Атташе, представившийся как Оливер Уотермен, болтал с таким видом, словно ежедневно водил посетителей по этому маршруту. Возможно, так оно и было. Закончив осмотр, мы перешли через двор в одноэтажный корпус более современного вида, который занимали застеленные коврами одинаковые офисы. Там мы сразу же получили по большому стакану со спиртным.

— Ума не приложу, что мы можем сделать для вас, — сказал хозяин, усевшись в глубокое кожаное кресло и указав мне на такое же. — Мне кажется, что эта суета вокруг Фаррингфорда — просто много шума из ничего.

— Хотелось бы надеяться, — ответил я.

— Я уверен, — тонко улыбнулся Уотермен. — Дыма без огня не бывает, а мы не видели даже искорки.

— Вы сами беседовали с тремя русскими наблюдателями? — решил я взять быка за рога.

Уотермен откашлялся и озабоченно посмотрел на меня:

— Каких наблюдателей вы имеете в виду?

Я покорно объяснил, и атташе сразу успокоился, словно освобожденный от ответственности.

— Видите ли, — приятно улыбаясь, объяснил он, — мы, посольские работники, не встречались с ними. Мы обратились в Министерство иностранных дел, и нам сообщили, что никто не знает чего-либо, заслуживающего внимания.

— Вы не могли встретиться с этими людьми с глазу на глаз у них дома?

Он покачал головой.

— Частные контакты возбраняются, можно даже сказать, запрещены.

— Запрещены нам или им?

— И тем и другим. Но нам — определенно.

— Значит, вы, хотя и живете здесь, незнакомы с русскими?

Он снова покачал головой без всякого видимого сожаления.

— В неофициальных контактах всегда есть риск.

— Значит, ксенофобия здесь по-прежнему сильна? — спросил я.

Уотермен задумчиво положил ногу на ногу, потом поменял их местами.

— Страх перед иностранцами старше, чем политика, — сказал он, улыбнувшись так, словно уже не в первый раз произносил этот афоризм. — А теперь, что касается ваших запросов...

Его прервал телефон. После третьего звонка Уотермен поднял трубку и просто сказал:

— Да? — Затем он нахмурился, выслушал несколько слов и ответил: Хорошо, проводите его.

Опустив трубку на рычаги, атташе вернулся к прерванной фразе.

— Что касается ваших запросов. Мы можем при необходимости предоставить вам телекс. Кроме того, если вы дадите мне номер вашего телефона в гостинице, я смогу информировать вас о сообщениях, которые будут поступать в ваш адрес.

— Я уже давал вам его.

— О, неужели... — Уотермен казался несколько обескураженным. — Все равно, дорогой мой, лучше повторите мне его.

Я по памяти назвал номер, и он записал его в " блокнот.

— Позвольте мне поухаживать за вами, — тут он щедрой рукой наполнил мой бокал. — Мне хотелось бы представить вам некоторых моих коллег.

В этот момент послышались приближающиеся голоса. Оливер Уотермен встал и обеими руками пригладил волосы. Я подумал, что с помощью этого жеста он скорее готовит себя к встрече с этими людьми, чем поправляет прическу.

Громкий, напористый голос почти заглушал два других, один мужской и один женский. Когда вновь прибывшие появились в дверях, я без всякого удивления обнаружил, что громкий голос принадлежал Малкольму Херрику.

— Привет, Оливер, — покровительственно провозгласил он, а затем увидел меня. — Это же наш сыщик! Здорово, парень. Есть успехи?

Глянув искоса на Оливера Уотермена, я понял, что его реакция на Херрика была подобна моей. Пропустить его слова мимо ушей было невозможно из-за энергичной манеры разговора — без сомнения, результат многолетней журналистской практики. Но за внешним дружелюбием не было настоящей сердечности. Скорее наоборот, от него следовало ожидать подвоха.

— Выпьешь, Малкольм? — с истинно дипломатической любезностью предложил Оливер.

— Никогда не слышал более приятных слов!

Оливер Уотермен с бутылкой и бокалом в руках познакомил меня с остальными гостями.

— Рэндолл Дрю... Полли Пэджет, Йен Янг. Они работают вместе со мной в этом отделе.

Полли Пэджет была нервной с виду дамой с короткими волосами, в широком кардигане и туфлях на низком каблуке. Она улыбнулась Оливеру Уотермену и уверенно взяла бокал, предложенный Херрику. Тот посмотрел на помощницу атташе как на нарушительницу этикета, явно считая себя главным из присутствующих.

Если бы мне не представили Йена Янга и я не услышал бы его английской речи, то принял бы его за русского. Я с любопытством разглядывал его, обнаружив, что уже привык к невыразительным московским лицам. У Йена Янга было белое тяжелое лицо с неподвижными чертами. Говорил он в этот раз очень мало, на ничем не примечательном английском.

Малкольм Херрик без всяких усилий завладел вниманием собравшихся. Он объяснял Оливеру Уотермену, что тому надлежит делать со свалившейся на него кучей обременительных проблем в связи с предстоящими гастролями известного оркестра. Когда Полли Пэджет попыталась вставить слово, Херрик прервал ее, не дослушав.

Оливер Уотермен в кратких паузах вставлял неопределенные реплики вроде:

— Да, возможно, вы правы, — но при этом не смотрел на Херрика, а лишь кидал на него косые взгляды — верный признак скуки или неприязни.

Йен Янг смотрел на Херрика, явно не желая отвечать ему, но, похоже, это не производило на журналиста никакого впечатления.

Я потягивал спиртное и размышлял о предстоящем пути в гостиницу.

Выжав все возможное из музыкального скандала, Херрик вновь переключился на меня.

— Ну что, парень, далеко продвинулся?

— Скорее стою на месте; — ответил я.

— Я предупреждал, — кивнул он. — Никаких шансов. Все поле прочесано так, что ты на нем не найдешь и камушка. Хотя я не против того, чтобы там что-нибудь оказалось. Мне нужен приличный материал.

— Скорее неприличный, — вставила Полли Пэджет.

Херрик не обратил внимания на ее реплику.

— Вы говорили с тренером команды? — спросил я.

— С кем? — переспросил Оливер Уотермен. По лицу Херрика я видел, что это не приходило ему в голову, хотя добровольно он в этом не сознается.

Но, даже если его прижать к стенке, он будет доказывать, что это совершенно ни к чему.

— С мистером Кропоткиным. Он руководит подготовкой лошадей и наездников к Олимпийским играм. Мне его имя назвал Руперт Хьюдж-Беккет.

— Вы собираетесь встретиться с ним? — спросил Уотермен.

— Да, завтра утром. Похоже, что он единственный с кем еще не разговаривали.

Йен Янг чуть заметно шевельнулся.

— Я говорил с ним, — сообщил он. Все головы повернулись к нему. Янгу было лет тридцать пять; этот коренастый темноволосый человек был одет в измятый серый костюм и полосатую бело-голубую сорочку. Уголки воротника загибались, как сухие ломтики сыра. Янг приподнял брови и чуть заметно поджал губы, что было у него, видимо, крайним проявлением волнения.

— Конечно, с соблюдением всех формальностей, предписанных Министерством иностранных дел. Мне тоже называли его имя. Я говорил с ним довольно откровенно. Он не знает ни о каком скандале, связанном с Фаррингфордом.

Полный тупик.

— Ничего другого и быть не могло, — пожал плечами Уотермен. — Я уже говорил вам — никакого скандала не было. Вообще ничего не было. Нет искры, не разгорится пламя.

— Гм-м, — задумчиво протянул я. — Хорошо, если бы так. Но, увы, искра есть. По крайней мере была в Англии. — И я рассказал о том, как двое неизвестных избили Джонни Фаррингфорда и велели ему не приставать к Алеше.

Лица присутствующих отразили смешанное выражение тревоги и недоверия.

— Мой дорогой, — сказал наконец Оливер Уотермен, обретая свою прежнюю уверенность, — в таком случае можно ли быть уверенным в том, что этот Алеша, кем бы он ни был, не представляет опасности и Фаррингфорд может приехать на Олимпийские игры?

— Кроме того, — смиренно добавил я, — Фаррингфорда летом предупредили, что, если он приедет в Москву, Алеша будет ждать его, чтобы отомстить за волнения, вызвавшие сердечный приступ у Ганса Крамера.

Наступила короткая пауза.

— Планы людей меняются, — задумчиво сказала наконец Полли Пэджет.

— Может быть, летом, после смерти Крамера, Алеша в истерике наговорил всяких угроз, а теперь, наоборот, не желает быть замешанным в это дело.

Херрик недовольно потряс головой, но мне это мнение показалось вполне обоснованным.

— Хотелось бы надеяться, что вы правы, — сказал я. — Осталось только убедиться в вашей правоте. А единственный путь сделать это — найти Алешу, поговорить с ним и добиться от него гарантий, что он не собирается причинять Фаррингфорду никакого вреда.

Полли Пэджет кивнула. Оливер Уотермен выглядел расстроенным, а Малкольм Херрик невесело рассмеялся.

— Удачи тебе, парень, — сказал он. — Ты проторчишь здесь до Судного дня. Я же сказал, что искал этого проклятого Алешу и что его просто не существует.

Я вздохнул и посмотрел на Йена Янга:

— А что вы думаете?

— Я тоже искал его и не нашел даже следа. Говорить было больше не о чем. Вечер был явно испорчен, и я попросил Уотермена вызвать такси.

— Мой дорогой, — с сожалением в голосе ответил он. — Они сюда не приедут. Они боятся попасть под подозрение, останавливаясь около британского посольства. Возможно, вы сможете поймать машину около моста.

Мы расстались у главного входа. Я облачился в пальто и меховую шапку и направился к воротам, у которых стоял охранник. Снегопад прекратился, стало лучше видно. Не успел я пройти несколько шагов, как меня окликнул Йен Янг и предложил подвезти. Я с радостью согласился. Он спокойно сидел за рулем автомобиля, глядя в темноту, пронизанную летящими снежинками, словно на свете не существовало поводов для тревоги и эмоций для того, чтобы ее показывать.

— Малкольм Херрик, — невозмутимо констатировал он, — это шило в заднице.

Он повернул налево и поехал вдоль реки.

— В вашей заднице? — уточнил я. Его молчание послужило ответом.

— Он вечно роется в дерьме, — сказал Янг после паузы, — и выгребает из него сенсации.

— Значит, вы советуете мне пойти домой и забыть обо всем этом?

— Нет, — ответил он, сворачивая за следующий угол. — Только постарайтесь не будоражить русских. Они очень легко пугаются и тогда бросаются в нападение. Это очень выносливые и храбрые люди. Но слишком легко возбудимые. Не забудьте об этом.

— Постараюсь.

— С вами за столом в отеле сидит человек по имени Фрэнк Джонс, заявил Янг.

Я взглянул на его абсолютно непроницаемое лицо.

— Да.

— Вы знаете, что он из КГБ?

Я постарался не уступить Янгу в хладнокровии и ответил вопросом на вопрос:

— А вы знаете, что едете к моей гостинице очень длинным кружным путем?

Он понял меня и даже чуть заметно улыбнулся.

— Как вы догадались?

— Был на автобусной экскурсии. Изучал карты.

— И часто этот Фрэнк Джонс садится рядом с вами?

— Все время, — кивнул я. — И пожилая пара из Ланкашира. Мы случайно оказались за одним столом вчера за обедом, а потом люди норовят сесть за тот же самый стол. Так что за завтраком и ленчем мы опять сидели вчетвером.

А почему вы думаете, что он из КГБ? Он такой же англичанин, как и остальные, к тому же его очень тщательно обыскивали в аэропорту.

— Демонстративно, чтобы все это видели?

— Да, — задумчиво согласился я. — Действительно, все, кто прилетел нашим рейсом, видели этот обыск.

— Это прикрытие, — пояснил Янг, — вне всякого сомнения. Он не случайно оказался за вашим столом. Из Англии он прилетел одним рейсом с вами и, конечно, вместе с вами улетит. Он уже успел обыскать вашу комнату?

Я промолчал, и Йен Янг снова улыбнулся.

— Вижу, что успел. И что он нашел?

— Одежду и микстуру от кашля.

— Никаких русских адресов или телефонных номеров? — настаивал Ян Янг.

— Все это у меняв кармане, — ответил я, хлопнув себя по груди.

— Бабушка Фрэнка Джонса, — сообщил Янг, — была русская и всю жизнь говорила с ним по-русски. Она вышла замуж за английского моряка, но симпатизировала Октябрьской революции. Фрэнк с колыбели сторонник Советов.

— Но почему вы позволяете ему действовать, если знаете, что он из КГБ? — спросил я.

— Знакомый дьявол лучше незнакомого.

Мы свернули в следующую пустынную улицу.

— Каждый раз, когда он едет куда-нибудь — а его работа требует постоянных поездок, — английская служба паспортного контроля предупреждает нас. Они посылают нам полный список пассажиров того рейса, которым он летит, и мы отслеживаем все его передвижения. Мы немедленно отправляем кого-нибудь в аэропорт, чтобы выяснить, куда он поедет дальше. Мы идем за ним по пятам, смотрим, как он делает покупки, прохаживаемся по ресторану, где он ест. Можно сказать, что мы занимаемся его делами вместе с ним. Мы заметили, что он держится рядом с вами. О вас мы знаем все, поэтому можем позволить себе расслабиться. Мы желаем Фрэнку добра и не хотим насторожить его. Если его хозяева поймут, что нам о нем все известно, они на следующий же день найдут ему замену. И что нам тогда делать? Когда прилетает Фрэнк, мы знаем, что следует быть настороже. Он нам дорог. За него можно было бы отвалить столько же рублей, сколько он весит.

Мы неторопливо ехали по темной улице. Падающие снежинки таяли, как только касались земли.

— Но что ему все-таки нужно? — спросил я.

— Он сообщает, куда вы ходите, с кем встречаетесь, что едите и сколько раз и в какое время справляете нужду.

— Вот чертов педик! — выругался я.

— И не пытайтесь скрываться от него без крайней необходимости, а если уж придется, то старайтесь, чтобы это выглядело естественно.

— У меня нет никакого опыта в таких делах, — неуверенно сказал я.

— Естественно. Вы же не заметили, как он шел за вами от самой гостиницы.

— Неужели? — Я был ошарашен.

— Он прохаживался по набережной, поджидая, когда вы выйдете, увидел, что вы поехали со мной, конечно, вернулся в гостиницу и дожидается вас там.

Лампочки приборной доски тускло подсвечивали широкое невыразительное лицо Йена Янга. Я обратил внимание, что все его движения крайне экономны.

Он не вертел головой, руки неподвижно лежали на руле. Он не ерзал на сиденье, не барабанил пальцами. В драповом пальто, толстых кожаных перчатках и меховой шапке он выглядел точь-в-точь как русский.

— Чем вы здесь занимаетесь? — спросил я.

— Помощник атташе по культуре. — Его голос был не богаче интонациями, чем лицо мимикой. Дурацкий вопрос, подумал я.

Проехав еще немного. Йен Янг затормозил, выключил фары и с чуть слышно работающим мотором медленно въехал во двор. Остановился, поста вил машину на ручной тормоз и полуобернулся ко мне.

— Вероятно, вы на несколько минут опоздаете к обеду, — сказал он.

## Глава 5

Янг не спешил мне что-либо объяснять. Мы сидели в полной темноте, слушая негромкое потрескивание двигателя, который быстро остывал в холодной московской ночи. Когда мои глаза привыкли к темноте, я рассмотрел с обеих сторон высокие темные дома, а впереди какую-то железную ограду, из-за которой выглядывали кусты.

— Где мы? — спросил я.

Он не ответил.

— Послушайте... — начал было я Йен Янг прервал меня:

— Когда мы выйдем из машины, не говорите ни слова. Молча идите за мной. Здесь всегда кто-нибудь прячется в тени... если услышат, что вы говорите по-английски, то у них сразу возникнут подозрения, и они донесут о нашем визите.

С этими словами он открыл дверцу и вышел. Казалось, он ожидал, что я поверю его словам. Я же, со своей стороны, не видел оснований не доверять ему. Я тоже вышел, осторожно закрыл дверь и двинулся следом.

Когда мы подошли к ограде, перед нами оказались ворота. Йен Янг толкнул их; скрипнув несмазанными петлями, они распахнулись и с резким металлическим стуком, прозвучавшим в тишине как гром, закрылись за моей спиной.

Мы оказались в каком-то едва освещенном общественном саду. Между голыми кустами в сером снегу, похожем на пыль, вилась узкая аллея. Вдоль аллеи стояло несколько скамеек, за которыми виднелись небольшие открытые поляны, которые летом, вероятно, покрывала трава. Но в конце ноября все это место выглядело настолько унылым, что в душу невольно закрадывалась тоска.

Йен Янг уверенно шел вперед. Он не торопился и не проявлял никаких признаков беспокойства: просто человек, куда-то идущий по своим делам.

Пройдя через сад, мы вышли к другим воротам. Снова скрипнули петли и лязгнули створки. Янг сразу же повернул направо. Я молча шел за ним.

Свет в окнах показал, что мы попали в обитаемый район. Вокруг стояли старые дома. Между ними пролегали узкие проезды. Неожиданно Янг свернул в один из дворов. Вдоль стен стояли строительные леса: перед ними лежали кучи строительного мусора. Мы кое-как пробрались по разбитым кирпичам, искореженным трубам и обломкам досок, направляясь, как мне казалось, в никуда.

Тем не менее цель у нашего похода была. Мы пролезли под лесами, перебрались через широкую канаву, которая, по всей видимости, предназначалась для прокладки новых труб, преодолели полосу густой грязи и обнаружили темный подъезд с тяжелой деревянной дверью. Янг толкнул дверь, и она, перекосившись, словно висела на одной петле, распахнулась с утомленным скрипом.

Внутри подъезд оказался серым и тускло освещенным. Почти сразу от двери начиналась лестница, которая вела, к маленькому лифту в старомодной сетчатой клетке.

Янг открыл наружные и внутренние раздвижные двери лифта, мы вошли в кабину, и он нажал кнопку четвертого этажа, взглядом напомнив мне о молчании. На четвертом этаже мы вышли на пустую площадку. Пол здесь был выложен плиткой, многих квадратиков не хватало. На площадку выходили две деревянные двери, покрашенные в незапамятные времена. Йен подошел к левой из них и нажал на кнопку звонка.

На лестничной площадке было так тихо, что я вздрогнул, услышав резкий звонок. Йен Янг позвонил снова. Короткий звонок, еще один короткий и длинный.

Из-за дверей не доносилось ни звука. На лестнице не было слышно шагов. Не было никаких признаков жизни и тепла. Преддверие ада, подумалось мне. В этот момент дверь беззвучно открылась.

Высокая женщина окинула нас бесстрастным взглядом, но я уже научился воспринимать такие взгляды как должное. Она посмотрела на Йена Янга, потом более пристально на меня и уже вопросительно взглянула на Янга. Тот кивнул.

Женщина сделала приглашающий жест. Янг спокойно вошел. Было поздно раздумывать о том, что за дверью мне предстоит нежелательная неофициальная встреча с русскими, так как дверь закрылась за моей спиной и женщина заперла ее на задвижку.

Все так же молча Йен снял пальто и шапку. Я последовал его примеру.

Женщина аккуратно повесила их на забитую одеждой вешалку и, взяв Янга за руку, повела нас по коридору.

Мы, видимо, находились в частной квартире. Ближайшая деревянная дверь была открыта. За ней виднелась небольшая гостиная.

В комнате было пятеро мужчин, поднявшихся при нашем появлении. Мое лицо изучало пять пар глаз. Все были почти одинаково одеты: в рубашки, брюки, пиджаки и домашние тапочки, но сильно различались по возрасту и телосложению. Один из них, самый худощавый, примерно моих лет, держался напряженно, словно готовился пройти испытание. Остальные были просто насторожены. Так дикие олени принюхиваются к ветру, прежде чем выйти из зарослей.

Седой человек лет пятидесяти, в очках, выступил вперед и приветственно положил руки на плечи Янга. Он заговорил по-русски и представил ему остальную четверку, пробормотав длинные имена. Я не смог разобрать их. Они по очереди кивнули. Напряжение чутьчуть ослабло.

— Евгений Сергеевич, это Рэндолл Дрю, — представил меня Янг.

Седой неторопливо протянул мне руку. Он не выглядел ни дружелюбным, ни враждебным и никак не выдавал своих намерений. Мне показалось, что в нем было больше достоинства, чем властности. Он внимательно рассматривал меня так, словно пытался взглядом проникнуть мне в душу. Но видел перед собой просто-напросто худощавого сероглазого человека с темными волосами и в очках, с лицом не более выразительным, чем у него самого или у каменной стены. Наконец Йен Янг обратился ко мне:

— Это — хозяин, Евгений Сергеевич Титов. Встречала нас его жена, Ольга Ивановна. — Он коротко поклонился женщине, открывшей нам дверь. Та ответила спокойным взглядом. Мне показалось, что жесткое выражение ее лица порождено глубокой сдержанностью характера.

— Добрый вечер, — сказал я, и она серьезно повторила по-английски:

— Добрый вечер.

Молодой человек, который выглядел так же сурово, что-то быстро сказал по-русски. Йен Янг повернулся ко мне.

— Он спрашивает, не было ли за нами слежки. А как вам кажется?

— Нет, — ответил я.

— А почему вы так думаете?

— Через сад за нами никто не шел. У этих ворот очень характерный звук. После нас через них никто не проходил.

Янг заговорил с русскими, те выслушали его, стоя неподвижно и продолжая рассматривать меня. Когда он закончил, люди задвигались и начали садиться. Лишь тот, кто спросил о слежке, остался стоять все в той же напряженной позе, словно готовясь взлететь.

— Я сказал им, что вам можно верить, — сообщил мне Янг. — Если окажется, что я ошибся, я убью вас.

Он холодным твердым взглядом пристально взглянул мне в глаза. Я выслушал его слова, которые в иных обстоятельствах принял бы за дурную шутку, и понял, что он имел в виду именно то, что сказал.

— Отлично, — ответил я. В глазах Янга промелькнул отблеск эмоций, которые я не смог понять.

— Садитесь, пожалуйста, — предложила Ольга Ивановна, указав мне на глубокое мягкое кресло у противоположной стены. — Садитесь туда.

В ее английском слышался сильный русский акцент, но то, что она вообще могла говорить по-английски, привело меня в смущение. Я пересек комнату и сел на предложенное место, отлично понимая, что они заранее решили, где я должен сидеть, чтобы не дать мне возможности убежать прежде, чем мне позволят уйти. Из глубокого кресла мне было бы так же трудно выбраться, как из тюремной камеры. Подняв глаза, я увидел рядом с собой Йена, прищурился и улыбнулся ему.

— И что вы обо всем этом думаете? — спросил он.

— Хочу узнать, для чего мы здесь.

— Вы не боитесь... — Это был полувопрос, полуутверждение.

— Нет, — ответил я. — А вот они боятся.

Он окинул стремительным взглядом шестерых русских и вновь склонился ко мне.

— Похоже, вы не совсем дурак, — усмехнулся он.

Суровый молодой человек — единственный, кто оставался на ногах, что-то нетерпеливо сказал Йену. Тот кивнул, неторопливо смерил взглядом сначала сурового, потом — в который раз — меня, глубоко вздохнул и сообщил, будто снабжал меня смертельно опасной информацией:

— Это Борис Дмитриевич Телятников.

Суровый молодой человек вздернул подбородок с таким видом, будто узнать его имя было великой честью.

— Борис Дмитриевич выступал за русскую команду на международных соревнованиях, которые проходили в Англии в сентябре, — продолжал Янг.

Услышав это, я чуть не вскочил, но стоило мне напрячься, как на лицах всех наблюдателей появилась тревога. Борис Дмитриевич отступил на шаг.

Я вновь откинулся в кресле, стараясь выглядеть как можно спокойнее, и атмосфера настороженного доверия начала понемногу восстанавливаться.

— Скажите ему, пожалуйста, что я в восторге от встречи с ним.

Судя по внешнему виду, о Борисе Дмитриевиче Телятникове нельзя было сказать то же самое, но ведь это они пригласили меня, а не я их. Я счел про себя, что если бы они совершенно не хотели меня видеть, то не стали бы подвергаться такому риску.

Ольга Ивановна принесла два жестких деревянных стула и поставила их примерно в четырех футах от меня. Образовался треугольник. Напротив меня сел Борис Дмитриевич, а чуть сбоку — Янг. Во время этой процедуры я осмотрел комнату. Большую часть стен занимали полки с книгами, в оставшихся промежутках стояли буфеты. Широкое единственное окно было закрыто плотными шторами кремового цвета. Чисто выметенный паркетный пол был темным и рассохшимся. Обстановку комнаты составляли стол, старый диван, покрытый ковриком, несколько неудобных деревянных стульев и глубокое кресло, в котором я сидел. Вся мебель, кроме стульев, занятых Борисом Дмитриевичем и Янгом, стояла вдоль стен, рядом с книжными палками и буфетами, оставляя середину свободной. В комнате не было никаких украшений, подушек или растений. Ничего дорогого, вызывающего или легкомысленного. Все вещи были старыми и производили убогое впечатление, но это не было настоящей бедностью. Комната принадлежала людям, которые жили так, потому что это их устраивало, а не потому, что они не имели возможности жить по-другому.

Йен Янг быстро переговорил с Борисом Дмитриевичем на недоступном мне русском языке, а затем пересказал мне суть разговора. При этом он выглядел взволнованным, чего я никак от него не ожидал.

— Борис хочет предупредить нас, — сказал он, — что речь вдет не просто о каком-то дурацком скандале, а об убийстве.

— О чем?

Янг кивнул:

— Это его слова.

Он вновь заговорил с Борисом. По выражениям лиц присутствующих мне показалось, что этот рассказа новинку только для Йена и меня. Борис выглядел как настоящий жокей: среднего роста, широкоплечий, с четкими, скоординированными движениями. Он был красив, с прямыми черными волосами и ушами, плотно прижатыми к голове. Он что-то рассказывал Янгу и поминутно вскидывал на меня темные глаза, словно проверял, чем рискует, позволяя мне слышать свои слова.

— Борис говорит, — с потрясенным видом перевел Йен, — что этот немец, Ганс Крамер, был убит.

— Нет, — уверенно возразил я. — Было вскрытие. Естественная смерть.

Янг мотнул головой.

— Борис говорит, что кто-то придумал способ искусственно вызывать у людей сердечную недостаточность. Он говорит, что смерть Ганса Крамера была... — Йен повернулся к Борису и после нескольких коротких вопросов и ответов продолжил:

— ... смерть Ганса Крамера была своеобразным опытом.

— Каким опытом? — Услышанное показалось мне бредом.

Последовали более длительные переговоры. Янг тряс головой и возражал.

Борис резко размахивал руками, его лицо покраснело. Я заключил для себя, что информация, которой он располагал, на этом закончилась и он вступил в область предположений, а Янг не верит его словам. Самое время для того, чтобы вернуться к фактам.

— Послушайте, — вмешался я в спор, — давайте начнем сначала. Я задам несколько вопросов, а вы мне на них ответите, о'кей?

— Да, — согласился Янг, — давайте.

— Спросите его, как он ехал в Англию, где останавливался и как у его команды шли дела во время финала.

— Но как это связано с Гансом Крамером? — удивленно спросил Янг.

— Очень слабо. Дело в том, что мне известно, как русская команда добиралась до Англии, где они жили и как выступали. Таким образом я проверю, является ли Борис тем, за кого себя выдает. К тому же, говоря о всякой ерунде, он успокоится и не будет так страстно настаивать на своем мнении.

— Мой Бог! — сказал Йен и подмигнул мне.

— Спросите его.

— Хорошо. — Он обернулся к Борису и перевел мой вопрос.

Борис с нетерпением в голосе ответил, что они ехали в лошадиных фургонах через всю Европу до Гааги, оттуда фургоны морем доставили в Англию, прицепили к тягачам и отвезли в Бергли, где они остановились в отведенных им помещениях.

— Сколько было лошадей и сколько людей? — спросил я.

Борис сказал, что лошадей было шесть, и запнулся на количестве людей.

Я подумал, что причиной заминки послужило то, что русские оплатили только семь «человеческих» билетов, а на самом деле провезли десять человек, если не больше.

— Обратите это в шутку, — попросил я Янга. Ему это удалось. Борис, да и все остальные, чуть не рассмеялись. Это помогло ослабить напряжение, которое начало вновь приближаться к критической черте.

— Они хотели бы знать, о скольких вам известно, — сказал Янг.

— Билеты были куплены для шестерых жокеев и тренера, но трое или четверо конюхов проехали в лошадиных фургонах. Мне об этом сказал пассажирский агент. Они были так удивлены, что даже не рассердились.

Ян перевел мой ответ и вызвал еще один приступ одобрительных звуков.

Борис рассказал о выступлении русской команды гораздо подробнее, чем помнил я, и у меня не осталось никаких сомнений в том, что он действительно участвовал в этих соревнованиях. К тому же он успокоился, его суровость ослабела, и мне показалось, что можно потихоньку возвращаться на минное поле.

— Отлично, — сказал я. — А теперь спросите его, был ли он знаком с Гансом Крамером. Не приходилось ли ему разговаривать с ним, а если да, то на каком языке.

Услышав вопрос, Борис напрягся, но ответил относительно спокойно. Йен Янг перевел:

— Да, он разговаривал с Гансом Крамером. Они говорили понемецки, хотя Борис знает его очень плохо. Он еще раньше встречал Ганса Крамера, им приходилось участвовать в одних соревнованиях, и они были хорошо знакомы.

— Спросите его, о чем они говорили, — попросил я.

Ответ был очень коротким. Борис пожал плечами — дескать, о чем тут говорить.

— О лошадях. О скачках. Об Олимпиаде. О погоде.

— А о чем-нибудь еще?

— Нет.

— В разговорах не упоминались игра в триктрак, игорные клубы, гомосексуалисты или трансвеститы?

По тому, как все присутствующие затаили дыхание, я понял, что если Борис говорил о таких вещах, то ему лучше в этом не признаваться. Но его отрицательный ответ прозвучал вполне естественно.

— Знает ли он Джонни Фаррингфорда? — спросил я.

Выяснилось, что Борису знакомо это имя, он видел выступление Джонни, но общаться им не доводилось.

— Видел ли он Ганса Крамера и Джонни Фаррингфорда вместе?

Борис вновь ответил отрицательно.

— Был ли он поблизости, когда Ганс Крамер умер?

Ответ я узнал по спокойной реакции Бориса прежде, чем Йен перевел слова.

— Нет, не был. Он закончил дистанцию кросса до выступления Крамера.

Он видел, как Крамер взвешивался... это правда? — усомнился Янг.

— Да, — подтвердил я. — Чтобы соревнования были справедливыми, лошади должны нести одинаковый груз. У выхода на скаковой круг находятся весы, и там наездников с седлами взвешивают перед стартом и сразу же после финиша.

Как выяснилось, Борису пришлось дожидаться, пока закончат взвешивать Крамера. Он пожелал Крамеру удачи — «Alles Gute».

Мрачная ирония понравилась слушателям, сидевшим у противоположной стены.

— Пожалуйста, спросите Бориса, почему он думает, что Ганс Крамер был убит?

Я намеренно поставил вопрос в категоричной форме, Янг так же его перевел, и Борис сразу же вновь встревожился.

— Он слышал, что кто-то утверждал это? — решительно спросил я, чтобы пресечь волнение.

— Да.

— И кто именно это был?

Этого Борис не знал.

— Борису прямо сказали об этом?

Нет, Борис случайно услышал разговор. Я понимал, почему Йен сомневается в правдивости всей этой истории.

— Спросите, на каком языке шел разговор.

Борис сказал, что беседовали по-русски, но это сказал не русский.

— Он имеет в виду, что этот человек говорил по-русски с иностранным акцентом?

— Именно так.

— И что это был за акцент? — терпеливо спросил я. — Какой страны?

На этот вопрос Борис ответить не смог.

— Где находился Борис, когда услышал разговор?

При этом, казалось бы, невинном вопросе в комнате воцарилась напряженная тишина. В конце концов Евгений Сергеевич Титов обратился к Янгу с какой-то длинной фразой.

— Они хотят, чтобы вы поняли, что Борис находился там, где не должен был быть. Если он скажет вам об этом, то окажется в ваших руках.

— Понятно, — ответил я. Вновь возникла пауза.

— Я думаю, они ожидают, что вы пообещаете никому не говорить, где он был, — подсказал Йен.

— Возможно, будет лучше, если он просто перескажет то, что слышал.

Последовало краткое общее совещание. Но, видимо, русские заранее решили, что мне следует все это знать.

Заговорил Евгений Сергеевич. По его словам, Борис ехал на поезде в Лондон. Это было категорически запрещено. Если бы о поездке стало известно руководству, его немедленно с позором отправили бы домой. Не было бы и речи о его участии в Олимпийских играх. Его могли бы даже посадить в тюрьму, поскольку он вез письма и бумаги русским, уехавшим на Запад. Это были не политические послания, категорически сказал Евгений Сергеевич, а личные письма и семейные фотографии от родственников, оставшихся в России, и несколько рукописей для публикации в литературных журналах. Никаких государственных тайн, но все равно совершенно незаконно. Если бы Бориса остановили и обыскали, то неприятности ждали бы не только его, но и еще множество людей. Поэтому когда он услышал, как в поезде кто-то говорит по-русски, то очень испугался. Ему было не до того, чтобы рассматривать этих людей — наоборот, он постарался сам не попасться им на глаза. Он сразу же вышел из вагона и прошел по поезду как можно дальше. В Лондоне он быстро выскочил из поезда, а на вокзале его встретили друзья.

— Я все это понимаю, — сказал я, когда Янг перевел мне рассказ. Скажите, что я не стану нигде об этом рассказывать.

Приободрившийся Борис перешел к сути дела.

— Их было двое, — переводил Йен Янг. — Из-за шума поезда Борис слышал только одного из них.

— Понятно. Продолжайте.

Пока Борис рассказывал, в комнате была тишина, нарушаемая только дыханием. По лицу Янга было видно, что к нему вернулся прежний скептицизм.

— Он говорит, — переводил он, — что слышал, как человек сказал:

«Опыт прошел отлично. Ты сможешь так перебить половину конников-олимпийцев, если захочешь. Но это будет стоить тебе...» Затем другой сказал что-то непонятное, а голос, который Борис мог разобрать, ответил: «У меня есть другой клиент». Второй опять заговорил, а первый ему ответил: «На Крамера потребовалось девяносто секунд».

«Будь оно проклято! — подумал я. — Будь оно трижды проклято!»

В этот момент Борис прокрался к выходу, сказал Янг. Борис тогда слишком волновался, что его могут заметить, и не понял смысла услышанных слов.

Тем более что о смерти Крамера он узнал только на следующий день. А когда узнал, то был потрясен. Сначала-то он подумал, что девяносто секунд имеют отношение к прохождению дистанции.

— Попросите его повторить то, что он слышал, — сказал я. Последовал краткий рассказ.

— Борис использовал точно те же самые слова, что и в первый раз? спросил я.

— Да, совершенно те же самые.

— Но вы не верите ему?

— Я думаю, что он услышал совершенно невинный разговор, а все остальное домыслил.

— Но сам он совершенно определенно верит в это, — возразил я. — Он рассердился, когда вы усомнились в его словах.

Под неотрывным взглядом семи пар глаз я старательно обдумывал услышанное.

— Спросите, пожалуйста, мистера Титова, — сказал я наконец, — почему он посоветовал Борису рассказать нам все это. Я могу предполагать, но хотел бы, чтобы он сам это подтвердил.

Евгений, сидевший на деревянном стуле перед книжными полками, ответил, не дожидаясь перевода вопроса. Было видно, что он принял на себя тяжелую ответственность. Его лоб прорезали морщины, глаза смотрели мрачно.

— Он был очень взволнован, — перевел Янг, — когда Борис вернулся из Англии и рассказал ему об услышанном разговоре. Конечно, существовала вероятность того, что Борис ошибся, но могло быть и наоборот. Если он на самом деле слышал эти слова, то, возможно, на Олимпийских играх будет еще одно убийство. А той не одно. Как и подобает порядочному человеку, Евгений боится, что это нанесет урон престижу его страны. И ему очень не хотелось бы, чтобы во время соревнований в его стране убивали спортсменов. Можно было бы попробовать обратиться к кому-нибудь в Европе с просьбой провести расследование, но Евгений не знал таких людей ни в Англии, ни в Германии, да и не осмелился бы доверить почте такое письмо. Он не смог бы объяснить, откуда ему это известно, так как это значило бы погубить жизнь Бориса, поскольку без доказательств Бориса в эту историю никто не поверил бы. Он оказался в безвыходном положении.

— Спросите его, не знает ли он какого-нибудь человека по имени Алеша, который мог бы хотя бы косвенно интересоваться русской сборной или конным троеборьем, или Олимпиадой, или Гансом Крамером, а может быть, всем вместе.

После неторопливого общего обсуждения прозвучал единодушный ответ:

— Нет.

— Борис работает с Евгением? — спросил я.

— Нет. Хотя Борис и прислушивается к советам Евгения, но Евгений тренирует других.

Я задумчиво глядел на Янга. Его лицо, как всегда, выражало не больше чувств, чем гранитная стена, и я почему-то расстроился, что не могу подслушать его мысли.

— А вы сами были знакомы с мистером. Титовым до сегодняшнего вечера?

— обратился я к нему. — Бывали здесь раньше?

— Был два-три раза. Ольга Ивановна работает в отделе культурных связей, и мы с ней хорошие друзья. Но я должен соблюдать осторожность, так как мне не положено бывать здесь.

— Сложная ситуация, — согласился я.

— Евгений позвонил мне сегодня днем, сказал, что вы в Москве, и попросил, чтобы я привел вас к нему вечером. Я пообещал постараться это сделать после того, как вы посетите посольство.

Меня потрясла скорость распространения информации.

— Но откуда Евгений узнал, что я в Москве?

— Николай Александрович случайно сказал Борису...

— Кто?

— Николай Александрович Кропоткин. Тренер сборной. С ним вы встретитесь завтра утром.

— Клянусь кровью Христовой...

— Кропоткин сказал Борису, Борис — Евгению, Евгений позвонил мне, а я узнал от Оливера Уотермена, что вы придете в посольство выпить.

— Так просто, — заметил я, помотав головой. — Но раз уж Евгений знает вас, то почему он не рассказал вам обо всем этом давным-давно?

Янг холодно взглянул на меня и перевел вопрос.

— Евгений говорит, что Борис не стал бы говорить со мной.

— Ладно, — настаивал я. — А почему Борис решил рассказать мне?

Йен пожал плечами, спросил и перевел ответ Бориса.

— Потому что вы жокей. Вы знаете лошадей. Борис доверяет вам, потому что вы его коллега.

## Глава 6

Лифты в гостинице «Интурист» не останавливались на двух этажах, где находились рестораны. Чтобы попасть туда, нужно было или топать по лестнице из вестибюля, или подняться на лифте выше и спуститься оттуда. Я поднялся в свой номер, оставил там пальто, а потом доехал до верхнего этажа и спустился по широкой винтовой лестнице. Так я смог увидеть присутствующих прежде, чем они заметили меня.

Наташа стояла посреди зала, поглядывая на часы. Вид у нее был обеспокоенный. Уилкинсоны из Ланкашира спокойно пили кофе. То, что Фрэнк Джонс был рассержен и взволнован, я заметил лишь потому, что ожидал этого.

— Привет, — сказал я, сойдя вниз. — Я не слишком опоздал? Что-нибудь осталось?

Наташа, сразу оживившись, подбежала ко мне.

— А мы подумали, что вы заблудились.

Я рассказал ей длинную и бесхитростную историю о приятеле, который повез меня к университету, чтобы полюбоваться огнями ночного города. Уилкинсоны слушали с интересом, с лица Фрэнка постепенно исчезала подозрительность. Они побывали на смотровой площадке во время автобусной экскурсии, а я рассказывал так подробно, что чуть не поверим сам себе.

— Боюсь, что мы пробыли там дольше, чем предполагали, — с раскаянием в голосе закончил я.

Уилкинсоны и Фрэнк решили составить мне компанию. Я ел и поддерживал типичную для туристов беседу ни о чем. На Фрэнка я теперь смотрел с гораздо большим интересом, чем прежде, пытаясь заглянуть под его маску. С виду это был просто костлявый человек лет двадцати восьми с копной курчавых нечесаных рыжеватых волос и многочисленными шрамами от давних прыщей. Его мировоззрение представляло собой выхолощенные идеи Маркса, а за непринужденными манерами скрывалось убеждение в своем превосходстве над остальным человечеством.

Ужин состоял из четырех блюд, и вопрос заключался лишь в том, есть их или не есть. Вместо мяса, точь-в-точь как накануне, была подана безвкусная резина, и я уныло уставился на еду.

— Вы не хотите есть? — спросил Фрэнк, алчно глядя на мою тарелку.

— А вы не наелись? Тогда, может быть, вы съедите это? — предложил я.

— Вы серьезно? — Поймав меня на слове, он придвинул к себе тарелку и взялся за еду, убедительно доказывая, что и аппетит, и зубы у него гораздо лучше моих.

— Знаете ли вы, — произнес он с набитым ртом, — что в этой стране очень низкая квартирная плата, электричество, транспорт и телефон очень дешевы? И когда я говорю «дешевы», то это именно так и есть. — Очевидно, это была заранее подготовленная лекция.

Мистер Уилкинсон, который был вдвое старше оратора, кивнул, показывая, насколько он восхищен такой жизнью.

— Но если вы — сварщик-пенсионер из Новосибирска, — возразил я, — вы не сможете просто из интереса поехать на экскурсию в Лондон.

— Да, папочка, — сказала миссис Уилкинсон, — это верно.

Фрэнк был занят пережевыванием мяса и не ответил.

