# Её запретный рыцарь

Рекс Стаут

## Глава 1. Чемпион и леди

— Ну, парень, хорош, — сказал Том Догерти. — Вали отсюда.

— Что ты имеешь в виду? — прозвучал задиристый вопрос.

Догерти смерил собеседника суровым взглядом:

— Тебе прекрасно известно, что я имею в виду. Шлепай к сигарной стойке и чеши там языком с буфетчицей.

А здесь, — он кивнул в сторону столика с телеграфным аппаратом, за которым сидела Лиля Уильямс, покрывшаяся румянцем под похотливым взглядом молодого человека, — тебе нечего делать. Держись отсюда подальше, и чем дальше — тем лучше.

— Ха, твоя собственность?

Догерти угрожающе прищурился.

— Еще одно слово, — процедил он, — и я тебе вмажу. А теперь — выметайся.

При этой угрозе брови молодого человека поползли вверх, словно от сильного удивления.

— Слушай, — спокойно сказал он, — зря ты это затеял. Говоря «вмажу», ты выводишь меня из душевного равновесия. Постарайся быть повежливее. Помимо всего прочего, я хороший парень и, если эта брюнеточка — твоя, а она словно персик, буду рад пощипать травку где-нибудь в другом месте. Если она и правда твоя, могу тебя поздравить, что ты обладаешь…

Но тут цветистая речь молодого человека была эффектным образом прервана. Он пошатнулся, но не упал, получив от Догерти профессиональный удар в челюсть, потом отступил на пару шагов и вскинул руки, чтобы защитить лицо. Затем к щекам его прилила кровь, он опустил кулаки и натянуто улыбнулся.

— В таком случае, — тихо произнес он, — куда пойдем?

— В бильярдную, — вежливым тоном ответил Догерти. «В этом парне что-то есть», — подумал он.

За стычкой наблюдали с полдюжины скучавших в вестибюле мужчин, которые теперь тоже потопали в бильярдную. Когда они вошли, маркер и пара игроков удивленно вскинули на них глаза.

В вестибюле красотка за прилавком с сигарами, известная также как мисс Хьюджес, вытянула шею до невозможной длины, словно пытаясь увидеть, что происходит за двумя поворотами. Лиля Уильямс, против своей воли ставшая причиной столкновения, сидела на стуле, дрожа и закрыв лицо руками.

Вскоре Догерти и правда убедился, что «в этом парне что-то есть». Не успел он встать в свою любимую стойку — а Догерти некогда брал призы в боксерских соревнованиях, — как ему почудилось, что на него обрушился бешеный безмолвный ураган.

Он как будто оказался в центре сумасшедшего круговорота из тысячи рук и кулаков, и это его несколько озадачило. Но хуже всего было то, что иногда удары достигали цели. Ничего более невероятного нельзя было и представить: Догерти ощутил неуверенность, потому что перед ним был не человек, а ураган.

Догерти наугад выбрасывал вперед кулаки и вдруг почувствовал, что какая-то неодолимая сила отшвырнула его назад. Он тяжело рухнул на стол и благодаря этому не упал на пол.

Открыв глаза, он увидел, что молодой человек стоит перед ним, весело улыбаясь. Свидетели этого поединка замерли у стены, и на их лицах была смесь удивления и удовольствия.

— Ну вот и Том схлопотал, — подвел итог Билли Шерман.

Эта реплика вернула Догерти веру в себя. Он яростно бросился на своего противника и, увлекаемый силой инерции, вместе с ним повалился на пол. Когда они поднимались, он что есть мочи вмазал молодому человеку в ухо.

Но ураган причинил ему слишком большой урон.

Череда ударов по носу и зубам не давала ему прийти в себя, его руки без толку молотили воздух. Потом он почувствовал удивительную легкость, за ней все погрузилось во тьму. Догерти понял, что лежит распростершись на полу, и решил остаться в таком положении.

— Что с тобой, старик? — послышался голос.

Догерти открыл глаза и слабо улыбнулся.

— Это ты, Дюмэн! Я-то в порядке. А вот он не знает, как надо драться. Думает, что он — семафор? Чем это он мне заехал?

Француз наклонился, подхватил его под мышки и помог подняться на ноги. К ним, чтобы помочь, шагнули еще двое, но Догерти жестом остановил их.

— Садись сюда, приходи в себя, — сказал Дюмэн. — Из-за чего ссора?

— Женщина, прекрасная женщина, — хихикнул Гарри Дженнингс.

— Заткнись! — рявкнул на него Догерти и повернулся к Дюмэну: — Этот щенок оскорбил мисс Уильямс.

— Дорогуша, — послышался голос, — как ты смеешь меня так называть после того, что произошло?

Тебе требуются дополнительные аргументы?

Догерти исподлобья посмотрел на недавнего противника.