— Разве сейчас каникулы? — невинно спросил я. Он с трудом глотал жесткое мясо, обдумывая ответ. Наконец он сообщил, что сейчас свободен. Он уволился из одной школы в июле, а в другую должен прийти только в январе.

— Что вы преподаете? — спросил я. Ответ был неопределенным:

— Да, знаете... То и это... Всего понемножку. Конечно, в младших классах.

Миссис Уилкинсон сообщила, что ее племянник, страдавший от вросшего ногтя на ноге, хотел стать учителем. Фрэнк открыл было рот, чтобы спросить, как связан вросший ноготь с профессией учителя, но потом решил промолчать.

Я с трудом сдержал смех, наклонившись над мороженым с черносмородиновым джемом.

Я обрадовался возможности посмеяться. Смех был необходим мне. Страх и напряжение, владевшие русскими, собравшимися в квартире Евгения Титова, заразили меня какой-то депрессией, своеобразной клаустрофобией. Даже наш уход был очень тщательно организован. Как я понял, ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы много народу ушло одновременно. Евгений и Ольга заставили нас с Янгом задержаться на десять минут после ухода Бориса, чтобы наблюдателям на улице не пришло в голову, что мы общались с ним.

— Здесь всегда так поступают? — спросил я Йена.

— Обычно, — спокойно ответил он. Евгений, переложивший бремя своего знания на мои плечи, на прощание обеими руками потряс мою руку. Он постарался сделать все, что мог, подумал я. Он передал мне горящий факел, и теперь, если его пламя перекинется на олимпийские события, это будет уже не его вина, а моя.

Ольга проводила нас с теми же предосторожностями, с какими встречала.

Мы пробрались под лесами — оказавшись в автомобиле, Янг объяснил, что идет реконструкция старого жилого дома, — и прошли через сад. На снегу были следы только двух пар ног — наших собственных. После нас через ворота никто не проходил. Две безмолвные темные фигуры, мы дошли по своим следам до автомобиля. Вокруг царила тишина; шум двигателя показался оглушительным.

Постоянно жить так, всего бояться... Мне это показалось ужасным. Но русские и даже Янг воспринимали этот образ жизни как нормальный, и, наверно, это было еще ужаснее.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Йен, когда мы поехали к центру города. — Я имею в виду историю, которую рассказал Борис.

— Посмотрим, — неопределенно ответил я. — А вы?

— Ничего. Это просто игра воспаленного воображения.

Я не был согласен с ним, но спорить не стал.

— Я был бы рад, если бы вы посодействовали мне, — продолжил Янг.

— В чем же? — спросил я, пытаясь скрыть удивление.

— Не говорите о Евгении или его квартире никому из посольства. Не упоминайте о нашем визите. Я не хотел бы лишить нашего старину Оливера возможности клятвенно заверять аборигенов, что никто из его сотрудников не наносит русским частных визитов.

— Хорошо.

Он свернул на широкое, хорошо освещенное шоссе. В половине девятого вечера движение на нем было таким же, как в Англии в четыре утра.

— И не впутывайте их в неприятности, — бросил Янг, — Евгения и Бориса.

— Или вы убьете меня?

— Ну... — Он засмеялся, пытаясь скрыть неловкость. — Конечно, это звучит глупо...

Я не стал спрашивать, насколько серьезным было его предупреждение, поскольку совершенно не желал выяснять ответ на практике...

Я посмотрел через стол, мысленно сравнивая Янга с Фрэнком Джонсом.

Первый был неотличим от русского и непрерывно нарушал правила. Второй выглядел безвредным англичанином, но был готов распять на кресте любого, кто с ним не согласен.

Наташа подошла к столу и отодвинула стул. У нее были изумительные брови. На ней было элегантное розовое шерстяное платье в тон губной помаде, выгодно подчеркивавшее фигуру. В ее голосе слышалась милая картавость, на лице была озабоченная улыбка.

— Завтра, — сообщила она, — Выставка достижений народного хозяйства.

— Завтра, — ответил я с самым добродушным выражением, — я собираюсь посмотреть лошадей. Уверен, что выставка великолепна, но я намного лучше разбираюсь в лошадях и просто не имею права упустить случай увидеть самых лучших из них — тех, которых готовят к Олимпийским играм.

Уловка более или менее удалась. Фрэнк с неподдельным интересом спросил меня, куда я поеду смотреть лошадей.

— На ипподром, — ответил я. — Конюшни должны находиться рядом с ним.

Я не видел смысла скрывать цель моей поездки. Это выглядело бы странно. К тому же он всегда имел возможность проследить за мной.

На следующее утро Стивен Люс появился у гостиницы ровно в десять. Его круглое веселое лицо было самым ярким пятном под серым московским небом. Я пробежал через двойную дверь из жаркого вестибюля на холод, миновав при этом не менее шести человек, без дела стоявших около входа.

— На ипподром можно доехать на метро и автобусе, — сообщил Стивен.

— Я посмотрел по схеме.

— Такси, — твердо сказал я.

— Такси стоит дорого, а метро дешево.

— А до дальней стороны ипподрома от главного входа придется идти мили две.

В итоге мы выбрали такси — желто-зеленую машину, оснащенную счетчиком. Стивен подробно объяснил, куда нам нужно, но водитель дважды останавливался и спрашивал дорогу. Как выяснилось, ему никогда еще не приходилось подъезжать к задней части скакового круга. Я успешно преодолел две попытки высадить нас с неопределенным объяснением, что место, которое нам нужно, «совсем рядом, рукой подать». В конце концов разозленный водитель подвез нас к конюшням. Скаковой круг находятся в сотне ярдов от них.

— Вы очень упорны, — заметил Стивен, пока я рассчитывался.

— Просто не люблю ходить с мокрыми ногами.

Погода была скверная: около нуля, влажность девяносто пять процентов, с неба сыпал холодный дождь. Утрамбованные глиняные дорожки, ведущие к конюшням, раскисли от тающего снега, в колеях бежали ручьи.

По обеим сторонам тянулись бетонные конюшни, похожие на сараи. Двери были закрыты, и лошади не высовывали головы наружу. Прямо перед конюшнями находятся огороженный скаковой круг, покрытый испещренной следами серой грязью — одинаковой во всем мире.

В отдалении, на противоположной стороне, возвышались трибуны. В это время они были пусты. Все вокруг, люди и лошади, занимались своими утренними делами, не обращая на нас никакого внимания.

— Потрясающе, — сказал Стивен, оглянувшись. — В Советском Союзе вы не можете никуда попасть, не наткнувшись на какую-нибудь охрану. А сюда мы смогли спокойно въехать.

— Люди, работающие с лошадьми, не любят бюрократизма.

— И вы тоже? — спросил Стивен.

— Не переношу. Предпочитаю сам принимать решения в соответствии со своими принципами.

— И к черту комитеты?

— Вопрос лишь в том, возможно ли сейчас обходиться без них. — Я посмотрел на лошадей без седел, которых проводили мимо нас. Грязь под их копытами громко чавкала. — Вы что-нибудь понимаете? Это же не скакуны.

— Но ведь это же скаковой круг, — как ребенку или сумасшедшему, объяснил Стивен. — Это рысаки.

— Что это значит?

— Бега. Наездник сидит на маленькой повозке, она называется качалка, а лошадь рысью везет ее подругу. Вот, кстати, и она, — я указал на проезжавшую по кругу лошадь, запряженную в качалку.

Они подъехали к конюшне. Стоявшие наготове конюхи быстро распрягли лошадь и увели ее. К коляске подвели другую лошадь, наездник взял поводья и сел на место.

— Вам не кажется, что нам следует поискать мистера Кропоткина? осведомился Стивен. Он выглядел так, словно ждал от жизни одних сюрпризов, причем хороших.

— Думаю, что нет. Мы приехали немного раньше. Если мы постоим здесь, то он скорее всего сам заметит нас.

Мимо нас прошлепали по грязи еще несколько лошадей. Их вели маленькие, обветренные, небритые, кое-как одетые люди. Ни на одном не было перчаток. Никто не посмотрел в нашу сторону. Без улыбок, без всякого выражения на лицах они плелись по вязкой дорожке. Появилась еще одна кавалькада, длиннее предыдущей. Они выехали не из конюшни, а из того же входа, в который въехали мы. Наездники не вели их в поводу, а ехали верхом. Все они были одеты в аккуратные бриджи и теплые куртки. На головах у них были не кожаные кепки, а защитные шлемы, прихваченные ремнем под подбородком.

— А это кто? — спросил Стивен, когда они поравнялись с нами.

— Это не чистокровные лошади... не скаковые... Я думаю, что это должны быть многоборцы.

— А откуда вы знаете, что это не скаковые лошади?

— Кость шире, — объяснил я, — более массивная голова. И щетки более густые[1].

Стивен сказал: «О!», словно был восхищен открывшейся премудростью.

Тут мы заметили, что вслед за лошадьми целеустремленно шагает человек в темном пальто. Заметив нас, он сразу же повернул в нашу сторону. Стивен выступил ему навстречу.

— Николай Александрович Кропоткин? — осведомился он.

— Да, — ответил тот по-английски, — это я.

Он говорил густым, как шоколад, басом с сильным русским акцентом, тщательно выговаривая каждое слово по отдельности. Внимательно осмотрев меня, он заявил:

— А вы-Рэндолл Дрю.

— Я очень рад встрече с вами, мистер Кропоткин, — сказал я.

Он стиснул мою руку и встряхнул ее так, словно качал воду.

— Рэндолл Дрю. Пардубице. Вы были третьим.

— Третьим, — подтвердил я. На этом его знание английского оказалось исчерпано, и дальше он грохотал уже на своем родном языке.

— Он говорит, — усмехнувшись одними глазами, перевел Стивен, — что вы великий наездник, что у вас смелое сердце и мягкие, как шелк, руки и что он рад встрече с вами.

Мистер Кропоткин прервал ритуал рукопожатия, быстро сунул руку Стивену, оглядел его с головы до ног, словно рассматривал лошадь, и что-то коротко спросил. Стивен так же коротко ответил, после чего Кропоткин обращался уже только ко мне, совершенно не замечая моего спутника. Позднее Стивен объяснил мне, что он спросил: «Вы ездите?»

— Пожалуйста, скажите мистеру Кропоткину, что русская команда показала на международных соревнованиях большую смелость и опыт, а состояние, в котором я увидел лошадей сегодня, говорит о том, насколько он хороший руководитель.

Мистеру Кропоткину комплименты пришлись по душе. Он самодовольно усмехнулся. Это был крупный человек лет шестидесяти, с изрядным лишним весом, но легкой походкой. Над верхней губой нависали густые седоватые усы, которые он постоянно разглаживал большим и указательным пальцами.

— Посмотрим на лошадей, — сказал он на своем варианте английского языка. Это прозвучало наполовину приглашением, а наполовину приказом. Я сказал, что буду рад, и мы пошли к скаковому кругу.

Пятеро его подопечных ездили шагом около входа, ожидая указаний. Он решительно и коротко отдал распоряжения своим рокочущим басом. Наездники остановились и разбились на две группы.

— Один круг кентером, — объяснил мне Кропоткин, указывая на лошадей.

Мы стояли бок о бок. Точно так же люди во всем мире наблюдают за тренировкой лошадей. Мощные лошади, подумал я, и хороша, спокойно идут, но сказать сейчас, как они покажут себя на соревнованиях, невозможно: все делается очень неторопливо.

Кропоткин произнес несколько фраз и каждый раз нетерпеливо дожидался, пока Стивен переведет его слова.

Это только часть лошадей, отобранных для Олимпиады. Скоро уже будет готов окончательный список. Остальные лошади на юге, там теплее. Все лошади для равнинных скачек с ипподрома отправились на зиму на Кавказ. Там и часть лошадей, которых готовят к Олимпийским играм, но к лету они вернутся в Москву.

— Скажите ему, что это очень интересно.

На лице Кропоткина появилось выражение, которое я назвал бы довольным. У него, как и у всех москвичей, тоже было неподвижное лицо и мрачные глаза. Я подумал, что подвижность черт — это привычка, которую приобретают — или не приобретают — в детстве, глядя на окружающих, и то, что на лицах этих людей нельзя было прочесть ни восторга, ни презрения, вовсе не означало, что эти чувства не кипели у них внутри. Но показывать их было неблагоразумно. Непроницаемое выражение лица, возможно, было важным условием выживания.

Лошади завершили круг в милю длиной. Они дышали совершенно спокойно.

Жокеи спешились и почтительно разговаривали с Кропоткиным. Ни в седлах, ни на земле они не показались мне пригодными к таким крупным соревнованиям, как Олимпийские игры. В них не было уверенности в себе, которая явно ощущалась в Борисе. Я сказал Кропоткину о своем ощущении.

Он согласился со мной, сказав, что все это конюхи.

— А вот из Миши выйдет толк, хотя он, еще молод.

Он указал на юношу лет девятнадцати, который, как и другие, под тяжелым взглядом тренера вываживал по кругу лошадь.

Стивен перевел мне, что с Мишей тренер занимается особо, так как тот смел, у него хорошие руки и он может заставить лошадь прыгать. К конюшням за нашими спинами подъехал темнозеленый фургон. Мотор машины ревел, пугая лошадей. Кропоткин невозмутимо наблюдал, как машина с трудом сдавала назад, втискивая между рядами сараев прицеп с дрожавшими от вибраций мотора деревянными стенками. Когда автопоезд скрылся из виду, шум немного утих. Кропоткин, как только смог расслышать свой голос, обратился к Стивену с длинной речью.

— Мистер Кропоткин говорит, — сказал Стивен, — что Миша в сентябре ездил конюхом на международные соревнования, и, возможно, вы захотите поговорить с ним тоже. Мистер Кропоткин сказал, что, когда человек из британского посольства задавал ему вопросы о лорде Фаррингфорде и Гансе Крамере, он объяснил, что ничего не знает, и это было правдой. Но потом он вспомнил, что Миша что-то знает. Правда, только о Крамере, а не о лорде Фаррингфорде.

Поэтому он позаботился о том, чтобы Миша сегодня работал с лошадью и вы смогли бы с ним встретиться.

— Да, — сказал я. — Я вам очень благодарен.

Кропоткин в ответ чуть заметно наклонил голову, повернулся к конюхам, приказал им отвести лошадей в конюшню и быть поосторожнее при переходе улицы. Мише он велел остаться. Потом он вновь повернулся ко мне и погладил усы.

— Конь у Миши хорош, — заявил он. — Годится для Олимпийских игр.

Я с интересом посмотрел на лошадь, хотя она внешне ничем не отличалась от остальных. Крепкий гнедой жеребец с белой стрелкой вдоль носа и белыми носочками на передних ногах, грубая шерсть, которая как раз годилась для этого времени года, и добрые глаза.

— Хорош?! — воскликнул Кропоткин, похлопывая животное по крупу.

— На вид он смелый и крепкий, — ответил я.

Стивен перевел мои слова, а Кропоткин молча выслушал их. Четырех других лошадей увели, и Кропоткин представил нам Мишу, правда, уже без похвальных эпитетов.

— Михаил Алексеевич Таревский, — сказал он и добавил несколько слов, обращаясь к юноше. Судя по интонации, это был совет отвечать на все мои вопросы.

— Да, Николай Александрович, — ответил тот. Я подумал, что для интервью можно было бы выбрать место получше, чем открытый скаковой круг, покрытый жидкой грязью, под дождем, смешивающимся со снегом. Однако ни Кропоткин, ни Миша, казалось, не замечали непогоды. Хотя они и видели, что мы со Стивеном, пытаясь согреться, переминаемся с ноги на ногу, но не предложили пройти в теплое помещение.

— Я немного выучил английский, пока был в Англии, — сообщил Миша.

Акцент у него чувствовался меньше, чем у Кропоткина. С загорелого, обветренного лица неожиданно глянули умные яркосиние глаза. Я невольно улыбнулся ему, но он ответил лишь серьезным взглядом.

— Расскажите мне, пожалуйста, что вы знаете о Гансе Крамере, — попросил я. Кропоткин тут же что-то коротко прогрохотал, и Стивен перевел, что он просит Мишу говорить по-русски, чтобы понимать его ответы. И еще просит переводить ему мои вопросы.

— О'кей, — согласился я. — Спросите Мишу, что он знает о Крамере.

И ради Бога давайте начнем. Я замерзаю.

Миша стоял рядом со своим конем, держа в руке свободно свисающий повод. Время от времени он успокаивающе поглаживал лошадь по морде. Я подумал, что для лошади, готовящейся к Олимпийским играм, не слишком полезно стоять на холоде сразу же после тренировки, но это была не моя проблема.

Гнедой, казалось, не возражал.

— Михаил Алексеевич, то есть Миша, говорит, — сказал Стивен, — что он находился рядом с Гансом Крамером, когда тот умирал.

После этих слов я перестал ощущать холод.

— Насколько близко?

Ответ был длинным. Стивен переводил его частями.

— Миша говорит, что он держал лошадь одного из русских наездников, пока того взвешивали, — кстати, зачем? — и там же находился Ганс Крамер.

Он только что закончил дистанцию кросса, хорошо прошел, вокруг него столпились люди, поздравляли его. Миша то смотрел на него, то оглядывался, не идет ли его наездник.

— Понятно, — прервал я, — давайте дальше.

— Миша говорит, — переводил Стивен, — что Ганс Крамер вдруг зашатался и упал на землю. Это было недалеко от Миши, метрах в трех. На помощь бросилась английская девушка, кто-то побежал за доктором. Крамер выглядел очень больным, он задыхался, но пытался что-то сказать англичанке. Лежа на земле, он пытался говорить как можно громче. Почти кричал.

Миша дождался окончания перевода. Он хорошо понимал то, что Стивен говорил мне, и сопровождал перевод утвердительными кивками.

— Ганс Крамер говорил по-немецки? — спросил я.

— Да, ответил Миша. Тут его прервал Кропоткин, но, услышав перевод вопроса, жестом позволил продолжать.

— А Миша говорит по-немецки?

Как выяснилось, Миша учил немецкий язык в школе, бывал с командой в Восточной Германий и знал достаточно, чтобы понять.

— Отлично, — сказал я, — и что же сказал Крамер?

Миша произнес несколько слов по-немецки, потом по-русски, и в обоих вариантах повторилось одно и то же слово: «Алеша».

Стивен вспыхнул от волнения, и я подумал, что это покажется чрезмерным человеку, который привык не выдавать своих чувств. И действительно, Кропоткин беспокойно дернулся, словно решил, что дело зашло слишком далеко.

— Остыньте, — приказал я Стивену. — Вы вспугнете птиц.

Он удивленно взглянул на меня, но сразу же изменил поведение.

— Ганс Крамер сказал, — негромко доложил он, — «Я умираю. Это Алеша. Москва». Потом добавил: «Да поможет мне Бог». И с этими словами умер.

— Как он умер? — спросил я. Миша сообщил с помощью Стивена, что Ганс посинел и, казалось, перестал дышать. Затем его тело слабо вздрогнуло, а затем кто-то сказал, что у него остановилось сердце и что это был сердечный приступ. Вскоре появился доктор и согласился с этим мнением. Он попытался оживить Крамера, но безуспешно.

Четыре человека стояли под русским холодным дождем и думали о немце, который солнечным Сентябрьским днем умер в Англии.

— Спросите его, что еще он помнит, — поспросил я.

Миша пожал плечами.

Девушка-англичанка и еще несколько человек, находившихся поблизости, поняли слова Ганса. Англичанка перевела, что он умирает из-за Алеши из Москвы, другие согласились. Это было очень печально. Тут вернулся после взвешивания русский жокей, и Мише пришлось заняться им и лошадью. Уже отойдя в сторону, он увидел, как подошли санитары, положили Крамера на носилки, закрыли его с головой накидкой и унесли.

— Н-да, — задумчиво протянул я. — Попросите его повторить слова Ганса Крамера.

— Ганс Крамер сказал: «Я умираю. Это Алеша. Москва. Да поможет мне Бот». А больше он сказать ничего не успел, хотя Миша считает, что пытался.

— Миша уверен, что Ганс Крамер не сказал: «Я умираю из-за Алеши из Москвы»?

Мише показалось, что он мог иметь в виду именно это, хотя ни «из-за», ни просто «из» не прозвучало. Только: «Я умираю. Это Алеша. Москва. Да поможет мне Бог». Миша очень хорошо все это запомнил, потому что Алеша — имя его отца.

— Вот как? — заинтересовался я. Миша объяснил, что его полное имя Михаил Алексеевич Таревский означает: Михаил, сын Алексея. А Алеша уменьшительная форма от имени Алексей. Миша был уверен, что Ганс Крамер сказал: «Это Алеша». «Es ist Alyosha».

— Спросите Мишу, — медленно начал я, — не может ли он описать кого-нибудь из людей, окружавших Крамера перед тем, как тот закачался и упал.

Спросите его, может быть, кто-то что-то держал или делал что-то неестественное. Может быть, Крамеру дали что-нибудь съесть или выпить?

Стивен уставился на меня:

— Но ведь это был сердечный приступ.

— Что-нибудь могло его спровоцировать, — мягко сказал я. — Потрясение. Спор. Случайный удар. Аллергия.

— А, понятно.

Он задал самые опасные вопросы так, что они выглядели совершенно невинными. Миша, придерживаясь того же самого стиля, откровенно ответил на них.

— Миша говорит, — сообщил Стивен, — что он не знал никого из людей, стоявших рядом с Гансом Крамером. Он только видел их на соревнованиях в тот же день и накануне. Русским не позволяют общаться с другими конюхами и участниками, так что он не разговаривал с ними. Сам же он не видел ничего такого, что могло бы вызвать сердечный приступ, но он все-таки смотрел со стороны. Он не помнит ни спора, ни удара. И насчет еды и питья он не может ничего сказать с уверенностью. Хотя ему кажется, что Крамер в это время ничего не ел и не пил.

— Что ж, — продолжая напряженно думать, сказал я, — а не было ли там кого-нибудь, кто, по его мнению, мог бы быть этим самым Алешей?

Миша так не думал, поскольку когда Крамер произнес это имя, рядом с ним была только девушка-англичанка, но она никак не могла быть Алешей, поскольку это мужское имя.

Я опять начал замерзать. Если Миша и знал что-нибудь еще, я не представлял себе, как добраться до этого знания. Я сказал:

— Пожалуйста, поблагодарите Мишу за его чрезвычайно любезную помощь и скажите мистеру Кропоткину, насколько я признателен ему за то, что он предоставил мне возможность свободно поговорить с Мишей.

Благодарности были приняты как должное. Кропоткин, Стивен и я отошли от скакового круга и направились к конюшням. Миша с лошадью в поводу шел в нескольких шагах сзади. Когда мы вышли на дорожку между двумя рядами конюшен, зеленый деревянный фургон, приглушенно рычавший все время, пока мы разговаривали, неожиданно взревел.

Испуганная лошадь вскинулась на дыбы, и Миша вскрикнул. Я автоматически обернулся, чтобы помочь ему. Миша всем весом повис на уздечке. Гнедой снова вскинулся; его копыта, фигурально выражаясь, смотрели мне прямо в лицо.

Когда я бежал к ним, то успел заметить, что взгляд Миши упал на что-то у меня за спиной. Его глаза округлились от страха. Он что-то закричал по-русски, отпустил поводья и бросился бежать.

## Глава 7

Автоматически я схватил упавшие на землю поводья и только потом оглянулся.

До смерти мне оставалось не больше трех секунд. Высокая крыша зеленого фургона уже загородила небо. Мотор машины оглушительно ревел. Узор решетки радиатора я запомнил, пожалуй, на всю жизнь. Не меньше шести тонн без груза, подумал я. Это было неподходящее время для бесполезных размышлений, но все мысли промелькнули в тысячную долю секунды. Для действий же потребовалось немного больше.

Левой рукой я вцепился в гриву лошади, а правой — в переднюю луку седла и то ли вскочил, то ли взлетел в седло.

Гнедой был сильно напуган шумом и видом летящего на него фургона. Вообще-то лошади не осознают необходимости как можно быстрее убираться из-под колес грохочущего джаггернаута. Испуганная лошадь способна скорее броситься под машину, чем умчаться прочь.

С другой стороны, любая лошадь очень восприимчива к человеческим эмоциям, особенно когда сидящий у нее на спине человек теряет голову от страха. Гнедой безошибочно ощутил охвативший меня ужас и рванул с места.

Со старта лошадь способна оторваться от любого автомобиля на сотню ярдов, но фургон разгонялся уже довольно долго. Стартовый рывок коня позволил выиграть всего несколько ярдов; ревущий зеленый убийца несся за нами по пятам.

Если бы мой конь умел рассуждать, то он метнулся бы вправо или влево, в один из узких проходов, куда фургон не смог бы протиснуться. Но вместо этого он поскакал по прямой, отчего несчастье казалось неминуемым.

То, что я держал поводья в руках, мало чем облегчало положение. Когда Миша вел коня в поводу, он перебросил поводья через его голову, и теперь они свисали с левой стороны. Поэтому я не мог взять поводья в обе руки и управлять лошадью. Обычно наездник направляет движение своего коня, натягивая повод. От этого мундштук врезается в чувствительные уголки лошадиного рта. В моем же случае от мундштука не было никакой пользы. Я не засунул ноги в стремена, был одет в тяжелое пальто, а меховая шапка сползла на лоб, грозя скинуть очки. Лишенный направляющей руки, гнедой решил по-своему и бросился на скаковое поле.

Инстинктивно он повернул направо, на свой привычный маршрут, и понесся, напрягая в панике все свои силы. За нами в воздухе оставался грязевой шлейф. Я подумал, надолго ли у коня хватит сил. Оставалось надеяться, что надолго. Тут мне показалось, что звук мотора стал затихать. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. На ровном поле ипподрома, по прямой, фургон мог двигаться куда быстрее лошади. Вероятно, мотор переключили на прямую передачу, и поэтому он работал тише.

Я рискнул покоситься через плечо, и мое настроение взмыло вверх, как воздушный шар. Фургон отказался от преследования. Он развернулся около выезда на поле и уже двинулся в своем первоначальном направлении.

«Чертовщина! — подумал я и одновременно провозгласил про себя: Аллилуйя! О благородное животное, хвала тебе и твоему предполагаемому Создателю!»

Но оставалась еще одна проблема. Нужно было остановить коня. Паника охватила его очень быстро, а вот чтобы успокоиться, требовалось время.

Шапка наконец свалилась. Холодный ветер взлохматил мои волосы и обжег уши. Дождь заливал стекла очков. Тяжелое двубортное пальто, застегнутое на все пуговицы, оказалось явно неудачным новшеством в экипировке жокея. Развевающиеся широкие брюки тоже не оказывали на лошадь умиротворяющего действия. Я подумал, что если не попытаюсь поймать стремена, чтобы управлять ногами, то скорее всего позорно шлепнусь на землю, а мистер Кропоткин вряд ли будет доволен тем, что его олимпийский скакун сбежит.

Мало-помалу мне удалось исправить положение. Для этого пришлось проехать весь круг, всю милю. К счастью, поводья свисали именно с той стороны, куда бежал гнедой. Они тянули его голову налево, и он бежал вплотную к внутреннему барьеру. Когда же мне наконец удалось сунуть ноги в стремена и прижать бок лошади правым коленом, она послушно приняла влево. Я приговаривал:

— Стой, мальчик, стой, старина, — и тому подобные заклинания. Хотя я говорил по-английски, гнедой отлично понял мои интонации и настроение.

Когда мы, миновав полкруга, оказались перед пустыми трибунами, он успокоился и перешел на шаг. Я похлопывал коня по шее, продолжал уговаривать, и вскоре он остановился.

На этот раз гнедой выказывал куда более заметные признаки усталости, чем после тренировочной проездки. Он раздувал ноздри, его бока вздымались.

Я смахнул воду с очков и расстегнул пару пуговиц на пальто.

— Все в порядке, дружище, — сказал я, продолжая похлопывать его по шее, — ты хороший мальчик.

Конь лишь покосился на меня, когда я осторожно наклонился вперед, опустил правую руку под его шею и перекинул поводья через его голову. Когда головной убор вернулся на привычное место, гнедому стало легче и он по первому моему сигналу с удовольствием, типичным для хорошо обученной лошади, пошел рысью.

Кропоткин вышел было вперед, чтобы встретить нас. Но никто не смог бы пройти по липкой грязи, не оставив в ней ботинки, поэтому когда мы с гнедым вернулись, сделав круг, тренер стоял на площадке перед конюшнями.

Кропоткин выказывал изрядное волнение, но, как ни странно, только из-за лошади. Когда я спешился и вручил поводья потрясенному Мише, тренер что-то загремел своим басом профундо, принялся ощупывать ноги лошади и внимательно осматривать ее. В конце концов он произнес длинную фразу и взмахнул рукой. Этот жест выражал что-то среднее между гневом и извинением. Стивен перевел:

— Мистер Кропоткин говорит, что он не знает, откуда здесь взялся фургон. Это один из тех фургонов, в которых перевозят лошадей олимпийской сборной. А сегодня мистер Кропоткин не заказывал фургона на ипподром. Они всегда стоят около конюшен через улицу. Он уверен, что ни один из их водителей не стал бы так странно ездить между сараями. И еще он не может понять, почему вы и лошадь стояли на дороге у фургона, когда он выезжал. Тут Стивен поднял брови.

— А мне кажется, — с сомнением в голосе произнес он, — что вы не стояли на дороге. Этот проклятый рыдван сам погнался за вами.

— Ничего подобного, — возразил я. — Скажите мистеру Кропоткину, что я хорошо понял его слова и очень сожалею, что оказался на дороге у машины. Еще скажите, что я рад, что лошадь не получила повреждений, и не вижу оснований посвящать кого бы то ни было в события этого утра.

— Вы быстро учитесь, — сказал Стивен, покосившись на меня. — Переведите ему все, что я сказал.

После того как Стивен выполнил мою просьбу, манеры Кропоткина резко изменились, и только тут я понял, насколько он взволнован. Тренер сразу расслабился, и на его лице появилось подобие улыбки. Русский ответил фразой, которая вызвала у Стивена меньше сомнений, чем предыдущая.

— Он говорит, что вы ездите верхом как казак. Это что, комплимент?

— Пожалуй.

Кропоткин опять заговорил. Стивен перевел:

— Мистер Кропоткин говорит, что постарается сделать для вас все, что в его силах.

— Большое спасибо, — ответил я.

— Друг, — медленно прогудел бас, коверкая английские слова, — вы хороший наездник!

Я поправил очки и в очередной раз предал мысленному проклятию людей, которые запретили мне участвовать в соревнованиях.

Примерно полмили мы со Стивеном шли до места, где, по словам Кропоткина, была стоянка такси.

— Я подумал, что вы помчитесь в полицию, — сказал Стивен.

— Нет, — ответил я, счищая грязь со своей шапки, которую кто-то подобрал, — только не здесь.

— Не в этой стране, — согласился он. — Если вы будете здесь жаловаться в полицию, а точнее в милицию, то скорее всего сами окажетесь в тюрьме.

Голова у меня замерзла, и я надел шапку, не дочистив.

— С Хьюдж-Беккетом случился бы удар.

— Все равно, — настаивал Стивен, — что бы ни говорил Кропоткин, фургон пытался задавить вас.

— Или Мишу. Или лошадь, — ответил я.

— Вы в это верите?

— Вы рассмотрели водителя? — спросил я вместо ответа.

— И да, и нет. На нем был шерстяной подшлемник. Так что видны были одни глаза.

— Он чертовски рисковал, — протянул я, — но был близок к успеху.

— Вы очень спокойно все это воспринимаете, — удивился Стивен.

— А вы предпочли бы, чтобы я бился в истерике?

— Пожалуй, нет.

— А вот и такси. — Я помахал рукой, машина свернула и затормозила около нас. Мы сели.

— Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так вскакивал на лошадь, сказал Стивен, когда машина тронулась. — Только что стояли на земле, а уже через секунду мчались галопом.

— Никто не знает, на что он способен, пока не почувствует затылком дыхание Немезиды.

— Вы кажетесь этаким маменькиным сынком из телерекламы, — продолжал Стивен, — а на самом деле... — Ему не хватило слов, и он умолк.

— Да, — согласился я. — Типичный неврастеник, не так ли?

Он хохотнул.

— Кстати... Миша дал мне свой телефон. — Порывшись в кармане, он достал смятый клочок бумаги.

— Пока Кропоткин пытался ловить вас, он сказал, что хочет что-то сказать вам с глазу на глаз.

— Как вы думаете, водитель может знать английский? — спросил я.

Стивен ничуть не встревожился.

— Никто из них не знает, — сообщил он. — Вы можете сказать, что от него воняет, как от выгребной ямы, а он и ухом не поведет. Попробуйте!

Я попробовал. Ухо не пошевелилось.

Мы вернулись вовремя, и я успел к ленчу в ресторане «Интуриста». Суп и блины оказались вкусными, и мороженое с черносмородиновым вареньем было, как всегда, отменным. Но мясо с тертой морковью, мелко нарезанным салатом и так же мелко наструганным жареным картофелем отправилось на противоположный край стола, к Фрэнку.

— Так вы совсем отощаете, — без особого беспокойства заметила миссис Уилкинсон. — Вы не любите мясо?

— Я произвожу его, — ответил я. — Говядину. На ферме. Так что это не мясо. На него смотреть противно.

— Никогда бы не подумала, что вы работаете на ферме, — заявила она, с сомнением оглядев меня.

— Ну... В общем, работаю. На своей собственной ферме. Она досталась мне в наследство от отца.

— А вы умеете доить коров? — с вызовом спросил Фрэнк.

— Да, — спокойно ответил я. — И доить, и пахать землю. Мне много приходилось этим заниматься.

Он оторвался от тарелки с моим завтраком и бросил на меня свирепый взгляд. Но я сказал чистую правду. С сельскохозяйственными работами я познакомился, когда мне было не более двух лет, а через двадцать лет в колледже изучил их технологию. С тех пор я провел на правительственные субсидии ряд исследований по влиянию химических веществ на почву и продукты. Для экспериментов у меня был отведен изрядный участок. После верховой езды сельское хозяйство было моим любимым занятием... А теперь единственным, напомнил я себе.

— Вы ведь не держите телят в этих противных клетках? — неодобрительно спросила миссис Уилкинсон.

— Нет.

— Я стараюсь не думать о несчастных убитых животных, когда покупаю отбивные для уик-энда.

— Произвела ли на вас впечатление Выставка достижений? — спросил я, предпочтя сменить тему.

— Мы видели космическую капсулу, — клюнула на удочку миссис Уилкинсон. По ее словам, выставкой нельзя было не восхищаться. — Жаль, что у нас в Англии нет такого. Выставки, я хочу сказать. Постоянной. Чтобы мы могли бить в литавры, восхищаясь собственными успехами.

— А вы были на выставке? — спросил я Фрэнка.

— Нет. — В подкрепление своих слов он потряс головой, продолжая жевать. — Я там бывал раньше.

Он не сказал, где был. Я не заметил, чтобы Фрэнк следил за нами со Стивеном, но он вполне мог это сделать. А если следил, то что он увидел?

— Завтра мы едем в Загорск, — сообщила миссис Уилкинсон.

— Где это? — спросил я, наблюдая за жующим Фрэнком. Его лицо было непроницаемым.

— Там целая куча церквей, — неопределенно сказала пожилая дама. Мы поедем на автобусе. Нужно взять с собой визы, потому что это за пределами Москвы.

Я взглянул на нее. В ее тоне мне послышалась досада. Миссис Уилкинсон была невысокой плотной женщиной, далеко за пятьдесят, с доброжелательным выражением лица, присущим большинству англичан. Она обладала столь же типичной английской проницательностью, которая порой проявлялась в убедительных прямых высказываниях. Чем дольше я общался с миссис Уилкинсон, тем сильнее ее уважал.

Мистер Уилкинсон сидел напротив супруги и, как обычно, молча ел свой ленч. Скорее всего он отправился в эту поездку только для того, чтобы доставить удовольствие жене, а сам предпочел бы сидеть дома с пинтой пива и наблюдать за игрой «Манчестер Юнайтед».

— На балет в Большой театр сегодня вечером пойдут всего несколько человек, — задумчиво сказала миссис Уилкинсон. — Но наш папочка не любит такие вещи, так ведь, папочка?

Мистер Уилкинсон кивнул. Миссис Уилкинсон, понизив голос, обратилась ко мне.

— Ему не нравится, как там одеваются мужчины. Эти трико. Вы знаете, они так обтягивают все сзади... А уж спереди!..

— Раковина, — с серьезным видом сказал я.

— Что? — Женщина взволнованно посмотрела на меня, как будто я употребил крепкое выражение.

— Так они это называют. То, чем прикрывают свои мужские принадлежности.

— Ах, вот как! — Она успокоилась. — По-моему, было бы гораздо красивее, если бы они носили туники. Это было бы не настолько откровенно. И зрители могли бы сосредоточиться на танце.

Мистер Уилкинсон пробормотал что-то вроде «хвастаются чем могут» и набил рот мороженым.

Миссис Уилкинсон отреагировала на реплику мужа как на нечто хорошо знакомое. Не обратив на нее никакого внимания, она спросила меня:

— А вы видели ваших лошадей?

При этих словах Фрэнк слегка отвлекся от еды.

— Они были великолепны, — заявил я и добрых две минуты расписывал их вид и подготовку. По реакции Фрэнка нельзя было заключить, что он считает мой отчет неполным, но я скоро сообразил, что если бы его мысли было легко отгадать, то вряд ли он справлялся бы со своей работой.

В это время к нам подплыла Наташа с явным намерением вновь осложнить мне жизнь.

— Вам повезло, — убежденно сказала она. — Мы достали вам на завтра билет в Большой театр на оперу. Ложа.

Я поймал полный насмешливого сочувствия взгляд миссис Уилкинсон и принялся бормотать какие-то вялые благодарности.

— Будет «Пиковая дама», — заявила Наташа.

— Э-э...

— Опера Большого театра всем нравится, — объяснила девушка. — Это лучшая опера в мире.

— Потрясающе, — восхитился я. — Буду ждать с нетерпением.

Во взгляде Наташи появилось одобрение, а я, улучив момент, сообщил, что проведу вечер с друзьями и чтобы к обеду меня не ждали. Она деликатно попыталась заставить меня проговориться, где именно я буду находиться, но в тот момент я знал лишь, что мы будем там, где хорошо кормят. Девушка была огорчена.

— А сейчас, — поспешно сказал я, предупреждая ее возможное недовольство, — музей Ленина.

Лицо Наташи заметно прояснилось. Она наверняка подумала, что я наконец-то начинаю себя вести так, как подобает настоящему туристу.

— Не позволите присоединиться? — спросил Фрэнк, доедая мою порцию.

Выражение его лица было совершенно невинным. До меня дошла вся прелесть его метода работы. Если трудно незаметно следить за человеком, то можно просто навязаться к нему в компанию.

— С удовольствием, — согласился я. — Встретимся в вестибюле через полчаса. — С этими словами я поспешил удалиться, а Фрэнк принялся за вторую порцию мороженого. Чтобы оторвать его от трапезы, нужно было бы приложить немалые усилия.

Я быстро вышел из гостиницы, дошел до Центрального телеграфа, который находился в квартале от «Интуриста», вошел в телефонную будку и набрал номер посольства. Мне ответил Оливер Уотермен.

— Это Рэндолл Дрю, — представился я.

— Откуда вы звоните? — прервал он меня.

— С почты.

— А, хорошо. Тогда продолжим.

— Не поступало ли для меня сообщений из Лондона? От Хьюдж-Беккета или кого-нибудь еще?

— Ну конечно, — ответил он. — Мне кажется, мой дорогой, что что-то было. Подождите... — Он положил трубку, и я услышал шелест бумаг и приглушенные голоса. — Вот оно, — в конце концов послышалось в трубке. — Берите карандаш.

— Уже взял, — терпеливо сказал я.

— Юрий Иванович Шулицкий.

— Пожалуйста, продиктуйте по буквам, — попросил я. Он продиктовал.

— Записал. Продолжайте.

— Там больше ничего нет.

— Это все сообщение? — недоверчиво спросил я.

В голосе Уотермена послышалось колебание.

— Полностью сообщение, полученное по факсу, выглядит так: «Сообщите Рэндоллу Дрю. Юрий Иванович Шулицкий». Там еще несколько цифр, и все.

— Цифр? — переспросил я.

— Возможно, это телефонный номер. Во всяком случае, вот они: 180-19-16. Записали?

Я прочел номер вслух.

— Все правильно, мой дорогой. Как движутся дела?

— Так себе, — признался я. — Вы не могли бы отправить для меня факс, если я дам вам текст?

— Ах, — сокрушенно вздохнул Уотермен. — Должен вас огорчить. Сейчас на международной арене происходят какие-то волнения. Нам довольно бесцеремонно предложили не занимать факс всякими пустяками вроде музыки. Музыка для них пустяки, вы только посмотрите! Так или иначе, мой дорогой, но для того, чтобы ваше сообщение наверняка ушло, вам придется самому отвезти его туда.

— Куда? — удивился я.

— Ах, я и забыл, что вы можете не знать. Факс установлен не в самом посольстве, а в коммерческом отделе на Кутузовском проспекте. Это продолжение проспекта Калинина. У вас есть карта?

— Я найду его.

— Скажите там, что вас направил я. Если захотят проверить, пусть свяжутся со мной, а я их успокою. Вам придется быть настырным, мой дорогой, и тогда они пошлют вашу записку хотя бы для того, чтобы избавиться от вас.

— Я воспользуюсь вашим советом, — усмехнувшись про себя, ответил я.

— Там, на Кутузовском проспекте, находится Британский клуб, — томно сказал Уотермен. — Он всегда набит изгнанниками, томящимися от ностальгии.

Скучное местечко. Я редко бываю там.

— Не могли бы вы позвонить в гостиницу «Интурист», — перебил я, если мне пришлют еще какую-нибудь информацию?

— Конечно, — вежливо ответил атташе. — Скажите, пожалуйста, ваш номер.