— Нет, спасибо, — сухо ответил он. — Свою прыть ты уже показал. У меня сейчас сбито дыхание, но это вовсе не означает, что ты мужчина. Всякий, кто оскорбляет мисс Лилю Уильямс, — щенок, и останется таковым, пока не извинится.

— Ты, как я понял, защитник юных леди, — подытожил молодой человек.

— Называй это как хочешь. Но я ее друг.

— И я, — добавил Дюмэн.

— И я… И я… — послышались голоса их приятелей.

Молодой человек выразительно присвистнул:

— Так много! Везет ей. И еще одному дружку она наверняка найдет применение.

— В следующий раз, — многозначительно изрек Гарри Дженнингс, — нас будет пятеро или шестеро. Думаю, тебе скучать не придется. Так что лучше воздержись от замечаний наподобие тех, которые ты только что произвел на свет. Они нам не нравятся.

— Не нравятся — и черт с вами! — Тут парень запнулся и задумался, потом продолжил: — Слушайте, вы. Меня не запугаете. Я всех вас сделаю в один момент. Но я не привык мелочиться — предпочитаю играть по-крупному. Что касается вашей мисс Уильямс, то она меня заинтересовала. Но если у вас есть какие-то веские доводы, чтобы я умерил пыл, семейные дела, например, или любовная драма, — буду рад вас выслушать, ковбойчики, и приму к сведению.

— Да неужто! — бросил Дюмэн. — Кто ты такой?

— Оставь его, — вступил в разговор Догерти. — Он мне нравится. Хочу с ним немного поболтать.

Молодой человек улыбнулся и протянул ему руку:

— Меня зовут Дрискол, Боб Дрискол.

— Том Догерти, — последовал исполненный достоинства ответ.

Они пожали друг другу руки и прошли к креслам в углу бильярдной. Догерти приступил к делу. Его дружки, зная, что он боек на язык, топтались поблизости, посматривая и в сторону бильярдного стола, на котором начали разыгрывать партию Гарри Дженнингс и Билли Шерман.

Дрискол, воспользовавшись небольшой паузой, немного осмотрелся.

Вентиляция не справлялась со своими обязанностями, и в бильярдной висел табачный дым, свою лепту вносили курильщики из прилегающего бара. С непривычки щипало глаза, но игроки и завсегдатаи, которым нечем было больше заняться, чувствовали себя в бильярдной вполне комфортно. Они чувствовали себя здесь как рыба в воде.

По периметру длинного и узкого помещения стояли кресла и высокие стулья, с них было удобно наблюдать за игрой на установленных посередине пяти столах. На стенах висели фотографии красоток актрис и скаковых лошадей, а также копии правил Национальной ассоциации бильярда; между столами располагались подставки для киев. С одной стороны была широкая арка, ведущая в отель, с другой — вход в бар.

Там и сям стояли небольшие столики, и одетые в белое официанты были готовы немедленно выполнить любой заказ игрока, почувствовавшего жажду после напряженной партии.

Посетителей было немного, и вовсе не потому, что отель «Ламартин» потерял популярность, пик которой в районе Мэдисон-сквер пришелся на 90-е годы. Просто было всего десять часов — время, когда уважающие себя завсегдатаи Бродвея думают о том, не соснуть ли еще часок, или встают, чтобы всерьез заняться решением вопроса о завтраке. Поэтому в бильярдной никак не могло быть много народу.

Игра шла только за одним столом — партию начали Гарри Дженнингс и Билли Шерман, и зрителей было мало.

В дальнем конце зала одетый в белое официант расставлял перевернутые во время только что закончившейся стычки кресла. Увидев это, Дрискол хмыкнул и повернулся к сидевшему рядом Догерти.

— Дело не стоит и выеденного яйца, — промолвил тот. — Просто мы друзья мисс Уильямс и никому не позволяем ее обижать. Вот и все.

— Все, да не совсем. Мы же решили говорить как мужчина с мужчиной. Вот что тебе скажу: где я только не бывал в этом городе — и в подземках, и в надземках, а впервые почувствовал, что мое сердце при виде женщины заходило ходуном, как маятник в часах с недельным заводом. Разве я не имею права ей об этом сказать? Только потому, что у нее есть друзья?

Едва ли.

Догерти посмотрел на него с интересом и кивнул:

— Со мной точно так же.

— Как?

— Как маятник в часах с недельным заводом.

— Да ну!

— Вот тебе и «ну». — Догерти замялся. — Пожалуй, надо начать с самого начала. Иначе ты не поймешь, что мы чувствуем. Эх, была не была… — Он немного помолчал и продолжил: — Впервые мисс Уильямс здесь появилась месяца два назад. Мы все время зависали в «Ламартине» — Дюмэн, Бут, Шерман, Дженнингс, я и еще пара ребят. Ну и вот, захожу я как-то в вестибюль и что вижу? За телеграфом сидит та, кого я потом назвал Царицей Египта. «Ага, — сказал я себе, — новенькая» и не теряя времени встал так, что не заметить меня было невозможно. Она — ноль внимания. Я подошел поближе. Никаких эмоций. Тогда я совсем было уже приготовился перейти к решительным действиям, но тут ввалились Дюмэн с Дженнингсом и, увидев, в чем дело, поспешили мне на помощь.

«Кто это?» — спросил Дженнингс.

«Царица Египта, — ответил я. — И времени терять нельзя».

И мы перешли в наступление.

У Дюмэна была с собой целая пачка купюр: у одного богатея завелось слишком много лишних денежек, а Дюмэн у нас хиромант, ты знаешь. И в тот день мы послали пять миллионов телеграмм, потому что другим способом из нее было и слова не вытянуть. Вспоминаю как кошмарный сон. Ты пробовал когда-нибудь сочинить телеграмму, не зная ни что сказать, ни кому ее отправить?

«Сколько с меня?» — спросил я, протягивая ей адресованную моему брату в Трентоне телеграмму, в которой писал, что у меня все в порядке, и выражал надежду, что и у него все о'кей.

«Шестьдесят центов», — сказала Царица Египта.

«Да, — сказал я, пытаясь завязать разговор, — вот что мне меньше всего нравится. Лучше заплачу лишних пять долларов за обед или за билеты на шоу — ненавижу платить за телеграммы. Но, конечно, я не хочу сказать, что всегда готов пойти на любое шоу».

«Шестьдесят центов», — повторила Царица Египта.

«А насчет поесть — за хороший обед и десяти долларов не жалко».[1]

«Пожалуйста, шестьдесят центов».

И так продолжалось целый день. Больше из нее не удалось вытянуть ни слова. Казалось, дело безнадежное. Дженнингс начал выходить из себя.

«Ты сделал ошибку, Догерти, — сказал он. — Она точно из Египта, но не царица. Она сфинкс».

И как с этим не согласиться?!

Время пролетело незаметно. Мы сидели в углу, пытаясь сочинить еще одну телеграмму, когда почувствовали, что кто-то подошел к нам вплотную. Это была Царица Египта, уже в пальто и шляпке, готовая идти домой. Не успели мы и рта раскрыть, как она говорит:

«Вы должны извинить меня за то, что я скажу. Полагаю, что вы джентльмены, и потому к вам обращаюсь.

Кажется, вы весь день пытались надо мной подшутить.

Не сомневаюсь, что, узнав, как вы мне досаждали и сколько горечи принесли, вы непременно раскайтесь, и я получу от вас обещание впредь так не делать. В противном случае я буду вынуждена отказаться от должности».

Хорошенькое дельце! Дюмэн хотел что-то ответить, но не успел рта раскрыть, как ее и след простыл. Ну, ты понимаешь, что мы почувствовали.

Больше мы ее не беспокоили, но на следующий день появился Бут. Мы его немного повоспитывали. Потом Шерман. Он оказался самым упрямым. И потом каждый день появлялся кто-то новенький и начинал к ней клеиться, хотя, пока он держал себя в рамках, мы не вмешивались. А сегодня вот ты. Теперь она уже не Царица Египта, а мисс Лиля Уильямс, то есть лучше любой царицы.

— Но послушай, — продолжал упорствовать Дрискол, — по какому праву вы мне мешаете?

— Ну, — замялся Догерти, — может, и нет у нас такого права. Зато есть еще пара деталей, о которых я тебе не сказал. Первая — у нее ни отца, ни матери. Она совсем одна. Такие дела. Любая мать делает вот что: если вокруг ее дочери начинает нарезать круги какой-нибудь парень, она его спрашивает: «Кто ты и что ты и какие у тебя намерения?» Вот нам и показалось, что кому-то надо это спрашивать. И мы теперь вроде как ее мамаши.

— Но у меня нет никаких намерений.

— В том-то и фокус, что у тебя нет намерений. Значит, и делу конец.

Игроки в бильярд о чем-то заспорили, и Догерти посмотрел в их сторону. Когда он повернулся обратно, Дрискол стоял рядом и протягивал ему руку.

— Ты — парень что надо, — сказал он. — Держи пять.

— А ты — настоящий джентльмен, — ответил Догерти, пожимая ему руку.

— А теперь — не представишь меня мисс Уильямс?

Догерти немного смутился.

— Хочу перед ней извиниться, — объяснил Дрискол.

— Ну да. Конечно. Я совсем забыл. Пошли.

На полпути к дверям к ним подошел Дюмэн.

— Ну? — спросил он.

— Все в порядке, — успокоил его Догерти. — Дрискол — джентльмен.