Ужасно хотелось напомнить, что он уже дважды его записывал, но я сдержался и еще раз продиктовал телефон, представив себе при этом, сколько времени после моего отъезда Уотермен будет находить клочки бумаги с одним и тем же номером и как он в легком замешательстве будет рассматривать их, поглаживая седоватую шевелюру.

Повесив трубку, я задумался, не оставить ли мне Фрэнка скучать в гостинице, а самому пойти отправить факс, но решил, что это займет у меня час, а то и два и породит лишние подозрения. Поэтому я поспешил вернуться в «Интурист», взбежал наверх и спустился на лифте. Как я и рассчитывал, Фрэнк уже был там.

— Вот и вы, — приветствовал он меня. — А я уже подумал, что мы разминулись.

— Тогда пойдемте, — глупо сказал я. Мы вышли из гостиницы и спустились в длинный подземный пешеходный переход под площадью Пятидесятилетия Октября, который выводил на мощеную улицу между красными домами слева от Кремля.

Пока мы шли по подземелью, Фрэнк излагал мне свои взгляды на товарища Ленина, который, по его мнению, был единственным гением двадцатого столетия.

— Но родился он в девятнадцатом, — заметил я.

— Ленин принес свободу массам, — восторженно объявил Фрэнк.

— Свободу от чего?

Фрэнк пропустил мой вопрос мимо ушей. За пустыми лозунгами, которыми он так щедро одаривал меня и Уилкинсонов, скрывался закосневший в своих догмах коммунист с партийным билетом. Я смотрел на угловатое, с неровной кожей лицо Фрэнка, на его полосатый шарф, говоривший об окончании колледжа, и восхищался. Этот тип настолько точно соответствовал образу полуобразованного левака, примазавшегося к Национальному союзу преподавателей, что трудно было представить, кем он является на самом деле.

В моем сознании то и дело всплывала мысль, что Йен Янг ошибался и что Фрэнк не был агентом КГБ. Впрочем, если сам Янг был тем, кем я его считал, то он, скорее всего, был прав. И зачем Йену припутывать Фрэнка к КГБ, если он к этому не причастен?

Еще я спрашивал себя, сколько же лжи я выслушал, пока находился в Москве, и сколько еще мне предстояло услышать.

Фрэнк благоговейно переступил порог музея Ленина, и нашим глазам предстали одежда, стол, автомобиль и прочее, чем при жизни пользовался освободитель масс. А ведь этот человек, подумал я, глядя на самодовольное лицо с маленькой бородкой, смотревшее на нас с картин, плакатов, открыток и скульптур, положил начало убийствам миллионов людей и оставил кровожадных учеников, пытающихся создать всемирную империю. Этот человек, мечтавший о справедливости, оказался пророком, развязавшим истребительные войны.

Посмотрев на часы, я сказал Фрэнку, что с меня хватит. Мне было необходимо глотнуть воздуха. Он не обратил внимания на затаенный вызов и вышел вместе со мной, сказав, что бывает в музее при каждом посещении Москвы и это ему никогда не надоедает. Было нетрудно поверить, что на сей раз он говорит правду.

Стивен, успевший поесть после занятий, которых нельзя было пропустить, ожидал меня около входа, как мы и договорились. Он рассчитывал увидеть одного меня, и Фрэнк оказался совершенно лишним. Я без пояснений представил их:

— Фрэнк Джонс... Стивен Люс.

Они сразу же не понравились друг другу.

Если бы эти двое были собаками, то принялись бы сердито рычать и скалить зубы. Во всяком случае, оба действительно наморщили носы. Мне захотелось угадать, внешняя или скрытая ипостась Фрэнка вызвала такое неприятие у Стивена и кого он невзлюбил — самого этого человека или тип, который тот изображает.

А Фрэнку, предположил я, просто не мог бы понравиться никто из моих друзей. К тому же если Янг был прав, Джонс не мог не видеть Стивена раньше.

Ни тот ни другой разговаривать не собирались.

— Что ж, Фрэнк, — бодро сказал я, стараясь не показать, насколько меня забавляет ситуация, — спасибо вам за компанию. А теперь мы со Стивеном уйдем на весь вечер. Думаю, что увидимся за завтраком.

— Конечно.

Мы пошли прочь, но через несколько шагов Стивен с хмурым видом оглянулся. Я увидел, что он смотрит на удаляющуюся спину Фрэнка.

— Кажется, я его уже видел, — сказал Стивен. — Но где?

— Не знаю. Может быть, вчера утром здесь, на площади?

Мы шли по Красной площади мимо ГУМа. Стивен тряхнул головой, прогоняя мысли о неприятном новом знакомом.

— Куда мы направляемся? — спросил он. — К телефонной будке.

В первой же попавшейся мы опустили в автомат две копейки, но по номеру, который дал нам Миша, никто не ответил. Набрали снова, на этот раз номер Юрия Ивановича Шулицкого — с тем же результатом.

— Тогда едем на Кутузовский проспект, — сказал я. — Где мы можем взять такси?

— Метро дешевле. Пять копеек, куда бы вы ни ехали. — Стивен не мог понять, почему я хотел тратить деньги, когда этого можно было избежать; в его глазах и голосе угадывалось недовольство. Пожав плечами, я уступил, и мы спустились в метро. Мне пришлось преодолеть обычный приступ клаустрофобии, которую у меня всегда вызывали поезда, несущиеся глубоко под землей.

Похожие на храмы станции московского метро, казалось, были построены к вящей славе русской технологии (покончившей с церквями), но на длинном скучном эскалаторе я понял, что здесь мне недостает вульгарных лондонских реклам, расхваливающих бюстгальтеры. Важный, пестрый, шумный, грязный, свободный старый Лондон, жадный, дерзкий и жизнелюбивый.

В конце концов мы выбрались на поверхность, прошли изрядное расстояние, задали множество вопросов и добрались до коммерческого отдела посольства. У дверей стоял охранник. После долгих переговоров мы проникли внутрь.

Следуя совету Оливера Уотермена и едва не потеряв терпение, я смог-таки убедить хозяев конторы отправить мое сообщение. Оно выглядело следующим образом:

«ЗАПРОСИТЬ ПОДРОБНОСТИ ЖИЗНИ И СПОРТИВНЫХ ЗАНЯТИЙ ГАНСА КРАМЕРА. ТАКЖЕ МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ ЕГО ТЕЛА. ТАКЖЕ ИМЯ И НОМЕР ТЕЛЕФОНА ПАТОЛОГОАНАТОМА, КОТОРЫЙ ДЕЛАЛ ВСКРЫТИЕ».

— На ответ можете не рассчитывать, — бесцеремонно предупредили меня. — Сейчас весь ад с цепи сорвался из-за событий в Африке. Там полным-полно советского оружия и так называемых советников. Аппарат просто дымится. Пропускаем в основном дипломатическую информацию, так что вы будете в самом конце списка.

— Я вам очень благодарен, — ответил я, и мы выбрались на улицу.

— Куда теперь? — поинтересовался Стивен.

— Попробуйте еще раз набрать эти номера. Мы нашли застекленную будку, опустили в щель две копейки... Снова никакого ответа.

— Вероятно, еще не вернулись с работы, — предположил Стивен. Я кивнул.

Было четыре часа. На улице начинало темнеть, и освещенные окна домов с каждой минутой становились все ярче.

— Что вы теперь собираетесь делать? — спросил Стивен.

— Не знаю.

— Тогда давайте пойдем в университет. Он совсем недалеко. Во всяком случае, ближе, чем ваша гостиница.

— Но поесть там, полагаю, не удастся?

Стивен удивленно посмотрел на меня.

— Почему же? В нижнем этаже там находится своего рода супермаркет для студентов, а наверху есть кухни. Мы можем что-нибудь купить и поесть в моей комнате. — Правда, в его голосе слышалось сомнение. — Думаю, получится не хуже, чем в «Интуристе».

— Рискнем, пожалуй.

— Я только позвоню и предупрежу, что приду с гостем, — сказал Стивен, возвращаясь в телефонную будку.

— А разве нельзя прийти просто так?

Он отрицательно потряс головой.

— В России все нужно предварительно согласовывать. Если вы предупредили тех, кого следует, то все в порядке. Если нет, то это непорядок, подрывные действия или еще того хуже. — Он порылся в карманах в поисках очередной двухкопеечной монеты и сунул ее в автомат.

Выйдя из телефонной будки, Стивен сказал, что обо всем договорился, и принялся объяснять, как мы поедем на метро, но я его больше не слушал. В нашу сторону, оживленно разговаривая между собой, шли двое мужчин. Сначала я просто решил, что они мне кого-то напоминают, но почти сразу же узнал обоих. Это были Йен Янг и Малкольм Херрик.

## Глава 8

Похоже, они удивились еще сильнее моего.

— Рэндолл! — воскликнул Йен. — Что вы тут делаете?

— Да это же наш сыщик! — прогремел на весь Кутузовский проспект Малкольм Херрик. — Ну что, парень, нашел Алешу?

— Боюсь, что нет, — ответил я. — Это мой друг Стивен Люс. Англичанин.

— Малкольм Херрик, — сказал журналист, протягивая руку и ожидая реакции. Ее не последовало. Но Херрик, похоже, привык к этому. — Московский корреспондент «Уотч», — добавил он.

— Очень интересные материалы, — заявил Стивен. Скорее всего, он в жизни не видел ни одной строчки, вышедшей из-под пера Херрика.

— Вы не в Британский клуб? — спросил Йен. — Мы как раз направляемся туда.

Он внимательно смотрел мне в лицо, ожидая ответа. У меня было несколько безвредных ответов, один из них — правдивый.

— Я ходил отправить факс, — объяснил я, — по совету Оливера.

— Вот змея, — неожиданно заявил Херрик, прищурив глаза.

— Обычно бумаги относит парень, который дежурит в холле.

— А парень из холла приносит их вам? — поинтересовался я.

— Источники информации, парень... — ответил он, почесав кончик носа. Йен не пошевелился.

— Если придет ответ, — сказал он, — я позабочусь, чтобы вы его получили.

— Буду признателен.

— И что ты собираешься теперь делать? — как всегда, громко и бесцеремонно поинтересовался Малкольм.

— Пойду к Стивену в университет выпить чаю.

— Чаю! — Херрик скорчил гримасу. — Послушай, почему бы нам всем вместе не поесть по-человечески попозже вечером? В «Арагви»? Как ты думаешь, Йен?

Янг сначала никак не отреагировал на предложение, но место его, по-видимому, устроило. Он сдержанно кивнул. Малкольм принялся объяснять мне, как найти «Арагви», но Стивен объявил, что знает дорогу.

— Тогда отлично, — обрадовался Херрик. — В полдевятого. И не опаздывайте.

Среди капель дождя, моросившего весь день, замелькали снежинки. Портящаяся погода прервала нашу содержательную беседу; мы раскланялись и разошлись в разные стороны.

— Кто этот человек, так похожий на русского? — спросил Стивен. Он шел, нагнув голову и пытаясь спрятать лицо от обжигающих капель. — Вылитый сфинкс.

— Давайте возьмем такси, — предложил я, махнув проезжавшей серо-зеленой машине с зеленым огоньком в правом верхнем углу ветрового стекла.

— Дорого, — автоматически возразил Стивен, усаживаясь рядом со мной на заднее сиденье. — Вы должны избавиться от этой отвратительной буржуазной привычки. — Этот типично русский лозунг он произнес, очень точно передавая русский акцент.

— Икра — это аморально, — сухо заявил я.

— Икра не буржуазный продукт. Она для каждого, кто может накопить достаточно рублей. — Поглядев на меня, он перешел на нормальный английский язык. — Почему вы считаете, что икра аморальна? На вас это не похоже.

— Это слова моего друга.

— Точнее, подруги?

Я кивнул.

— Ага, — сказал Стивен. — Я ставлю диагноз: богатая представительница среднего класса взбунтовалась против мамочкиной опеки и подняла знамя социализма.

— Примерно так, — не без грусти согласился я.

— Я не обидел вас? — встревожился Стивен.

— Нет.

Мы остановились около телефонной будки, и водитель такси подождал, пока мы звонили по нашим двум номерам. У Миши по-прежнему никто не отвечал, а по второму номеру трубку сняли после первого же гудка. Стивен в восторге показал мне оба больших пальца и заговорил. Вскоре он передал мне трубку.

— Это сам Юрий Иванович Шулицкий. Он сказал, что говорит по-английски.

— Мистер Шулицкий? — спросил я.

— Да.

— Я англичанин. Нахожусь сейчас в Москве. Меня зовут Рэндолл Дрю.

Мне дали ваше имя и номер телефона в британском посольстве. Я хотел бы поговорить с вами.

В трубке молчали. Наконец спокойный голос с акцентом, точь-в-точь таким, который передразнивал Стивен, спросил:

— О чем?

Из-за скудности полученной мною по факсу информации я не мог точно обозначить возможный предмет предстоящего разговора и поэтому кратко сказал:

— О лошадях.

— О лошадях? — В голосе Шулицкого не слышалось энтузиазма. — Вечно эти лошади. Я не разбираюсь в лошадях. Я архитектор.

— Гм-м... — Я постарался собраться с мыслями. — Значит, вам уже приходилось говорить о лошадях с другими англичанами?

Снова пауза. И опять тот же спокойный, размеренный голос.

— Приходилось много раз. И в Москве, и в Англии.

Во тьме забрезжил свет.

— Вам не довелось быть в сентябре на международных соревнованиях по троеборью в Бергли?

— Я был на многих соревнованиях по троеборью. И в сентябре, и в августе.

«Вот тебе и раз! — подумал я. — Да это же один из наблюдателей!»

— Мистер Шулицкий, — сказал я со всей возможной убедительностью, очень прошу вас не отказать мне во встрече. Я разговаривал с Николаем Александровичем Кропоткиным. Думаю, он подтвердит, что вы можете без опасений встретиться со мной.

Последовала очень долгая пауза. Затем Шулицкий спросил:

— Вы пишете для газеты?

— Нет, — успокоил я его.

— Я позвоню Николаю Александровичу, — заявил он. — Вот только найду телефон.

— Он у меня под рукой, — сказал я и медленно продиктовал номер.

— Перезвоните мне через час.

Мой собеседник с грохотом бросил трубку, и мы со Стивеном вернулись в такси.

— Когда мы окажемся в моей комнате, — предупредил Стивен, — не говорите ничего такого, что не нужно знать посторонним. Разве что после того, как я скажу вам, что все в порядке.

— Вы серьезно?

— Я иностранец и живу в секции университета, предназначенной для иностранцев. Когда вы в Москве попадаете в помещение, предназначенное для иностранцев, то можете быть уверены, что оно набито «жучками». Исключений почти не бывает.

Здание университета представляло собой серый каменный торт с украшениями. Его башни, испещренные рядами узких окон, вздымались на высоком холме над рекой. На противоположном берегу располагался стадион имени Ленина, где атлетам-олимпийцам предстояло бегать, прыгать и метать всякую всячину, а за ним открывался вид на центр города.

— Как же они справятся с целым городом, полным иностранцев? — спросил я.

— Будет преобладать апартеид. — Русский акцент подчеркнул эту злую шутку. — Будет безжалостная сегрегация.

— Почему же вы приехали в Россию, раз так относитесь к тому, что в ней происходит?

Стивен сверкнул глазами.

— Как и все остальные, я люблю эту страну и ненавижу здешний режим.

А поскольку я могу отсюда уехать, то для меня это не тюрьма.

Мы выгрузились из такси около ворот и вошли в подъезд, предназначенный для иностранных студентов. Огромная наружная дверь терялась в высоченной стене, но помещение за ней было вполне человеческого масштаба. Перед дверью стоял стол, за которым восседала плотная женщина средних лет. Она встретила Стивена скучающим взглядом, как старого знакомого, но при виде меня выскочила из-за стола со скоростью гремучей змеи.

Стивен заговорил с нею по-русски. Она сурово покачала головой. Потом они вместе изучили лежащий на столе список, и наконец женщина позволила мне пройти, продолжая подозрительно буравить глазами мою спину.

— Вот такие драконы охраняют двери по всей России, — пояснил Стивен. — Миновать их можно, только если вы есть в списках. Или если вы не остановитесь перед убийством.

Мы прошли по длинному коридору и спустились на один этаж. Там оказался магазин самообслуживания. Стивен пошел вдоль прилавков в поисках, как выяснилось, свежих пирожных с кремом и бутылки молока.

Около кассы стояла хорошенькая девушка, расплачивавшаяся за продукты.

У нее были светло-каштановые вьющиеся волосы до плеч. Дамы викторианской эпохи попадали бы от зависти при виде ее тонкой талии. Стивен окликнул девушку, она обернулась и приветствовала его радостной дружеской улыбкой, показавшей два ряда великолепных зубов. Стивен представил ее как Гудрун. В этот момент несимпатичная женщина за кассой пересчитала покупки девушки и, судя по всему, разрешила ей уйти.

Когда девушка собирала покупки, у бутылки с молоком отвалилось дно и молоко хлынуло на пол. Гудрун изумленно уставилась на казавшуюся целой бутылку, которую она продолжала держать в руке, и на молочные реки, стекавшие с ее ног.

После этого разыгрался целый спектакль. Стивен говорил, что девушка должна взять целую бутылку взамен разбитой. Несимпатичная дама трясла головой и указывала на кассу. Последовало краткое сражение, в котором победила несимпатичная дама.

— Она заставила ее купить другую бутылку, — с отвращением сказал Стивен, когда мы вышли из магазина.

— Я так и думал.

— Они здесь делают бутылки наподобие труб, а потом приваривают к ним дно. Но так или иначе Гудрун зайдет выпить с нами чаю.

Гудрун была из Западной Германии, из Бонна. Ее присутствие озарило комнату Стивена — каморку восемь на шесть футов, где помещались кровать, стол, заваленный книгами, стул и застекленный книжный шкаф. На полу лежал маленький коврик, высокое узкое окно прикрывали куцые зеленые занавески.

— Отель «Риц», — иронически хмыкнул я.

— Мне повезло, — возразил Стивен, вынимая из книжного шкафа три кружки и освобождая для них место на столе. — Русские студенты живут в таких комнатах вдвоем.

— Если бы тут было две кровати, то невозможно было бы открыть дверь, — возразил я.

— Можно, если постараться, — пожала плечиком Гудрун.

— И никаких выступлений протеста? — поинтересовался я. — Никакой борьбы за лучшие условия жизни?

— Это не допускается, — серьезно сказала Гудрун. — Любой, кто попробует протестовать, будет немедленно отчислен.

Она прекрасно, почти без акцента говорила по-английски. Стивен сказал, что русский язык она тоже знает очень хорошо. Сам он сносно владел немецким и свободно говорил по-французски. Я вздохнул про себя: сам я не достиг успехов в иностранных языках. Стивен отправился готовить чай.

— Не ходите со мной, — заявил он. — Кухня просто гадкая. Она одна на двенадцать человек. Предполагается, что все мы убираем ее по очереди, так что никто этим не занимается.

Гудрун села на кровать и спросила, как мне понравилась Москва.

— Очень понравилась, — ответил я, опустившись на стул. Потом я спросил, нравятся ли ей ее занятия, и она ответила, что очень нравятся.

— Если русские настолько не желают общаться с иностранцами, то почему же они приглашают в университет иностранных студентов? — поинтересовался я.

Девушка окинула взглядом стены. Мне с каждой минутой становилась все более понятной гнетущая обстановка, в которой жили здесь студенты. Стены в буквальном смысле имели уши.

— Мы в Москве по обмену, — объяснила она. — Стивен учится здесь, а в Лондоне — русский студент. А за меня послали студента в Боннский университет. Они коммунисты.

— Раздают Евангелия и набирают рекрутов?

Она кивнула, с несчастным видом глядя на стены и явно не одобряя моей откровенности. Я вернулся к более безопасной болтовне. В это время явился Стивен и пролил бальзам на мою израненную душу.

— Сейчас я вам кое-что покажу, — сказал молодой человек, отправляя в рот последнее пирожное. — Маленькие хитрости.

Пересев на край кровати, он достал магнитофон, включил его и театральным жестом прижал к стене около моей головы.

Ничего не произошло. Он переставил его в другое место. Результат был тот же самый. Наконец Стивен аккуратно приложил его к стене над кроватью.

Из динамика раздался высокий скулящий звук.

— Абракадабра! — провозгласил Стивен, выключив магнитофон. — Если стена нормальная, то звука нет. А вот если в стену вделан действующий микрофон... Результат вы видели.

— А они знают о ваших исследованиях? — спросил я.

— Конечно. Хотите взять с собой? — Он указал на магнитофон.

— Очень.

— Тогда я сбегаю выпишу пропуск, чтобы вы могли его вынести.

— Пропуск?

— Вы не сможете выйти отсюда с какими-нибудь вещами. Это объясняют борьбой с воровством, но на самом деле это их обычное желание до мелочей знать все, что происходит.

Я посмотрел на стену. Стивен засмеялся.

— Если вы не жалуетесь на кровавую советскую систему, то они могут подумать, что вы затеваете какое-нибудь злодеяние.

В коридоре был телефон, и я позвонил Юрию Ивановичу Шулицкому. Стивен сказал, что этот аппарат безопасен, а домашние телефоны прослушивались только у известных диссидентов. Юрий Иванович Шулицкий не мог быть диссидентом: иначе его не посылали бы наблюдателем в Англию и другие страны.

Трубку подняли сразу.

— Я говорил с Николаем Александровичем, — сказал он. — Мы встретимся завтра.

— Большое спасибо.

— Я подъеду на автомобиле к гостинице «Националь» в десять часов утра. Вас устроит?

— Вполне.

— В десять часов. — Шулицкий с грохотом бросил трубку, прежде чем я успел спросить, как узнать его или его машину. Очевидно, он считал, что я узнаю его, когда увижу.

Стивен набрал второй номер. В трубке глухо гудело. После десяти сигналов мы решили было сдаться, но вдруг гудки смолкли, и послышался негромкий голос.

— Это Миша, — сказал Стивен.

— Поговорите с ним, так будет проще, — предложил я.

— Он хочет увидеться с вами сегодня вечером, — сообщил мне Стивен.

— Говорит, что завтра утром с двумя лошадьми уезжает в Ростов. Начинаются снегопады, и лошадей решили отправить на юг. Николай Александрович, то есть мистер Кропоткин, уедет на следующей неделе. Это решили только сегодня.

— Отлично, — ответил я. — Где и когда?

Стивен спросил и записал довольно длинное объяснение.

— Так, — сказал он, вешая трубку. — Это довольно далеко от центра.

Думаю, что это в одном из жилых районов. Он сказал, что будет ждать снаружи, и предупредил, чтобы вы не говорили по-английски, пока он не разрешит.

— Разве вы не поедете?

— В моем присутствии нет необходимости. Миша говорит по-английски. С этими словами он вручил мне адрес, написанный русскими буквами. — Покажите эту записку водителю такси, и он отвезет вас. А вечером встретимся в «Арагви».

Я заглянул в приоткрытую дверь за спиной Стивена. Гудрун полулежала на кровати, соблазнительно вытянув длинные ноги.

Несколько поколебавшись, я все-таки решил, что ему следует пойти со мной.

— Кто-то пытался сегодня утром убить Мишу или меня. Мне будет гораздо спокойнее, если вы меня подстрахуете.

Стивен не стал смеяться, а распрощался с Гудрун и пошел со мной.

— Отложим удовольствия на завтра, — сказал он со своим чудовищным русским акцентом. Он шутил, несмотря на то, что явно был настроен на гораздо более приятное времяпрепровождение. Я подумал, что человека с таким характером чертовски трудно победить.

— Если вы простой русский человек, то вам будет очень трудно найти подходящее место для встречи с иностранцем, — сказал Стивен. — В России нет пабов, нет незаметных маленьких кафе. Но зато везде есть наблюдатели с длинными ушами. Чтобы появляться с иностранцами на людях, вы должны занимать очень высокое положение.

Поймать такси нам удалось довольно скоро.

— А такси здесь хватает, — заметил я, открывая дверь, и, едва Стивен открыл рот, добавил:

— Только не говорите, что такси дорого, а метро дешево.

— К тому же тариф недавно удвоился.

— Попросите водителя проехать мимо гостиницы «Интурист», чтобы я смог занести в номер магнитофон.

— Хорошо.

Мы неслись по Комсомольскому проспекту. Взглянув два-три раза в заднее окно, я заметил, что за нами следует черный автомобиль, ничем не отличаюшийся от других. Правда, мы ехали в левом ряду, и вполне возможно, что этому автомобилю случайно было с нами по дороге.

— Когда мы доедем до «Интуриста», — сказал я, — я выйду, громко попрощаюсь с вами и войду в гостиницу, а вы отъезжайте на такси за угол и ждите меня у входа в гостиницу «Националь». Я отнесу магнитофон и приду туда.

Стивен тоже взглянул в заднее окно.

— Вы думаете, что за нами следят?

— Уверен.

— Но... кто?

— Может быть, КГБ?

Несмотря на все самообладание, он был поражен.

— Почему вы так думаете?

— Так сказал Сфинкс.

После этих слов Стивен умолк. У меня есть чем заткнуть тебе рот, рассмеялся я про себя. Вскоре мы подъехали к гостинице и разыграли представление.

Сказав несколько слов Стивену в открытое окно машины, я громко пожелал ему доброй ночи, помахал рукой и прошел через двойную стеклянную дверь в вестибюль гостиницы. Переиграть я не боялся. Получив у стойки свой ключ, я снял шапку и пальто и поднялся на лифте. Затем я положил магнитофон в комнате, не спеша, чтобы не вызвать подозрений у старухи, сидевшей за столом около лифтов, прошел мимо нее, все так же держа верхнюю одежду в руках, и спустился на первый этаж. «Интурист» — очень большая гостиница, и от лифтов до двери можно было пройти несколькими маршрутами. Я выбрал самый окольный путь, надел на ходу шапку и пальто и вышел на улицу. Наблюдатели, без сомнения, заметили меня, но следом никто не пошел.

На углу я остановился и оглянулся. Вроде бы никто не отвернулся к несуществующей витрине. Я пошел дальше, размышляя о том, что если меня преследуют профессионалы, то мои любительские попытки скрыться от них будут тщетны. Но у них не было оснований предполагать, что я знаю об их существовании, а тем более что я попытаюсь от них скрыться. Они вообще могли считать, что я нахожусь в гостинице.

Водитель такси был недоволен и ворчал, что ему пришлось ждать куда дольше, чем он рассчитывал. Стивен приветствовал мое появление вздохом облегчения, и машина рывком тронулась с места.

— Ваш друг Фрэнк вошел в гостиницу сразу же вслед за вами, — сказал Стивен. — Вы не видели его?

— Нет, — спокойно ответил я. Стивен не стал развивать тему. — Водитель сказал, что температура падает. Он говорит, что сегодня очень теплая погода для конца ноября.

— Сегодня уже декабрь.

— Еще он говорит, что будет снег.

Мы ехали по ровным, хорошо освещенным улицам сначала на север, потом на северо-восток. Когда улица начала сужаться, я с помощью Стивена попросил водителя на минутку остановиться.

— А что теперь случилось? — спросил Стивен.

— Посмотрю, нет ли за нами «хвоста». Ни один автомобиль не остановился неподалеку от нас, а когда мы двинулись дальше, ни один автомобиль не сорвался с места.

Когда мы подъехали к нужному району, я велел объехать квартал, который оказался довольно большим. Водитель, совершенно сбитый с толку нашими капризами, начал что-то бормотать — видимо, ругался себе под нос.

— Пускай он высадит нас, не доезжая до нужного места, — распорядился я. — Не стоит портить хорошую работу, дав ему возможность точно указать нашу цель.

Получив изрядную сумму «сверх» показаний счетчика, водитель перестал ворчать и ругаться, но я сомневался, что чаевые заткнут ему рот. Высадив нас, он рванул с места, словно был рад наконец от нас избавиться. Поблизости не было ни черных, ни каких-нибудь других автомобилей. Похоже, что на этот раз мы были одни.

Мы находились в строящемся районе. По обеим сторонам улицы торцами к проезжей части возвышались ряды новых жилых девятиэтажных домов, покрытых грязно-белой штукатуркой. Во все стороны уходили ряды освещенных окон. Мы шли по мокрому тротуару. Вокруг не было видно никого. Дом, мимо которого мы двигались, был не закончен: вместо окон зияли пустые проемы. Следующий дом был уже застеклен, но все еще необитаем. Третий выглядел вполне готовым, а четвертый оказался жилым. Как выяснилось, туда мы и шли.

Мы еще раз осмотрели улицу и, так и не обнаружив никого, кто мог бы нами интересоваться, свернули в широкий проход между домами. Нужный нам подъезд оказался вторым. Мы неторопливо подошли к нему и остановились, не доходя нескольких шагов.

Мы ждали. Прошла минута, другая. Миши не было. Каждый раз, когда я вдыхал ледяной сырой воздух, мне становилось все холоднее и холоднее. Я подумал, что совершенно не удивлюсь, если окажется, что мы зря проделали путь через всю Москву.

— Пойдемте, — вдруг раздался негромкий голос за нашими спинами.

## Глава 9

Мы обернулись. Никаких шагов мы не услышали, но Миша оказался перед нами, молодой и стройный, в кожаном пальто и кожаной кепке. Кивнув головой, он резко повернулся и двинулся в сторону. Мы молча пошли следом, обогнули еще один дом и вошли в подъезд.

Внутри было светло, тепло и пахло свежей краской. Ни один из двух лифтов не работал. Миша повернул на лестницу.

Четыре двери, находившиеся на площадке второго этажа, были закрыты.

На третьем этаже — то же самое. Миша продолжал карабкаться вверх. На четвертом этаже мы остановились перевести дух.

Между пятым и шестым этажами мы догнали двоих молодых людей, тащивших наверх электрическую плиту. Плита была обмотана картоном и обвязана веревками. Носильщики волокли ее на кожаных ремнях с ручками. Оба потели и задыхались от натуги. Остановившись, они поставили свою опасно закачавшуюся на ступеньке ношу и пропустили нас. Миша сказал им что-то ободряющее, и мы медленно пошли дальше.

Наверно, нам нужен девятый этаж, подумал я. Или крыша.

Я оказался прав. На девятом этаже Миша вынул из кармана ключ, отпер дверь, которая ничем не отличалась от других, и пропустил нас вперед.

Квартира состояла из кухни, ванной и двух небольших комнат. Мебели почти не было. В кухне вообще не было ничего, кроме довольно мрачного зеленого кафеля на стенах. Конечно, там не было никакой плиты. В ванной имелись только мыльница и бритвенный прибор. В обеих комнатах — голые полы, голые окна и голые стены. Из обстановки в одной комнате стояли два деревянных стула и стол, а в другой — остов кровати. Но, как и во всех московских помещениях, здесь было тепло.

Мы разделись. Миша жестом обвел квартиру, и Стивен перевел его слова:

— Это квартира его сестры. Когда дом достраивают полностью, жильцы по жребию разыгрывают квартиры. Его сестре с мужем достался девятый этаж, и она очень расстроена этим. У них маленький ребенок, и пока лифты не включат, ей придется по несколько раз в день носить малыша и покупки на девятый этаж. Плиты в новую квартиру выдаются бесплатно, но их нужно тащить самим, вроде тех бедняг, которых мы обогнали на лестнице. Всю мебель тоже нужно заносить самим с помощью друзей.

— А почему не работают лифты? — спросил я. Миша с помощью Стивена объяснил, что смотритель боится, как бы жильцы не поцарапали стенки лифтов при перевозке мебели и кухонных плит. Поэтому лифты включат лишь после того, как все квартиры будут заселены. Это показалось мне чудовищным, но тем не менее было правдой.

— Почему бы не поставить временную обшивку, которую можно будет потом снять? — удивился я.

Миша пожал плечами. Убеждать бесполезно, пояснил он. Смотритель не станет никого слушать, а лифтами распоряжается только он.

Жестом предложив нам сесть на стулья, хозяин уселся на стол. Миша был худощав, но в нем ощущалась физическая сила. Он был в хорошей форме. Ярко-синие глаза на загорелом лице смотрели более дружелюбно, чем утром. Чем дальше, тем больше я верил в то, что Миша обладал развитым умом.

— Спасибо, что пришли, — сказал он. — Завтра я уезжаю.

— Говорите по-русски, — предложил я, — а Стивен будет переводить.

Так вам будет легче, и вы сможете больше сказать.

Миша с сожалением кивнул, но вынужден был согласиться. Он говорил по несколько фраз, дожидался, пока Стивен переведет их, и кивал, слушая свой рассказ по-английски.

— Позже, после того, как мы ушли, — переводил Стивен, — у Николая Александровича, мистера Кропоткина, были еще посетители — ваш друг, английский журналист Малкольм Херрик, и еще один. Миша назвал его Сфинксом.

Они пришли вместе. Мистер Кропоткин велел Мише повторить им то, что он рассказал нам. Мише кажется, что Кропоткин хорошо знаком со Сфинксом.

— Его зовут Йен, — добавил я, — и они действительно разговаривали накануне.

— Мистер Кропоткин считает, что вам требуется помощь, — продолжал Стивен. — Он велел Мише принести ему записную книжку и позвонил нескольким людям. Кропоткин спрашивал, не знает ли кто-нибудь хоть что-либо об Алеше, и просил сообщить ему, если вдруг узнают. А он тогда сообщит вам. Борис Дмитриевич Телятников, один из кандидатов в олимпийскую сборную, пришел в полдень посмотреть лошадей. Кропоткин и ему задал этот вопрос. Борис сказал, что ничего не знает ни о каком Алеше, но Мише показалось, что он бы взволнован.

— Он прав, — сказал я. — Продолжайте.

— Похоже, что сейчас все в Москве, кто имеет хоть какоенибудь отношение к конному спорту и Олимпийским играм, ищут Алешу.

— О Боже, — поразился я. Миша выглядел взволнованным.

— Николай Александрович поможет. Вы спасли лошадь. Николай Александрович поможет, — повторил он.

— Это очень любезно с его стороны. — Я искренне удивился.

— Сфинкс... Йен... сказал мистеру Кропоткину, что вы сможете вернуться домой только после того, как найдете Алешу и поговорите с ним. Мистер Кропоткин ответил: «Тогда мы найдем ему Алешу. Он спас нашу лучшую лошадь. За это что ни отдай — все мало будет».

— О Боже, — повторил я.

— Мистер Кропоткин говорит всем, что лошадь неожиданно метнулась прямо под колеса тягача. Водитель не мог даже затормозить, но вы спасли лошадь.

— А Миша тоже так думает? — поинтересовался я. Миша понял мой вопрос.

— Нет, — ответил он. — Водитель хотел... Бах! — Он недвусмысленно стукнул кулаком по ладони.

— Вы узнали водителя? — спросил я.

— Нет. Не разглядел.

Миша объяснил, что в этом самом фургоне его гнедой и еще одна лошадь должны завтра ехать в Ростов. Когда он привел коня на конюшню, фургон стоял на своем обычном месте. Кропоткин потрогал капот, чтобы убедиться, что они видели эту самую машину. Действительно, капот оказался теплым. Водителя найти не удалось. Мистер Кропоткин считает, что водителю стало стыдно своей неловкости. К тому же он наверняка боялся, что его накажут.

— Ну что ж. — Стивен поднялся. — Спасибо за то, что вы рассказали.

Миша вскочил со стола и что-то настойчиво сказал, указывая на стул.

— Он просил нас прийти не только из-за этого, — перевел Стивен.

— Конечно, — подтвердил я. — Ведь он дал вам свой телефон еще до того, как все это безобразие случилось.

— Похоже, вы никогда не упускаете случая ошарашить окружающих, заявил Стивен.

— Я и не думал об этом, — возразил я.

— Но так получается.

— Я разговаривал с немцем, — прервал нас Миша.

— Что? — Я с новым интересом уставился на молодого конюха. — Вы говорили с Гансом Крамером?

К сожалению, нет. Миша рассказал, что он сдружился с парнем, который ухаживал за лошадью Крамера. Утром он не мог нам этого сказать, так как им категорически запрещалось общаться с иностранцами.

— Понятно, — покорно сказал я. — Продолжайте.

Выяснилось, что у молодых людей вошло в привычку курить и трепаться на пустом сеновале. Курить в конюшнях тоже не разрешалось, и Миша наслаждался нарушением сразу двух строжайших запретов.

Мишины голубые глаза светились от восхищения собственной смелостью.

Они глядели живо и совершенно бесхитростно.

— И о чем вы говорили? — поинтересовался я. — Конечно, о лошадях.

И о Гансе Крамере. Немецкий конюх его терпеть не мог. Он называл его...

Стивен кратко перевел эпитет, который употребил Миша, как «ублюдок».

— А в чем же было дело?

— Крамер очень хорошо обращался с лошадьми, но обожал устраивать всякие гадости людям.

— Да, мне говорили об этом, — подтвердил я, вспомнив о Джонни и мальчике-девочке с розовым боа. — Продолжайте, пожалуйста.

— Он был еще и вором.

Я недоверчиво взглянул на рассказчика. Миша подтвердил свои слова энергичным кивком.

— Миша говорит, — продолжал Стивен, — что Крамер украл чемоданчик из машины ветеринара. Тот приезжал осматривать лошадей английской команды перед началом соревнований.

— В чемоданчике были наркотики? — уточнил я.

— Да, наркотики, — коротко подтвердил Миша.

— У докторов и ветеринаров то и дело крадут чемоданчики, — сказал я. — Им следовало бы приковывать их цепями, как велосипеды на стоянках, или, по крайней мере, не оставлять в автомобилях... Ладно... Так вы считаете, что Крамер был наркоманом?

Лично я сомневался в этом. Наркоман просто не был бы в состоянии постоянно участвовать в соревнованиях и показывать результаты мирового класса.

Но Миша не знал об этом ничего определенного. Немец-конюх всего лишь рассказал ему, какая поднялась паника, когда ветеринар обнаружил пропажу. Естественно, чемоданчик Крамер спрятал.

— А откуда конюх узнал об этом?

— Он обнаружил его в конюшне, среди вещей Крамера. А через четыре дня, когда Крамер умер, парень притащил чемоданчик на чердак, и они с Мишей разделили содержимое между собой.

— О Боже! — воскликнул я.

— Получилось так, — сказал Стивен, выслушав довольно длинный монолог. — Немец забрал себе чемодан и все, что можно продать, вроде барбитуратов, а Мише отдал всякую ерунду. Ничего удивительного. Наш Миша по большому счету невинный младенец.

— И что Миша сделал со своей долей?

— Привез в Москву вместе с другими мелочами... Просто как сувениры.

На память о дружеских беседах на пустом сеновале.

Я рассеянно смотрел в окно с двойной рамой, но видел перед собой не черный квадрат без штор, а старинный английский коттедж.

Джонни Фаррингфорд, думал я, не хотел, чтобы его хоть в чем-то связывали с Крамером. Он не хотел, чтобы я искал и нашел Алешу. Он хотел, чтобы заглохли слухи, и отрицал наличие скандала. Предположим, холодно думал я, что случай с Алешей был сам по себе незначительным, а то, что Джонни пытался скрыть, было связано не с половыми извращениями, а с наркотиками.

— У Миши сохранились сувениры из Англии? — спросил я.

— Да.

— Вы позволите мне взглянуть на них?

Миша не возражал, но сказал, что они находятся не здесь. Он сходит за ними утром.

— Это важно? — осведомился Стивен.

— Только для очистки совести, — вздохнул я. — Чемоданчик находился у Крамера четыре дня. Конечно, он мог вынуть из него все нужное. А потом к чемоданчику приложил руку немецкий конюх... Так что Мише досталось только то, что не потребовалось Крамеру. Вот то, что ему не досталось, могло бы что-то прояснить... Ветеринары носят с собой не только барбитураты. Например, лидол. Это болеутоляющее, но думаю, что оно вызывает эффект привыкания, и, несколько раз попробовав, можно серьезно пристраститься к нему. Или бутадион... стероиды...

— Да будет вам, — прервал меня Стивен и обратился к Мише. Они довольно долго переговаривались и, очевидно, пришли к соглашению.

— Миша говорит, что все эти сувениры в квартире его матери, а у него самого есть комната при конюшне. Там живут и другие конюхи. Он должен вскоре вернуться туда, а завтра утром уедет. К матери попасть он не успеет. Там живет его сестра — та самая, которой предстоит переехать сюда. Завтра утром он позвонит ей по телефону и попросит принести вам все, что нужно. Но она не сможет прийти в гостиницу, чтобы не заметили, что она встречается с иностранцами. Поэтому вы встретитесь у главного входа в ГУМ. На ней будут красная вязаная шапочка с белым помпоном и длинный красный шарф. Миша на прошлой неделе подарил их ей на день рождения. Она учила английский в школе и может на нем немного разговаривать.

— Отлично, — сказал я. — А она может прийти туда пораньше? В десять я должен встретиться с Шулицким у гостиницы «Националь».

Миша считал, что она вполне сможет подъехать туда к половине десятого. На том мы и порешили.

Я поблагодарил Мишу за предоставленные сведения и искренне пожал ему руку. Он выглядел довольным.

— Все в порядке, — сказал он. — Вы спасли лошадь. Николай Александрович велел помочь. Вот я и помогаю.

К ресторану «Арагви» мы прибыли с десятиминутным опозданием. Такси на окраине не было, автобусы ходили редко. Конечная станция метро оказалась в трех милях от Мишиного дома. Миша вместе с нами доехал до центра города, но держался в стороне и не заговаривал с нами. Добравшись до нужной ему станции, он вышел, не взглянув на нас. Его лицо было таким же бесстрастным, как и у всех остальных.

— Не говорите Малкольму Херрику о том, что Миша только что рассказал нам, — предупредил я Стивена, пока мы торопливо шли последнюю сотню ярдов.

— Он газетчик. А я должен сохранить все в тайне и ни в коем случае не допустить, чтобы вся эта история была напечатана в «Уотч». Если это появится в печати, то у Миши будет куча неприятностей.

— Буду нем как могила, — пообещал Стивен таким тоном, каким старушка ответила бы нахалу, пытающемуся обучить ее жарить яичницу.

«Арагви» оказался всего в полумиле от гостиницы «Интурист»: вверх по улице Горького, второй перекресток справа. Малкольм и Йен поджидали недалеко от входа. Малкольм ворчал, что ему пришлось торчать на холоде. Впрочем, журналист говорил негромко, что было совершенно не в его духе.

У входа в ресторан стояла короткая очередь из дрожащих людей.

— Идите за мной и не раскрывайте рта, пока не окажемся внутри, скомандовал Малкольм.

Он обошел очередь и распахнул плотно закрытую дверь. После коротких переговоров швейцар неохотно впустил нас.

— Я уже заказал, — сообщил Малкольм, пока вся компания снимала пальто. — Я частенько здесь бываю. А вам, наверно, это и в голову не приходило?

Ресторан был полон, откуда-то доносилась музыка. Нас провели к свободному столику, и через пять секунд на нем возникла бутылка водки.

— В Москве всего два приличных ресторана, — заявил Малкольм, — но мне больше нравится этот.

— Два? — переспросил я.

— Именно так. Что вы будете есть? — Он глянул в большое меню. Это грузинский ресторан, и кухня здесь грузинская. Да и большинство посетителей из Грузии.

— Грузия в Советском Союзе то же самое, что Техас в США, — пояснил Йен.

Меню было написано по-русски, поэтому пока трое моих спутников выбирали блюда, я рассматривал посетителей. За соседним столиком сидели три человека, а рядом с ними, спиной к стене, еще двое. Женщин было очень мало. Я заметил, что лица у большинства присутствующих были живые и яркие. Двое сидевших у стены, например, были совершенно не похожи на москвичей: у них была смугло-желтоватая кожа, выразительные темные глаза и черные курчавые волосы. Они были полностью поглощены едой.

А трое за ближайшим к нам столиком всецело отдавались истреблению спиртного. Стол был так уставлен полными и пустыми бутылками и бокалами, что не было видно скатерти. Люди, один огромный, другой среднего роста и третий маленький, то и дело опустошали большие бокалы с шампанским, формой напоминавшие тюльпаны.

— Грузины, — сказал Малкольм, проследив за моим взглядом. — Они пьют, как бездонные бочки.

Я с восхищением смотрел, как троица соседей хлебала золотистое вино так, словно это было пиво. У маленького уже остекленели глаза. Огромный же казался совершенно трезвым. Йен, Малкольм и Стивен, как знатоки, быстро сделали заказ. Я попросил Стивена заказать мне то же самое, что и себе.

Еда оказалась странноватой, непривычно острой на вкус и отличалась от серого месива, которое подавали за два квартала отсюда, как небо от земли.

Огромный грузин за соседним столиком громко кричал, подзывая официанта, который уже бежал к нему с очередной бутылкой вина.

— Ну, что, парень, как идут дела? — поинтересовался Малкольм, отправляя в рот кусок сациви.

— Маленький все-таки сломался, — ответил я.

— Что? — Малкольм изумленно посмотрел на троицу за соседним столом.

— Нет, я имею в виду твои шерлокхолмсовские дела. Далеко удалось продвинуться?

— Немец, скончавшийся в Бергли во время соревнований, умирая, назвал имя «Алеша», — сказал я. — И это, пожалуй, все.

— К тому же вы и так знали об этом, — вмешался Стивен.

Я пнул его под столом. Он вопросительно глянул на меня, но потом, очевидно, сообразил, что узнать об этом мы могли только от Миши во время посещения ипподрома. Однако ни Малкольм, ни Йен ничего не сказали. Мы все задумчиво погрузились в еду.

— И что ты обо всем этом думаешь? — наконец спросил Малкольм.

— Алеша, должно быть, существует. — Я вздохнул. — И мне придется продолжить розыски.

— И что вы собираетесь теперь делать? — Этот вопрос задал уже Янг.

— Э-э... — протянул я. Сняв очки, я посмотрел сквозь них на свет и принялся носовым платком стирать несуществующую пылинку.

— Ты что, действительно плохо видишь, парень? — прервал меня Малкольм Херрик. — Покажи-ка твои стеклышки.

Я мог бы помешать ему, только уронив очки и раздавив их ногой. Он решительно забрал их из моей руки и нацепил на нос.

Для меня и он сам, и остальные посетители ресторана тут же превратились в размытые пятна. По цвету я мог приблизительно отгадать, где волосы, где глаза, а где одежда, но все очертания исчезли.

— Боже! — воскликнул Малкольм. — Пожалуй, слепой и то видит лучше, чем я в твоих очках.

— Астигматизм, — объяснил я. — И немаленький.

Все трое посмотрели на мир через мои очки и в конце концов вернули их мне. Сразу же все вокруг обрело приятную четкость.

— Оба глаза? — сочувственно поинтересовался Йен. Я кивнул.

— Да. И в обоих по-разному. Чертовски удобно.

Маленький человечек за соседним столом склонился над бокалом с шампанским и, казалось, собрался спать. Друзья продолжали пить, не обращая на него никакого внимания. Огромный снова взревел, призывая официанта, и поднял над головой три пальца. Я, открыв рот, следил за тем, как на переполненном столе возникли еще три бутылки вина.

Принесли кофе, но я не мог оторвать глаз от разыгрывавшейся передо мной сцены. Маленький клевал носом, его голова опускалась все ниже и ниже.

Наконец он уперся лбом в бокал и, по всей видимости, уснул.

— Грузины, — бросил Малкольм таким тоном, будто это слово все объясняло.

Великан расплатился и встал. В нем оказалось почти семь футов роста.

Одной рукой он взял три бутылки, второй обхватил спящего друга и величаво проплыл к выходу.

— Потрясающе! — восхитился я. Обслуживавший нас официант с почтением смотрел вслед уходившим.

Малкольм сообщил, что, по словам официанта, они начали с бутылки вина на каждого. Потом выпили еще две. Итого пять. А закончили двумя бутылками шампанского. Никто, кроме грузин, на это не способен.

— Мне казалось, что вы не говорите по-русски, — с легким недоумением заметил я.

Он бросил на меня быстрый взгляд, жесткий и, пожалуй, такой же неприязненный, как в день нашего знакомства.

— Конечно, парень, помню, что я тебе это говорил. Да, я не говорю по-русски. Но это не означает, что я не знаю языка. Просто он мне не по душе.

— Это язык из другой жизни, — поддержал Йен.

— Совершенно точно. Кроме того, не забудьте, что русские ведут на меня досье. Я изучал русский язык самостоятельно, по двенадцати долгоиграющим пластинкам и по книгам, а такого рода уроки быстро забываются.

— Он уж не упустит случая ошарашить окружающих, — заявил Стивен.

— Кто?

— Наш друг Рэндолл.

Йен, прищурив глаза, посмотрел на меня, а Малкольм позвал официанта, чтобы расплатиться.

Пара желтолицых людей, сидевших у стены, ушла вслед за грузинами.

Ресторан быстро пустел. Мы облачились в пальто и шапки и, содрогаясь, вышли в промозглую ночь. Казалось, что на улице стало еще холоднее. Трое моих спутников торопливо направились к метро, а я решил рискнуть пройтись по улице Горького пешком.

Я шел минут пятнадцать, когда невдалеке замаячил просторный навес перед входом в гостиницу «Интурист». Подняв воротник пальто, я в очередной наверно, уже в десятый — раз удивился, зачем нужна эта декоративная крыша.

Навес ничего не прикрывал, лишь по его периметру проходила довольно широкая полоса, а центр представлял собой прямоугольное отверстие, в которое свободно мог хлестать дождь и сыпаться снег. Этот навес был так же бесполезен, как ванна без затычки и без воды.

Оказалось, что спокойные размышления на отвлеченную тему — никудышная подготовка к драке. Черный автомобиль обогнал меня и остановился шагах в десяти. Из машины вышел водитель. Сидевший рядом с водителем пассажир тоже вышел на тротуар и, когда я поравнялся с машиной, бросился на меня.

Нападение явилось абсолютно неожиданным. Его рука метнулась к моим очкам, и я отчаянно отбил ее, как надоедливую осу. Когда нужно спасать зрение, мои рефлексы всегда мгновенны, но в целом я к драке готов не был.

Противник толкал меня поперек тротуара, чтобы прижать к похожей на скалу стене какого-то банка. Напарник торопился ему на помощь. В их поведении ощущалась жестокая, грубая сила. Я почти сразу понял, что они первым делом стремились добраться до моих очков.

Очень трудно драться, если ты одет в тяжелое пальто и шапку, даже если противники поддаются тебе. Мои противники не поддавались, а драться было необходимо.

Я изо всей силы пнул наседавшего пассажира в колено, а когда он покачнулся, вцепился в вязаный подшлемник, надетый под ушанкой, и стукнул его головой о стену.

Тут словно вихрь налетел водитель и схватил меня за руку. Другая рука рванулась к моему лицу, но я отпрянул, и пальцы вцепились лишь в мех моей ушанки. Шапка упала. Я пнул водителя, попал, хотя и не совсем удачно, и заорал.

Я во всю глотку кричал: «Ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй!», и крик разносился по пустынной улице.

Нападавшие не ожидали такого поворота. Я почувствовал, что их решимость несколько ослабла, вырвался и пустился бежать. Я бежал под гору, к «Интуристу», бежал изо всех сил, бежал, словно в олимпийском забеге.

За моей спиной хлопнула дверца автомобиля. Я слышал за спиной звук мотора, но бежал дальше.

Перед гостиницей бурлила жизнь. Там стояли такси, поджидавшие пассажиров, ходили люди. Там же были наблюдатели, зарабатывавшие таким образом себе на кусок хлеба. У меня в голове невольно промелькнула мысль: могут ли они прийти на помощь человеку, спасающемуся от людей, сидящих в черном автомобиле, и решил, что, пожалуй, нет.

Я не стал кричать, призывая их на помощь. Я просто бежал.

Люди в автомобиле, вероятно, решили не нападать на меня около самой гостиницы. К тому же я уже не прогуливался, поглощенный своими мыслями, а со всех ног удирал от них. Так или иначе, обогнав меня, автомобиль не остановился, а, наоборот, набрал скорость, свернул направо в конце улицы и скрылся из виду.

Я прошел быстрым шагом последнюю сотню ярдов. Сердце бешено колотилось, я полной грудью глотал холодный, промозглый воздух. Форма у тебя ни к черту, хмуро сказал я самому себе. Совсем не та, что прошлой осенью, когда ты участвовал в скачках.

Последние несколько ярдов я прошел обычным прогулочным шагом и миновал двойные стеклянные двери, не привлекая излишнего внимания. В вестибюле было омерзительно тепло, и меня сразу же прошиб пот. Сняв пальто и получив ключ от комнаты, я подумал, что ничто на свете не заставит меня вернуться на улицу Горького за упавшей шапкой.

Моя комната казалась мирной и спокойной. Ее обстановка должна была уверить меня, что постояльцам гостиницы ни в коем случае не грозит зверское нападение на центральной улице города Это могло бы случиться и на Пикадилли, подумал я. Это могло бы случиться и на Парк-авеню, и на Елисейских полях, и на Виа Венето. Чем улица Горького хуже?

Я бросил пальто и ключ от номера на кровать, плеснул в стакан виски и сел на диван.

Два нападения за один день. Чересчур много для случайностей...

Целью первого, определенно, было убить или покалечить меня. А второе больше похоже на попытку похищения. Если бы они смогли отобрать у меня очки, то скрутить меня им не составило бы труда. Они смогли бы запихнуть меня в машину и отвезти... куда и зачем?

Рассчитывал ли принц, что я выполню поручение, несмотря на опасность для жизни? Скорее всего, нет. Но из этого следует, что он и не знал, на какое дело меня посылает.

Мне, несомненно, везло. И могло повезти снова. Но, пожалуй, лучше на это не слишком рассчитывать и быть поосторожнее.

Сердцебиение постепенно утихало, дыхание успокаивалось. Я потягивал виски, и мне становилось легче.

Немного посидев, я поставил стакан на столик, взял магнитофон, включил и приступил к обследованию номера. Начал я от окна и методично продвигался вдоль стены. Я обследовал каждый дюйм от пола до потолка. Магнитофон ни разу не взвыл, и я выключил его.

То, что мой детектор не сработал, еще ничего не значило. Просто спрятанный где-то под обоями микрофон был выключен, только и всего.

Я не спеша подошел к кровати и лег. Я лежал в темноте с открытыми глазами и размышлял о водителе и пассажире черного автомобиля. Их возраст я определил в двадцать-тридцать лет, а рост у обоих был примерно пять футов девять дюймов. Кроме этого, я заметил в них три особенности. Во-первых, они знали о дефекте моего зрения. Во-вторых, по тому, как они набросились на меня, я смог заключить, что они очень жестоки. И, в-третьих, они не были русскими.

Они не произнесли ни слова, поэтому я не мог судить по голосам. Одеты они были в обычную для московских прохожих одежду. Их лица были почти полностью закрыты, так что я видел одни глаза, да и то мельком.

Почему же я так думал? Я натянул на плечи теплое одеяло и повернулся на бок. Мысли шевелились вяло. Русские, думал я, не стали бы так себя вести, разве что люди из КГБ... А если бы КГБ захотел меня арестовать, то это сделали бы по-другому, и наверняка успешно. Остальных русских приучили к порядку с помощью различных мер устрашения: трудовых лагерей, психиатрических больниц и смертных приговоров. В голове прозвучал голос Фрэнка. Он говорил за завтраком:

— В России почти совсем нет уличных грабежей. Преступность здесь действительно очень мала. Убийств практически не бывает.

— Все революции порождали репрессии, — заметил я.

— А вы уверены, что правильно понимаете то, что здесь происходит? с несколько озадаченным видом спросила меня миссис Уилкинсон.

— Люди терпеть не могут отказываться от своих привычек, прежде всего от лени и вольнодумства, — пояснил я свою мысль. — Поэтому чтобы дать человеку лекарство, вам следует заставить его разжать зубы. Революционеры по своей природе деспоты, агрессоры и угнетатели. Это следствие комплекса превосходства. Но, конечно, все это они творят потому, что желают вам добра.

Мои слова не вызвали возмущенной отповеди Фрэнка. Он лишь повторил, что в действительно социалистических странах — таких, как Россия, — нет причин для преступности. Государство заботится об удовлетворении потребностей, предоставляя людям все, что им следует иметь.

Уже шестьдесят, если не больше, лет прошло с Октябрьской революции.

Ветер разнес ее кровавые семена по всему миру, они проросли и дали всходы.

Но уже два, а то и три поколения в России были отучены от применения насилия в быту.

Из-под подшлемников на меня смотрели горящие глаза тех, кто сам выращивает свой урожай. Они были минимум на шестьдесят лет моложе людей с пустыми, унылыми глазами, которым давали все, что им следует иметь.

## Глава 10

Когда на следующее утро я отправился в ГУМ, Фрэнк следил за мной.

Я спокойно, не оглядываясь, вышел из гостиницы, остановился в тени под навесом и увидел, как он торопливо выскочил на улицу.

За завтраком, уступая настойчивым расспросам Наташи, я сказал, что собираюсь встретиться еще с несколькими специалистами-конниками, но сначала пойду в ГУМ купить новую шапку, так как свою вчера потерял.

По лицу Фрэнка пробежала легкая тень, и он задумчиво посмотрел на меня. Тут я вспомнил, что, когда накануне он следил, как я прощаюсь со Стивеном и ухожу в гостиницу, шапка была у меня на голове. Каким же нужно быть осторожным с каждым самым невинным замечанием, сказал я себе.

— И как же вы умудрились ее потерять? — спросил Фрэнк. В его голосе слышалось одно лишь дружеское участие.

— Наверно, уронил в фойе или в лифте, — беспечно ответил я. — Я даже не обратил внимания.

Наташа посоветовала мне спросить у портье за стойкой. Я пообещал спросить и честно выполнил обещание. А кто-нибудь наверняка проверил, обращался ли я к портье. Может быть, и не сразу, но проверил обязательно.

Когда я вошел в ГУМ, Фрэнк держался на приличном расстоянии позади.

Красную вязаную шапочку с белым помпоном я заметил сразу же. Из-под шапочки с миловидного маленького личика глядели серо-голубые глаза. Женщина выглядела слишком юной и миниатюрной для того, чтобы можно было поверить, что она жена и мать. Мне легко было понять, почему девятый этаж без лифта явился для нее бедствием.

— Елена? — сказал я, обращаясь в пространство.

Она чуть заметно кивнула, повернулась и направилась прочь. Я следовал за ней в нескольких шагах. Ей нужно было самой выбрать время и место для того, чтобы поговорить с иностранцем. Для меня это оказалось очень кстати — я должен был скрыться от глаз Фрэнка.

Елена была одета в серое пальто, на плечи был небрежно наброшен красный шарф. В руках она несла сетчатую сумку (в России их называют «авоськами») с каким-то предметом, завернутым в бумагу. Я приблизился к ней и так же, ни к кому не обращаясь, сказал, что хочу купить шапку. Елена никак не отреагировала на мои слова, но, когда остановилась, рядом с ней оказалась витрина с головными уборами.

Изнутри ГУМ не был универсальным магазином, типичным для Запада. Это было скорее восточное скопление лавчонок, собранных под дырявой крышей.

Сверху капала вода от талого снега, и под ногами были лужи.

Пока я покупал шапку, Елена ждала снаружи, подчеркнуто не обращая на меня никакого внимания. Когда я вышел, она отвернулась. Я осмотрелся в поисках Фрэнка, но не увидел его. Многочисленные покупатели загораживали обзор, и это могло оказаться выгодным как для меня, так и для него. Но скорее всего раз я не видел его, то и он меня не видел.

Елена протиснулась сквозь длинную очередь бесстрастных людей и остановилась перед витриной с произведениями народных промыслов. Одним незаметным движением, без всяких жестов, она вложила мне в руку свою авоську. При этом она не сводила глаз с витрины.

— Миша велел передать это вам, — негромко сказала она с легким милым акцентом. По ее неодобрительному тону я понял, что она взялась за выполнение поручения только по просьбе брата, но уж никак не ради меня. Я поблагодарил ее за помощь.

— Пожалуйста, постарайтесь не причинить ему неприятностей.

— Обещаю! — заявил я.

Она коротко кивнула, окинула быстрым взглядом мое лицо и вновь уставилась в пространство.

— А теперь идите, пожалуйста, а я стану в очередь.

— А что это за очередь?

— За обувью. Теплой зимней обувью.

Я окинул взглядом очередь. Она выстроилась вдоль линии первого этажа, поворачивала на лестницу и тянулась по галерее второго этажа, скрываясь где-то вдали. За пять минут люди не продвинулись ни на шаг.

— Но это займет у вас целый день! — удивился я.

— Что поделать. Мне нужны зимние сапоги. Когда в магазин завозят обувь, все, естественно, бросаются ее покупать. У вас, в Англии, крестьяне вообще ходят босиком. Мы здесь, в Советском Союзе, счастливые.

Она ушла не прощаясь, как и ее брат вчера в метро, и присоединилась к терпеливой людской веренице. Я подумал, что единственная очередь, в которой могли бы простоять весь день босоногие английские крестьяне, — это очередь за билетами на финал кубка по футболу.

Отогнув краешек бумаги, я взглянул на сверток, Который мне прислал Миша — вернее, принесла Елена. Оказалось, что это расписная деревянная кукла. Франк попался мне где-то между ГУМом и подземным переходом под площадью. Он шел передо мной, направляясь к тоннелю. На мгновение в толпе мелькнули взъерошенные кудри и шарф выпускника колледжа. Я не стал следить за ним: не смотри сам, и тебя не заметят. Уже минуло десять часов. Я зашагал шире, довольно скоро вынырнул на поверхность в левый рукав северного выхода тоннеля, около гостиницы «Националь».

Перед входом стоял только один маленький ярко-желтый автомобиль. В нем сидел крупный человек в состоянии, близком к панике.

— Вы опоздали на семь минут, — сказал он вместо приветствия. Семь минут я торчу здесь, нарушая правила. Садитесь, садитесь, сейчас не время извиняться.

Я уселся рядом с ним, мотор взревел, и машина рванула с места. Водитель, похоже, не обращал никакого внимания на другие автомобили.

— Вы были в ГУМе, — тоном прокурора сказал он, — и поэтому опоздали.

Я проследил за направлением его взгляда и, обнаружив, что он смотрит на сверток, лежащий в авоське, перестал удивляться его ясновидению. До чего же умно со стороны Елены было так упаковать Мишины сувениры. Этим сразу объяснялось место свидания. Сумка тоже не должна была вызвать у Фрэнка подозрений. Я мог купить ее где и когда угодно. Секрет выживания в России состоял в том, чтобы не выделяться из массы.

Юрий Иванович Шулицкий успел раскрыться передо мной за время нашего общения. Он был очень умным человеком и тщательно скрывал свою греховную любовь к роскоши и чувство юмора. Этого человека не устраивал правящий режим, думал я, но он пытался бороться за свое достоинство, насколько это дозволялось властями. В этой стране иметь собственное мнение было равносильно предательству. Кто не верил в то, чему обязаны были верить все, должен был испытывать тяжкие духовные страдания. Как я позднее понял, жизнь Юрия Шулицкого действительно была полна проблем.

Это был человек лет сорока, с нездоровой полнотой и набрякшими мешками под глазами. Задумываясь, он вздергивал верхнюю губу и демонстрировал передние зубы. Он говорил неторопливо, тщательно подбирая слова, хотя, возможно, дело было в том, что мы разговаривали по-английски. Из телефонных разговоров я понял, что он проверял и перепроверял каждую мысль, прежде чем высказать ее вслух.

— Сигарету? — предложил он, протягивая мне пачку.

— Нет, благодарю вас.

— Я курю, — пояснил он, щелкая зажигалкой с ловкостью, выказывавшей многолетнюю практику.

— А вы?

— Иногда, сигары.

Он хмыкнул. Шулицкий держал руль левой рукой. Между пальцами была зажата сигарета. Рука была загорелая, но я успел заметить, что ладони у него белые, пальцы гибкие, с ухоженными ногтями.

— Я еду смотреть олимпийское строительство, — сказал он. — Поедете со мной?

— Конечно.

— Это в Чертанове.

— Где?

— Место, где пройдут все конные соревнования. Я архитектор и проектирую строительство объектов в Чертанове. — Он говорил с сильным акцентом, но понять его было совсем несложно. — Хочу посмотреть, как идет работа. Вы понимаете меня?

— Каждое слово, — подтвердил я.

— Отлично. Я изучал проведение соревнований в Англии. Смотрел, какими должны быть такие строения. — Он умолк и с расстроенным видом тряхнул головой.

— Вы ездили для того, чтобы посмотреть, что происходит во время международных соревнований по конному спорту, и выясняли, какие здания необходимо построить и как их следует проектировать, чтобы они подходили для проведения Олимпийских игр? — уточнил я.

Он улыбнулся краешком рта.

— Именно так. Я ездил и в Монреаль. Там мне не понравилось. В Москве будет лучше.

Я думал, что односторонняя система движения в центре Москвы заставит нас вернуться туда же, откуда мы уехали, но оказался не прав. Юрий Шулицкий, не отпуская акселератора, сворачивал на поворотах. Он управлял автомобилем так ловко, словно тот был его металлическим пальто.

Маленький желтый автомобиль мчался на юг города. Шулицкий сказал мне, что улица называется Варшавское шоссе, но я видел только указатели с обозначением «М4».

— Николай Александрович Кропоткин просил ответить на все ваши вопросы, — заговорил хозяин. — Спрашивайте. Я буду отвечать.

— Я ищу кого-то по имени Алеша.

— Алеша? Это имя носит множество людей. Николай Александрович сказал, что для Рэндолла Дрю нужно найти Алешу. И кто же это такой?

— В том-то и проблема. Я не знаю о нем ничего и не могу его найти.

И, похоже, никто о нем ничего не знает... Скажите, вам не приходилось встречаться в Англии с Гансом Крамером? — спросил я после небольшой паузы.

— Да. Это был немец. Он умер.

— Именно так. Вот он-то знал Алешу. Вскрытие показало, что он умер от сердечного приступа, но люди, присутствовавшие в момент его смерти, утверждают, что он сказал, что этот приступ у него из-за Алеши. Э-э... Я достаточно ясно выражаюсь?

— Да. Все понятно. Я ничем не смогу помочь вам в поисках Алеши.

Я подумал, что было бы крайне удивительно услышать от него что-нибудь другое.

— А вас уже кто-нибудь расспрашивал об Алеше? — поинтересовался я.

— Что?

— К вам в Олимпийский комитет приходил англичанин. Он встречался с вами и двумя вашими коллегами, которые тоже были в Англии.

— Да, — Шулицкий почему-то рассердился. — Корреспондент газеты.

— Малкольм Херрик?

— Да! — ответил он по-русски.

— Ему вы сказали, что вообще ничего ни о чем не знаете.

Последовало долгое молчание. Затем Шулицкий ответил:

— Херрик — иностранец. Ни один русский не станет разговаривать с Херриком.

Он погрузился в молчание.

Мы, никуда не сворачивая, мчались по Варшавскому шоссе. Позади остался центр города, по обеим сторонам высились домакоробки предместий. С неба посыпался снежок, и хозяин включил дворники.

— Сегодня и завтра будет снегопад, — объявил он. — Этот снег уже не растает, а ляжет на всю зиму.

— Вы любите зиму? — спросил я.

— Нет. Зима — это не сезон для строительства. Сегодня — последний день, когда в Чертанове еще возможно проводить работы. Поэтому я и поехал.

Я сказал, что с удовольствием осмотрю строительство, если он мне его покажет. Шулицкий хрипло рассмеялся во все горло, но ничего не сказал.

Я спросил, был ли он лично знаком с Гансом Крамером. Он сказал, что им пришлось несколько раз беседовать о строительстве.

— Ну а с Джонни Фаррингфордом вы не были знакомы? — поинтересовался я.

— Джонни ... Фаррингфорд. Вы имеете в виду лорда Фаррингфорда? Это такой рыжий? Он выступал в английской команде?

— Да, это он, — подтвердил я.

— Я много раз видел его. В разных местах. И разговаривал с ним. Расспрашивал его о строительстве. Но он в нем не разбирается. Так что я переключился на других, кто больше понимает. — Он умолк, очевидно, расстроенный тем, что графы плохо разбираются в архитектурном проектировании.

Четыре-пять миль мы проехали в молчании. Шулицкий о чем-то глубоко задумался. В конце концов, словно приняв серьезное решение, он сказал:

— Лорду Фаррингфорду не стоит приезжать на Олимпийские игры.

У меня перехватило дыхание. Я усилием воли сдержал готовый сорваться поток вопросов, и, когда решился заговорить, мой голос даже не дрожал.

— Почему?

Шулицкий вновь погрузился в глубокие раздумья.

— Расскажите, — мягко предложил я.

— Для моей страны его приезд был бы благом. А для вашей — нет. Если я все расскажу вам, то нанесу ущерб своей стране. На это нелегко решиться.

— Понимаю, — согласился я. Проехав еще довольно длинный отрезок пути, он резко свернул с М4 направо, на сравнительно небольшую улицу с двухсторонним движением. Там, как и везде, машин было очень мало, поэтому мы смогли развернуться поперек разделительной полосы и резко остановились у обочины. Слева от дороги, насколько хватал глаз, выстроились грязно-белые жилые дома. А справа лежала обширная равнина, припорошенная снегом. Лес, замыкавший ее дальнюю сторону, казался черным. Он состоял из одинаковых молодых деревьев, росших тесно одно к другому. Вдоль улицы тянулся сетчатый забор; непосредственно между забором и проезжей частью была выкопана канава, заполненная грязной полурастаявшей слякотью.

— Вот тут и будут конные соревнования. — Юрий широким жестом обвел непривлекательный "пейзаж.

— О боги! — воскликнул я. Мы вышли из теплого автомобиля в промозглую уличную сырость. Я оглянулся назад, в том направлении, куда мы ехали сначала, и увидел одинаковые фонарные столбы, черную стену леса слева, безликие дома справа и серую полосу пустого шоссе с обочинами, заваленными снегом. Сверху на весь этот пейзаж сыпалась снежная крупа — предвестник настоящего зимнего снегопада. Все было тихо, уродливо и безжизненно, как в пустыне.

— Летом лес зеленый, — сказал Юрий. — Тогда здесь прекрасное место для конных соревнований. Везде трава. Очень красиво.

— Поверю вам на слово, — ответил я. Чуть впереди нас на обочине дороги возвышались два больших стенда. На одном красовалось длинное воззвание, посвященное Олимпийским Играм, а на другом был изображен стадион в том виде, каким он должен будет стать к началу соревнований. Нарисованные трибуны выглядели очень оригинально, в форме буквы Z. Верхняя и нижняя перекладины буквы смотрели в одну сторону, а на косой черте места располагались с обеих сторон. Площадки должны были находиться с обеих сторон от центральной трибуны.

Юрий жестом пригласил меня вернуться в машину, и мы через ворота в заборе въехали на стройку. Там было всего несколько человек, раскатывавших на бульдозерах. Для меня явилось загадкой, как они узнавали, что нужно двигать, поскольку весь участок представлял собой море грязи, смешанной со снегом.

Юрий перегнулся через спинку сиденья и достал пару огромных высоченных резиновых сапог. Чтобы надеть их, он открыл дверцу машины, снял ботинок, обернул штанину вокруг голени и, далеко вытянув ногу, натянул сапог.

Затем точно так же управился со вторым и встал.

— Я поговорю с рабочими, — бросил он. — Подождите меня.

Совершенно излишний совет, подумал я. Юрий что-то говорил собравшимся вокруг рабочим. Довольно скоро беседа закончилась. Он вернулся в машину, снял измазанные грязью сапоги и кинул их позади своего сиденья.

— Все идет хорошо, — сообщил он, вздернув верхнюю губу и сверкнув зубами. — Земляные работы позади. Весной, когда сойдет снег, мы быстро все закончим. Стадион. — Он указал куда-то вперед. — Трибуны. Рестораны, помещения для наездников, помещения для судей и персонала, помещения для телевидения. Вон там, — он сделал широкий жест в сторону леса, — пройдет дистанция кросса для троеборья, не хуже, чем в Бадминтоне и Бергли. Летом здесь будет очень красиво.

— Для того чтобы приехать на Олимпийские игры, потребуются визы? спросил я.

— Да. Визы придется получать всем.

— Так было далеко не везде, — небрежно заметил я.

Юрий таким же небрежным тоном ответил:

— У всех посетителей Олимпиады будут визы. Они поселятся в гостиницах. Все продумано.

— А как устроят прессу и телевидение? — не отставал я.

— Для иностранных журналистов строится пресс-центр. И для иностранного телевидения тоже строится особое здание неподалеку от московского телецентра. Они будут пользоваться той же... — Он изобразил руками телевизионную вышку. — В Англии мы расспрашивали журналистов об организации пресс-центра. Мы хорошо знаем, что им нужно. Мы расспрашивали многих журналистов. В том числе и Херрика.

— Херрика? — удивился я. — Вы разговаривали с ним в Англии или в Москве?

— В Англии. Он очень помог нам. Он приехал в Бергли. Мы увидели его с лордом Фаррингфордом и расспросили. Мы вообще расспрашивали по поводу строительства очень много народу. Мы расспрашивали Ганса Крамера. Он был...

— Тут Шулицкому не хватило слов, и он сделал отрицательный жест. Как я понял, Крамер в весьма невежливой форме отказался говорить с русскими наблюдателями.

Я в это время рассматривал дорогу, пытаясь угадать, есть ли за нами слежка, но не увидел ничего подозрительного. Прошумев шинами по мокрому асфальту, прошел автобус. Я подумал, что из-за малого движения на большинстве улиц преследователям на автомобиле трудно остаться незамеченными. С другой стороны, улицы прямые и хорошо просматриваются, так что углядеть «хвост», пожалуй, труднее, чем следить за нашей ярко-желтой коробкой на колесах.

— Как называется эта марка автомобиля? — спросил я.

— "Жигули". Это моя машина. — Ответ прозвучал горделиво. — Автомобили есть не у многих. Вот я архитектор, и у меня есть автомобиль.

— Дорогой автомобиль?

— Автомобиль дорогой, зато бензин дешевый. Но водительские экзамены очень сложные.

Он наконец захлопнул дверь и принялся выезжать на дорогу.

— Как участники и зрители будут добираться сюда? — задал я очередной вопрос.

— Мы строим метро. Новую станцию. — Он задумался, подыскивая слова.

— Линия проходит неглубоко, под поверхностью земли. Метро для жителей Чертанова. Здесь много новых домов. Чертаново — новый район, я покажу его вам.

Мы двинулись обратно, в сторону Варшавского шоссе. Но сначала Шулицкий повернул направо, и мы проехали по еще одной довольно широкой улице, вдоль которой возвышались жилые дома. Все девятиэтажные, все грязно-белые, они уходили к горизонту.

— В Советском Союзе у каждого человека есть жилье, — заявил Юрий.

— Квартплата низкая. А в Англии — высокая. — Он окинул меня удивленным взглядом, как будто я пытался оспаривать его упрощенное утверждение. В стране, где все принадлежало государству, не было никакого смысла в высоких ценах за аренду жилья. Чтобы люди могли платить большие деньги за жилье, транспорт и телефон, им нужно было бы платить более высокую зарплату. Юрий Шулицкий знал это, я тоже. Мне следовало быть осторожнее и избегать недооценки тонкости его мыслей из-за того, что ему не хватает английских слов, чтобы их выразить.

— Могу ли я поторговаться с вами? — спросил я напрямик. — Заключить сделку? Одна порция информации в обмен на другую.

Ответом на эту реплику послужил быстрый проницательный взгляд. Вслух же Юрий сказал:

— Нужно бензину залить.

С этими словами он свернул с дороги к бензоколонке, вышел из машины и подошел к дежурному. Механическим движением я снял очки и принялся полировать чистые линзы. На сей раз жест, позволявший выиграть время, был совершенно не нужен. Пожалуй, он явился реакцией на неожиданное решение Юрия заправить бак, в котором, согласно индикатору, и так было не меньше половины.

Пока я пялился на индикатор, стрелка подползла к отметке полного бака. Юрий расплатился, вернулся в машину, и мы двинулись к центру города.

— Какую информацию предлагаете вы? — спросил он.

— Она у меня не полная.

— Вы дипломат? — спросил Шулицкий, дернув уголком рта.

— Патриот. Как и вы.

— Расскажите мне, что вы знаете.

Я рассказал ему довольно много. Я рассказал, что же действительно случилось на ипподроме, подправив разбавленную водой версию Кропоткина, рассказал и о нападении на улице Горького. Еще я рассказал — правда, не называя имен, мест и деталей — суть того, что подслушал Борис Телятников, а также набросал выводы, которые из всех этих событий следовали. Шулицкий внимательно слушал меня. Его лицо принимало все более и более озабоченное выражение. Наверняка, как патриот своей страны, он был обескуражен возможными последствиями.

Когда я закончил рассказ, мы довольно долго ехали в молчании. Наконец, Юрий прервал его. Он спросил:

— Хотите поесть?

## Глава 11

Место, куда привез меня Шулицкий, называлось Домом архитектора. Там, в большом ресторане, находившемся в подвале, он угостил меня прекрасным обедом. Я и представить себе не мог, что в Москве могут подавать такую еду.

Замечательная копченая лососина, восхитительная ветчина без костей, нежная розовая говядина. Яблоки и виноград. Для начала мы выпили водки, а потом перешли к отличному красному вину. Завершилась трапеза прекрасным крепким кофе. Юрий ел и пил с таким же удовольствием, как и я.

— Изумительно, — с благодарностью сказал я. — Превосходно.

Юрий откинулся на стуле, закурил и объяснил, что специалисты всех профессий объединены в союзы. Например, все советские литераторы входят в Союз писателей. Тех, кто не является членом союза, просто-напросто не издают. Писателей, конечно, могут исключить из союза, если власти считают, что они пишут не то, что следует. По тону, которым Юрий рассказывал, я смел предположить, что он был не в восторге от этой системы.

— А какое положение у архитекторов? — поинтересовался я.

Из объяснений я понял, что для участия в союзе архитекторы должны активно поддерживать государственную политику. А тот, кто по каким-либо причинам не входит в союз, не может рассчитывать на получение заказов. Естественно.

Я воздержался от замечаний и продолжал прихлебывать кофе. Юрий посматривал на меня и меланхолически улыбался.

— Я дам вам информацию, — вдруг сказал он, — о лорде Фаррингфорде.

— Спасибо.

— Вы умный человек. — Он вздохнул, сокрушенно пожал плечами и принялся выполнять свою половину сделки. — Лорд Фаррингфорд — дурак. Он бывал с Гансом Крамером во всяких дурных местах. Сексуальных притонах. — На его лице отразилось отвращение, и верхняя губа вздернулась сильнее, чем обычно. — В Лондоне торгуют отвратительными картинками. Прямо на улице так, что все могут их рассматривать. Отвратительные. — Он замолчал, подыскивая подходящее английское слово. — Грязные.

— Да, — согласился я.

— Лорд Фаррингфорд и Ганс Крамер три-четыре раза бывали в этих местах.

— Вы уверены, что они ходили туда больше одного раза? — спросил я.

— Уверен. Мы видели. Мы... мы следили. — Эти слова Юрий произнес чуть слышно, словно его вынудили сознаться в неблаговидном поступке.

«Вот это да!» — подумал я. Вслух же спросил без всякой интонации:

— А почему вы следили за ними?

Юрий ответил не сразу. Похоже, что ему было стыдно говорить об этих своих занятиях. Но то, что он в конце концов рассказал, было очень похоже на правду.

— Со мной был товарищ... В Англии и многих других странах он выискивает дураков. А когда эти дураки приезжают в Советский Союз, то он делает... устраивает...

— Ваш товарищ умудряется извлекать пользу из пристрастия к порнографии?

Шулицкий коротко вздохнул.

— И если Фаррингфорд приедет на Олимпийские игры, ваш товарищ предпримет против него какие-то действия?

Ответом было молчание.

— Но какой смысл цепляться к Фаррингфорду? Он не дипломат... — Я остановился, немного подумал и неторопливо продолжил:

— Вы хотите сказать, что под угрозой обнародования скандала, который мог бы шокировать британскую общественность, ваш товарищ потребует от британского правительства каких-то компенсаций?

— Повторите, пожалуйста, — попросил Шулицкий.

Я повторил, на этот раз гораздо прямее.

— Ваш товарищ ловит Фаррингфорда на каких-то грязных делишках, а потом обращается к британскому правительству и говорит: «Дайте то, что я требую, или скандал станет известен всему миру».

— Товарищи моего товарища, — поправил меня Юрий.

— Да, — согласился я, — те еще товарищи.

— Фаррингфорд богат, — заявил Юрий, — а к богатым наши товарищи испытывают... — Он не нашел слова, но я, был уверен, что речь шла о презрении.

— Ко всем богатым? — решил уточнить я.

— Конечно. Богатые — плохие люди. Бедные люди — хорошие.

Он сказал это с искренней убежденностью, без всякого цинизма. Наверняка, подумал я, это одно из самых главных убеждений человечества. Верблюд через игольное ушко, и тому подобное. Богатые никогда не войдут в царствие небесное, и поделом им. Это убеждение не оставляло Рэндоллу Дрю абсолютно никакой надежды на вечное счастье, так как он владел изрядной долей земных богатств... Я решительно отогнал посторонние мысли и подумал, достаточно ли будет просто предупредить Джонни Фаррингфорда. А, может быть, самым мудрым решением будет остаться дома?

— Юрий, — сказал, я, — как вы посмотрите на другую сделку?

— Объясните.

— Если мне удастся здесь разузнать что-нибудь еще, то я обменяю это на обещание, что ваш товарищ не станет охотиться на Фаррингфорда во время Олимпийских игр.

Он пронзил меня взглядом.

— Вы просите о невозможном.

— Письменное обещание, — добавил я.

— Нет, это невозможно. Мой товарищ... совершенно невозможно.

— Да... Ну, что ж, это было только предложение. — Я немного подумал. — А смогу ли я обменять то, что узнаю, на информацию об Алеше?

Юрий изучал скатерть, а я изучал Юрия.

— Я ничем не могу вам помочь, — наконец сказал он.

Он тщательно погасил сигарету, поднял голову и встретился со мной взглядом. Я был уверен, что за этим тяжелым пристальным взглядом кроются напряженные размышления, но понятия не имел о чем.

— Я отвезу вас к «Интуристу», — сказал Шулицкий.

На самом деле он высадил меня за углом, около «Националя», на том самом месте, где мы встретились. При этом молчаливо подразумевалось, что совершенно ни к чему привлекать внимание неизбежных наблюдателей.

Уже темнело. Наш ленч затянулся — прежде всего из-за того, что в соседнем зале происходила свадьба. Невеста была облачена в длинное белое платье и крохотную белую вуаль — ее называли фатой.

— Они венчались в церкви? — поинтересовался я.

— Конечно, нет, — ответил Юрий. Оказалось, что церковные обряды в России не разрешались.

Ледяная крупа, сыпавшаяся с неба утром, сменилась крупными снежными хлопьями; правда, снегопад нисколько не был похож на снежную бурю. Ветер стих, но и температура заметно понизилась. Мороз угрожающе кусал лицо. В толпе торопливых пешеходов я прошел короткий отрезок пути, отделявший одну гостиницу от другой. Слава Богу, поблизости не оказалось никаких черных автомобилей с людьми, желавшими насильно увезти меня прочь.

Я вошел в гостиницу одновременно с туристической группой, в которую входили Уилкинсоны. Они только что вернулись из автобусной экскурсии в Загорск.