— Mon Dieu![2] — воскликнул коротышка-француз. — Это меня не удивлять. Потому что этот маленький мадемуазель Уильямс — неприступный.

Он вернулся к бильярду, а Догерти и Дрискол прошли в вестибюль отеля.

В нем, по сравнению с бильярдной, было много хорошей мебели и всевозможных украшений. В то же время это был обычный вестибюль. На этот раз Дрискол осмотрел его более внимательно.

В нем было два входа: один с Бродвея и боковая дверь, выходившая на улочку неподалеку от Мэдисон-сквер. Справа от главного входа располагались стойка администратора и табачный ларек, за ним был проход в бар и бильярдную. Дальше находились столик с телеграфным аппаратом и лифты. Вдоль всей противоположной стены стояли кожаные кресла и стулья, их ряд разрывала боковая дверь.

Когда-то «Ламартин» был тихим, фешенебельным и дорогим. Теперь его двери были широко распахнуты для всех, в нем царила суета. Словно не замечая произошедших перемен, потолок вестибюля по-прежнему подпирали мраморные колонны, на узорчатом полу там и сям стояли в величественных позах статуи, указывая изящно вылепленными пальчиками на фрески и орнамент стен. На смену пышности и роскоши пришла респектабельность, все было вроде то же, но краски слегка потускнели.

Вместе с внешним обликом и репутацией изменился и персонал отеля. Его служащие держались самоуверенно и говорили громкими голосами, мальчики-посыльные выполняли поручения не спеша, словно умудренные жизненным опытом старцы, а красотка в табачном ларьке была именно красоткой, иначе ее и назвать было нельзя.

А что же девушка за телеграфом? Она и правда выпадала из общего ряда. И именно к ней направились Дрискол и Догерти, выйдя из бильярдной.

Когда Лиля Уильямс увидела их перед собой, ее щеки зарумянились, и она смущенно потупилась. Пока Догерти готовился произнести первое слово, Дрискол присмотрелся к девушке повнимательнее, с учетом того, что только что о ней услышал.

Она была стройной, среднего роста; тонкая, почти прозрачная шейка гордо несла маленькую, словно птичью, совершенной формы головку. Полураскрытые губки, казалось, трепетали, и в них была какая-то неизъяснимая сладость от осознания ею заключенной в ней тайны — тайны божественной женственности.

Ее руки, лежавшие на столе, были бледными и, возможно, слишком худыми, густые каштановые волосы она стянула в тугой узел на затылке.

«В общем-то я не ошибся, — подумал Дрискол. — Она точно как персик».

— Мисс Уильямс, — сказал Догерти, — позвольте вам представить моего друга. Мистер Дрискол — мисс Уильямс.

Лиля с улыбкой протянула руку.

— Я вел себя самонадеянно и глупо. Хочу попросить у вас прощения. Знаю, что извинения я не заслужил, но тем не менее… — Он запнулся, увидев, что Лиля его не слушает. Она смотрела на Догерти, как показалось Дрисколу, с легкой тревогой.

— О! — вдруг воскликнула она. — Мистер Догерти!

Джентльмены испуганно вздрогнули.

— Что такое?

— Вы… у вас… что случилось с вашим носом?

— С моим носом? — озадаченно повторил Догерти, схватился за эту самую приметную часть своего лица, тут же отдернул руку и скривился от боли. Потом вспомнил. — О, — промолвил он безмятежно, — ничего особенного. Просто упал. И ударился о бильярдный стол.

Дрискол изо всех сил старался сохранять невозмутимое выражение лица.

— Мистер Догерти, — нахмурилась Лиля и выразительно погрозила ему пальчиком, — говорите правду.

Вы подрались.

Экс-чемпион и завсегдатай Бродвея покраснел, как школьник, и попытался сосредоточиться, как перед атакой боксера-тяжеловеса.

— Да ну, — отмахнулся он с показной бравадой. — И что с того, что я дрался?

— Вы обещали мне этого не делать, — напомнила Лиля. — То есть вы сказали, что не будете драться ни с кем, кто меня беспокоит.

— Он ни в чем не виноват, мисс Уильямс, — поспешил на помощь приятелю Дрискол. — Все дело во мне, и это я должен извиниться. Не могу передать, как мне жаль, что так получилось. Надеюсь, что вы меня простите, и если кто-нибудь… то есть я хочу сказать… — Но тут Дрискол смешался под пристальным взглядом ее карих глаз. — В любом случае, — спотыкаясь на каждом слове, закончил он, — я готов за него поручиться. Больше это не повторится.

— Эй, парень, ты много на себя берешь! — воскликнул Догерти, который окончательно пришел в себя, пока говорил Дрискол. — Не надо за меня поручаться. Мисс Уильямс, мне очень жаль, что я когда-то дал вам это обещание. Забираю его назад. Все равно сегодняшнее происшествие доказывает, что я не смогу его сдержать.

— Но вы должны его сдержать, — сказала Лиля.

— Не могу.

— Мистер Догерти!

— Ну, я постараюсь, — уступил Догерти. — Обещаю постараться. Но иногда я не могу с собой справиться.

Такое случается со всеми нами. Так уж мы устроены.

Мы знаем, что не очень вам нравимся, и не виним вас.

Ведь всякий, кто встречается с вашим взглядом, словно видит звезды, — и, поверьте, это не комплимент.

Лиля хотела было что-то возразить, но тут появился клиент, попросивший отправить телеграмму, и девушке пришлось ограничиться тяжелым неодобрительным вздохом.

Дрискол дернул экс-боксера за рукав и сказал:

— Догерти, хватит сотрясать воздух, мы мешаем человеку работать. Ради бога, пошли и сделаем что-нибудь с твоим носом.

Догерти позволил себя увести.

## Глава 2. Новичок

Через три или четыре дня, вскоре после полудня, Пьер Дюмэн и Боб Дрискол сидели в вестибюле «Ламартина», и тут произошло такое, от чего они тут же лишились дара речи.

В отель со стороны Бродвея вошел Том Догерти, и в руках у него был большой букет роз — красных роз.

Он нес их открыто, без бумажной упаковки, словно выставляя напоказ и ничуть не стыдясь. Бывший чемпион средь бела дня шел по Бродвею с розами!

— «Мама, мама, мама, приколи мне розу», — напевал он в такт шагам.

На приятелей он даже не посмотрел, небрежно кивнул швейцару — тот лучезарно улыбнулся ему в ответ — и решительным шагом направился к центру вестибюля, провожаемый удивленными взглядами.

Он остановился у телеграфного столика и подозвал мальчика-посыльного. Лили не было, она ушла обедать.

— Есть тут ваза? — спросил Догерти.

Мальчик зевнул, вопрос поставил его в тупик.

Ты что, не знаешь, что такое ваза? — саркастически спросил Догерти. В-а-з-а. Найди хоть одну.

— Да тут их нет.

— Так найди хоть одну! — прорычал Догерти, извлекая долларовую бумажку. — Сбегай к Адлеру. У него там вазы на любой вкус. Купи получше.

Мальчик убежал и вернулся через несколько минут с огромной безвкусной стеклянной вазой цвета опавших листьев. Во время его отсутствия Догерти стоял, демонстративно повернувшись спиной к Дюмэну и Дрисколу и не реагируя на их язвительные замечания.

— Налей в нее воды, — велел Догерти.

Мальчик повиновался.

— А теперь, — сказал Догерти, ставя цветы в вазу и водружая ее на Лилин стол, — вали отсюда. И не вздумай сказать что-то мисс Уильямс. Если она спросит, откуда они, ты ничего не знаешь. Понял?

Мальчик энергично закивал. Догерти отступил на пару шагов, с заметным удовольствием посмотрел на розы и направился в угол вестибюля, где сидели его приятели.

— Ты знаешь, кто это такой? — заговорщически прошептал Дрискол, когда к ним приблизился экс-боксер.

— Нет, а кто он есть?

— Берта, девочка-цветочница, — серьезно промолвил Дрискол.

— Слушай, заткнись! — прорычал Догерти. — Обойдемся без сантиментов.

Дюмэн откинулся назад в своем кресле и расхохотался.

— Santiments![3] — задыхался он от смеха. — Догерти говорит о santiments! — Потом он вдруг посерьезнел. — В любом случае ты прав. Давно надо было давать эти розы мадемуазель Уильямс. Они как будто для нее. Только, ты знаешь, вот что я скажу, — этот неправильный.

Мы не можем тебе разрешать.

— Как? Как это вы не можете разрешить?

— Определенно нет, — вступил в разговор Дрискол. — Многовато на себя берешь, дружище. Чуть-чуть принаглел. Представь себя на нашем месте.

От этих слов у Догерти подкосились ноги. Он молча сел и впал в задумчивость. Дюмэн и Дрискол пытались его расшевелить, отпуская едкие комментарии, но, поняв, что все их усилия напрасны, пошли к табачному киоску поиграть с мисс Хьюджес в кости на сигары. И эта леди, большая ловкачка, через несколько минут легко и непринужденно освободила их от двух или трех долларов.

От дальнейших потерь их спас Догерти, приблизившийся прыжками, грациозными, как у танцующего носорога.

— Придумал! — торжествующе воскликнул он.

— Тогда выкладывай, — буркнул Дрискол, швыряя кубики обратно в коробку на прилавке. — Что ты придумал?