— Это было очень интересно, — сказала миссис Уилкинсон, храбро протискиваясь через переполненный вестибюль. — Я плохо слышала гида, но мне показалось, что не следует водить туристов в церкви, когда там находятся молящиеся. Вы знаете, что в русских церквях нет никаких сидений? Там все время стоят. Ноги ужасно разболелись. За городом очень много снега. А папочка проспал почти всю дорогу, так ведь, папочка?

Папочка мрачно кивнул.

Миссис Уилкинсон, как и почти все прибывшие экскурсанты, несла в руке белый пластиковый пакет, украшенный зелеными и оранжевыми разводами.

— Там был магазин для туристов. Представляете, торгуют на иностранную валюту. Я купила там такую симпатичную матрешку.

— Что такое матрешка? — спросил я. Мы стояли около стойки портье в ожидании ключей от номеров.

— Это кукла, — сказала пожилая леди. Она выудила из пакета сверток и сорвала бумагу. — Вот такая.

На свет явилась почти точная копия ярко раскрашенной деревянной толстухи, лежавшей в авоське, которую я держал в левой руке.

— Я думаю, что матрешка символизирует материнство, — сказала миссис Уилкинсон. — В одну куколку вложена другая, в другую — третья и так далее, а в середине самая крошечная. В этой матрешке их девять. Я отвезу ее внукам.

Миссис Уилкинсон сияла от радости, озаряя своим сиянием и меня. Ну почему весь мир не может быть таким здоровым и безопасным, как Уилкинсоны?

Здоровье и безопасность. Именно такой девиз следовало бы написать над дверью моего номера. Я вновь обследовал стены при помощи магнитофона и на этот раз услышал вой. Резкий, режущий уши звук раздался, когда я дошел до точки, находившейся примерно посреди стены над кроватью, в пяти футах от пола. Я выключил магнитофон и попытался представить себе человека, который подслушивает меня — если, конечно, в этот момент меня кто-то слушал.

При более внимательном рассмотрении матрешка, которую передала мне Елена, оказалась далеко не новой. И розовые щеки, и ярко-синее платье, и желтый передник были исцарапаны. Матрешка должна разбираться пополам, сказала миссис Уилкинсон. На моей матрешке была хорошо видна линия экватора, но половинки были очень плотно подогнаны одна к другой. Возможно, что Миша ила Елена склеили их между собой. Я дергал куклу и пытался повернуть половинки. Наконец деревянная мать со скрипом открылась и разродилась над диваном своими тщательно упакованными секретами.

Я взял сувениры, которые наивный юный наездник привез из Англии, и выложил на туалетный столик ряд бесполезных бумажек.

Самой большой из них оказалась официальная программа международных соревнований. Она была на английском языке, но в нескольких местах были по-русски вписаны результаты и имена победителей. Чтобы поместить программу в матрешку, листок скрутили в трубочку.

Кроме того, там лежали две неиспользованные открытки с видами Лондона, коричневый конверт с клочком сена и пустая пачка из-под «Плейере». На лицевой стороне маленькой металлической пепельницы была нарисована лошадиная голова, а на обороте стоял штамп «Made in England». Еще там была плоская жестянка с ментоловыми таблетками от кашля, несколько клочков бумаги и карточек с какими-то надписями и наконец остатки содержимого похищенного чемоданчика ветеринара.

Стивен был совершенно прав, предполагая, что на долю Мише достались какие-то пустяки. Интересно, как этот мальчик разбирался с английскими надписями на ярлыках?

Среди сокровищ было четыре огромных — два на два дюйма — облатки порошка эквипалазона, каждая из которых содержала один грамм фенил-бутазона В Ц ветеринарного, известного в мире жокеев под названием «бьют».

За десять лет тренировки собственных лошадей я использовал этот препарат бесчисленное количество раз, поскольку это средство было наилучшим при воспалениях и болях в переутомленных и ушибленных ногах. На многих соревнованиях его разрешают давать лошадям непосредственно перед выступлениями, хотя в Англии и некоторых других странах он запрещен вплоть до дисквалификации. Иногда «бьют» считали наркотиком, но очень многие относились к нему так же легко, как к аспирину, и чтобы добыть его, вовсе не требовалось обращаться к ветеринару. В матрешке содержалась примерно дневная доза этого лекарства.

Небольшая пластмассовая трубочка содержала сульфаниламидный порошок для посыпания ран. В круглой жестяной коробочке был другой порошок — гамма-бензен-гексахлорид. Кажется, он был предназначен для борьбы с блохами.

Мелко сложенная листовка расхваливала препараты против стригущего лишая, и это было все.

Ни барбитуратов, ни промедола, ни стероидов. Наверно, Крамер или его конюх основательно почистили похищенную аптечку.

Ну что ж, подумал я и принялся укладывать коллекцию обратно в матрешку. И на том спасибо. Но все же я еще раз неторопливо просмотрел все, чтобы как следует убедиться, что ничего не пропустил. Открыл коробочку с порошком от блох, в которой действительно был порошок от блох. Открыл трубочку с сульфаниламидной присыпкой, которая содержала сульфаниламидную присыпку. По крайней мере, я предполагал, что это именно они. Если из этих двух белых порошков один окажется героином, а другой ЛСД, то я все равно не смогу определить это на глаз. Эквипалазон был в фабричной упаковке, фольга не нарушена. Я положил таблетки обратно в матрешку.

Потом я потряс программку, но внутри ее ничего не оказалось. На клочках бумаги и карточках были какие-то надписи на русском и немецком языках.

Их я отложил в сторону, чтобы перевести с помощью Стивена. Сигаретная пачка была пуста, а в жестянке с леденцами от кашля... оказались вовсе не леденцы. В жестянке лежал сложенный лист бумаги, на котором лежали три завернутые в вату крохотные стеклянные ампулы.

Ампулы были точь-в-точь такими, как те, в которых я держал адреналин: меньше двух дюймов в длину, шейка резко сужалась примерно в трети длины от запаянного конца, чтобы было удобно ее обломить и набрать небольшой иглой жидкость. Каждая ампула содержала один миллилитр бесцветной жидкости. Доза для инъекции человеку. Половина чайной ложки. Но, по моему разумению, совершенно недостаточно для лошади.

Достав одну ампулу, я попытался прочесть на свету надпись на стекле, но буквы были такими маленькими, что их было невозможно разобрать. Это не был адреналин. Мне показалось, что там написано «0,4 mg naloxone», однако легче от этого не стало, так как я никогда не слышал о таком препарате.

Тогда я развернул клочок бумаги, но и это не помогло. Там были какие-то записи — увы, сплошь по-русски. Положив листок обратно, я закрыл коробку и отложил ее в сторону. Все эти загадки нельзя было отгадать без помощи Стивена.

Сам же Стивен намеревался разделить этот день между лекциями и Гудрун, но сказал, что начиная с четырех часов дня будет недалеко от телефона и я смогу ему позвонить. Я подумал, что вряд ли записки на Мишиных обрывках бумаги настолько важны, чтобы я мчался в университет или Стивен пулей мчался ко мне. Все остальное можно выяснить по телефону. Я позвонил Стивену — Как дела? — спросил он.

— Стены воют, — сообщил я.

— Вот те раз!

— И все же... Не сможете перевести мне несколько немецких слов, если я продиктую их вам?

— Вы думаете, что это умно?

— Остановите меня, если вам покажется, что я говорю лишнее, — предложил я.

— О'кей.

— Договорились. Начнем сначала. — Я прочел по буквам две строчки, написанные от руки на одной из карточек.

Дослушав до конца, Стивен рассмеялся. — Это означает: «С наилучшими пожеланиями. Фолькер Шпрингер». Это мужское имя.

— О Боже!

Я снова, на этот раз более внимательно, осмотрел остальные карточки и заметил кое-что, не замеченное прежде. На одной из них было написано знакомое имя, украшенное лихим росчерком.

Эту карточку я так же тщательно, по буквам, прочел Стивену.

— Там написано: «Наилучшие воспоминания о прекрасном времени в Англии. Твой друг...» Твой друг кто?

— Ганс Крамер, — сказал я.

— Угодили в десятку! — взволнованно воскликнул Стивен. — Это случайно не из Мишиных сувениров?

— Да.

— Это, наверно, автографы. Есть что-нибудь еще?

— Пара записочек по-русски. Но им придется подождать до завтрашнего утра.

— Я буду у вас в десять. Гудрун вас целует.

Я опустил трубку, и почти мгновенно раздался звонок. Очень спокойный женский голос с очень правильным произношением и отчетливым оттенком скуки спросил:

— Это Рэндолл Дрю?

— Да, — ответил я.

— Я Полли Пэджет, — представилась женщина, — из посольства, отдел культуры.

— Рад слышать вас.

Я сразу вспомнил ее облик: коротко подстриженные волосы, длинный кардиган, туфли на низком каблуке и много здравого смысла.

— Для вас пришел факс. Йен Янг попросил меня связаться с вами. Вдруг вы именно его ждете.

— Вероятно, да, — сказал я. — Не могли бы вы прочесть мне текст?

— Видите ли, он сложный и очень длинный. Мне кажется, будет лучше, если вы придете и заберете его. Потребуется не менее получаса, чтобы продиктовать его вам, а вы, конечно, будете записывать... Честно говоря, мне не хочется тратить время. У меня есть еще кое-какие дела, а сегодня пятница, и уже пора закрывать лавочку на уик-энд.

— Йен там? — спросил я.

— Нет, он ушел несколько минут тому назад. Оливера тоже нет, он пребывает на одном из официальных мероприятий. Я одна держу оборону. Так что, если вы хотите прочесть свое сообщение до понедельника, то, боюсь, вам придется прийти за ним.

— Как оно начинается? — спросил я. Послышался отчетливый вздох, шелест бумаги, и Полли прочла:

— Ганс Вильгельм Крамер, родился третьего июля тысяча девятьсот сорок первого года в Дюссельдорфе, единственный ребенок Генриха Иоханнеса Крамера, предпринимателя...

— Благодарю, достаточно, — прервал я. — Я приду. Как долго вы будете на месте?

Представив себе необщительных водителей такси, я подумал, что, пожалуй, придется идти пешком.

— Примерно с час. Если вы точно придете, то я вас дождусь.

— Я выхожу, — заявил я, — так что готовьте виски.

К этому времени я стал немного хитрее и нанял такси, чтобы меня отвезли через мост на другую сторону реки. Место я показал водителю по карте.

За мостом дорога переходила в Варшавское шоссе. Именно по этой дороге мы ехали в Чертаново. Пожалуй, через пару дней я выучу географию Москвы назубок.

Расплатившись, я вышел из машины. Снег валился хлопьями, крупными, как розовые лепестки, и прилипчивыми, как любовь. Он покрыл все плоские поверхности и, как только я закрыл дверь, засыпал рукава и плечи моего пальто. Я посетовал, что сдуру забыл перчатки, сунул руки в карманы и повернул к лестнице, чтобы спуститься на набережную и выйти к посольству.

Мне казалось, что за мной не следят и что я в полной безопасности.

Увы, это была ошибка. Хищники затаились под мостом.

Из неудавшегося покушения на улице Горького они извлекли несколько уроков.

Для начала они выбрали менее людное место. Единственным ближайшим убежищем была теперь не огромная ярко освещенная пасть гостиницы «Интурист», а наглухо закрытая парадная дверь посольства с неприветливым охранником.

Они также выяснили, что я обладал не самой худшей реакцией и был готов отвечать ударом на удар. Как и накануне, их было двое, но на сей раз они оказались вооружены. Не ружьями, а палками. Какой-то тяжелой твердой пакостью, похожей на бейсбольную биту, прикрепленную к запястью кожаными петлями.

Я получил представление о том, что это за штука, когда такая деревяшка опустилась мне на голову. Мой череп спасла меховая шапка, но тем не менее от удара закружилась голова, я потерял ориентировку и зашатался.

В эту секунду мне удалось ясно разглядеть их. Снег почти не залетал под мост. Две фигуры в полумраке, чуть освещенные тусклым светом фонарей, держали в поднятых руках тяжелые дубинки.

Несомненно, это были те же самые люди. Та же нескрываемая жестокость, готовность применить силу и идти до конца, те же беспощадные глаза, виднеющиеся из-под вязаных подшлемников. У таких типов разговоры о правах человека могли бы вызвать только смех.

Я споткнулся и потерял шапку. Из попытки отбиваться ничего не вышло.

Правда, палкой трудно нанести серьезное повреждение через толстое пальто и пиджак. Удары скорее дезориентировали меня, чем причиняли боль. Но несколько ударов пробили мою защиту и сбросили с меня очки. Я метнулся за ними, попытался поймать, но получил удар по руке, и очки исчезли в падающем снегу.

Похоже, они только этого и ждали. Избиение прекратилось, меня схватили. Я продолжал отбиваться, но ничего толком не видел и поэтому не мог нанести противникам ощутимого ущерба.

Тут я почувствовал, что меня пытаются оторвать от земли, и не сразу понял, зачем это нужно. Но очень быстро вспомнил, где мы находимся. Это была набережная, и под высоким, по грудь, парапетом беззаботно текла река.

Надежды больше не оставалось, но я продолжал отчаянно бороться.

Я рассматривал Москву-реку с нескольких мостов, и везде берега были одинаковы. Не покатые травянистые берега, плавно сбегающие к воде, а серые отвесные стены, вздымающиеся на восемь футов над поверхностью воды. Вероятно, их построили для защиты от наводнений, а не для приманки туристов. По этим берегам ничто живое не смогло бы выбраться из воды.

Я безотчетно цеплялся за все, что попадалось под руку. Пытался вцепиться им в лица. Хватал за руки. Один из них хмыкнул, другой что-то пробормотал. Язык я определить не смог.

Я вовсе не надеялся, что кто-нибудь появится на дороге и спугнет моих врагов. Я дрался лишь потому, что на набережной была жизнь. Как только я окажусь в воде, моя песенка спета. Инстинкт самосохранения и ярость больше у меня ничего не оставалось.

Конечно, никакой надежды не было. Я не мог устоять на ногах, но продолжал отбиваться. Я сорвал с головы одного вязаный подшлемник, но, хотя фонарь светил прямо ему в лицо, он мог не опасаться, что я запомню его. Он показался мне похожим на портрет работы Пикассо.

Пока я занимался скачками, мои очки крепились к голове двойной резинкой. Увы, теперь это удобное устройство покрывалось пылью вместе с пятифунтовым седлом. Мне никак не могло прийти в голову, что наличие или отсутствие этой ленты в Москве будет означать жизнь или смерть.

Меня толкали, тянули, и я все больше и больше перевешивался на другую сторону парапета. Происходившее казалось мучительно быстрым и в то же время до болезненности растянутым, прямо-таки бесконечным: несколько секунд смятения выросли в моем сознании до масштабов вечности.

Я перевалился через парапет, и теперь вся моя жизнь сосредоточилась в одной руке, которой я еще цеплялся за камень и за жизнь.

Краем глаза я заметил, что одна из палок поднялась в воздух. На мои пальцы обрушился жестокий удар. Рука разжалась, и я свалился в воду, как сытая пиявка.

## Глава 12

Москва-река уже была по-зимнему холодна. Я рухнул в воду и сразу же окоченел. Это был тот самый шок, от которого погибают несчастные, попадающие в Ледовитый океан.

Отчаянно брыкаясь, я стремился к поверхности, но в душе ясно сознавал, что битва проиграна. Я был избит, слаб и к тому же наполовину слеп.

Темнота и обильный снегопад надежно скрывали меня от посторонних глаз. От холода у меня перехватило дыхание, а правая рука ничего не чувствовала.

Одежда быстро намокла и с каждой минутой становилась все тяжелее. Вот-вот она утащит меня на дно. Течение быстро затянуло меня под мост, вынесло с другой стороны и протащило мимо посольства. Когда я попробовал закричать, то сразу же сообразил, что меня могут услышать только два человека, от которых помощи ожидать не приходится.

Испустив несколько воплей, я лишь набрал полный рот ледяной воды. Вот и конец, подумал я.

Меня начало охватывать оцепенение. Я прилагал все меньше и меньше усилий для того, чтобы держаться на воде. Мозг словно замерзал, и мысли постепенно исчезали. Холод лишал организм чувствительности; мое тело, уже почти не способное двигаться, погружалось в воду, невзирая на отчаянные попытки бороться за жизнь. Погружалось вместе с кучей вопросов, оставшихся без ответа. Я и в самом деле умирал.

Откуда-то издалека до меня донесся слабый голос:

— Рэндолл... Рэндолл:

В глаза ударил яркий свет.

— Рэндолл, сюда! Держитесь!

Я уже не мог держаться. Ноги слабо дергались, ничуть не помогая мне плыть. Оставался только один путь, и вел он вниз, в холодную, мокрую могилу. Что-то мягкое задело меня по лицу. Мягкое, но более материальное, чем снег. Я был не в состоянии схватиться за это нечто рукой, не сознавал, что мне нужно сделать. Но инстинкт оказался сильнее рассудка. Мой рот сам собой раскрылся, и я вцепился зубами в то, что лежало передо мной. Во рту у меня оказался изрядный кусок мягкого материала. Последовал рывок, словно кто-то подтягивал меня к берегу. Я еще крепче стиснул зубы.

Еще рывок. Моя голова, почти скрывшаяся под водой, на несколько дюймов приблизилась к берегу.

В голове вяло зашевелились мысли. Если я прикинусь рыбой и буду крепко держаться за леску, то меня выволокут на берег.

Ты должен держаться, глухо велел кто-то в моей голове, и не только зубами. Руками. Но с руками были проблемы. Я их не чувствовал.

— Рэндолл, держитесь. Здесь рядом лестница.

Я услышал слова, и они показались мне ужасно глупыми. Как я взберусь по лестнице, если не чувствую рук? Но во мне оставалось еще достаточно жизни для того, чтобы в буквальном смысле слова вцепиться зубами в последний оставшийся шанс. Только полная потеря сознания, возможно, смогла бы заставить меня разжать челюсти. Загадочная веревка подтягивала меня к стене.

— Держитесь! — взывал голос. — Уже совсем немного. Рядом! Только держитесь!

Я ткнулся в стену. Рядом могло на деле означать «слишком далеко». Рукой подать, как до солнца...

— Вот она! — раздался крик. — Видите? Прямо перед вами. Я посвечу туда. Вот! Держитесь! Можете держаться?!

Держаться... Чем? Я плавал около стены как бревно.

— Боже мой! — произнес голос. Свет снова ударил мне в глаза и отодвинулся в сторону. Я услышал приближающиеся звуки по эту сторону набережной.

— Дайте руку.

Я был не в состоянии сделать это. Тут я почувствовал, что кто-то ухватил меня за правую руку и потянул ее из воды. Но вдруг неведомый спаситель повторил «Боже мой!», отпустил мою правую руку и вцепился в левую.

— Держитесь! — приказал он, и я почувствовал, что мои пальцы легли на какую-то перекладину.

— Вот что, — произнес голос. — Вы должны выбраться из этой чертовой реки. Вы понимаете, что близки к смерти? Вы чертовски долго пробыли в воде. И если вы через минуту не вылезете из этой чертовой воды, то вас уже ни один черт не спасет! Вы меня слышите? Кровью Христовой заклинаю... вылезайте!

Если бы даже у меня оставались силы, я все равно не видел, куда мне следовало вылезать. Мою правую руку опять вытащили из воды и попытались положить на перекладину.

— Станьте на перекладину под водой, — приказал голос. — Нащупайте ногой. Эта лестница чертовски глубоко уходит под воду.

Я смутно начал что-то понимать. Попытался поставить ногу на скрытую водой ступеньку, каким-то чудом нашел ее и перенес свой вес на ноги.

— Вот так, — подбодрил голос. — Между ступеньками всего один фут расстояния. Я подтащу вашу левую руку к следующей. Теперь держитесь правой рукой, чего бы это вам ни стоило.

Я собрал остатки сил, рванулся и приподнялся. Дюймов на двадцать пять.

— Вот так, — с облегчением произнес голос наверху. — А теперь продолжим наше чертово восхождение. Только не смейте падать.

Я продолжил чертово восхождение и не упал, хотя мне показалось, что я поднимаюсь на Эверест. Когда мое туловище по пояс вылезло из воды, я разжал зубы и выпустил мягкую непонятную вещь. Теперь она была насквозь пропитана водой. Надо мной раздалось восклицание, и к моему левому запястью немедленно привязали полосу какой-то ткани.

Спаситель поднимался по лестнице, продолжая ругаться, торопить и давать указания.

Я медленно, со ступеньки на ступеньку, поднимался за ним. Когда я достиг края парапета, он уже стоял с противоположной стороны. Наконец он крепко обхватил меня и перетащил на твердую землю. Ноги подогнулись, и я мокрой кучей рухнул на покрытую свежим снегом мостовую.

— Быстро снимайте пальто и пиджак, — прикрикнул человек. — Вы что, не понимаете, что этот чертов холод может убить быстрее, чем чертова пуля?

Все, что я видел при свете фонарей, было искажено до неузнаваемости, но голос был его. Теперь я в этом убедился окончательно, хотя подсознательно все понял, еще болтаясь в воде.

— Фрэнк, — сказал я.

— Да. Пошевеливайтесь! Дайте-ка я расстегну...

Его пальцы оказались сильными и ловкими.

— Снимайте. — Он резкими движениями сдирал с меня прилипшие мокрые рукава.

— Рубашку тоже. — Ее Фрэнк просто разорвал, и снег падал на мою обнаженную спину. — А теперь наденьте это. — Он напялил на меня что-то сухое и теплое и застегнул спереди. — Хорошо. А теперь, черт возьми, соберитесь с силами, и пойдемте к мосту. До него всего сотня ярдов. Вставайте, Рэндолл, и пошли. — В голосе послышались резкие нотки, и это подхлестнуло меня. Я понял, что ему тоже холодно, потому что теплую одежду, в которую я был одет, он снял с себя. Ковыляя рядом с Фрэнком на трясущихся ногах, я ощущал потребность рассмеяться над иронией судьбы. Правда, на это у меня не хватало ни сил, ни дыхания.

Когда я чуть не врезался в фонарный столб, Фрэнк раздраженно спросил:

— Вы что, не видели его?

— П-потерял очки, — объяснил я.

— Вы хотите сказать, что без них не видите даже этого чертового столба прямо у себя перед носом? — недоверчиво спросил он.

— Не... нечетко.

— Господи Иисусе!

Я трясся в его пальто, постепенно приходя в себя после переохлаждения. Хотя я мог передвигать ноги, но не ощущал их частью своего тела, а в мыслях царила полная неразбериха.

Мы поднялись по каменной лестнице на мост и вышли к проезжей части.

Удивительно быстро перед нами остановился черный автомобиль. Фрэнк бросил на заднее сиденье мою мокрую одежду, запихнул меня следом, сам сел спереди и что-то коротко сказал водителю по-русски. В результате мы, проехав по ставшему для меня привычным круговому маршруту, оказались у гостиницы «Интурист».

Фрэнк подхватил мое пальто и поспешно провел меня в теплый вестибюль.

Там он, не спрашивая номера, взял у портье ключ от комнаты, втолкнул меня в лифт и нажал кнопку восьмого этажа. Подойдя к номеру, он сам открыл дверь и пропустил меня в комнату.

— И что вы собираетесь делать, если ни черта не видите?

— У м-меня есть за-зап-пасные.

— Где?

— В в-верхнем ящ-щике.

— Сядьте, — приказал Фрэнк, подтолкнув меня к дивану. Чтобы я рухнул на него, потребовалось самое незначительное усилие. Я услышал, как выдвигается ящик, и через мгновение очки оказались у меня в руке. Я нацепил их на нос, и мир сразу же обрел форму.

Фрэнк смотрел на меня с неожиданным беспокойством на умном твердом лице. Но даже в этот момент я заметил хищное выражение и заурядность черт, которые так бросались в глаза во время обеда.

Оказалось, что на нем нет ничего, кроме рубашки и свитера. Шея была обмотана длинным полосатым шарфом выпускника колледжа — нитью, которая вывела меня к жизни из лабиринта смерти, где я готов был затеряться.

— Я... я, п-пожалуй, отдам в-вам п-пальто, — сказал я и принялся расстегивать пуговицы. Пальцы на правой руке не сгибались и ужасно болели.

Пришлось действовать левой.

— Лучше всего вам залезть в горячую ванну, — неуверенно сказал Фрэнк. Трудно было поверить, что всего несколько минут назад он буквально на себе выволок меня из ледяной воды и при этом через слово сыпал проклятиями.

— Да, — согласился я. — Благодарю вас.

Его глаза вспыхнули.

— Удачно получилось, что я оказался поблизости.

— Самая большая удача в моей жизни.

— Я пошел погулять, — сообщил мне Фрэнк, — и увидел, как меня обогнало такси. Вы вышли и спустились под мост. Потом я услышал крики и всплеск воды. Я, конечно, не подумал, что с вами что-то случилось, но на всякий случай решил посмотреть. Я спустился на набережную. К счастью, при мне был фонарь... а там оказались вы.

Он не стал спрашивать, как я умудрился перелететь через высокий парапет.

— Сам не понимаю, как это могло случиться, — с готовностью сказал я. Фрэнку явно понравилась эта фраза.

Он помог мне переодеться из его пальто в халат.

— Вы немного пришли в себя? — спросил он.

— Да, мне гораздо лучше.

Фрэнк встал, чтобы уйти, и я не сделал попытки задержать его. Он взял с дивана свою шапку, пальто и фонарь, пробормотал, что мне следует обратиться к служащим гостиницы, чтобы мою одежду просушили, и ушел. Ощущение близости между спасенным и спасителем явно смущало его.

Я чувствовал себя странновато. Мне было одновременно и холодно, и жарко, голова слегка кружилась. Я стащил с себя остатки мокрой одежды и кучей бросил ее на полу ванной.

Меня очень беспокоили пальцы правой руки. После пребывания в ледяной воде они почти не кровоточили, но были чужими и очень слабыми. Три из них посинели.

Я взглянул на часы, но они стояли. «Необходимо взять ситуацию под контроль, — подумал я. — Обязательно нужно встряхнуться».

Я подошел к телефону и набрал номер общежития для иностранных студентов. К телефону пригласили Стивена. Голос его звучал дружелюбно.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил он.

— Который час? Мои часы остановились.

— Только ради этого вопроса вы не стали бы звонить мне. Сейчас пять минут седьмого.

Пять минут седьмого... Казалось невозможным, что с того момента, как я отправился в посольство, прошло всего три четверти часа. Это время больше походило на три четверти столетия.

— Вот что, — начал я, — не могли бы вы оказать мне любезность? Если бы вы пошли... — Тут я умолк. Нервы были ни к черту. Вместо выдоха раздался стонущий кашель.

— С вами все в порядке? — подчеркнуто неторопливо спросил Стивен.

— Нет, — ответил я. — Значит, так... Не могли бы вы отправиться в британское посольство, взять там факс, который прислали на мое имя, и принести его сюда, в «Интурист»? Я не стал бы просить, но, если его не забрать сейчас, я не смогу получить его до понедельника. И будьте осторожны... У нас тут есть грубоватые друзья... В посольстве спросите Полли Пэджет из отдела культуры.

— У грубоватых друзей нашелся еще один лошадиный фургон? — с тревогой в голосе спросил Стивен. — Поэтому вы не можете пойти сами?

— Что-то в этом роде.

— Хорошо, — коротко сказал он. — Я выхожу.

Я положил трубку. Следующие несколько минут я потратил впустую, жалея себя. Потом я решил позвонить Полли, но не сумел вспомнить номер. Номер был записан на листе бумаги, который лежал в моем бумажнике. А бумажник был по крайней мере был раньше — во внутреннем кармане пиджака. А пиджак находился в ванной, где его бросил Фрэнк. Я собрался с силами и отправился в ванную.

Бумажник — естественно, совершенно мокрый — был в кармане. Я извлек и развернул лист с телефонными номерами и с облегчением убедился, что записи прочесть можно.

Я не успел произнести ни слова. Полли Пэджет раздраженно заявила:

— Я уже закончила работу и собираюсь уходить.

— Вместо меня придет мой друг, — сказал я, — Стивен Люс. Он будет с минуты на минуту. Пожалуйста, дождитесь его.

— Ну, хорошо.

— И еще. Не могли бы вы дать мне номер телефона Йена Янга? Домашний, я имею в виду.

— Подождите. — Она опустила трубку на стол и вскоре продиктовала мне номер. — Его квартира здесь, в посольстве. Насколько я знаю, обычно он проводит уик-энды дома. Как, впрочем, большинство из нас. В Москве почти ничего не происходит.

— Я думаю, леди, что вы на сто процентов не правы.

Вскоре явился Стивен и привел с собой Гудрун. Отпущенное мне время я потратил на то, чтобы переодеться в сухие трусы, брюки и носки и лечь в постель. Я пренебрег советом Фрэнка насчет горячей ванны, так как, подобно Офелии, имел основания считать, что воды с меня и так достаточно. Было бы чертовски глупо лишиться сознания и утонуть среди сверкающего белого кафеля.

Как только Стивен увидел меня, с его лица сразу же исчезла радостная улыбка.

— Да вы просто труп ходячий! — воскликнул он. — Что произошло?

— Вы принесли факс?

— Да. Это целая простыня. Сядьте, а то упадете, когда увидите этот меморандум.

Гудрун изящно расположилась на диване, а Стивен плеснул виски в стаканы для чистки зубов. Я вернулся на кровать и указал пальцем на пятно на стене, где скорее всего был спрятан микрофон. Стивен кивнул, взял магнитофон, включил его и приложил к стене. Ни звука.

— Выключен, — пояснил Стивен. — Рассказывайте, что случилось.

— Скандал... — неопределенно ответил я, помотав головой. Не хотелось втягивать Гудрун в происходящие события. — Скажем... Скажем так: я все-таки здесь.

— И мы не хотим никакого шума? — спросил он со своим комичным русским акцентом.

— На то есть причины. — Я попытался выдавить улыбку.

— Они должны быть очень вескими... Ладно, держите свежие новости из дома.

Стивен вынул из кармана конверт и бросил его мне. Я по привычке попытался поймать его правой рукой, промахнулся, и он упал на пол.

— У вас пальцы разбиты! — тревожно воскликнула Гудрун.

— Немного ссадил, — пробормотал я, вынимая из конверта бумаги. Как Стивен и предупреждал, там была внушительная стопка. Хьюдж-Беккет демонстрирует усердие, хмыкнул я про себя. Но вскоре выяснилось, что я был не прав. Работа была высший класс.

— Пока я буду это читать, не могли бы вы посмотреть эти штучки? — Я указал на жестянку из-под леденцов и кучку Мишиных бумаг. — Переведите их для меня.

Они принялись рассматривать бумажки, передавая их друг другу и негромко переговариваясь. Я в это время читал первую часть сообщения. В ней исчерпывающе излагалась история жизни Ганса Крамера, причем подробностей было гораздо больше, чем я мог ожидать. С трехлетнего возраста он начал выигрывать призы на пони. Учился в восьми различных школах. Похоже, что он был болезненным ребенком. По крайней мере, до двадцати пяти лет он часто обращался к врачам, но годам к двадцати восьми, похоже, перерос свои болячки. С этого времени интерес Крамера к лошадям заметно усилился; и он начал выигрывать соревнования высшего уровня. Два последних года — до самой смерти — он непрерывно ездил по всему миру, выступая то в личном зачете, то в составе сборной команды Западной Германии.

Далее следовал абзац под заглавием «Свойства характера». В нем, вопреки обычаю, о мертвом говорили довольно плохо.

«Отношения с товарищами по команде напряженные. Характер сложный. В обращении холоден. Друзей не имел. Увлекался порнографией, как связанной с изображениями женщин, так и гомосексуальной, но сексуальных связей за ним не замечалось. Можно было подозревать стремление к насилию, но в целом свое поведение вполне контролировал».

Далее следовало краткое сухое сообщение:

«Тело было возвращено родителям, проживающим в Дюссельдорфе, и кремировано».

В сообщении было еще много что почитать, но я отвлекся от факса, чтобы взглянуть, что делают Стивен и Гудрун.

— Что вы накопали? — поинтересовался я.

Четыре автографа немцев. Написанный по-русски список щеток и всяких других штук для ухода за лошадьми. Другой список, тоже по-русски — время и, видимо, занятые места — наверно, относился к конным соревнованиям. Там было написано: «кросс, старт в два сорок, не забыть подготовить комплект для взвешивания». Оба списка скорее всего составил Миша. Это был своего рода дневник. Там было записано, что он делал с лошадьми, чем их кормил, и, пожалуй, больше ничего такого.

— А что насчет бумажки из коробки с леденцами?

— Ах, да... Честно говоря, мы здесь мало чем можем помочь.

— Почему?

— В этих надписях нет никакого смысла. — Стивен смешно вздернул брови. — А может, моя-твоя уметь понимать чепуха?

— Кто знает, возможно, и сумеем.

— Ладно, если серьезно, то нам кажется, что здесь записано одно и то же, один раз по-русски, а другой — понемецки. Но на обоих языках это не обычные слова, к тому же они записаны слитно, без разрывов между словами.

— А вы могли бы написать все это по-английски?

— Проще простого.

Взяв конверт, в котором принес факс, Стивен написал длинный сплошной ряд букв.

— Вот туг, в конце, получаются прямо-таки нормальные английские слова... — Закончив писать, он вручил мне конверт. — Вот и все. Ясно, как в тумане.

Я прочел: эторфингидрохлорид245мгасепрмазинемалкателомгхлорокреололдиметилсульфокид90антагонистналаксон.

— В этом есть какой-нибудь смысл? — растерянно спросил Стивен. Наверно, химическая формула?

— Один Бог знает. — Я почувствовал запах жареного. — Может быть, эта самая штука находится в ампулах: ведь на них напечатано что-то вроде «налаксон».

Стивен взял крохотную ампулу и поднес ее к свету, пытаясь разобрать надпись.

— Наверно, так оно и есть. Длиннющая формула для капельки жидкости.

— Он положил ампулу в коробку и накрыл ее тем же самым листом бумаги.

— Да, пожалуй. Больше ничего на листке нет. А что это за грязная матрешка? — Он повертел в руках куклу. — Где вы ее взяли?

— Там остальные Мишины сувениры.

— Что вы говорите? Можно взглянуть?

Чтобы раскрыть матрешку, ему пришлось приложить не меньше усилий, чем мне перед этим. И точно так же, как и у меня, ее содержимое высыпалось.

Стивен и Гудрун бросились собирать сокровища с пола.

— М-да, — хмыкнул Стивен, разбирая надписи на ветеринарных препаратах. — Тот же самый жаргон. Эти снадобья на что-нибудь годятся?

— Нет, если, конечно, у вас в постели не завелись клопы.

Он сложил все содержимое обратно в матрешку, включая жестянку и карточки с автографами.

— Вы, наверно, хотите, чтобы я отнес все это Елене на новую квартиру, когда она, наконец, въедет туда?

— Было бы прекрасно, если бы вы нашли на это время, — ответил я. Лучше вернуть Мише его игрушки?

— Да.

Стивен пристально посмотрел на меня.

— Мы с Гудрун собирались поужинать с друзьями, — сказал он, — и я думаю, что хорошо бы вам пойти с нами.

Я открыл было рот, чтобы сказать, что не гожусь для визитов, но он не дал мне и слова сказать.

— Гудрун, будь умницей, выйди и подожди нас в кресле около лифтов, а я попробую напялить на нашего друга какую-нибудь одежду и застегну ему пуговицы. — Он показал на мои распухшие негнущиеся пальцы. — Гудрун, любовь моя, иди. Мы быстро управимся.

Она покорно вышла, длинноногая и великодушная.

— Теперь к делу, — сказал Стивен, лишь только дверь за девушкой закрылась. — У вас с рукой очень плохо? Не упрямьтесь, поедемте с нами.

Ведь не будете же вы сидеть здесь весь вечер и озираться по сторонам?

Я смутно припомнил, что предполагал пойти в оперу. Драгоценный билет, которым облагодетельствовала меня Наташа, представлялся сегодня совершенно иррациональным явлением. Идти в театр я не был в состоянии. Но в номере мне наверняка будет еще хуже. Стоит задремать, как передо мной вырастут маски смерти в вязаных подшлемниках... а к номеру гостиницы никак не подходит формула «мой дом — моя крепость».

Фрэнк ничего не сказал о людях, напавших на меня. Вполне возможно, что они уже успели убраться и не попались ему на глаза. Но это вовсе не значит, что они не станут околачиваться вокруг... они вполне могли заметить, что Фрэнк выудил меня из воды.

— Рэндолл! — резко окликнул меня Стивен.

— Простите... — Меня сотряс озноб, и я судорожно закашлялся. — А ваши друзья не будут возражать, если вы приведете меня?

— Конечно, нет. — Он распахнул платяной шкаф и вынул запасной пиджак. — Где ваше пальто... и шапка?

— Сначала рубашка, — прервал я его. — Так будет вернее.

Я с усилием поднялся и снял халат. На руках и на плечах начали проступать синяки от ударов дубинок. Но я был рад уже и тому, что моя кожа потеряла оригинальный бледно-бирюзовый оттенок и к ней стал возвращаться обычный цвет поблекшего загара. Стивен помогал мне, не говоря ни слова, пока ему не понадобилось зачем-то выйти в ванную. Вернувшись, он недоверчиво уставился на меня.

— Вся ваша одежда мокрая!

— Да. Меня... э-э... столкнули в реку.

— Значит, это оттуда? — Он показал на мою руку.

— Боюсь, что да.

Он открыл рот, потом закрыл его. Как рыба.

— Вы понимаете, что сегодня вечером температура опустилась ниже нуля?

— Не стоило об этом говорить.

— Не сегодня-завтра Москва-река покроется льдом!

— Слишком поздно.

— У вас жар?

— Ничуть не удивлюсь. — Я напялил два свитера, но все равно чувствовал себя отвратительно. — Не думаю, что я выдержу визит к вашим друзьям. Но и в номере оставаться я тоже не могу. Как вы думаете, можно заказать номер в другой гостинице?

— Абсолютно безнадежное дело. Ни в одну гостиницу вас не поселят, если вы не заказали номер за две недели. К тому же от вас потребуют кучу бумаг, но и тогда никаких гарантий не будет. — Он посмотрел вокруг. — А что вас не устраивает здесь? По-моему, прекрасная комната.

Я прижал руку к потному лбу и подумал, что два свитера — это как раз то, что нужно.

— Трижды за два дня кто-то пытался меня убить, — ответил я Стивену.

— Только чудом мне удалось вырваться и снова оказаться здесь... но, боюсь, что удача начинает мне изменять. Мне просто не хочется торчать здесь, как мишень.

— Трижды?

Я рассказал ему о происшествии на улице Горького.

— Все, что мне нужно, это безопасное место, где я мог бы спокойно выспаться. — Я на мгновение задумался. — Думаю, что нужно позвонить Йену Янгу. Он сумеет помочь.

Я набрал номер, который мне дала Полли Пэджет. Телефон в квартире на территории посольства звонил и звонил, но Сфинкс, видимо, был где-то в городе.

— Проклятие! — воскликнул я, бросив трубку. Карие глаза Стивена были полны беспокойства.

— Вы можете переночевать в университете, — сказал он. — Но моя кровать такая узкая.

— Уступите мне клочок места на полу.

— Вы серьезно?

— Угу...

— Ну... ладно. — Он посмотрел на часы. — Уже слишком поздно, чтобы доставлять вас по официальным каналам. Все разошлись до утра. Мы проделаем карточный фокус.

Он достал свой студенческий билет и протянул его мне.

— Когда войдете внутрь, суньте его под нос дракону и не задерживаясь идите прямо на лестницу. Они не знают в лицо всех студентов и не поймут, что вы это не я. Поднимайтесь прямо в мою комнату. Хорошо?

Я взял картонную книжечку и сунул ее в карман пиджака.

— А как вы сами попадете домой?

— Я позвоню другу, который живет в одном со мной корпусе. Он возьмет у вас мой пропуск и вынесет его, когда мы с Гудрун вернемся.

Он помог мне надеть пиджак, а потом собрал листы факса и сложил их в конверт. Я сунул конверт в карман пиджака. На ум мне пришли черные автомобили.

— Мне бы ужасно хотелось убедиться в том, что за мной нет слежки.

Стивен воздел глаза к небу.

— Сделаем все, что можно, — сказал он. — Что вы предлагаете?

Я предлагал доехать в такси до Университетского проспекта и выйти на смотровой площадке, откуда открывался вид на стадион и центр города. Стивен вместе с Гудрун должны были ехать следом за мной в другой машине. Там мы вышли и, укрывшись обильным снегопадом, обменялись машинами.

— Могу поклясться, что следом за нами никто не ехал, — заявил Стивен. — А если ехали, то, значит, они использовали не менее шести различных машин.

— Большое вам спасибо.

— Рад помочь.

Он сказал водителю, где нужно меня высадить, и вместе с Гудрун исчез в ночи.

## Глава 13

Когда я вошел, сидевшая у дверей драконша с кем-то спорила. Я сунул ей под нос пропуск Стивена и прошел мимо. Она лишь чуть скосила глаза в мою сторону, продолжая ругать несчастного нарушителя, а я взбежал по лестнице, как будто жил в этом общежитии целый век.

В комнатушке Стивена я ощутил, что нахожусь в надежном убежище. После недолгой борьбы мне удалось избавиться от пиджака и одного из свитеров, и я с облегчением рухнул на кровать.

Довольно долго я просто лежал, ожидая, когда же ко мне вернутся жизненные силы. Благодаря больным легким и многочисленным ударам, полученным в сей юдоли, не говоря о переломах, неизбежных для тех, кто занимается скачками, мое тело получило хорошую закалку. Я привык к усталости, которая сама указывала телу на необходимость отдохнуть, накопить энергии и вернуться к нормальному бодрому состоянию. Я знал, что боль в разбитых пальцах будет усиливаться по меньшей мере еще двенадцать часов, а потом станет легче. У меня уже несколько раз было сотрясение мозга, и опыт подсказывал, что вялость в мыслях рассеется медленно как туман, а затем будут болеть только шишки.

Так было бы, если бы мне дали отдохнуть в спокойной обстановке. Но время и отдых... скорее всего этого мне будет не хватать еще довольно долго. Поэтому предстояло максимально использовать те возможности, которыми я располагал. А первым делом мне следовало поспать. Но к одной вещи я не привык. Больше того, я не был с ней до сих пор знаком, и она заставляла меня бодрствовать. Это был острый страх смерти.

Мое везение кончилось. Четвертое нападение окажется последним. За минувшие дни враги узнали вполне достаточно, чтобы прикончить меня быстро и наверняка. Никакой дурацкой возни с конскими фургонами, похищениями или замерзающими реками. В следующий раз... В следующий раз я окажусь мертвым прежде, чем успею понять, что произошло. Это вполне достаточно, подумал я, для того, чтобы сломя голову броситься в аэропорт... чтобы бросить битву и проиграть врагу, так и оставшемуся неизвестным.

Через некоторое время я сел, вытащил из кармана факс и перечитал страницы, относившиеся к Гансу Крамеру.

Восемь школ. Доктора, больницы и клиники. Плохо со здоровьем, как и у меня. И, как и у меня, успехи сначала на пони, а потом на скаковых лошадях.

Как и у меня, период поездок за границу на соревнования. Крамер скакал по приводящей в ужас трассе Пардубицкого стипль-чеза, прыгал через деревянные заборы в соревнованиях на кубок Общества охотников штата Мэриленд в Америке и участвовал во множестве самых престижных соревнований в Европе: в Италии, Франции, Голландии и, конечно, в Англии.

Умер от сердечного приступа во время соревнований в Бергли в сентябре, в возрасте тридцати шести лет. Тело отправили домой и кремировали. Конец истории.

Я снял очки и устало потер глаза. Если во всех этих подробностях и было что-нибудь полезное, то в моем нынешнем состоянии я не мог этого заметить.

Я потряс головой, пытаясь прийти в себя, но с таким же успехом можно было взбалтывать старый портвейн. Поднявшийся осадок спутал мои мысли, а перед глазами поплыли зеленые пятна.

Я дважды перечитал всю депешу, но лишь к концу с трудом начал понимать ее содержание. Придется начать снова.

«Юрий Иванович Шулицкий, архитектор, номер телефона уже сообщали, но повторяем... Один из русских наблюдателей в Англии в августе и сентябре текущего года. Перед этим посетил олимпийские игры в Монреале. Проектировщик конноспортивных сооружений для московской олимпиады».

Все это я уже хорошо знал.

"Игорь Иванович Селятин, телережиссер. Номер телефона неизвестен.

Один из русских наблюдателей в Англии в августе и сентябре текущего года.

Его задание: выбрать наиболее удобные места для установки стационарных телекамер, выяснить необходимый состав оборудования и желательные вспомогательные средства, определить наилучший образ действий для того, чтобы в выгодном свете представить советские средства массовой информации.

Сергей Андреевич Горшков. Номер телефона неизвестен. Русский наблюдатель. Направлен для изучения людских потоков на крупных конноспортивных соревнованиях и проблем, связанных с передвижением больших масс зрителей. По сведениям, полученным из достоверных источников, имеет звание полковника КГБ. Консерватор, сторонник жесткой линии, с презрением относится к западному образу жизни. Во время его пребывания в Англии поступила информация, что он также занимается сбором компрометирующих материалов на сотрудников посольства, их посетителей, знакомых и членов семей. Настоятельно советуем избегать контакта".

Я положил бумаги на колени. На них не было ни подписи, ни какого-либо обозначения, которое позволило бы определить их происхождение Хьюдж-Беккет, если, конечно, послание поступило от него, был в своем амплуа: под видом помощь вывалил мне массу бесполезных сведении да еще предупредил, чтобы я не смел соваться к единственному человеку, который мог иметь отношение к угрозам в адрес Джонни Фаррингфорда.

Хьюдж-Беккет не имеет ни малейшего представления о том, что здесь происходит, сердито подумал я. Хотя, с другой стороны, как он мог получить это представление, если я ему ни о чем не сообщил? А сообщить ему что-либо было весьма непросто. Все, отправляемое из посольства, проходило через руки информатора Малкольма Херрика. С тех пор как Малкольм узнал, что Оливер посоветовал мне отправить сообщение прямо с Кутузовского проспекта, он наверняка успел укрепить там свои позиции. А первая страница «Уотч» была совершенно не тем местом, где я хотел бы увидеть описание моих приключений.

Был еще телефон, который могли подслушивать с обеих сторон. И почта, которая шла очень медленно и могла быть перехвачена.

Правда, был еще Йен, у которого, если я правильно понял, была своя собственная система безопасной связи с родиной, но едва ли он имел права позволить частному лицу воспользоваться ею.

А в глубине моего сознания маячил не до конца сформулированный вопрос: можно ли считать Йена союзником?

Друг Стивена, как и предполагалось, пришел за документом в начале двенадцатого. Вернулись Стивен и Гудрун, оба очень довольные, нагруженные луком.

— Лук! — воскликнула Гудрун. — Его не было в магазинах четыре месяца. Зато теперь нет яиц. Тут всегда чего-нибудь нет.

— Хотите чаю? — спросил Стивен и, не дожидаясь ответа, пошел кипятить воду. Они были в приподнятом настроении после хорошей вечеринки. Как ни странно, от этого мое состояние резко ухудшилось — совсем как у скряги на Рождество.

— Что вам нужно, — заявил вернувшийся Стивен, поглядев на меня, так это полпинты водки и хоть какие-нибудь хорошие новости.

— Давайте, — ответил я.

— У нас есть бисквит.

Он достал из угла книжной полки пакет и расчистил на столе место для чашек. Затем, словно внезапно что-то сообразив, принялся сооружать на стене над кроватью какую-то конструкцию из канцелярских кнопок и веревки, к которой подвесил свой будильник. Лишь когда Стивен закончил свои манипуляции, я сообразил, что будильник громко тикает прямо перед спрятанным в стене ухом.

— Если нас слушают, то пусть слышат хоть что-нибудь, — бодро пояснил он. — А то когда ничего нет, они начинают беспокоиться.

Пожалуй, чай оказался полезнее недоступной водки. Ко мне понемногу начало возвращаться ощущение покоя.

— Все посетители должны были уйти не позже половины одиннадцатого, — беспечно сообщил Стивен.

— А это могут проверить?

— Никогда не слышал о таких проверках.

Я не спеша пил чай, продолжая привычно удивляться московским порядкам. Вот это гостеприимство! А если гость задержится?

— Гудрун, — лениво проговорил я, — вы не могли бы кое-что посмотреть для меня?

— Простите?

Я поставил чашку на стол и поднял распечатку. Девушка сразу заметила, в каком состоянии находилась моя недействующая рука.

— О! — воскликнула Гудрун. — Да у вас рука распухла!

Стивен взглянул сначала на мои пальцы, потом на лицо.

— Пальцы сломаны?

— Не могу точно сказать.

Я с трудом шевелил пальцами, но это еще ничего не значило. Они раздулись как сосиски и посинели. Было совершенно ясно, что ногти почернеют, если не слезут вовсе. Впрочем, такую травму я мог бы получить, свалившись со скачущей лошади. Тогда травмы были непременным атрибутом моей работы. Я посмотрел на испуганные лица друзей, криво улыбнулся и вручил Гудрун бумаги.

— Мне бы хотелось, чтобы вы прочли все, что относится к Гансу Крамеру, и посмотрели, не будет ли там чего-нибудь важного. Он был немцем. Вы тоже немка, поэтому можете заметить нечто, чего я не знаю, и поэтому пропустил.

— Хорошо.

Несмотря на некоторый скепсис, прозвучавший в голосе, она послушно дочитала бумагу до конца.

— Вас что-нибудь удивило? — спросил я.

Девушка покачала головой.

— Ничего особенного.

— Он посещал восемь различных школ, — заметил я. — Разве это обычно?

— Нет, — нахмурилась девушка. — Возможно, его семье пришлось много переезжать.

— Его отец был и остается крупным предпринимателем в Дюссельдорфе.

Она внимательно перечитала список школ и наконец сказала:

— Думаю, что по крайней мере одно из этих мест предназначено для детей, так сказать, не совсем обычных. Возможно, для тех, кто страдает эпилепсией, или... — не найдя нужного английского слова, она покрутила ладонью в воздухе.

— Сбившихся с пути?

— Вот-вот. Но во многие такие школы принимают детей, обладающих какими-то талантами, например, спортсменов. Их обучают там по особым программам. Не исключено, что Ганса Крамера взяли туда из-за его успехов в верховой езде.

— Или потому, что его выставили из восьми других школ?

— Может быть.

— А что вы думаете о докторах и больницах?

Гудрун снова просмотрела список с сомнением поджала тубы и покачала головой.

— Нет ли там, к примеру, чего-то связанного с ортопедией?

— Это там, где вправляют кости и тому подобное?

— Да.

И вновь девушка углубилась в список, и вновь ничего в нем не нашла.

— А может быть, там есть связь с сердечными заболеваниями? Может быть, один из этих людей или какая-нибудь из клиник специализируется по сердечно-сосудистой хирургии?

— Тут я не специалист.

Я задумался.

— Ну, еще разок... Нет ли там известных психиатров?

— Мне очень жаль, но я так мало знаю... — Туг глаза девушки широко раскрылись, и она со странным выражением всмотрелась в список. — О Боже мой...

— Что вы там увидели?

— Клинику Гейдельбергского университета.

— Ну и что?

— А вы не знаете? — Впрочем, она уже поняла по моему яйцу, что мне это ничего не говорит. — Ганс Крамер пробыл там около трех месяцев в семидесятом году.

— Да, — согласился я. — И что из того?

— Семидесятый... Там работал доктор по имени Вольфганг Хубер. Считалось, что он крупный специалист по возвращению к нормальной жизни детей из богатых семей... сбившихся с пути. Не маленьких детей, а подростков и взрослых молодых людей нашего возраста. Людей, которые активно восстают против своих родителей.

— Похоже, что он успешно поработал с Гансом Крамером, — перебил я.

— Эта клиника — последняя в списке.

— Да, — согласилась Гудрун. — Но вы все еще не понимаете.

— Так расскажите мне!

По тому, с каким трудом девушка подбирала английские слова, было видно, что ее мысль работает очень интенсивно.

— Доктор Хубер учил их, что для выздоровления они должны уничтожить систему, которая заставляла их ощущать себя... не в своей тарелке. Он говорил, что они должны уничтожить мир своих родителей... Он называл это террористической терапией.

— Мой Бог!

— И... и еще... — Гудрун задохнулась. — Я не знаю, каков был результат его работы с Гансом Крамером, но... Доктор Хубер рекомендовал своим пациентам следовать примеру Андреаса Баадера и Ульрики Майнхоф.

Как говорится, время остановилось.

— Вы что, призрак увидели? — поинтересовался Стивен.

— Я увидел план... и его результат. Учение доктора Вольфганга Хубера было проявлением крайне экстремистской посткоммунистической теории. Уничтожьте гнилую капиталистическую систему, и вы окажетесь в чистом, здоровом обществе, управляемом рабочими. Эта утопия больше всего привлекала интеллектуалов из среднего класса, у которых были и мозги, и средства, чтобы бороться за свои цели.

Даже мечтатели, вооружившись этой доктриной, рано или поздно начинали убивать. А люди, подобные доктору Хуберу, проповедовали свое кровавое евангелие юнцам с неустановившейся и вдобавок расшатанной психикой. В результате организация Баадера — Майнхоф постоянно пополнялась новыми адептами. А также и палестинский «Черный сентябрь». Ирландская республиканская армия, аргентинский ЕРП и их бесчисленные ядовитые ответвления во многих странах и регионах.

Свободнее всего от терроризма была страна, которая поощряла и лелеяла его. Страна, где эта ядовитая рассада впервые появилась на свет.

Во время Олимпиады в Мюнхене мир вздрогнул, узнав, что посев начал приносить все более и более обильный урожай.

И кто-то собирался спустя восемь лет принести созревший плод на Московскую Олимпиаду.

## Глава 14

Стивен предоставил мне свою кровать, а сам предпочел разделить ложе с Гудрун. В результате, как мне кажется, выиграли все трое. Поскольку иностранные студенты не имеют возможности свободно выходить наружу и общаться с аборигенами, их просто вынуждают спать друг с другом, иронически заметил молодой человек.

Меня сильно знобило, и в то же время я чувствовал жар. Это были явные признаки болезни.

Спал я не слишком долго, хотя это не имело особого значения. Руку дергало, словно по ней колотили паровым молотом, но голова была ясная. Это было гораздо лучше, чем наоборот: туман в голове и здоровая рука. Большую часть ночи я размышлял, строил предположения и планы, а утром снова вернулся к этому занятию. Мне предстояло предпринять некоторые шаги, которые должны были подтолкнуть моих врагов к новому покушению, но при этом я должен был остаться в живых.

Утром Стивен напоил меня чаем, дал мне свою бритву и весело направился завтракать в студенческую столовую.

Вернулся он со всякой всячиной вроде пустых булочек для гамбургеров, которые купил в магазине на первом этаже, и застал меня за изучением длинного ряда букв, записанных на конверте.

— Разбираете формулу наркотика? — спросил он.

— Пытаюсь.

— Ну и как, получается?

— Я маловато знаю, — ответил я. — Припомните... Когда все это было записано по-русски и по-немецки, был ли это перевод с одного языка на другой? Я хочу сказать... Вы уверены, что там следует читать именно то, что было написано?

— Это не был перевод, — сказал Стивен. — Это были те же самые буквы, что и здесь, записанные в одном и том же порядке, но с помощью обычного немецкого алфавита. Русская версия фонетически в основном совпадала с немецкой, но в русском алфавите есть несколько лишних букв, поэтому мы сочли, что немецкое слово было просто транслитерировано русскими буквами. А что, неверно?

— Пожалуй, верно, — согласился я. — Но посмотрите сюда, где написано «антагонист». Является ли это слово переводом на русский или на немецкий? Или буквы «анта» и так далее были написаны немецкими буквами?

— Это не перевод. Слово «антагонист» звучит почти одинаково на всех трех языках.

— Спасибо.

— Неужели в том, что я вам сказал, есть какой-то смысл?

— Безусловно, есть, — подтвердил я.

— Вы поражаете меня.

Мы намазали булочки маслом и съели их, запивая чаем. Меня раздирал гулкий зловещий кашель.

Позавтракав, я выпросил у хозяина лист бумаги и переписал устрашающий ряд букв, сотворил какое-то подобие разумно выглядевших слов и добавил несколько запятых, отделявших целые числа от десятичных дробей. Переписанная по-новому надпись выглядела так:

Эторфингидрохлорид 2,45 мг Асепромазинмалеат 1,0 мг Хлорокрезол 0,1 Диметилсульфоксид 90 Антагонист налаксон.

— Это совершенно другое дело, — сказал Стивен, заглянув мне через плечо.

— М-да, — глубокомысленно промычал я. — Вы одобряете?

— Весьма и весьма.

— Одолжите мне чистую кассету для вашего магнитофона и еще какую-нибудь, с музыкой. А если найдется, то две чистые кассеты.

— И это все? — разочарованно протянул Стивен.

— Только для начала, — успокоил я его. Он повернулся и, не сходя с места, вытащил три кассеты в пластмассовых коробках.

— На всех записана музыка, но, если нужно, можете смело писать поверх старой записи.

— Прекрасно.

Я немного поколебался, потому что следующая моя просьба должна была прозвучать весьма мелодраматично. Но что поделать, действительности нужно было смотреть в лицо. Я сложил лист с химическими терминами вдвое и протянул его Стивену.

— Я хочу попросить вас сохранить это. — Я старался говорить как можно более сухим голосом. — Храните эту бумагу до тех пор, пока я не вернусь домой. Когда я пришлю вам оттуда открытку, можете ее порвать.

— Я не понимаю... — озадаченно начал Стивен.

— Если я не попаду домой или вы не получите от меня открытку, пошлете эту бумагу Хьюдж-Беккету в Министерство иностранных дел. На обороте я записал адрес. Сообщите ему, что этот текст из бумаг Ганса Крамера, и попросите показать его ветеринару.

— Ветеринару?

— Именно.

— Да, но... — Стивен совершенно точно понял, что я имел в виду. Если вы не попадете домой...

— Ну да... Знаете, как говорят: четвертая попытка несчастливая, и вообще...

— Ради всего святого!

— У вас в субботу есть занятия? — спросил я.

Его брови взмыли вверх, почти исчезнув под волосами.

— Мне следует понимать ваши слова как официальное приглашение сунуть голову в петлю вместе с вами?

— Всего-навсего помочь мне позвонить по телефону и сказать таксисту, куда ехать.

Стивен демонстративно пожал плечами и воздел руки к небу. На его лице появилось такое выражение, будто он собирается с ужасным акцентом провозгласить что-нибудь вроде: «Мы-то знаем, что ни одному вашему слову нельзя верить!» Но вместо этого он коротко спросил:

— С чего начнем?

— Позвоним мистеру Кропоткину. И если застанем его, то попросим о встрече сегодня утром.

Похоже, Кропоткина наш звонок ничуть не взволновал. По его словам, он сам пытался связаться со мной в гостинице. Он предложил приехать к десяти часам. Тогда мы сможем найти его в первой конюшне слева от скакового круга.

— Отлично... — Я подул на горячие распухшие пальцы. — Пожалуй, я попробую еще позвонить Йену Янгу.

Йен Янг уже вернулся на британскую территорию в центре Москвы. Правда, он с большим трудом понял, кто с ним говорит. Едва шевеля языком, он со смешанным чувством скорби и восхищения поведал мне, что никто не может пить так, как русские, и попросил говорить потише.

— Простите, — перешел я на пианиссимо, — не могли бы вы сказать мне, как лучше всего позвонить в Англию?

Янг посоветовал попытать счастья на Центральном телеграфе, поблизости от моей гостиницы. Нужно спросить международного оператора, сказал он. Но шансов мало.

— Бывает, что соединяют за какие-нибудь десять минут, но обычно приходится ждать часа по два. Ну а в связи с сегодняшними событиями не будет ничего удивительного, если не соединят вообще.

— Неужели африканская пыль долетела и сюда? — спросил я.

— Нечто в этом роде. Сбежал какой-то высокопоставленный парень. Причем из всего мира выбрал Бирмингем. Шок, ужас, драма — в общем, все как положено. А у вас важный звонок?

— Я хотел позвонить ветеринару... справиться о моих лошадях, — соврал я. — А нельзя ли сделать это из посольства?

— Сомневаюсь, что из этого что-нибудь получится. Никто лучше русских не умеет воздвигать непреодолимые препятствия. — Он зевнул. — Вы получили вчера ваш факс?

— Да, благодарю вас.

— Я думаю, вы можете отблагодарить меня другим способом... — Он зевнул опять. — Приходите к полудню и составьте мне компанию. Нужно будет опохмелиться. Сможете?

— Не вижу причины для отказа.

— Отлично... Идите мимо офиса Оливера, мимо теннисного корта... В задней части двора стоит длинный дом, в нем моя квартира. Вторая дверь слева. — Он положил трубку осторожным, прямо-таки нежным движением, присущим только человеку, мучающемуся от тяжелого похмелья.

Снегопад временно прекратился, хотя небо сохраняло угрожающий маслянистый желто-серый цвет. Воздух был такой холодный, что замерзали сопли в носу. Не успели мы пройти сотню шагов, как я закашлялся и начал задыхаться.

Стивен решил, что со мной происходит нечто ужасное.

— Что с вами? — со ставшей уже привычной тревожной интонацией спросил он. Его собственные легкие пыхтели мощно и размеренно, как электрические мехи.

— Такси...

Машину мы поймали без труда. Попав в тепло, я тут же воспользовался лежавшим в кармане ингалятором, и мне полегчало. Грудь перестала разрываться от недостатка воздуха.

— Вы всегда так реагируете на холод? — поинтересовался Стивен.

— Когда холодно, мне хуже. Да и купание в реке не пошло на пользу.

Стивен поглядел на меня с сочувствием.

— Вы простудились. Хотя если подумать... и даже не думать, в этом нет ничего удивительного.

По дороге мы дважды останавливались. Первый раз, чтобы купить две бутылки водки: одну — для встречи с Кропоткиным, другую — на потом. А второй раз — чтобы купить очередную шапку и довершить мой несколько разностильный гардероб, состоявший, не считая собственной кожи, из майки, рубашки, пары свитеров, пиджака и запасного пальто Стивена. Пальто было мне мало; руки торчали из рукавов, как у бедного сиротки.

Проезжую часть уже расчистили от выпавшего ночью снега, но поле ипподрома было белым. Как всегда, по нему носились лошади, в том числе пара рысаков, запряженных в качалки. Мы вышли из такси прямо перед входом в нужную нам конюшню, где почти сразу же нашли Кропоткина.

Он ждал нас в полутемной каморке какого-то тренера, занимавшегося с рысаками. По углам лежали кучи тонких колес, похожих на велосипедные. Мне было очень странно видеть их в конюшне, пока я не вспомнил, что это колеса от качалок. Посредине стоял стол с одним-единственным стулом, а к стенам была пришпилена масса фотографий.

Я протянул Николаю Александровичу левую руку. Он со всей сердечностью схватил ее обеими руками и совершил несколько широких взмахов вверх и вниз.

— Друг, — заявил он своим тяжелым басом, — мой добрый друг.

Преподнесенную бутылку водки он взял, справедливо оценив подарок как знак моего доброго отношения. Затем он церемонно уступил мне единственный стул, а сам удобно уселся на столе, решив, видимо, что Стивен вполне может постоять. Разместившись, мы с помощью Стивена обменялись еще несколькими комплиментами.

После этого мы сразу перешли к делу. Стивен переводил.

— Мистер Кропоткин говорит, что поставил на уши всех, связанных с конным спортом, чтобы узнать хоть что-нибудь об Алеше.

При этих словах мое сердце учащенно забилось. Я рассыпался в благодарностях.

— Никто не знает такого человека, — продолжал переводить Стивен. Алексеев много, но все не то.

Мой пульс вернулся к обычному ритму.

— Что ж, с его стороны это было очень любезно, — вздохнул я.

Кропоткин разгладил двумя пальцами свои красивые усы и вновь что-то прогрохотал.

Стивен перевел фразу с совершенно непроницаемым видом, но в глазах вспыхнули искорки интереса.

— Мистер Кропоткин говорит, что, хотя никто не знает, кто такой Алеша, кто-то передал ему клочок бумаги с этим именем. А появилась эта бумажка из Англии.

Это прозвучало очень неопределенно, но, бесспорно, было лучше, чем ничего.

— Могу я увидеть эту бумагу? — поинтересовался я.

Тем не менее оказалось, что Николай Александрович не собирался сломя голову бежать за ней. Сначала хлеб, а сласти потом.

— Мистер Кропоткин говорит, — продолжал Стивен, — что вы должны понять пару особенностей советского общества. — Молодой человек вздернул брови, ноздри раздулись, хотя было видно, что он всеми силами старается сохранить на лице серьезное выражение. — Он говорит, что советские люди не всегда могут свободно выражать свои мысли.

— Скажите ему, что я уже заметил это и... э-э... полностью понимаю.

Кропоткин грустно посмотрел на меня, еще раз разгладил усы и произнес своим красивым басом еще одну фразу.

— Ему хотелось бы, чтобы вы использовали полученную от него информацию без указания источника.

— Скажите, что я обещаю ему это, — искренне ответил я.

Думаю, что Кропоткина больше убедили не сами слова, а тон, которым они были сказаны. Выждав паузу, он продолжил:

— Мистер Кропоткин говорит, что он не знает, кто прислал эту бумагу.

Ему доставили ее на дом вчера вечером с запиской, где были кое-какие пояснения и выражалась надежда, что все это попадет к вам.

— Значит ли это, что он действительно не знает отправителя или, может быть, просто не хочет говорить?

— Не могу понять, — ответил Стивен. Николай Александрович наконец решил приступить к раздаче подарков. С задумчивым видом он вынул из внутреннего кармана большой черный бумажник, раскрыл его, порылся внутри толстыми пальцами, медленно извлек белый конверт, поднял его и произнес небольшую речь.

— Он полагает, — перевел Стивен, — что от этой бумаги будет немного толку, но он хотел бы ошибиться. Он будет рад, если она вам пригодится, потому что искренне желает хоть немного отблагодарить вас за спасение лошади, предназначенной для Олимпийских игр.

— Скажите ему, что даже если в записке не окажется полезных сведений, я все равно буду помнить и высоко ценить те хлопоты, которые он взял на себя, чтобы помочь мне.

Кропоткин с достоинством выслушал комплимент и неторопливо вручил мне конверт. Я так же неторопливо взял его и вынул два маленьких листочка бумаги.

Они были соединены скрепкой. На верхнем листке, белом и невзрачном, было по-русски написано несколько коротких фраз.

Второй листок, тоже белый, но в бледно-голубую клеточку, был явно вырван из записной книжки. На нем было несколько карандашных строк на английском языке. Сверху были два слова: «Для Алеши», а примерно дюймом ниже:

«Дж. Фаррингфорд». Фамилия Джонни была окружена рамкой из небрежно нарисованных звездочек.

Еще ниже следовал странный список: «Американцы, немцы, французы» и целая строка вопросительных знаков. Этим содержание листка не исчерпывалось. В самом низу было четыре группы букв и цифр, каждая в своей рамочке.

Они выглядели так: «DЕР РЕТ», «1855», «К's С» и «1950».

Все написанное было размашисто перечеркнуто линией, напоминающей букву S.

Я перевернул листок. На обратной стороне было написано шариковой ручкой строчек пятнадцать, но все они были тщательно зачеркнуты пастой несколько иного оттенка. Кропоткин с надеждой взирал на меня.

— Я очень доволен, — поспешно сказал я. — Это чрезвычайно интересно.

Кропоткин понял мои слова, и на его крупном лице появилось удовлетворенное выражение.

Похоже, что дела здесь были закончены. Мы обменялись еще несколькими заверениями в обоюдной симпатии и вышли в центральный проход конюшни. Кропоткин предложил взглянуть на лошадей, и мы бок о бок направились вдоль денников.

Шедший позади Стивен хрипло дышал, стараясь втягивать воздух быстро, а выпускать его как можно дольше. Мой нос в первый момент слегка заложило из-за непривычно сильного запаха аммиака, но рысаки нисколько не стали от этого хуже. Кропоткин сказал, что им предстоит бежать сегодня вечером. Снега еще мало. Стивен мужественно перевел наш разговор до самого конца, но когда мы вышли на улицу, принялся глотать свежий воздух с жадностью путника, заблудившегося в песках и нашедшего родник.

На скаковой дорожке находилось всего несколько лошадей. На мой взгляд, они явно не годились для выступлений в равнинных скачках или стипль-чезе.

— Здесь находятся все клубы верховой езды, — пояснил Кропоткин с помощью Стивена. — Других конюшен в Москве нет. Все, кто занимается верховой ездой, упражняются на ипподроме. Лошади принадлежат государству. Лучших направля ют для выступлений на скачках, в том числе и для международных соревнований, и оставляют для племенного разведения. Остальных передают в клубы. Большинство лошадей на зиму остается в Москве, они очень выносливы.

— Представляю себе, — добавил Стивен уже от себя, — как будет смердеть в этих сараях в марте!

Кропоткин торжественно распрощался со мной у никем не охранявшегося главного входа. Отличный парень, подумал я. Благодаря ему и Мише я смог добыть основную часть той небогатой информации, которой располагал на сегодня.

— Дружище, — сказал я, — желаю вам всего самого лучшего.

Он с чувством, которого хватило бы на двоих, потряс мою руку, а затем заключил меня в объятия.

— Мой Бог, — сказал Стивен, когда мы отошли. — А еще говорят, что немцы сентиментальны...

— Немного чувства не повредит.

— Да... Но что в этом хорошего?

Я вручил ему конверт и кашлял всю дорогу до стоянки такси.

— "Николаю Александровичу в собственные руки" — прочел Стивен надпись на конверте. — Тот, кто писал это, вероятно, хорошо знаком с Кропоткиным. Вот так, по имени-отчеству, не упоминая фамилии, обращаются только к тем, кого хорошо знают.

— Для меня было бы удивительно, если бы отправитель этого письма не был лично знаком с адресатом.

— Я тоже так думаю. — Он помахал в воздухе парой скрепленных листочков. — В записке сказано вот что: «Бумага для заметок»... имеется в виду, что это специальный сорт бумаги, на котором удобно писать от руки...

«найдена во время международных соревнований по троеборью. Пожалуйста, передайте это Рэндоллу Дрю».

— Это все?

— До буквы.

Он вгляделся во вторую страницу, а я махнул рукой проезжавшей мимо машине с зеленым огоньком. Стивен опять убрал драгоценную находку.

— Небольшой улов, — заявил он. — Похоже, что гора родила мышь.

Я молчал, задумавшись. Размышления прервал голос водителя.

— Он спрашивает, куда ехать, — сказал Стивен.

— Назад в гостиницу.

Однако мы остановились еще около магазина, который я определил как аптеку. Примерно так должны были читаться русские буквы над входом. Я зашел внутрь, намереваясь купить что-нибудь болеутоляющее для разбитых пальцев, но пришлось удовольствоваться каким-то эквивалентом аспирина. А Стивен перегнулся через прилавок и что-то негромко сказал здоровенной тетке в аккуратном белом халате.

Она в ответ гаркнула на весь магазин, и посетители уставились на Стивена. Он залился краской, но выдержал характер и все-таки купил то, что хотел.

— Что она сказала? — спросил я, когда мы отъехали.

— Она сказала: «Иностранцу нужны презервативы». И нечего смеяться.

Мое невольное хихиканье помимо воли сменилось кашлем.

— Гудрун настаивает, — пояснил Стивен.

— Я так и подумал.

Накануне я забрал ключ от номера с собой, поэтому мы сразу же прошли к лифту, поднялись на восьмой этаж и мимо бдительной дамы продефилировали к моему номеру. Дверь оказалась открыта. Вероятно, уборка... Это была не уборка. В комнате находился Фрэнк. Стоя спиной к двери, он наклонился над столиком, стоявшим у окна.

— Привет, Фрэнк, — окликнул его я. Он резко обернулся. Вид у него был удивленный, руки сжимали матрешку. Я заметил, что она закрыта. Значит, все секреты пока что находятся внутри. Непрошеный гость автоматически продолжал пытаться раскрыть ее.

— Э-э... — пробормотал он. — Вы не пришли на завтрак, и я... я решил проверить, все ли с вами в порядке... Я имею в виду после вчерашнего происшествия... вашего падения в реку...

Неплохая реакция для застигнутого врасплох, подумал я.

— Я ездил на ипподром посмотреть на тренировку лошадей, — заявил я, решив посоревноваться с ним в находчивости.

Фрэнк разжал пальцы, неторопливым движением поставил матрешку на полку и рассмеялся в манере школьного учителя.

— Ну, тогда все в порядке. Когда вы не пришли завтракать, Наташа очень волновалась. Я могу сказать ей, что вы придете на ленч?

Ленч... Как странно слышать и произносить такое обыденное слово, прогуливаясь посреди минного поля.

— Конечно, — согласился я. — И со мной будет гость.

Фрэнк с плохо сдерживаемой ненавистью посмотрел на Стивена и вышел. Я устало опустился на диван.

— Давайте выпьем...

— Виски или водку? — спросил Стивен. Он достал из кармана купленную утром бутылку и поставил ее на стол.

— Виски.

Я запил виски две купленные в аптеке таблетки, но не почувствовав никакого облегчения. Я посмотрел на часы. Они чудесным образом пошли, несмотря на вчерашнее купание. Полдвенадцатого. Я набрал телефонный номер.

— Йен? Как самочувствие?

— Как ни странно, лучше, — ответил он. — Мне следовало бы опохмелиться уже час назад.

Я сказал, что никак не смогу быть у него до ленча, и спросил, не хочет ли он сам зайти ко мне в гостиницу часов в шесть.

— Правильнее будет сказать, «приползти», — ответил он, но согласился.

В это время Стивен с магнитофоном обследовал стены, пытаясь найти «жучок». Я указал ему место, но все было тихо. Он уже совсем было собрался выключить магнитофон, когда динамик внезапно взвыл.

— Боже мой, включили, — одними тубами пробормотал Стивен. — Давайте послушаем музыку.

Он вынул из бездонного кармана три кассеты и выбрал запись оперы «Князь Игорь».

— И что дальше?

— У меня есть несколько книжонок... Если хотите...

— А вы? — осведомился Стивен, глядя на обложки.

— Выпью и подумаю.

И «жучок» целый час слушал, как Стивен под аккомпанемент Бородина шелестит страницами «Потайной комнаты». Тем временем я раскидывал мозгами, повторял про себя все, что мне рассказали в Англии и в Москве, и пытался найти путь в лабиринте.

Ленч казался нереальным. Там были Уилкинсоны и Фрэнк. Фрэнк не рассказывал Уилкинсонам о том, как накануне спас мне жизнь, и вел себя так, словно ничего не случилось. Что он думал о моем молчании, оставалось тайной.

Наташа и Анна ругали меня и упрашивали больше не исчезать, не поставив их в известность, где меня можно найти. Я сказал, что постараюсь, но никаких обещаний не давал. Фрэнк ел мое мясо.

Разговаривала в основном миссис Уилкинсон:

— Мы с папочкой всегда голосовали за лейбористов, но разве не странно, что левые в Англии призывают увеличить иммиграцию, а здесь, где все население левее левого, иммигрантов нет. Ведь в Москве не увидишь чернокожих!

Фрэнк никак не отреагировал на ее слова.

— Это показалось мне курьезом, — продолжала миссис Уилкинсон. Хотя я думаю, что, скажем, в Индии, народ не станет выстраиваться в очереди, чтобы переехать жить в Москву.

— У них для этого слишком много мозгов, — пробормотал мистер Уилкинсон, обращаясь к своей тарелке с мелко накрошенной жареной картошкой.

Больше он не произнес ни слова.

Фрэнк пришел в себя и принялся ругать расистскую политику Национального фронта. В ответ на это миссис Уилкинсон бросила на меня взгляд, полный комического испуга, как будто была смущена тем, что на каждом шагу задевает Фрэнка.

— Фронт — слишком затасканное слово, — негромко сказал я. — Клише. «Фронт», «фронт»... Нужно всегда задумываться... что же за ними стоит... за этими фронтами.

На десерт снова подали мороженое с вареньем из черной смородины. Оно мне очень нравилось. Стивен ел с такой же жадностью, как и Фрэнк. Потом он сообщил мне, что кухня гостиницы «Интурист» — просто высший класс по сравнению со студенческой столовой.

Мне казалось, что застольная беседа происходит в каком-то другом измерении. В голове гораздо явственней звучали голоса Бориса и Евгения, Йена и Малкольма, Кропоткина и Миши, Гудрун и принца, Хьюдж-Беккета и Джонни Фаррингфорда... и мертвого Ганса Крамера... Но где же, где же был Алеша?

## Глава 15

Поднявшись в мою комнату, Стивен поставил стул на кровать, положил на него чемодан, а сверху взгромоздил магнитофон и включил его. Из динамика раздаются бодрый протяжный вой.

Тогда Стивен переключил магнитофон с записи на воспроизведение, и в уши подслушивающих грянула музыка Стравинского, от которой они должны были подскочить и громко чертыхнуться.

Некоторое время я раздумывал, глядя на бумагу, которую дал мне Кропоткин. Оборот интересовал меня не меньше, чем лицевая сторона.

— Синего стекла с собой у вас, конечно, нет? — спросил я у Стивена.

— Этакого специфического оттенка.

— Синего стекла?

— Да... синего фильтра. Вы видите, что записи сделаны более темным оттенком синего цвета, чем тот, которым их зачеркивали... Можно даже разглядеть темные линии.

— Ну и что?

— Если посмотреть на страницу через синий фильтр того же оттенка, что и паста, которой зачеркивали запись, то скорее всего удастся разглядеть более темную надпись. Светофильтр поглотит один из оттенков, пропустит другой, и тогда надпись можно будет прочесть.

— И прокричать на весь мир... — пробормотал Стивен. — А что вам это даст?

— Я предполагаю, кто мог послать этот конверт Кропоткину, но мне хотелось бы убедиться.

— Но это мог быть кто угодно.

Я мотнул головой.

— Сейчас я вам кое-что покажу.

Я открыл ящик, в котором лежала моя аптечка, и достал из-под нее свернутый лист бумаги. Расправив, я положил его рядом с листком, полученным от Кропоткина.

— Они одинаковые! — воскликнул Стивен.

— В том-то и дело. Вырвано из одинаковых блокнотов: белая бумага, чуть заметная голубая клетка, к корешку крепилась спиралью...

Передо мной лежали две странички из блокнотов с одинаковым следом обрыва сверху. На одном было написано: «Для Алеши, Д. Фаррингфорд» и все прочее. А на другом было записано имя Малкольма Херрика и номер телефона.

— Он написал мне это в первый же вечер после моего приезда в Москву, — пояснил я. — В баре гостиницы «Националь».

— Да... но... Эти блокноты самые обычные. Вы можете купить их везде.

Ими пользуются студенты, туристы... И потом, разве их не используют для стенографии?

— А еще такими блокнотами часто пользуются газетные репортеры, — добавил я. — И у большинства из них есть привычка зачеркивать записи, когда они больше не нужны. Я видел множество репортеров, когда выигрывал скачки.

Они торопливо листали блокноты, чтобы найти чистый листок... пролистывали блокноты в одну сторону, переворачивали и принимались листать в обратную. И чтобы избавить себя от необходимости проверять, нет ли на странице чего-нибудь нужного, они зачеркивают ранее записанное. Одни просто перечеркивают крестом всю страницу, а некоторые, когца у них есть время, рисуют узоры.

Я перевернул листок, на котором Малкольм записал мне свой номер телефона. На обороте были какие-то заметки о посещении кукольного театра, размашисто перечеркнутые линией в виде широкой буквы S.

— Малкольм? — воскликнул Стивен, изумленно глядя на меня. — Но зачем Малкольм послал эту бумагу Кропоткину?

— Не думаю, что это был он. Скорее всего он просто дал листок тому, кто сделал записи на зачеркнутом обороте.

— Но зачем? — Голос у Стивена был совсем расстроенный. — И что все это значит? Просто сумасшествие какое-то.

— Маловероятно, чтобы он помнил, кому мог дать листок бумаги три месяца назад, — заметил я, — но чем черт не шутит... Думаю, мы должны его спросить.

Я набрал номер, записанный на листке из блокнота. Малкольм Херрик оказался дома. Его зычный голос, казалось, стремился разорвать телефонную трубку.

— Где ты пропадал, парень? Я никак не могу тебя поймать. Москва в уик-энд — это все равно что Эпсом, когда скачки проходят в Аскоте.

— На ипподроме, — с готовностью ответил я.

— Ах, вот как! Ну, как дела? Еще не нашел Алешу?

— Пока нет.

— Говорил я тебе, что это пустое занятие. Я ведь сам искал и не смог набрать материала для статьи. А если и статью нельзя написать — значит, и вовсе ничего нет. Согласен?

— Вы-то на этом собаку съели, а я пока нет, — заметил я. — К тому же Кропоткин на ипподроме заставил всех лошадников Москвы пахать мою делянку. Теперь у нас целая армия союзников.

Херрик недовольно хрюкнул в трубку:

— Ну, и удалось этой армии хоть что-нибудь раскопать?

— До смешного мало. — Я старался, чтобы мои слова прозвучали шутливо. — Всего-навсего два клочка бумаги, которые выглядят так, словно их вырвали из одного и того же блокнота.

— И что это за клочки?

— На одном из них написано имя «Алеша». И имя Джонни Фаррингфорда в рамке из звездочек. И множество закорючек. Я уверен, что вы не припомните, когда могли все это написать. Но, возможно, вам удастся вспомнить, кому из тех, кто три месяца назад был в Бергли, а сейчас находится в Москве, вы могли дать ненужный лист бумаги.

— Бог с тобой, парень... Ты задаешь совершенно идиотские вопросы.

Я вздохнул и мгновенно закашлялся.

— Если вам вдруг очень скучно, приходите часов в шесть в мой номер в гостинице «Интурист». Посидим, выпьем... Я собираюсь ненадолго уйти, но к тому времени вернусь.

— Отлично, — согласился он. — Тебе и хорошие идеи приходят в голову. Субботние вечера просто созданы для выпивки. В каком номере ты живешь?

Я назвал номер, он повторил его, и в трубке раздались частые гудки. Я медленным движением положил трубку на рычаг, подумав про себя, что успел наделать много глупостей, но нынешняя, похоже, превосходит их все вместе взятые.

— Мне показалось, что он вам не слишком нравится, — сказал Стивен.

Я скорчил рожу и пожал плечами. — Может быть, я задолжал ему за обед в «Арагви».

Я сел на диван и осторожно ощупал левой рукой больные пальцы правой.

Чувствительность постепенно начинала возвращаться: мне уже удавалось понемногу сгибать и разгибать их. Вполне возможно, что одна-другая кость была сломана, но без рентгена нельзя было сказать ничего определенного. Я предположил, что если дело обошлось без переломов, то меня следует считать счастливчиком.

— В каких случаях вы рисуете? — обратился я к Стивену.

— Рисую?

— Таким образом, — я показал лист, полученный от Малкольма.

— А... Обычно во время лекций. Я рисую зигзаги и треугольники, а не квадраты, звезды и вопросительные знаки. Пожалуй, всегда, если что-нибудь слушаю, а в руках у меня в это время оказывается карандаш. Когда говорю по телефону. Или слушаю радио.

— М-м... Ладно... — Я бросил бесполезное обследование пальцев, снял телефонную трубку и набрал номер международной связи. Там мне ответили, что заказы на Англию выполняются с большой задержкой. — Что значит большая задержка?