— Насчет этих роз. Слушайте, мисс Уильямс должна их получить. Так и Дюмэн сказал. Ну и почему бы нам не установить очередь? То есть каждый день мы будем наполнять вазу цветами, по очереди. И мисс Уильямс никогда не узнает, откуда они берутся. Присоединяетесь?

— С удовольствием, — согласился Дюмэн. — Я передам Буту, Шерману и остальным. Надо их тоже взять в долю.

— В другом случае я бы отказался, — заявил Дрискол. — Будучи актером — и, думаю, могу добавить, настоящим артистом, — обычно я такой ерундой не занимаюсь. Но сейчас меня это тоже увлекло. Я присоединяюсь.

На том и порешили.

Лиля, пообедав, с удивлением обнаружила у себя на столе сверкавший как пламя маяка букет цветов. Она не могла оторвать от него глаз, снимая пальто и шляпку, а когда на секунду подняла взор, служащий отеля многозначительно ей подмигнул. Потом она заметила украдкой посматривавших на нее трех заговорщиков, усиленно делавших вид, что они тут ни при чем. Она одарила их улыбкой, подошла к вазе и склонилась над шелковистыми лепестками. Затем отодвинула вазу, села за стол и взялась за свою книгу.

— Господи! — восторженно воскликнул Догерти. — Она поцеловала! Их! Видели? А заметили, как порозовели ее щечки?

— Дружище, — опустил его на землю Дрискол, — ничего подобного не может быть. Это все твои поэтические фантазии.

— Ну и что тут такого? — Догерти прикурил сигарету от свечи у табачного ларька. — Разве бывший боксер-чемпион не может быть поэтом?

— Если речь идет о поэзии движения и моциона — да. Но это поэзия эмоций.

Мисс Хьюджес, красотка из табачного ларька, хихикнула:

— Шутники вы, странные рыцари. Кто это купил розы?

— Мы — кто? — спросил Догерти, пропустив ее вопрос мимо ушей. — Какие мы рыцари?

— Странные.

— Она хочет сказать — странствующие, — вставил словечко Дрискол.

— Нет, не хочу, — возразила мисс Хьюджес.

— Это игра слов. Странные рыцари.

— Ну а почему бы и нет? — вдохновился Догерти. — Мне такой титул нравится.

И этот титул был утвержден. Завсегдатаи вестибюля отеля «Ламартин», поставщики роз, почитатели и защитники мисс Уильямс, отныне будут именоваться так.

Они составили весьма забавное общество единомышленников. Можно только догадываться, как каждому из них удавалось сдерживать пыл других. Все вместе они были абсолютно безобидны, по отдельности же были кем угодно.

Пьер Дюмэн — хиромант и ясновидящий, владелец офиса на углу Двадцать третьей улицы, маленький говорливый француз, всегда при деньгах.

Том Догерти, бывший чемпион по боксу, букмекер и игрок, дела которого, как можно понять, были покрыты завесой тайны.

Боб Дрискол, актер, человек с философским подходом к жизни, о котором было известно только одно: он приземлил Тома Догерти.

Билли Шерман, газетный репортер (временами), которого вечно увольняли со службы и который всегда хотел выпить.

Сэм Бут, продавец пишущих машинок, которого все считали человеком низшего сорта, поскольку он каждое утро вставал в девять часов, чтобы идти на службу.

Гарри Дженнингс, актер, который все время собирался подписать договор с Чарльзом Фроманом.

Хорошенькая подобралась компания бродвейских гуляк, намеревавшихся стать защитниками и друзьями молодой женщины! Впрочем, вы скоро увидите, что из этого вышло.

Потому что около месяца список членов этого общества оставался таким, как описано выше, но потом, в один прекрасный октябрьский день, им был представлен новый кандидат.

Странные Рыцари занимали уютный уголок вестибюля рядом с телеграфным столиком, у противоположной от бродвейского входа стены. Он был почти закрыт двумя массивными мраморными колоннами. Рядом с видавшим виды потертым кожаным диваном возле широкого подоконника стояли три или четыре кресла.

Несколько старожилов отеля так прочно здесь обосновались, что появление в этом независимом государстве новичка неминуемо было бы воспринято как противозаконное вторжение. И пришельцу обычно быстро и недвусмысленно давали это понять.

И вот однажды, часа в два пополудни, Дрискол, Шерман и Догерти сидели и вели неспешную дружескую беседу.

Шерман, высокий, смуглый, всегда излучавший уверенность, рассказывал об отдельных недостатках и общей никчемности нью-йоркской прессы.

Открылась дверь, и вошел Дюмэн в сопровождении незнакомца, которого он представил как мистера Ноултона.

— Полагаю, мы с мистером Ноултоном уже встречались, — произнес Шерман, протягивая ему руку.

— Вы читаете мои мысли, — последовал вежливый ответ.

Шерман ничего не сказал, но, повернувшись к Дрисколу, как-то странно на него посмотрел.