— В данный момент заказы на Англию не соединяются.

— Но мне придется ждать несколько часов или несколько дней?

На этот вопрос телефонистка не смогла или не захотела ответить. Я расстроился, положил трубку и встал.

— Пойдемте.

— Куда?

— Куда угодно. Объедем Москву на такси.

— Попытаемся укрыться от головорезов?

— Порой вы бываете необыкновенно сообразительны, — с наигранным высокомерием заявил я.

Мы взяли с собой матрешку в сетчатой авоське. В тот же карман, где лежали листки факса, я положил обе странички из блокнота Малкольма Херрика.

Я исходил из того, что это были единственные материальные результаты моих усилий. Не следовало оставлять трофеи там, где их мог без труда прикарманить Фрэнк или любой другой, кто удосужился бы открыть дверь моего номера.

Хотя Стивен и перестал внушать мне, насколько метро дешевле, чем такси, он был потрясен нашими расходами за вторую половину дня. За все платит принц, успокоил я его. Каждые полчаса я вручал водителю такси очередную сумму денег. Он наверняка посчитал меня сумасшедшим. Стивен предложил пойти в университет. Он еще утром выписал для меня гостевой пропуск, чтобы избежать вчерашних треволнений. Но мне почему-то всегда лучше думалось во время движения. Я и прежде принимал многие важные решения, разъезжая взад-вперед на тракторе. Это было как-то связано с непрерывным изменением окружающей обстановки, которое стимулирует мыслительный процесс. В результате новые мысли формулируются необыкновенно ясно и четко. В конце концов, я же не кабинетный ученый.

Мы посмотрели и старую, и новую Москву. Элегантные старые районы и рациональные новые архитектурно не стыковались, но зато были схожи благодаря белому снеговому покрывалу, заглушавшему звуки, и какому-то заметному со стороны недостатку жизненной энергии. Толстые белые шапки на золотых куполах. Витрины магазинов, где свободного места было куда больше, чем товаров.

Огромные лозунги «Слава Коммунистической партии Советского Союза» на крышах. Все это навевало на меня тоску.

Когда начало темнеть, мы остановились пополнить запас выпивки и купить пару стаканов и сувенир, который я собирался отвезти домой для Эммы. Я выбрал яркую новую матрешку со всем ее семейством внутри. Матрешка казалась мне символом моих занятий в Москве: срывание всех и всяческих масок, подобное вскрытию деревянной куклы. Лишь только я снимал один слой, как под ним оказывался другой, под тем третий и так далее. А в центре всего меня ждала не крошечная розовощекая деревянная мамочка, а непрерывно набухающее семя, из которого вот-вот проклюнутся ужас и смерть.

Когда мы наконец вернулись, моя комната показалась совершенно безопасной и безмятежной.

Вполне возможно, что мы могли бы, не подвергаясь опасности, остаться в номере, но не следовало пускать насмарку меры безопасности, которые мы принимали сегодня весь день. И вообще, слова «ах, если бы» — самые скорбные из всех существующих в языке.

Магнитофон все так же стоял на своей неустойчивой башне. Когда Стивен нажал кнопку «запись», тишина сказала нам, что слушатели спят.

Часы показывали пять минут шестого. Мы оставили магнитофон включенным, а сами сели в кресла на площадке у лифтов и стали ждать гостей. Йен пришел первым. Его нельзя было назвать пьяным, хотя он слегка покачивался на ходу. Но на лице его состояние никак не отразилось. Он был таким же бледным, спокойным и непроницаемым, как всегда. И речь его была очень четкой и внятной. Янг совершенно откровенно рассказал, что, если нет никаких неотложных дел в посольстве, он проводит выходные дни по обычаю русских, причем следует этим обычаям со страстью неофита. И сразу же спросил, где у меня бутылка.

Мы вернулись в номер. Йен предпочел выпить водки и расправился с первой порцией прежде, чем я закончил обслуживать Стивена. Я тут же подлил ему еще, себе же налил виски.

На пирамиду, увенчанную магнитофоном. Йен взглянул без всяких эмоций.

— Не слишком увлекайтесь этими игрушками, старина, не то вам придется все время искать в комнате новые «жучки». Если они посчитают, что вы хотите что-то скрыть, то сразу же прилепят вам второе «ухо».

Стивен молча взял магнитофон и предпринял повторное обследование комнаты. Йен, рассеянно наблюдая за ним, выпил еще раз и сам, все еще твердой рукой, налил себе водки.

К счастью, поиски не дали результатов. Магнитофон вновь оказался на вершине и продолжал вести себя тихо. Стивен оставил его включенным и уселся рядом с Йеном на диван.

Янг минут пять расписывал, насколько скучную жизнь приходится вести британским дипломатам в Москве. Я же во время этого рассказа страстно желал, чтобы он каким-нибудь чудом протрезвел.

Тут ворвался Малкольм. Он был похож на пустынную бурю: шумный, жесткий и сухой.

— "Экстра"! — воскликнул он, взглянув на этикетку бутылки. — Этот сорт выделяется среди местного спиртного, как «Роллс-Ройс» среди вся ких «Ситроенов»! Я вижу, парень, что у тебя чертовский нюх на хорошие вещи!

— Это Стивен выбрал, — признался я. — Наливайте себе.

Как мне показалось, и Херрик в субботу придерживался девиза «к чертям умеренность». Он налил себе в стакан такую дозу, которой хватило бы, чтобы на месяц погрузить трезвенника в летаргический сон, и проглотил ее одним махом.

— Ты не предупредил меня, что устраиваешь прием, — укоризненно сказал он.

— Только на четыре персоны.

— Знал бы — захватил бутылку.

Судя по тому, насколько быстро убывало спиртное, еще одна бутылка вполне могла потребоваться. Глядя на Стивена, трудно было предположить, что выпивка относится к числу его любимых занятий. Я понимал, что он остается здесь только из-за того, что не хочет уподобиться крысе, бегущей с тонущего корабля.

— Так что ты там нашел, парень? — поинтересовался Малкольм, взмахнув стаканом наполовину полным водки. — Ты что-то говорил о моей записной книжке...

Я вручил ему листок, а он, нацепив на нос очки, принялся рассматривать его поверх оправы. По его подбородку стекали капли.

— Боже мой, — сказал он, наконец сняв очки и вытирая лицо ладонью.

— Какие-то дурацкие закорючки. И что это значит?

— Не знаю.

Малкольм взглянул на часы и, как мне показалось, принял некое решение. Залпом допив водку, он торопливо поставил стакан на столик.

— Ладно, парни, мне пора идти. — Он взял листок и собрался положить его в карман пиджака.

— Я бы предпочел на воемя оставить его у себя, — мягко сказал я, если вы, конечно, не возражаете.

— Чего ради? — Он закрыл бумагу ладонью.

— Хочу попытаться расшифровать надпись на обратной стороне.

— Но какой в этом смысл?

— Мне бы очень хотелось узнать, кому вы дали этот листок в Англии...

И что он на нем записал.

Малкольм продолжал колебаться. Йен с усилием поднялся на ноги и налил себе еще «Экстры».

— Отдай ты ему эту бумажонку, Малкольм, — раздраженно вмешался он.

— На кой дьявол она тебе сдалась?

Херрик увидел три пары глаз, вопросительно рассматривавших его, и неохотно вынул руку из кармана.

— Черт побери, это не доведет тебя до добра, парень. — В его голосе явственно прозвучала угроза.

— Неважно, — ответил я, убирая записку, — это просто интересно, вам не кажется? Вы писали на этой странице в Бергли... Но не сказали мне, что вы были на этих соревнованиях. Я был удивлен тем, что вы ни слова не сказали об этом. И я еще больше удивился, узнав, что на самом деле вы там были.

— Ну и что из того? Я репортер и приезжал писать о соревнованиях.

— Для «Уотч»? Я считал, что вы иностранный корреспондент, а не спортивный обозреватель.

— Вот что, парень... — Мускулы на могучей шее журналиста напряглись. — К чему ты клонишь?

— Клоню я вот к чему. Вы знали... знали с самого начала... что я приехал сюда кое-что выяснить. И все время пытались сделать так, чтобы я заблудился в тумане... или оказался в морге.

Стивен и Йен раскрыли рты.

— Бредятина! — воскликнул Малкольм.

— А вы умеете водить тягач с прицепом?

Он ответил мне взглядом, полным ненависти, за которой скрывалось какое-то решение.

— Обед в «Арагви»... — продолжал я. — Вы приглашали... Рядом с нами все время сидели два человека. Напротив меня. Два часа лицом к лицу.

После этого они всегда могли бы меня узнать. Вы забрали у меня очки, и все увидели, что без них я беспомощен. Когда мы вышли из ресторана, на меня на улице Горького набросились двое мужчин... Они пытались сбить с меня очки и затащить в автомобиль. На них были вязаные подшлемники, но я очень четко разглядел их темные нерусские глаза. И я задумался: кто мог знать, что я именно в это время один пойду по улице Горького?

— Все, что ты наговорил, парень, просто куча лошадиного дерьма. Если ты будешь продолжать в том же духе, то тебе светит или игла, или смерть в психушке.

Малкольм был явно разгневан, но уверенности в себе не потерял. Он не мог представить, что мне удастся попасть в яблочко.

— Теперь поговорим о факсе, — сказал я, — и о вашем информаторе. Я абсолютно уверен, что, когда для меня пришло очень длинное сообщение, вы сразу же узнали об этом. Я немедленно отправился в посольство, проехал большую часть пути на такси и попал в засаду. Под мостом меня поджидали двое мужчин. Я спасся только по иронии судьбы... Но когда я пришел в себя, то первым делом задумался: кто мог знать, что я должен выйти на улицу?

— Да пол-Москвы, — грубо оборвал меня Малкольм.

— Я знал, — с подчеркнутой беспристрастностью поддержал его Йен.

— Конечно! — агрессивно заявил журналист. — Йен знал, что мы собираемся обедать в «Арагви». Йен знал, что ты собираешься к Кропоткину на ипподром: ты нам обоим сказал это, когда мы были у Оливера. Так какого черта ты не обвиняешь во всем этом Йена? Ты, парень, не иначе как стукнулся башкой! Если ты немедленно не попросишь прощения, я привлеку тебя к ответственности за клевету!

Тут он снова посмотрел на часы, внезапно решил пересмотреть свой ультиматум и встал.

— Я не собираюсь больше торчать здесь и слушать бредни этого проклятого наркомана.

— Йен помогал мне. А вы только настаивали, чтобы я возвращался домой, — остановил его я.

— Ради твоего же добра!

— Этого недостаточно! — взволновано воскликнул Йен. — Рэндолл...

Все это, конечно, возможно, но выводы вы, похоже, сделали неверные.

— Я не собираюсь доказывать все это в суде, — возразил я. — Я лишь хотел рассказать Малкольму все, что знаю. Этого достаточно. Если любопытный сосед знает, что вы собираетесь ограбить банк, и предупреждает вас об этом, то лишь дурак не изменит своих намерений. Так что можете считать меня этим любопытным соседом... Хотя то, что задумал Малкольм, куда хуже, чем ограбление банка.

— И что же это? — спросил Йен.

— Массовое убийство во время Олимпийских игр.

На сей раз реакция Малкольма убедила Йена и Стивена в моей правоте.

От потрясения его лицо стало белым как полотно, лишь на носу и щеках проступал красноватый узор лопнувших сосудов. У Херрика перехватило дыхание: он раскрыл рот, но не смог издать ни звука. Глаза были полны недоверия и ужаса. Мне все-таки удалось разрушить броню его самоуверенности.

— Возможно, вам удастся избежать суда, — сказал я. — Но если хоть кто-нибудь из участников Олимпийских игр умрет при обстоятельствах, схожих со смертью Ганса Крамера, то весь мир будет знать, где искать виновных.

Херрик действительно был потрясен. Он чуть не лишился сознания. Тишина в комнате стала почти осязаемой. Мы трое затаив дыхание смотрели на журналиста. В этот кульминационный момент кто-то громко постучал в дверь.

Йену не повезло. Он был ближе всех к двери и открыл ее.

Друзья Херрика ворвались в комнату с уже знакомой мне яростной стремительностью, готовые смести все, что окажется у них на пути. Скрывавшие лица подшлемники усиливали впечатление от их молниеносного вторжения.

Передний взмахнул дубинкой, и звучно ударил ею Йена по голове. Тот, не издав ни звука, упал около двери ванной.

Второй громила захлопнул за собой дверь и шагнул вперед. В руках, одетых в резиновые перчатки, он держал небольшой стеклянный пузырек с винтовой пробкой, полный прозрачной золотистой жидкости, слегка напоминавшей по цвету шампанское.

Все произошло чрезвычайно быстро. У пришедшего в себя Херрика широко раскрылись глаза. Он воскликнул:

— Алеша! Нет, нет! — Уввдев, как дубинка вздымается над головой Стивена, он повторил, указывая на меня:

— Нет, нет! Вот этот!

Я бросился к кровати, схватил магнитофон, швырнул его в лицо человеку, напавшему на Стивена, и он с нескрываемой жаждой убийства обернулся ко мне. Человек со склянкой в это время отвинчивал крышку.

— Этот! — продолжал кричать Малкольм, указывая на меня. — Этот!

Человек свирепо взглянул на журналиста и ударил его по руке. Малкольм истошно завопил:

— Нет! Нет! Нет!

Я схватил стоявший на кровати стул и бросился на человека со склянкой, но на моем пути стоял громила с дубинкой.

В это время второй человек плеснул содержимым пузырька в лицо Малкольму. Тот опять завопил. Его голос напоминал хриплый крик морской чайки.

Я вновь замахнулся стулом и попал по запястью человеку, державшему склянку. Раздался треск, словно переломилась деревяшка; убийца дернулся от боли и выронил пузырек. Держа стул перед собой, я с бешеной яростью налетел на обоих. В это время Стивен схватил со стола водочную бутылку и ударил ею одного из нападавших в лицо.

Я никогда в жизни не чувствовал такого гнева. Я ненавидел этих людей.

Меня трясло от ненависти. Я размахивал стулом не для того, чтобы спасти свою жизнь, а чтобы разделаться с ними. Откуда-то из глубин подсознания вырвалась жажда мщения, требующая крови врага. Я ненавидел не только этих двоих и хотел отомстить им не за то, что они делали в этом городе и в этом гостиничном номере. Я сражался за всех беспомощных заложников, за все несчастные жертвы, которые были похищены ради выкупа, за всех, погибших от взрывов.

Возможно, это выглядело не слишком респектабельно, но оказалось эффективным. Стивен отбил о стену донышко бутылки и ткнул в одного из убийц острым разбитым краем, а я просто лупил их стулом и ногами. Ярость придала мне сил. Мы загоняли их в узкий проход к ванной посреди которого все так же неподвижно лежал Йен Янг. Вдруг, словно приняв одновременное решение, наши враги резко повернулись, кто-то из них распахнул дверь в коридор, и они сбежали. Я, задыхаясь, остановился на пороге.

— В погоню! — воскликнул Стивен.

— Нет... Вернитесь... — Я пытался успокоить дыхание. — Закройте дверь... Надо позаботиться о Малкольме.

— О Малкольме?..

— Он умирает, — перебил я. — Девяносто секунд... О Боже!

Малкольм, что-то скуля, корчился около кровати.

— Откройте матрешку! — приказал я. — Мишину матрешку! Быстрее, быстрее... Достаньте жестянку с налоксоном!

Я рывком выдвинул ящик, выхватил оттуда мою «дыхательную» аптечку и вынул пластмассовую коробочку. Пальцы не слушались. Будет чертовски справедливо, подумал я, если я не смогу его спасти. Ведь мои пальцы болят потому, что он пытался убить меня.

Не могу сорвать со шприца чехол из прочного пластика. Быстрее! Ради Бога быстрее. Попытаться зубами...

— Это? — спросил Стивен, показывая коробочку из-под леденцов.

Я открыл ее и положил на стол.

— Да. Спустите с него брюки. Девяносто секунд... Боже, Боже...

Мои руки дрожали. Малкольм начал задыхаться.

— Он синеет! — в испуге воскликнул Стивен. Наконец игла надета на шприц. — Он потерял сознание, — сказал Стивен, — продолжает задыхаться.

Я свернул головку одной из ампул с налоксоном. Трясущимися руками поставил ее на полку. Только бы не перевернуть... Мне нужны сейчас две руки, две здоровых руки... которые не трясутся.

Я взял шприц в правую руку, а ампулу в левую. Я почти ничего не умел делать левой рукой, поэтому должен был сделать укол правой... Погрузил кончик иглы в жидкость... Потянув плунжер, вобрал ее в шприц. Пальцы не слушаются... Ну и что из того? Девяносто секунд... И все будет кончено.

Я повернулся к Малкольму. Стивен спустил с него штаны, обнажив часть ягодицы. Я вонзил в мякоть иглу и нажал плунжер, подумав: «А остальное в руце Божьей».

Мы подняли Херрика на кровать, что само по себе было нелегко, сняли с него пиджак и галстук и расстегнули рубашку. Выглядел он ужасно, дышал с трудом, но хуже ему не становилось. Он пришел в сознание, и к нему сразу же вернулся ужас.

— Ублюдки... — прошептал он. Лежавший около двери ванной Йен застонал и попытался подняться. Стивен помог ему встать и усадил на диван.

Склянка валялась на ковре у их ног, и Стивен автоматически нагнулся, чтобы поднять ее.

— Не трогайте! — испуганно воскликнул я. — Стивен, не касайтесь ее. Это смерть!

— Но она пуста.

— Сомневаюсь, — возразил я. — К тому же, думаю, будет вполне достаточно нескольких капель. — Я поднял стул и поставил его над пузырьком.

— Пока что сделаем так... И смотрите, чтобы Йен не дотронулся.

Я повернулся к Малкольму. Он дышал чуть ровнее, но все равно с большим трудом.

— Как вызвать врача? — спросил я.

Стивен испуганно взглянул на меня. Я расценил его взгляд как нежелание связываться с советскими официальными лицами, но он наклонился к телефону и несколько раз повернул диск.

— Скажите им, чтобы врач взял налоксон.

Он дважды повторил название и произнес его по буквам, но, когда закончил разговор, вид у него был обескураженный.

— Она сказала, что доктор будет, а вот насчет налоксона... Она сказала, что доктор сам знает, что принести. Безнадежно. Сплошные запреты. Чем больше настаиваешь, тем больше им хочется показать зубы...

— Рэндолл... — слабым голосом прохрипел Малкольм.

— Да? — Я нагнулся над ним, чтобы лучше слышать.

— Достань... этих ублюдков...

Я глубоко вздохнул.

— Почему они облили вас, а не меня?

Мне показалось, что он услышал и понял меня, но не ответил. На его лицо внезапно выступили крупные капли пота, и он вновь начал задыхаться.

Я набрал в шприц налоксон из второй ампулы и сделал инъекцию в бедро.

Сразу же последовала не слишком сильная, но все-таки заметная реакция. Он вновь начал дышать, правда, пугающе слабо.

— Ублюдки ... сказали... я... обманул их.

— Что это значит?

— Я продал им... информацию. Они сказали... что она... полезная...

Деньги.

— Много они вам заплатили? — спросил я.

— Пятьдесят... тысяч...

— Фунтов?

— Боже... ну конечно... Сегодня вечером... они сказали... я обманул... Я сказал... чтобы они пришли... разделаться с тобой... слишком умный... к половине седьмого... Не знал... что Йен... будет здесь...

Я сообразил, что, обнаружив меня в компании Йена и Стивена, он попытался поскорее уйти и предупредить своих друзей. Хотя никто не мог сказать, что из этого последовало бы. Возможно, его все равно убили бы. Друзья Малкольма Херрика были непредсказуемы, как молния.

Я прошел в ванную, набрал полстакана воды и попытался влить Малкольму в рот. Он лишь слегка смочил губы. Похоже, это было все, чего он хотел.

Посмотрев на часы, я увидел, что с момента второй инъекции прошло две минуты, а с момента первой — четыре. Эти незаметные промежутки времени казались мне годами.

Йен быстро пришел в себя и начал задавать вопросы. Я же подумал о другом. Окружающие не могли не слышать шума. Почему они не попытались выяснить, что случилось? Никто не слышал крика Малкольма... или не обратил на него внимания. Я-то подумал, что этот вопль был слышен в Кремле. Когда микрофоны выключены, стены становятся непроницаемыми.

Малкольм снова потерял сознание и начал задыхаться. Я угрюмо ввел ему содержимое последней ампулы. Налоксона больше не было. В случае чего ни у кого из нас не оставалось шансов на спасение.

## Глава 16

И опять Херрик слегка ожил. Опять к нему вернулось сознание, и он начал дышать. Но кожа его оставалась мертвеннобледной, а зрачки были не больше булавочной головки.

— У меня... голова... кружится, — запинаясь проговорил он.

Я смочил его губы водой и небрежно спросил:

— А кто облил Ганса Крамера, вы сами или ваши друзья?

— Бог... с тобой... па... парень... Я не... убийца...

— А лошадиный фургон?

— Хотел... только сбить... напугать... чтобы домой... уехал... — он отхлебнул крошечный глоток воды. — Думал... что ты... не решишься... остаться.

— Зато ваши друзья не шутили, — заметил я. — Ни на улице Горького, ни на набережной.

— Они сказали... слишком опасно... с помощью Кропоткина... ты сможешь... разобраться...

— Угу... А что они сказали, когда им стало известно, что я знаю предсмертные слова Ганса Крамера?

— Проклятый мальчишка... Миша...

— Яд, не оставляющий следов, придумали вы или Крамер? — продолжал я допрос.

— Я случайно... узнал... Гансу поручил... украсть... — Херрик сделал слабую попытку ухмыльнуться. — Безмозглый ублюдок... я подставил его... Он сделал это... просто так... ради своих... идеалов...

— И он отправился в Гейдельбергскую клинику? — уточнил я.

— Боже... — Несмотря на то, что он решил все рассказать, журналист оказался неприятно удивлен. — В факсе... опасался... но думал... ты не заметишь... Они не хотели... чтобы ты... прочел...

— Но почему они убили Ганса? Он же помогал вам!

Херрик явно устал. Его голос становился все слабее, дышал он редко и очень слабо.

— Следы... спрятать...

Йен встал и подошел к кровати. С момента нападения он впервые посмотрел в лицо Малкольму. От потрясения его лицо потеряло привычную бесстрастность.

— Послушайте, Рэндолл, — взволнованно сказал он, — оставьте эти вопросы до тех пор, пока ему не станет получше. Что бы он ни сделал, это может потерпеть.

Он понятия не имеет, с чем мы имеем дело, подумал я. Но объяснять не было времени.

Я дал Малкольму еще немного воды. После вмешательства Йена он о чем-то задумался и, видимо, уже сожалел, что так много наговорил. В его суженных зрачках вновь загорелся отблеск ненависти, а когда я убрал стакан с водой от его губ, на лице появилось подобие обычного упрямства.

— Как их зовут? — спросил я. — Какой они национальности?

— Пошел... в задницу...

— Рэндолл! — воскликнул Йен, — неужели не хватит с него?

— Один из них был Алеша, — сказал Стивен. Он осторожно обошел стул и встал рядом с нами. — Вы что, не слышали? Малкольм называл одного из них Алешей.

С кровати послышалось подобие смеха. Лицо журналиста исказила гримаса. Но его голос — вернее, шепот — был полон злобы.

— Алеша еще... прикончит... тебя... па... парень...

Стивен недоверчиво посмотрел на лежавшего.

— Но ведь это ваш приятель старался вас убить. А Рэндолл пытается спасти вас.

— Черта лысого!

— У него мысли путаются, — сказал я. — Хватит.

— Боже... — простонал Малкольм. — Тошнит...

Стивен быстро оглянулся в поисках какого-нибудь сосуда, но ничего подходящего в комнате не оказалось. Впрочем, ничего и не было нужно.

Херрик дышал все слабее и слабее. Я взял его за запястье, но не смог нащупать пульс. Его глаза медленно закрылись.

— Надо что-то делать! — воскликнул Йен.

— Можно попробовать искусственное дыхание, — ответил я, — но только не изо рта в рот.

— Почему?

— Ему плеснули отраву в лицо... Мы не можем так рисковать.

— Вы хотите сказать, что он умирает? — недоверчиво спросил Стивен.

— Несмотря ни на что?

Йен энергично принялся сводить и разводить руки Малкольма, используя старый метод искусственного дыхания. Он не мог допустить, чтобы для спасения умирающего не было сделано все возможное.

Цвет шеи, рук и обнаженной груди Малкольма из сероватоголубого на глазах менялся на индиго. Лишь лицо оставалось бледным.

Йен теперь с силой нажимал ему на грудь, пытаясь заставить легкие втянуть хоть немного воздуха. Мы со Стивеном молча наблюдали. Казалось, что мы стоим так уже несколько часов.

Я не пытался остановить Йена. Он должен был сам решить, когда следует прекратить бесплодные попытки. Наконец почувствовав, что тело Малкольма перестало отзываться на все усилия вернуть ему жизнь, Йен опустил руки и повернулся к нам. Его лицо было непроницаемым, как у сфинкса.

— Он умер, — утвердительно сказал Янг.

— Да.

Наступила длительная пауза. Никто из нас не мог решиться высказать вслух свои мысли, хотя думали мы об одном и том же. В конце концов заговорил Йен.

— Скоро здесь будет доктор. Что мы ему скажем?

— Сердечный приступ? — пробормотал я. Остальные кивнули.

— Тогда давайте приберем здесь, — предложил я, оглядывая поле битвы. — Что нам крайне необходимо, так это резиновые перчатки.

Стеклянный пузырек так и лежал под стулом. Я подумал, что его нужно положить в стакан, и оглянулся в поисках длинной ложки, подходящей для того, чтобы поужинать с дьяволом. В это время Стивен вытащил из кармана пальто покупки, которые утром сделал в аптеке.

— А что вы скажете об этом? — спросил он. — Это вполне герметично.

В иной ситуации я только рассмеялся бы в ответ на его предложение. Но сейчас было не до смеха. Я совершенно серьезно надел на пальцы левой руки презервативы, затянув их резинками вокруг суставов.

Стивен запротестовал. Раз это его презервативы, значит, он и должен ими пользоваться. Тем более что мне трудно работать левой рукой. Я велел ему заткнуться и заниматься своим делом. А это — мое дело, добавил я про себя.

Стивен убрал стул. Я встал на колени, постарался проникнуться уверенностью в непроницаемости моей импровизированной перчатки, поднял пузырек и поставил его в стакан.

Надо признаться, что во рту у меня мгновенно пересохло.

Лежа на боку, пузырек казался пустым, но когда я поставил его вертикально, оказалось, что в нем еще осталась примерно десертная ложка бледно-золотистой жидкости. Бледное золото... цвет смерти.

— Где-то должна валяться крышка, — напомнил я. — Только не касайтесь ее руками.

Йен обнаружил крышку под диваном. Он слегка приподнял диван, а я извлек маленький колпачок и положил его в стакан рядом со склянкой.

— И что вы собираетесь со всем этим делать? — спросил Стивен, с понятным опасением глядевший на содержимое стакана.

— Вымыть.

Я поставил стакан посреди ванны, заткнул слив и повернул краны. Хлынувшая вода скоро закрыла стакан, но стеклянный пузырек упрямо не желал тонуть. Он плавал на поверхности, словно детская игрушка, и не хотел расставаться со своим смертоносным грузом. Кончиком пальца я помог ему погрузиться в воду.

Потом я завернул краны. Зубной щеткой поболтал пузырек в воде и, выдернув пробку, выпустил воду. Когда она сошла, на белой эмали лежали вымытые и безопасные пузырек, крышка и стакан. Я вынул их из ванны, положил в раковину и на всякий случай снова залил водой.

После этого я осторожно снял с пальцев презервативы, спустил их в унитаз и только тогда позволил себе спокойно вздохнуть.

Тем временем Стивен и Йен восстановили порядок в комнате. Шприц и пустые ампулы были убраны. Две половинки матрешки соединены. Разбитая бутылка и осколки исчезли. Стул спокойно стоял перед туалетным столиком-полкой, которую украшал магнитофон. Чемоданы скрылись в платяном шкафу. Все опрятно, спокойно и невинно.

И Малкольм... Малкольм молча лежал на кровати. Застегнутая доверху рубашка была аккуратно заправлена в брюки. Пиджак и галстук лежали на диване, но не небрежно скомканные, а аккуратно свернутые. Мертвый Малкольм был куда более миролюбив, чем когда находился при смерти.

Русский врач не выказал никаких эмоций и с выражением привычной скуки на лице выполнил бюрократические формальности. Стивен и Йен сочли, что он был крайне невысокого мнения об иностранцах, которые отбрасывали копыта в субботу вечером, когда деятельность государственных служб прекращается.

Когда нам порекомендовали выйти из комнаты, мы расположились в креслах лифтового холла. Коренастая дама, дежурившая за столом, несколько раз приходила и уходила. Стивен спросил, не раздражает ли ее работа.

Она спокойно ответила, что здесь мало что происходит, а вообще работа есть работа. Стивен перевел мне вопрос и ответ, и мы сочувственно кивнули даме. Скорее всего, когда заявились друзья Малкольма, ее не было на месте.

Доктор не выказывал никаких подозрений. В Англии заключение о смерти Ганса Крамера от сердечного приступа подтвердилось даже после вскрытия трупа. При удачном стечении обстоятельств здесь можно было ожидать такого же результата. Доктор ничего не сказал о нашей просьбе взять с собой налоксон.

Очевидно, ему просто-напросто ее не передали. Как оказалось, к счастью.

У Йена от выпитой водки и сотрясения мозга разыгралась сильнейшая головная боль. Он сидел с закрытыми глазами и чуть слышно стонал. Стивен барабанил пальцами по подлокотнику. Я кашлял. Вокруг ходило много хмурых людей. Кто-то из них в конце концов позволил нам войти в комнату. Стивену и Йену следовало забрать одежду, а мне собрать вещи и перебраться в другой номер.

Стонущий Йен сразу же ушел домой, а Стивен помог мне перетащить вещи на пятнадцатый этаж. Новая комната выходила на ту же сторону, но в ней преобладали другие цвета, да на кровати не было тела, накрытого простыней.

Стивен обвел стены взглядом и приложил палец ко рту. Я кивнул. Игры с магнитофоном казались сейчас неуместными. Мы сделали пару подходящих к случаю сокрушенных замечаний насчет больного сердца и внезапных приступов и оставили все как есть.

Я успел заметить, что во время нашей торопливой уборки Стивен собрал все разбитые стекла, ампулы и шприц, завернул их в халат и засунул в мой чемодан. По дороге на пятнадцатый этаж мы успели в нескольких словах договориться, что выбросим все это при первой возможности. Поэтому мы сложили все осколки в первый, самый большой кокон новой матрешки, поставив вторую куколку вместе со всеми остальными на полку. Положив полную мусора матрешку в сетчатую сумку-авоську, мы взяли магнитофон и спокойно вышли из комнаты.

Дама, охранявшая пятнадцатый этаж, посмотрела на нас без всякого интереса. Ожидая лифт, мы улыбнулись ей, но она, видимо, не привыкла отвечать улыбкой на улыбку.

Без всяких хлопот мы спустились на первый этаж. Неторопливо прошагали через вестибюль к двери и вышли на улицу мимо толпы людей, чьим единственным занятием было наблюдение.

Сели в такси и, не глядя по сторонам, доехали до университета.

Здесь не было ни единого укромного места, где можно было бы успокоиться и прийти в себя. Когда мы со Стивеном у него в комнате сняли пальто и шапки, нас обоих трясло. Нужно было о чем-то говорить. Пожалуй, никогда в жизни мне не было так трудно предаваться пустой болтовне. Голова была забита ужасами сегодняшнего вечера, но магнитофон недвусмысленно показывал, что мы были в комнате не одни. Не имея возможности хоть как-то разрядить напряжение, мы чувствовали себя настолько неуютно, что не могли смотреть друг другу в глаза. В конце концов Стивен с еле сдерживаемой яростью заявил, что сейчас поставит чай и вытряхнет матрешку в общее мусорное ведро. Я же вышел в коридор и позвонил Юрию Шулицкому.

## Глава 17

В воскресенье утром я ждал Юрия у гостиницы «Националь». Было девять часов. Декабрьское небо было пасмурным, свет еле пробивался сквозь грязно-серые облака.

Ночью опять шел снег, улицы еще не успели расчистить. Все было покрыто белой пеленой. Точь-в-точь как вчера вечером тело Малкольма Херрика на кровати в номере гостиницы. Настроение у меня было на той же отметке, что и наружный термометр.

Подлетела золотая коробочка. Я быстро проскользнул на сиденье рядом с водителем и зашелся в приступе кашля.

— Заболели? — поинтересовался Шулицкий, дергая ручку коробки передач с такой силой, словно там стояли титановые шестерни.

На языке крутилось «готовлюсь к смерти», но я счел эту шутку неостроумной.

— Вы сказали, — сменил тему Юрий, — что хотите поговорить с человеком, занимающим достаточно высокое положение.

Голос с уже хорошо знакомым мне акцентом заглушал шум двигателя. Мешки под глазами по сравнению с прошлой встречей набрякли еще больше, Юрий сам казался нездоровым. Верхняя губа дергалась чаще. Он привычным движением одной рукой щелкнул зажигалкой, прикурил сигарету и глубоко затянулся. На лбу у него выступил обильный пот.

Он, как и я, был одет в строгий костюм со свежей сорочкой и галстуком. Но, в отличие от меня, заметно нервничал. Я подумал, что он решился на отчаянный шаг и не знает толком, к чему тот приведет.

— Вы встретитесь с генерал-майором. Это очень большая фигура.

Я был поражен. Накануне я обратился к Шулицкому с просьбой устроить мне встречу с представителем официальных кругов достаточно высокого ранга, чтобы принимать самостоятельные решения. Правда, мне казалось, что такой персоны не окажется во всей иерархии власти. Советские порядки позволяли действовать только после консультаций. Как здесь шутили, "после заседания комитета было принято решение сказать «нет». Официальные лица всячески избегали единоличных решений из боязни совершить ошибку.

— Куда мы едем? — спросил я.

— В Дом архитекторов.

Значит, даже генерал-майор не хотел рисковать, встречаясь со мной официально.

— Он не назвал своего имени и просил, чтобы вы обращались к нему по званию: генерал.

— Очень хорошо.

Некоторое время мы ехали молча. Я покашливал и вспоминал минувшую ночь. Я провел ее за составлением письма. Как ни странно, это оказалось тяжелой работой, поскольку я был не в состоянии нормально держать ручку. В горячке боя я схватил стул и даже сумел им размахивать и бить, но к ночи нервное возбуждение спало, и боль вернулась. Утром, когда Стивен, расставшись с Гудрун, явился в свою комнату, я дал ему прочесть подготовленный меморандум. Факс, из-за которого я чуть не расстался с жизнью, формулу и две страницы из записной книжки Малкольма я поло жил в большой конверт.

Стивен прочел мои записи до конца и, не говоря ни слова, поднял на меня глаза.

— Мы знаем, куда вносить деньги на страховку, — криво улыбнулся я, пытаясь имитировать русский акцент.

С этими словами я положил в тот же конверт свои заметки и написал на конверте имя и титул принца. Стивен еще выше вздернул брови. Потом я обвел взглядом стены, мы молча вышли и спустились по лестнице.

— Если товарищи окажутся настолько не приветливы, что отправят меня в тюрьму, — сказал я когда мы оказались на улице, — завтра с самого утра летите в посольство и добейтесь личной встречи с Оливером Уотерменом. Объясните, какие кары обрушатся на его голову, если он немедленно не отправит это письмо по назначению дипломатической почтой.

— А я слышал о письме, которое должно было быть доставлено в Москву этой самой дипломатической почтой, но оказалось в Улан-Баторе, — ободрил меня Стивен.

— Многообещающая возможность.

— А еще говорят, что здание на Лубянке имеет семь подземных этажей, — не унимался Стивен.

— Благодарю за ценные сведения.

— Не ходите, — без обиняков сказал он.

— Загляните на ленч в гостиницу «Интурист», — ответил я. — Там подают прекрасное мороженое.

Юрий на скорости завернул за угол. Машину занесло, и он резким движением руля выровнял автомобиль.

— Юрий, это вы прислали Кропоткину страницу из записной книжки Малкольма? — спросил я.

Шулицкий уронил пепел с сигареты. Его губа дернулась.

— Мне кажется, что это ваших рук дело, — продолжал я. — Вы сами сказали, что в Бергли обсуждали с Херриком свои архитектурные проблемы. Если удастся с помощью синих фильтров прочесть зачеркнутые строчки, то, полагаю, мы найдем там заметки насчет строительства?

Юрий промолчал.

— Я не стану говорить об этом, — попытался я успокоить архитектора, — но мне самому хотелось бы это знать.

Последовала очередная привычная для меня пауза.

— Я думал, что от этой бумаги не будет никакого проку, — ответил Шулицкий после раздумья, словно считал это исчерпывающим объяснением своего поступка.

— Она мне очень помогла.

Шулицкий сделал непонятное движение головой. Мне все же показалось, что это был жест удовлетворения. Я сознавал, что он все еще чувствовал себя очень неуверенно из-за того, что ему приходится помогать иностранцу. Интересно, а как бы я сам себя чувствовал, помогая русскому, занимающемуся нескромными поисками, которые вдобавок могут пойти в ущерб моей собственной стране?

Это сразу же сделало колебания Юрия очень понятными. Он был одним из тех людей, которых я не имел права подвести.

Даже в этот ранний час дракон у двери был начеку. Квадратная, приземистая и бесстрастная женщина без всякого удовольствия разрешила нам войти.

Мы сняли пальто и шапки. Как и в любом общественном месте Москвы, добрую половину вестибюля занимали огороженные барьером металлические вешалки. За барьером дежурили гардеробщики. Мы взяли номерки и прошли в просторный зал. Он скорее напоминал площадь для митингов, чем вестибюль клуба.

Я уже рассмотрел его двумя днями раньше, пока мы шли в ресторан. Желтый паркетный пол, легкие металлические и пластмассовые кресла. Зал был разделен на несколько частей вертикальными стендами, к которым были цветными кнопками прикреплены огромные фотографии архитектурных ансамблей, отпечатанные на матовой бумаге.

Мы обошли один из заслонов. Там, посреди просторной центральной части зала, стоял низенький журнальный столик с тремя креслами. В одном из них сидел человек. Когда мы приблизились, он встал.

Это был крепко сложенный холеный мужчина примерно моего роста. Его темные с проседью волосы были коротко подстрижены на затылке. Ему было около пятидесяти лет. Он был одет в строгий костюм, гладко выбрит и выглядел безупречно. С первого взгляда можно было понять, что этот человек обладает большой властью.

— Товарищ генерал, — с почтением обратился к нему Юрий, — это Рэндолл Дрю.

Мы обменялись несколькими учтивыми замечаниями. Генерал прекрасно, почти без акцента, говорил по-английски. Советский вариант Руперта Хьюдж-Беккета, подумал я.

— Сегодня воскресенье, — сказал он, а то бы я пригласил вас к себе в управление. Но здесь нам не будут мешать.

Он указал мне на кресло, а сам сел напротив. Юрий деликатно встал рядом. Обратившись к нему по-английски, генералмайор очень вежливо попросил заказать кофе и приглядеть за его приготовлением.

Проводив глазами покорно удалившегося Юрия, он повернулся ко мне.

— Что ж, начнем.

Я начал с того, что направлен в Москву Министерством иностранных дел и принцем. Я назвал принца его полным титулом, решив, что даже на верного сына революции должно произвести впечатление то, что я выполняю поручение кузена королевы.

Вместо ответа генерал-майор спокойно поднял на меня непроницаемый взгляд.

— Продолжайте, пожалуйста.

— В мою задачу входило выяснить, не окажется ли Джон Фаррингфорд... лорд Фаррингфорд, шурин принца... вовлечен в шумный скандал, если он прибудет для участия в конных соревнованиях Олимпийских игр. В Англии к тому же ходили слухи о каком-то Алеше. Я должен был найти этого Алешу, поговорить с ним и узнать положение дел. Э-э... я понятно объясняю?

— Совершенно. Продолжайте, пожалуйста.

— Джон Фаррингфорд в компании с немецким жокеем Гансом Крамером неосмотрительно посетил в Лондоне несколько эротических шоу, к тому же связанных с сексуальными извращениями. Вскоре этот немец умер, сразу после выступления на международных соревнованиях. Люди, находившиеся поблизости, подтвердили, что перед смертью он отчетливо сказал: «Это Алеша»... — Я сделал паузу. — По непонятным мне причинам возник слух, что, если Фаррингфорд приедет в Москву, то Алеша будет ждать его. Мы расшифровали эти слова в значении: «Алеша причинит Фаррингфорду неприятности». Именно из-за этого слуха принц попросил меня расследовать это дело.

— Я улавливаю вашу мысль, — медленно проговорил генерал.

— Хорошо... Пойдем дальше. — Приступ кашля заставил меня согнуться.

Начиналась такая знакомая мне лихорадка. Сегодня я еще мог справляться с ней, а вот завтра, послезавтра и послепослезавтра — как повезет. Тем не менее я собрался с силами, чтобы выдержать умственное напряжение.

— Оказалось, что я вляпался в здоровую кучу дерьма, — продолжил я.

— Я попросил вас о встрече, потому что наткнулся на террористический заговор, направленный на срыв Олимпийских игр.

Генерал не удивился. Естественно, ведь чтобы уговорить его встретиться со мной, Юрий должен был многое рассказать.

— Только не в Советском Союзе, — бросил он. — У нас нет террористов. И не бывает.

— Боюсь, что все-таки бывают.

— Это невозможно.

— Те, кто поощряет чуму, рискуют ею заразиться, — заметил я.