Завязалась беседа. Ноултон показал себя образованным, знающим и простым в общении человеком. Чувствовалось, что он из хорошей семьи, в отличие от остальных.

Дрискол предложил сыграть партию в бильярд.

— Годится, — согласились все.

— Если вы не против, — сказал Ноултон, — я присоединюсь к вам через пару минут. Хочу отправить телеграмму.

Все кивнули и прошествовали в бильярдную, а Ноултон направился к телеграфному столику.

Лиля читала книгу и, не глядя на него, подала пачку бланков, потом взяла телеграмму через окошко и стала считать слова. Подпись была «Джон Ноултон».

— С вас восемьдесят центов, — сообщила Лиля.

Когда она подняла глаза и встретилась взглядом с незнакомцем, сразу почувствовала необъяснимое волнение.

Во внешности молодого человека не было ничего тревожного. Его лицо и фигура могли бы показаться ничем не примечательными, но обращали на себя внимание обезоруживающий взгляд лукавых серых глаз и подчеркнутое стремление выглядеть своим в доску.

Лиля, осознав, что продолжает на него смотреть, вспыхнула и отвернулась. Серые глаза осветила улыбка, и их обладатель протянул девушке через окошко вынутый из бумажника десятидолларовый банкнот.

Это ваша самая мелкая купюра? — спросила Лиля, открывая ящик кассы.

— Пожалуй, да, — ответил Ноултон. — Прошу прощения, но, будучи миллионером, я никогда не имею дела с мелочью. Вы сможете дать сдачи?

— Если вы возьмете немного серебра.

— Сколько угодно, — улыбнулся Ноултон.

Лиля протянула ему несколько монет.

— Вы ее сразу отправите? — спросил Ноултон.

Она кивнула. Казалось, Ноултон не торопится уходить.

— Я понимаю, что, после того как вы со мной рассчитались, мне следует откланяться, — наконец сказал он. — Но я люблю поговорить и ненавижу бильярд.

— Тогда почему вы играете?

— Почему? О, а почему мы вообще что-то делаем?

Наверное, просто чтобы убить время.

— Но это неправильно. Мужчина должен делать что-то полезное. Никогда не нужно стремиться убить время, надо его тратить с пользой.

— Проповедь? — улыбнулся Ноултон.

— Прошу прощения. — Лиля покраснела.

— Я шучу.

— Конечно, это не мое дело. Только я все равно уверена, что так оно и есть. Мне всегда было жаль, что я не мужчина.

— Ходатайство отклоняется.

— И что это значит?

— Что это невозможно. То есть я хочу сказать, что вы — во всех отношениях женщина. Я прав?

— Разве я выгляжу такой старой?

— О, я вовсе не это имел в виду! Тогда скажем — девушка. Вы выглядите — позвольте бросить взор — лет на девятнадцать.

— Двадцать, — призналась Лиля.

— Еще годик — и все будет в порядке. Я почти угадал. Всегда лучше всего…

— Ноултон, ты идешь? — послышался голос.

У бильярдной стоял Шерман, хмуро на него посматривая.

— Сейчас иду, — ответил Ноултон. — Не знал, что вы меня ждете.

Он слегка приподнял шляпу в знак прощания с Лилей, присоединился к Шерману, и они скрылись в бильярдной.

Лиля начала вполголоса напевать какую-то мелодию.

Она взяла свою книгу и открыла страницу по закладке, потом вдруг бросила ее на стол и удивленно вздохнула.

Только что она вела дружескую, даже фамильярную, беседу с человеком, которого никогда прежде не видела — с абсолютно незнакомым ей человеком! И сначала она этого даже не осознала! О чем она думала? Это было невероятно.

«Конечно, — решила она, — в этом нет ничего дурного. Наверное, я вела себя глупо. И однако — как это получилось? Он, безусловно, отличается от других мужчин.

О, и что же он обо мне подумает? Надеюсь, он поймет, что я не вступаю в беседу со всеми подряд».

Она снова взяла книгу и попыталась читать, но буквы сливались, и она не могла разобрать ни слова. Она снова и снова повторяла себе: «Что же он теперь обо мне подумает?»

А Ноултон в это время не только думал, но и говорил о ней.

Войдя вместе с Шерманом в бильярдную, он увидел, что остальные их ждут. За тремя столами шла игра, в помещении было полно мужчин и табачного дыма, слышался стук шаров и звон стаканов. Дюмэн сидел на бильярде, чтобы его никто не занял.

— Давай бери кий! — распорядился Догерти.

Ноултон взял один с подставки, взвесил на руке и намелил кончик.

— Как будем играть? — спросил он.

— Ты с Догерти, а я с Дюмэном, — ответил Дрискол. — Шерман посидит посмотрит.