В ответ на мое вызывающее заявление генерал зловеще напрягся, но тем не менее мы вступили на хорошо знакомую ему территорию. Он не имел права пренебречь опасностью занести заразу в собственный дом.

— Я говорю вам об этом, желая предотвратить возможность несчастья в вашей столице, — сухо заметил я. — Если вы не считаете мое сообщение достойным внимания, я сейчас же уйду.

Тем не менее я не двинулся с места. Генерал тоже. Мы оба молчали. Наконец он сказал:

— Продолжайте, пожалуйста.

— Я думаю, что террористы не русские. Насколько мне известно, их сейчас всего двое. Но мне кажется, что они постоянно живут в Москве... а к Олимпиаде получат подкрепление.

— Кто они?

Я снял очки, посмотрел стекла на свет и снова надел.

— Если вы проверите всех иностранцев, живущих в вашем городе, сказал я, — то наверняка найдете двоих людей двадцати-тридцати лет. У одного из них сильно ушиблено или сломано запястье, а у другого разбито лицо.

Кроме того, у них могут быть и другие травмы. У них желтовато-смуглая кожа, темные глаза и темные курчавые волосы. При необходимости я мог бы опознать их.

— Их имена?

— Не знаю, — мотнул я головой.

— А какие у них могут быть намерения? — спросил генерал, словно сама мысль о террористическом акте казалась ему смешной. — В нашей стране у них не будет возможности захватить заложников.

— Не думаю, что они ставят перед собой такую цель, — ответил я. Захват заложников затрудняется тем, что отнимает много времени. Нужно выставить и обсудить условия. Все это время нужно кормить и террористов, и заложников, обеспечивать физические отправления и еще множество подобных обыденных вещей. Чем дольше тянется операция, тем меньше шансов на успех. Мир устал от этих угроз и реагирует на них все более жестко. Теперь уже не видят смысла выпускать террористов из тюрем ради спасения жизни невинных людей, потому что освобожденные террористы выходят и убивают во много раз больше ни в чем не повинного народа. Я согласен с вами, что массовый киднэппинг ваши товарищи быстро смогли бы пресечь. Но эти люди не собираются никого похищать, они хотят убивать.

На лице генерала нельзя было прочесть никаких эмоций.

— И как же они будут убивать? — спросил он. — Зачем?

— Предположим, — ответил я, — что они убьют, например, лорда Фаррингфорда. Предположим, что после этого они скажут, что если такое-то и такое-то их требование не будет выполнено, умрет французский спортсмен, а может быть, немецкий или американский. Или вся американская команда. Предположим, что они перешли к новой тактике терроризма и вообще не захватывают заложников. Никто не сможет предположить, кто предусмотрен в качестве жертвы, так что потенциальными заложниками окажутся все, прибывшие на Олимпийские игры.

Генерал несколько секунд обдумывал мои слова, но не был ими убежден.

— Теоретически это возможно, — сказал он. — Но для таких действий нужно особое оружие, которого у террористов не может быть. Поэтому убийц очень быстро поймают.

— Их оружие — жидкость, — возразил я. — Чайной ложки вполне достаточно, чтобы убить человека. Ее не нужно пить. Смертельно даже попадание на кожу. И спортсмены-конники подвергаются наибольшей опасности, так как во время конных состязаний участники и зрители наиболее близки друг к другу.

Последовала новая, более длительная пауза. Я не мог представить себе, о чем думает мой собеседник. Но, когда я собрался продолжать, он прервал меня:

— Подобные средства во всех странах составляют государственную тайну и находятся под строжайшей охраной. Вы считаете, что ваши предполагаемые террористы смогут ворваться в секретные лаборатории и похитить какую-нибудь из разработок? — Учтивость тона подчеркивала, насколько невероятной кажется генералу подобная перспектива.

Я достал из кармана листок бумаги, на который переписал формулу, и протянул его генералу.

— Этот состав не является государственной тайной, его можно получить без всяких затруднений, — сказал я. — Зато убивает он за девяносто секунд. Один из моих предполагаемых террористов мог бы плеснуть его вам на голую руку так, что у вас не возникло бы никаких подозрений, и скрыться в толпе прежде, чем вы почувствуете недомогание.

Слегка нахмурившись, генерал развернул сложенный листок и прочел список.

— И что это значит? — спросил он. — Я не химик.

— Эторфин. Думаю, что это производная морфина, — пояснил я. — Первые три ингредиента — эторфин, асепромазин и хлорокрезол — служат для обезболивания. Я полностью уверен, хотя в Москве у меня не было возможности проверить, что эти три вещества входят в состав известного средства для наркоза животных.

— Для наркоза? — с сомнением в голосе переспросил генерал.

— Для усыпления лошадей и крупного рогатого скота, — пояснил я. Однако для людей оно опасно в самых малых дозах.

— Но разве станет кто-нибудь пользоваться таким опасным лекарством?

— Для крупных животных лучшего не найти, поэтому пользуются, — ответил я. — Я дважды наблюдал его действие. Первый раз его применяли для одной из моих лошадей, а второй — для быка. Оба животных быстро поправились, причем без осложнений, которых мы опасались.

— Вы присутствовали при его применении?

— Да. И каждый раз ветеринар держал наготове шприц с нейтрализующим веществом. На случай, если ему не повезет и он оцарапается об иглу шприца со снотворным. Он заполнял второй шприц прежде, чем вообще прикасался к склянке со снотворным, и все делал в резиновых перчатках. Я спросил его, а он ответил, что средство такое отличное, что стоит пойти на все эти предосторожности.

— Но это... лекарство... редкое?

Я потряс головой.

— Сравнительно распространенное.

— Вы сказали, — генерал на мгновение задумался, — вы сказали:

«Оцарапается». Значит ли это, что средство должно попасть в организм через поврежденную кожу? Но ведь вы сами сказали, что стоит лишь налить его...

— Да, — ответил я. — Действительно, большинство жидкостей не проникает сквозь кожу. Эта ничем не лучше. У ветеринаров на руках всегда бывают порезы, царапины и трещины. Если на кожу случайно попадает капля вещества, то ее тут же смывают водой.

— И ваш ветеринар заблаговременно готовил воду?

— Именно так.

— Пожалуйста, продолжайте, подбодрил меня генерал.

— Если вы еще раз взглянете на формулу, то увидите, что следующий ингредиент — диметил-сульфоксид. Этот препарат мне хорошо знаком, так как я много раз лечил им своих лошадей.

— Еще один анестетик?

— Нет. Он применяется при растяжениях связок, ушибах, воспалениях голени... В общем, при любых травмах. Как правило, это растирка или примочки.

— Но...

— В отличие от предыдущих компонентов, эта жидкость способна проникать через кожу. Она и захватывает с собой активные компоненты.

Ответом мне был мрачный понимающий взгляд. Я кивнул.

— Если анестетик смешать с примочкой, эта смесь спокойно пройдет через кожу в кровеносные сосуды.

Генерал испустил глубокий вздох.

— И что же происходит, когда эта... гм... жидкость проникает под кожу?

— Угнетение дыхания и сердечная недостаточность, — ответил я. Все происходит очень быстро и выглядит точь-в-точь как сердечный приступ.

Мой собеседник еще раз угрюмо просмотрел надпись.

— А что означает последняя строчка? — спросил он. — Антагонист налоксон.

— Антагонист — это препарат с действием, противоположным какому-то другому.

— Значит, налоксон — это... противоядие?

— Не думаю, чтобы это средство давали животным для того, чтобы вернуть им сознание. Скорее всего, ветеринар готовил шприц с налоксоном для себя.

— Следует ли мне вас понимать так, что животному может потребоваться вторая инъекция? Наркоз не проходит сам по себе?

— Механизма действия налоксона я не знаю, — ответил я. — Но, насколько мне известно, он всегда наготове, чтобы его можно было сразу же ввести.

— Из этого следует, что налоксон предназначен для людей.

— Даже террористы не станут пользоваться таким опасным средством, не предусмотрев защиты. Я думаю, что количество налоксона должно зависеть от того, сколько яда получит жертва. Видите ли, при работе с животными используются равные количества снотворного и налоксона. Возможно, бывает необходима его инъекция для снятия наркоза.

Для Малкольма, подумал я, все решил вопрос количества. Слишком много яда, слишком мало противоядия. Ему не повезло.

— Хорошо, — подытожил генерал-майор, пряча листок с формулой во внутренний карман. — Теперь расскажите мне, как вы пришли к этим выводам.

Я снова закашлялся, снова снял очки, рассмотрел и надел их. Результат моего рассказа мог оказаться совсем не таким, на который мне хотелось надеяться.

— Это началось, — сказал я, — на международных соревнованиях по конному спорту, которые прошли в Англии в сентябре. Английский журналист Малкольм Херрик, который работал здесь, в Москве, как корреспондент «Уотч», убедил Ганса Крамера украсть у ветеринара чемоданчик, в котором, в частности, были наркотики. Херрик забрал у Крамера снотворное, смешал его с растиранием, которое продается на каждом шагу... и продал все это террористам за пятьдесят тысяч фунтов.

— Вот за это? — Генерал-майор впервые не смог скрыть изумления.

— Именно... Все определялось не идеологией, а наличностью. Ведь террористы сами не производят оружия, кто-то им его продает. Пятьдесят тысяч... Вы, естественно, решили, что за такой доступный товар это чересчур большие деньги. Все дело в том, что Херрик не рассказал им, что это за препарат. Мне кажется, что он наплел, что ему удалось раскрыть государственную тайну и похитить секретную разработку одной из ваших закрытых лабораторий.

Так или иначе, они выплатили ему эти деньги, но только после демонстрации... Своего рода предварительный заезд.

Я умолк, ожидая реплики генерал-майора, но тот промолчал.

— Малую толику они использовали на Гансе Крамере, — продолжал я. Вне всякого сомнения, в качестве первой жертвы его наметил именно Херрик.

Он боялся, что Крамер расскажет кому-нибудь о том, что отдал ему препараты из чемоданчика ветеринара, и происхождение его «секретного» препарата будет раскрыто.

— Отдал? Разве он не продал их Херрику?

— Нет. Крамер симпатизировал террористам. Он действовал из идейных побуждений.

Генерал-майор поджал губы.

— Продолжайте.

— Причиной смерти Крамера посчитали сердечный приступ. Херрик и оба террориста вернулись в Москву. Я думаю, из этого следует, что он уже знал их... встречался с ними... был знаком с их взглядами. Возможно, именно поэтому у него возникла мысль продать им состав, о котором он когда-то случайно узнал. Все это должно было храниться до Олимпийских игр. Отличная маленькая мина с часовым механизмом, укрытая в темном чулане. И все шло по плану... не считая того, что появились люди, задающие вопросы об Алеше.

— А ведь именно для этого вы приехали в Москву.

Я кивнул. Закашлялся, мечтая о глотке горячего кофе. Попытался проглотить слюну, отсутствовавшую в пересохшем рту, и продолжил рассказ, изобиловавший малозаметными, но чрезвычайно опасными подводными камнями.

— С первого же момента Херрик пытался уговорить меня вернуться домой. Сначала словами, а потом попытался сбить фургоном для перевозки лошадей. Два террориста также взялись за дело. Я сижу здесь лишь потому, что мне повезло. Но когда они обнаружили — возможно, это случилось только вчера, — что заплатили огромные деньги за грошовые аптечные препараты, то страшно разозлились.

Я глубоко вздохнул, словно собирался нырнуть.

— Херрик велел им прийти в «Интурист» и наконец разделаться со мной.

Я думаю, он ожидал, что со мной разберутся, так сказать, механическим путем. Ну, скажем, разобьют голову. Но они принесли с собой склянку с «секретной» отравой. Возможно, все, что у них было. Неизвестно, что они предполагали сделать со мной, но они вылили почти всю банку на Херрика.

Генерал медленно открыл рот и, спохватившись, захлопнул его. Я без остановки продолжил:

— Со мной, кроме Херрика, было двое друзей. Нам удалось выгнать террористов. Именно поэтому у одного из них должно быть повреждено запястье, а у другого — лицо. Ну и, естественно, как и во всякой драке, они должны были получить какие-нибудь мелкие повреждения. Получив отпор, они сразу же убежали.

— Малкольм Херрик... мертв?

— Мы вызвали врача, — сообщил я. — Он решил, что Херрик умер от сердечной недостаточности. Если не будет проведено вскрытие и детальное исследование трупа, то действительную причину смерти обнаружить не удастся.

На бледном лице генерала появилась слабая тень улыбки. Он медленно потер ладонью подбородок и окинул меня оценивающим взглядом.

— Как вам удалось все это узнать? — спросил он.

— Я слушал.

— Русских? Или иностранцев?

— Все, кто разговаривал со мной, очень волновались, как бы террористы не навлекли позор на Россию во время Олимпийских игр.

— Вы говорите как дипломат, — заметил генерал. Он опять потер подбородок и спросил:

— А как насчет Алеши? Вы нашли его?

— Гм-м... — протянул я. — И Крамер, и Малкольм Херрик в агонии называли Алешу. Они оба знали, от чего умирают... Я думаю, что они еще раньше дали препарату какое-то имя... своего рода код, чтобы можно было более или менее открыто говорить о нем. Я не мог найти Алешу, поскольку такого человека нет. Это жидкость. Вернее, Алеша — это способ убийства.

## Глава 18

Юрий Шулицкий отвез меня в «Интурист» и высадил у самого входа. Он возбужденно потряс мою левую руку, доброжелательно похлопал по плечу и укатил с таким видом, будто у него гора свалилась с плеч. Он был явно доволен тем, что генерал-майор, прощаясь, пожал ему руку. На обратной дороге Юрий резко остановил машину у обочины и выдернул ручной тормоз.

— Генерал сказал, что очень рад тому, что я уговорил его встретиться с вами, — заявил он. — Он сказал, что это было правильное решение.

— Прекрасно, — искренне ответил я.

— А теперь я выполняю условия сделки.

Я удивленно посмотрел на Шулицкого.

— Вы помогли моей стране. А я расскажу вам об Алеше.

— Расскажете мне?.. — Я был озадачен.

— Я говорил очень многим, что лорду Фаррингфорду приезд в Москву не будет сулить ничего хорошего. Его будет ждать Алеша, а Алеша не из числа хороших парней.

— Вы говорили очень многим... в Англии?

— Да. Мне рассказали, как Ганс Крамер умер, говоря об Алеше. Крамер сволочь, но он приятель лорда Фаррингфорда. Поэтому Фаррингфорду не стоит ездить в Москву. Я говорил такие вещи всем подряд. Алеша опасен, и если лорд Фаррингфорд приедет, то Алеша устроит ему неприятности.

Я изумленно помотал головой.

— Юрий, но почему? Почему вы не хотели, чтобы лорд Фаррингфорд приехал в Москву?

Шулицкий долго не мог решиться ответить. Эта пауза была самой длинной за все время нашего знакомства. Шесть раз, я подсчитал, он вздергивал и опускал губу. Закурил, сделал несколько глубоких затяжек. И наконец сознался в том, что изменил своей стране.

— Мне очень не нравилось... то, как мои товарищи собираются... так сказать, использовать лорда Фаррингфорда... Мне не нравилось то, что мы следим за ним... готовим для него грязную ловушку... Мне было стыдно за товарищей, которые делали это... было стыдно... за свою страну.

Стивен и Йен дожидались меня, сидя в вестибюле. Оба были очень мрачны.

— Мой Бог! — воскликнул Стивен, когда я появился перед ними. — Они отпустили его! — Его лицо сразу расцвело обычной радостью жизни. — А где наручники?

— Надо полагать, насчет них еще не решили.

В моем новом номере нельзя было свободно разговаривать. Поэтому мы просто расположились на диванчиках в дальнем конце вестибюля и умолкали, когда кто-нибудь подходил слишком близко.

— Что случилось? — спросил Йен.

— Повезло, только и всего. Я не думаю, чтобы они приветствовали терроризм в Москве, тем более поддерживали его. Вы знаете их обычаи. Как вы думаете, пойдут товарищи на то, чтобы скрыть убийство? Я их порядком ошарашил, рассказав, что Малкольм убит.

— Здесь это легче сделать, чем где бы то ни было, старина, — ответил Йен. — Если их больше устраивает версия, что он умер от сердечного приступа, то они будут придерживаться именно ее.

— Будем надеяться, что она их устроит, — заявил я.

— Знаете, — задумчиво сказал Янг, — Стивен рассказал мне обо всем, что вы написали прошлой ночью. Можете считать меня старой глупой курицей, не способной к двум прибавить два. Но, когда я сам попытался расследовать эту историю, у меня ничего не вышло.

— Все дело в том, — улыбнувшись, ответил я, — что я знал пароль.

— Алеша? — удивленно спросил Йен.

— Нет... Лошади.

— Братство жокеев, — иронически вставил Стивен. — Члены этого братства узнают друг друга по всему миру.

— Можете не иронизировать, — надулся я. — Так оно и есть.

— Я не могу понять только одного, — сказал Йен. На его спокойном невыразительном лице не было заметно никаких признаков вчерашних волнений.

— Почему вы были так уверены, что в самом центре событий находился Малкольм? Я хочу сказать, что с виду все это было случайным стечением обстоятельств... но вы твердо стояли на своем.

Я хмыкнул.

— Само по себе это ничего не значило... просто еще одна мелочь к общей куче. Это страница из его записной книжки, которую Юрий Шулицкий послал Кропоткину. Вы помните, как она выглядела? Вся изрисована закорючками. А при каких обстоятельствах большинство людей так ведет себя? Когда слушают или ждут. Скажем, когда ожидают ответа по телефону. Если помните, внизу страницы были какие-то буквы и цифры. «DЕР РЕТ 1855, К's С, 1950». Ладно... на первый взгляд они показались мне ничего не значащими, но вчера, пока мы катались по Москве, я подумал, что... Представьте себе, что Малкольм рисует закорючки, ожидая что-то с такими номерами. Затем мы проехали станцию метро, я подумал о поездах... и вся эта чертовщина неожиданно прояснилась.

«DЕР РЕТ 1855, К's С, 1950» должно было означать «Dераrt Реterborough 18.55», а «К's С, 1950» означало время прибытия на Кинг-Кросский вокзал. Он звонил узнать расписание поездов[2].

— Но почему вы расшифровали сокращения именно так? — с любопытством спросил Стивен.

— Питерборо — ближайшая станция к Бергли.

— Значит, — медленно сказал Йен, — Бориc подслушал в поезде из Бергли в Лондон переговоры Малкольма с его друзьями о продаже товара...

— Мне это показалось вполне возможным, — ответил я. — Вернее, наиболее вероятным. И на том же самом листе бумаги, скорее всего дожида ясь ответа железнодорожной справочной, ведь иной раз их приходится ждать веками, Малкольм написал имя Джонни Фаррингфорда как кандидата на знакомство с «Алешей». Я не знаю, хорошо ли Херрик знал Джонни, но он не любил его. В разговоре он назвал Джонни дерьмом.

— Но как он мог дать кому-то столь компрометирующую бумагу? — удивился Стивен. — Неужели он был настолько глуп?

Я потряс головой.

— Бумажка попала ко мне лишь благодаря невероятно удачному стечению обстоятельств. Столь же невероятным оказалось то, что я смог понять записи.

А для Малкольма это были просто бессмысленные каракули, клочок бумаги, годный лишь на то, чтобы выбросить его... или дать кому-нибудь для таких же случайных записей.

— Как ваш кашель? — сменил тему Стивен.

— Чертовски скверно. Что вы скажете насчет ленча?

Нас было трое, поэтому мы заняли отдельный столик рядом с моим прежним, за которым все так же сидели Уилкинсоны и Фрэнк.

Йен милостиво взирал на Фрэнка.

— Сохранился ли статус-кво в ваших с ним отношениях? — негромко спросил он меня.

— Вы имеете в виду, знает ли он, что я о нем знаю? — уточнил я. Нет, не знает. Знает ли он, что вы знаете? Кто знает!

— Знает ли он, что я знаю, что вы знаете, что они знают, что она знает, что вы знаете? — сказал Стивен.

Миссис Уилкинсон наклонилась ко мне из-за соседнего столика.

— Мы уезжаем во вторник, — сообщила она, — а вы? Мы с папочкой нисколько не жалеем, что пора возвращаться домой, правда, папочка?

Папочка выглядел так, словно готов был немедленно ехать в аэропорт.

— Надеюсь, что да, — ответил я.

Пришла Наташа со вздернутыми бровями и застывшей улыбкой и сообщила мне, что я не сдержал обещания предупреждать ее о своих отлучках.

Все шло как обычно, за исключением того, что мое мясо на этот раз ел Стивен.

После ленча мы втроем поднялись ко мне в номер. Йен и Стивен взяли пальто и шапки, которые оставили в комнате перед тем, как идти в ресторан.

Пока мы договаривались, кто кому будет звонить и когда мы в следующий раз встретимся, в дверь резко постучали.

— Боже, только не это... — простонал Йен, прикладывая руку к шишке на голове.

Я подошел к двери и спросил:

— Кто там?

Молчание.

Подошел Стивен и задал тот же вопрос по-русски.

На этот раз ответ прозвучал, хотя Стивен не обрадовался, услышав его.

— Он сказал, что его прислал генерал-майор.

Я повернул ключ и открыл дверь. В коридоре стояли двое крупных мужчин с бесстрастными лицами, одетых в длинные шинели и форменные фуражки. Стивен был потрясен. Он явно решил, что представители власти явились, чтобы немедленно выслать нас из страны.

Один из пришедших вручил мне заклеенный конверт, адресованный Рэндоллу Дрю. В нем лежала краткая, написанная от руки записка: «Прошу Вас проследовать с моими сотрудниками» и подпись: «Генерал-майор».

Бледный Стивен, глядя на меня округлившимися глазами, сказал:

— Я подожду здесь. Мы оба подождем здесь.

— Нет, — ответил я. — Лучше идите. Я позвоню.

— Если вы не позвоните, то прямо с утра я отдам вещи Оливеру Уотермену. Правильно?

— Угу.

Я взял из гардероба пальто, шапку и оделся. Два крупных неулыбчивых человека спокойно ожидали. Затем мы впятером вышли и почти без слов спустились на лифте.

Когда мы шли через вестибюль, поспешно расходившиеся в стороны люди провожали нашу группу испуганными взглядами. Очевидно, все сразу поняли, какую организацию представляют мои сопровождающие и почему они идут рядом со мной. Никому не хотелось разделить мое несчастье.

На улице мы подошли к большому черному автомобилю официального вида.

За рулем сидел водитель в форме. Мне предложили сесть на заднее сиденье. Я успел бросить взгляд на напряженные лица Йена и Стивена, стоявших бок о бок на тротуаре. Затем машина тронулась с места и, описав круг, направилась в сторону площади Дзержинского.

Здание Лубянки занимало одну из сторон площади. Глядя на длинный фасад, можно было подумать, что за ним находится какоенибудь страховое общество. Но все знали, что это не так. Автомобиль проскочил мимо, завернул за угол и остановился перед бледно-голубым старинным домом с белыми лепными украшениями. В ясный день на него было бы приятно посмотреть.

Конвоиры распахнули передо мной дверь автомобиля, и мы вошли в здание. Не могу сказать, Лубянка это была или нет, но детским садом тут тоже не пахло. Мы целеустремленно шли по широким казенного вида коридорам и остановились перед большой дверью без всяких обозначений. Один из конвоиров постучал, открыл дверь и отступил в сторону, пропуская меня. У меня пересохло в горле и заколотилось сердце.

Я вошел и оказался в удобном старомодном кабинете, где было много темного полированного дерева и застекленных шкафов. Письменный стол. Еще один стол. Три-четыре стула. И у окна с отодвинутой тяжелой шторой генерал-майор, поглядывающий на улицу.

Он пошел мне навстречу и протянул руку. Я же почувствовал такое облегчение, что подал ему свою больную правую и постарался не вздрагивать, когда он ее пожал. Догадывается ли он, что я только что провел самые страшные полчаса в своей жизни?

— Заходите, — сказал он. — Я хочу вам кое-что показать.

В задней стене кабинета находилась вторая дверь. Генерал провел меня через нее, и мы оказались в другом, более узком коридоре. Еще несколько ярдов... Снова дверь, за ней лестница... Мы спустились на следующий этаж и пошли по еще одному коридору, пустому и скудно отделанному.

Мы остановились перед гладкой металлической дверью без каких-либо обозначений. Генерал-майор нажал кнопку, дверь открылась. Он вошел первым, пригласив меня следовать за собой.

Я вошел в ярко освещенную квадратную комнату без мебели.

Около стен напротив друг друга стояли два вооруженных охранника, а между ними на прикрепленных к полу табуретках сидели два человека со скованными за спиной руками.

Мое удивление при виде их не шло ни в какое сравнение с их реакцией на мое появление. Один из них плюнул, а другой произнес какую-то фразу, которая, похоже, потрясла даже сотрудников КГБ.

— Это те самые люди? — спросил генерал-майор.

— Да.

Я всмотрелся в лица, которые запомнил с обеда в ресторане «Арагви». В глаза, которые видел на улице Горького и под мостом. В души, отягощенные убийством Ганса Крамера и Малкольма Херрика.

Один, со свисающими усами, казался немного старше. Он приоткрыл губы, сверкая зубами в подобии ухмылки. Даже здесь он источал ожесточенную враждебность.

У другого было туго обтянутое кожей костлявое лицо с большими глубокими глазницами, типичными для фанатиков. Его бровь и щеку пересекал алый шрам, нижняя губа была разбита.

— Который из них убил Херрика? — спросил генерал.

— Тот, что с усами.

— Он сказал, что у него сломано запястье, — сообщил генерал. — Они ждали вылета в аэропорту. Мы нашли их без всяких хлопот. Кстати, они почти не говорят по-английски.

— Кто они такие? — поинтересовался я.

— Журналисты. — Казалось, что он удивлен этим открытием. — Тарик Занетти, — он указал на человека с усами, — и Мехмет Зараи.

Их имена ни о чем мне не говорили. К тому же было очень маловероятно, что именно так их звали от рождения.

— Они жили в одном доме с Херриком, — сказал генералмайор. — Они могли встречаться ежедневно.

— Они из какой-нибудь организации вроде «красных бригад»?

— Мы считаем, что это какая-то новая отколовшаяся группа. Но все же мы успели кое-что выяснить уже во время предварительного допроса. Я послал за вами, как только их доставили сюда. Я сейчас кое-что вам покажу. Когда мы обыскали багаж, который был при них, то нашли вот это. — Он вынул из кармана письмо и дал его мне. Я развернул листок, но он был покрыт машинописным текстом на языке, который я не смог признать даже по виду. Покачав головой, я протянул листок генералу.

— Посмотрите текст, — посоветовал он. Я последовал его совету, и наткнулся на знакомые слова: «Эторфин... асепромазин... хлорокрезол... диметилсульфоксид».

— Это копия доклада химической компании, — пояснил генерал, — об анализе, проведенном по просьбе вашего усатого приятеля. Похоже, что он получил его как раз вчера.

— Значит, они хотели выяснить, что же на самом деле купили?

— Похоже на то. — Он взял у меня письмо и положил в карман. — Вот и все. От вас требовалось лишь опознать этих людей. Вы можете вернуться в Англию когда хотите. — Чуть поколебавшись, генерал добавил:

— Я полагаю, что вы будете осторожны.

— Буду, — подтвердил я. Настала моя очередь задуматься. — Но... у этой парочки есть, так сказать, коллеги... И смесь существует.

— Не исключено, — резко сказал генерал, — что придется обыскивать всех посетителей при входе на спортивные сооружения.

— Есть более простой способ.

— Какой же?

— Будет лето... Следите за всеми, кто будет в перчатках. Если под ними окажутся резиновые перчатки, смело арестовывайте их.

Генерал окинул меня взглядом из-под очков, потер подбородок ладонью и медленно сказал:

— Теперь я понимаю, почему разбираться с этим делом поручили именно вам.

— И в любом случае готовьте побольше налоксона.

— Мы примем меры предосторожности.

Я в последний раз взглянул в исполненные неприкрытой ненависти лица террористов и подумал, до какой же степени эти люди должны были противопоставить себя остальному человечеству, исковеркать свои души, чтобы стать теми, кем они сегодня являлись.

Переросшее в яростную ненависть естественное презрение молодежи к безобразному состоянию, до которого старшие довели мир. Стремление жестоко карать тех, кого они презирают. Полное неприятие родительской любви. Постоянное глумление над всеми формами власти. Постоянное сожаление о невозможности поголовно расправиться со всем презираемым большинством человечества.

И все более глубокие нарушения психики... самовнушение, что неприятие их обществом — грубая ошибка общества и что для того, чтобы перестать быть отверженными, нужно уничтожить само общество. Необходимость внушать ужас и причинять боль для того, чтобы насытить свое вечно голодное самолюбие. Абсолютный возврат к поиску причины для действия в примитивных эмоциях, которые принимаются за своего рода божественный гнев. Выбор недосягаемых целей для того, чтобы бесконечно оправдывать применение сильнодействующих средств. Экстатическое, равносильное оргазму, ощущение от того, что мир вокруг них превращается в пустыню.

— О чем вы думаете? — спросил генерал-майор.

— Они нашли себе оправдание. — Я с облегчением отвернулся от арестованных. — Разрушать куда легче, чем строить.

— Они свиньи, — с презрением воскликнул он.

— Что вы с ними сделаете?

Но на этот вопрос генерал не собирался давать прямого ответа. Он сказал подчеркнуто дружелюбным тоном:

— Их газетам потребуются новые сотрудники.

Перед «Уотч» стоит та же проблема, подумал я. И тут меня осенило.

Круг замкнулся.

— Ульрика Майнхоф была журналисткой, — сказал я.

## Глава 19

Самолет, на котором я вернулся домой, встречал в Хитроу один из приближенных Хьюдж-Беккета. Он повез меня на мероприятие, которое назвал небольшой предварительной беседой, а я — мерзкой неприятностью.

Всю дорогу в офис «мандарина» я кашлял и протестовал, но в ответ получил лишь неискренние извинения и крохотную рюмку хереса, хотя для того, чтобы хоть немного вернуть меня к жизни, требовалось не меньше полстакана виски. Меня бил озноб.

— Разве нельзя было подождать до завтра? — спросил я.

— Принц хочет встретиться с вами завтра утром на скачках в Фонтуэлл-Парке.

— Я собирался полежать в постели.

Мой спутник игнорировал такой легкомысленный ответ.

— Что с вашей рукой? — поинтересовался он, глядя на перевязанную кисть — прощальный привет Стивена и Гудрун.

— Пальцы разбиты. Но все на месте. — У меня гора свалилась с плеч.

От радости, что удалось вернуться в мир, где непрерывно чувствуется дыхание свободы. От того, что по улицам ходят улыбающиеся люди. От рождественских елок и сверкающего изобилия ярко освещенных магазинов. Тот, кому претит общество богачей, может выбрать простую жизнь. Выбор — это привилегия свободных людей.

Хьюдж-Беккет сидел в удобном кресле и разглядывал тыльную сторону своей ладони.

— Ну и как... э-э... прошла поездка? — спросил он. Я почти дословно повторил ему то, что рассказывал генерал-майору в Москве. Хьюдж-Беккет оторвался от изучения руки и мысленно погрузился в жизнь, столь отличную от его обыденного скучного существования.

Я рассказывал, меня сотрясал кашель, и он угостил меня еще одной рюмкой хереса, на этот раз чуть побольше.

— В целом я могу заключить, что все должно пройти спокойно, — сказал я, завершая рассказ. — А что касается Джонни Фаррингфорда... Да, я не получил никаких формальных гарантий, но сомневаюсь, что после всего случившегося товарищи сочтут его подходящей кандидатурой для провокаций. Мне представляется, что поездка ничем ему не грозит... но решать это, конечно, должны вы с принцем.

Я встал. Я действительно чувствовал себя совершенно больным. Правда, ничего удивительного в этом не было. Такова моя жизнь.

Хьюдж-Беккет проводил меня до подъезда и отправил домой в служебном автомобиле. Из этого можно было сделать вывод, что его мнение о значении лошадей для этого мира коренным образом изменилось.

Оказалось, что встреча с принцем в Фонтуэлл-Парке включала в себя ленч, в котором участвовал он сам, принцесса, Джонни Фаррингфорд, председатель скачек, несколько распорядителей и великосветских дам. Все собрались в зале со стеклянными стенами наверху трибун, откуда открывался вид на зеленое поле.

Было много шампанского и цивилизованных дружеских бесед. Все это в другой день доставило бы мне большое удовольствие, но за моей спиной все еще маячила тень Москвы, я думал об опасениях Бориса и Евгения, о сомнениях и предостережениях Юрия, Миши и Кропоткина. Я был бы очень рад со временем услышать от Йена и Стивена, что никому из них оказанная мне помощь не вышла боком.

Всю ночь я провертелся в постели в номере гостиницы, а утром нанял автомобиль с водителем, чтобы ехать на скачки. Я использовал почти все средства, хранившиеся в моей пластмассовой коробке, но без заметного результата. Мне чертовски надоело напрягаться, захватывая воздух легкими, в которых хлюпало, как в болоте, и с таким же усилием выдыхать. Правда, раза два за свою дурацкую жизнь мне приходилось в таком состоянии участвовать в скачках, так стоило ли расстраиваться из-за необходимости сыграть роль в несложном спектакле? В памяти возникли обрывки шотландской баллады об умирающем лорде Рэндолле, с которым я еще ребенком привык отождествлять себя.

Это был скорее фон, чем сознательное воспоминание, но теперь знакомые слова приобрели новое значение. «...постелите скорей мне постель, Я устал, я вернулся с охоты И хочу поскорее заснуть.»

— Рэндолл, — обратился ко мне принц, — нам нужно поговорить.

Мы разговаривали урывками весь день. В перерывах между заездами мы разговаривали на балконе распорядителей, когда все остальные спускались на парадный круг смотреть лошадей.

«...постелите скорей мне постель...»

— Против Джонни было два заговора, — сказал я.

— Два? — удивился принц.

— Угу... Учитывая его положение, он первоочередная цель для всяких мерзавцев и всегда ею останется. Это действительность, с которой нужно смириться.

Я рассказал принцу о террористах и об идентификации «Алеши». Это потрясло его куда сильнее, чем двоих коварных интриганов — Хьюдж-Беккета и генерал-майора КГБ.

— Ужасно. Ужасно, — повторял он.

— К тому же, — взял я быка за рога, — одна из его слабостей привлекла внимание КГБ.

— Что вы имеете в виду?

Я объяснил насчет интереса Джонни к порнографии.

— Джонни? — Принц был удивлен и весьма рассержен. — Чертов дуралей... Неужели он не понимает, что пресса только и ищет возможности зацепиться за что-нибудь подобное?

— Если его предупредить, сэр...

— Предупредить? — У принца был мрачный вид. — Можете предоставить это мне.

Сейчас я для него всего лишь назойливая муха, подумал я.

Но в этот момент принц припомнил минувшие события.

— Но, послушайте, Рэндолл, — воскликнул он. — А как же эти двое, которые напали на Джонни в тот день, когда вы приехали ко мне? Когда он врезался в вашу машину... Откуда они взялись? Это были... террористы?

— Нет... Гм-м... На самом деле их вовсе не было.

Он окинул меня истинно королевским взглядом.

— Вы хотите сказать, что Джонни лгал?

— Да, — без особого вдохновения подтвердил я. — Я уверен в том, что он их выдумал.

— Но этого не может быть! Он был сильно избит.

Я покачал головой.

— Он получил травмы, врезавшись в мой автомобиль.

— Опомнитесь, Рэндолл, — с раздражением сказал принц. — Он врезался только потому, что уже был избит!

— Э-э... Я думаю, сэр, что он потерпел аварию потому, что не выносит вида крови. Я думаю, что он порезал палец... специально, чтобы пошла кровь... он хотел испачкать себе лицо. Он хотел, чтобы история о том, как на него напали, выглядела более убедительной. А когда он оказался перед вашим домом, то потерял сознание. Он держал ногу на акселераторе, и его автомобиль продолжал мчатьс вперед.

— Не может быть, чтобы вы оказались правы. — Спросите его сами, сэр.

«...постелите скорей мне постель...»

— Но почему, Рэндолл? Зачем ему понадобилось сочинять эту историю?

— Он страстно мечтает попасть на Олимпийские игры. При этом он не хотел, чтобы люди говс рили о его отношениях с Гансом Крамером, которые были не настолько невинны, как он хотел на уверить, но ничего ужасного в них действительно не было. Я склонен считать: он боялся, что вы узнаете об этом знакомстве, откажете ему в покупке новой лошади... Поэтому он придумал двоих людей, избивших его, чтобы убедить вас не посылать меня на поиски Алеши.

Я близок к уверенности, что Джонни знал, никакого скандала не было, и представления не имел, до чего я мог бы докопаться, расследуя события, связанные с Гансом. Он не желал этого расследования, вот и все.

Принц выслушал меня с удивленным видом.

— Но это привело к обратному результату. После всего происшедшего я утвердился в уверенности, что с этими слухами необходимо разобраться.

Я посмотрел сверху, как Джонни и принцесса пробираются в толпе, возвращаясь на свои места перед очередным заездом. Его ярко-рыжая шевелюра сияла под декабрьским небом, как начищенная медь.

— Он прекрасный наездник, сэр, — вздохнул я.

Принц искоса посмотрел на меня.

— Все мы порой делаем глупости, не так ли, Рэндолл? Вы это хотели сказать?

— Да, сэр.

«...И хочу поскорее заснуть.»

— Но почему вы так уверены, что это не были ваши террористы?

— Потому что, по словам Джонни, это были самые обычные люди. Джонни рассказал мне, что они ничем не отличались от других англичан... а террористы совсем не были на них похожи.

Джонни и принцесса поднялись по лестнице и вышли на балкон. Принцесса пребывала в самом безмятежном настроении, но Джонни в моем присутствии весь день чувствовал себя неуютно.

— Джонни, хорошо ли вызнали Малкольма Херрика? — спокойно спросил я.

— Кого?

— Херрика. Журналиста. Он писал для «Уотч».

— Ах, этого... — Было видно, что воспоминание не доставило Джонни никакого удовольствия. — Он был в Бергли. И все время увивался вокруг Ганса. Э-э... Ганса Крамера. — Он умолк, в чем-то засомневавшись, но потом пожал плечами и продолжил:

— Мне не нравился этот тип. Спросите, почему?

Он все время называл меня «парень». Не могу сказать, чтобы это было мне по душе. Я посоветовал ему пойти в задницу. И с тех пор его не видел.

Слова «пошел в задницу» показались мне недостаточно веской причиной для того, чтобы поместить человека на первое место в списке приговоренных, как это сделал Малкольм. «Парень», «пошел в задницу»... следующая станция «Алеша».

«Я устал, я вернулся с охоты...»

— Карты на стол, Джонни, — сказал принц. — Били тебя эти двое парней или нет?

За краткий миг на лице Фаррингфорда отразилось множество эмоций. Он начал было кивать, но затем пристально посмотрел на меня, по выражению моего лица угадал, что я вывел его на чистую воду, и виновато улыбнулся, как нашкодивший мальчишка.

Принц поджал губы и покачал головой.

— Джонни, пора взрослеть, — сказал он.

Двумя днями позже, во время уик-энда, ко мне пришла Эмма, серебристая, хрупкая и переполненная энергией.

— Как гнусно с твоей стороны валяться в кровати, — заявила она. Ненавижу смотреть на перекошенную лихорадкой рожу.

Она непрерывно носилась по комнате, пытаясь растратить свою энергию в бесцельном движении.

— Ты хрипишь, как старая бабка, — сообщила она. — И плюешься... действительно отвратительная болезнь.

— Я думал, что тебя привлекает проза жизни.

— Почему ты попросил меня прийти? — спросила Эмма, перекладывая щетки на моем туалетном столике. — Обычно когда ты болеешь, то требуешь, чтобы я держалась подальше.

— Хотелось побыть в твоем обществе.

— О! — Эмма посмотрела на меня взглядом раненой птицы, на ее лице появилось смущение, и она быстро вышла из комнаты. Вечер пятницы, подумал я. Еще не пришло время говорить правду.

Через час Эмма вернулась с подносом. За это время она успела приготовить ужин: суп, хлеб, сыр, фрукты и бутылку вина.

— Это все оказалось под рукой, — сказала она, пресекая любые вопросы, — так что я решила притащить все сюда.

— Прекрасно.

Мы спокойно ели, и Эмма расспрашивала меня о Москве.

— Тебе могло бы там понравиться, — сказал я, очищая мандарин. Видишь ли, там тебе пришлось бы в обязательном порядке вести ту жизнь, которой ты живешь здесь из чувства протеста.

— Иногда я тебя ненавижу.

— Если тебе когда-нибудь надоест твой магазин, — сказал я, — я мог бы предложить тебе другую работу. Здесь.

— Какую же?

— Горничная. Няня. Повар. Прачка. Прислуга. Работница на ферме. Жена.

— Не выйдет.

Я смотрел на сияющий водопад платиновых волос, на нежное, любимое и такое решительное лицо с совершенными чертами. Молодежь не может измениться. Каждый из них мятежник, романтик, пуританин, фанатик, лицемер, святой, участник общественных движений, террорист. Некоторые становятся такими в молодости и остаются навсегда. Эмма никогда не сможет вернуться к той обеспеченной, размеренной жизни, от которой отказалась. Она навещает эту жизнь во время уик-эндов, пока ей нравлюсь я, но в один из понедельников она уедет с утра и больше не вернется.

Я могу сожалеть об этом, могу чувствовать себя одиноким, но, увы, она удручающе права.

Как долгосрочная перспектива, это не могло ее устроить.

В новогоднем номере «Коня и пса» я прочел, что немцы продали одну из своих лучших молодых лошадей лорду Фаррингфорду, который будет готовить ее к участию в Олимпийских играх.

# Примечания

1

Щетки-волосы за копытом у лошади.

2

Dераrt Реterborough — отправляется из Питерборо (англ.).