Игра началась. Они успели закончить первую партию и начать вторую, когда Ноултон выбрал наконец момент для вопроса.

— Кто она? — шепнул он Догерти.

Тот пристально на него посмотрел:

— Кто?

— Девушка за телеграфным столиком.

— Не твое дело, — бросил бывший боксер.

— Почему? — поинтересовался Ноултон, удивленный его резкостью. — Я же не имею в виду ничего дурного.

— Хотелось бы верить, — буркнул Догерти. — Но мы не позволяем говорить о мисс Уильямс тем, кто с ней незнаком. Возможно, тебе будет оказана эта честь — со временем.

— Твой удар, Ноултон! — окликнул его Дрискол.

Ноултон попытался сделать сложный карамболь и промахнулся. Бивший следующим, Дюмэн завел шары в угол и начал набирать очки.

— Так ее зовут мисс Уильямс? — уточнил Ноултон, поворачиваясь к Догерти.

Тот резко к нему обернулся:

— Слушай, я тебе сказал, чтобы ты не заводил о ней речь.

— Да кто о ней заводит речь? Я просто спросил, как ее зовут. Разве в этом есть что-то оскорбительное?

— Может, и нет, — согласился Догерти. — Но звучит слишком фамильярно. И мне не нравится твой тон.

Ноултон заверил, что если он услышал в его словах что-то, кроме глубочайшего уважения, то он ошибся.

Это немного успокоило Догерти, и в итоге он рассказал историю о Странных Рыцарях.

— Я подозревал что-то в этом роде, — кивнул Ноултон, когда он закончил. — Но похоже, она именно такая, какой вам представляется. Хотя это довольно забавно. Бродвейская шайка — компаньонка симпатичной девушки! Кто в это поверит?

— Это самая трудная работа в моей жизни, — вздохнул Догерти. — Видишь мой нос? Мне его свернул набок один парень, который однажды положил на нее глаз, — вот этот Дрискол. А теперь он один из нас.

— А кто удостаивается чести быть избранным в члены вашего клуба?

— Ничего не нужно делать. Мы сами все решим.

— Но я хочу к вам присоединиться. На полном серьезе. Говоря по правде, — Ноултон замялся, — я уже чертовски долго не занимался ничем стоящим. А теперь мне в голову пришла эта идея. Как она вам?

— Если тобой овладело такое желание, то поумерь пыл, — сказал Догерти. — Если ты и правда что-то такое ощущаешь, у меня нет возражений. Но когда ты захочешь узнать…

— Твоя очередь, Догерти, — прервал его Дюмэн. — Я только что сделаль тридцать два очка. Мы выиграть эта партия. У вас нет ни один шанс.

И они выиграли. Когда пришла очередь Дрискола, он набрал максимальную сумму очков, и партия закончилась.

— Эх! — огорчился Догерти. — Совести нет у этого Дюмэна. Он в карамболе собаку съел. В любом случае пора подкрепиться. Пошли.

Они направились к выходу из бильярдной, а Ноултон задержался, чтобы заплатить за игру. Только он положил в карман сдачу и собрался присоединиться к остальным, как его окликнули. Рядом с ним стоял Шерман. Во время игры он сидел в кресле.

— Ты меня звал? — спросил Ноултон.

— Да, — сказал Шерман. — Хочу немного с тобой потолковать. Наедине.

Его глаза враждебно сверкнули, и ему нельзя было не подчиниться, когда он направился к дверям, сделав Ноултону знак следовать за ним.

Ноултон изобразил удивление, но, пожав плечами, повиновался.

«Еще один защитник мисс Уильямс, — подумал он. — Юпитер всемогущий, они хуже, чем свора гувернанток».

Шерман провел его по коридору, завернул за угол, и они вошли в небольшую комнату с длинным столом, несколькими креслами и диванчиком — видимо, она была предназначена для конфиденциальных переговоров. Шерман пропустил Ноултона вперед и закрыл дверь. Потом усадил спутника на стул, а сам встал перед ним, засунув руки в карманы и враждебно глядя на него сверху вниз.

На Ноултона это не произвело никакого впечатления.

— Вся эта таинственность меня только раззадоривает, — осклабился он. — Замышляется убийство или только проповедь? Ты все больше оправдываешь мои ожидания, и я тоже постараюсь тебя не разочаровать.

Шерман пропустил его слова мимо ушей и перешел к сути дела.

— Ты разговаривал с мисс Уильямс, — бросил он.

Ноултон, широко улыбнувшись, согласился.

— Придется тебе это прекратить, — заявил Шерман.

— Почему это?

— Не задавай лишних вопросов. Я тебе сказал — прекратить.

— Мистер Шерман, — голос Ноултона оставался спокойным, — вы — нахал. Это перестает быть смешным и начинает меня утомлять. Я буду разговаривать с кем хочу.

Шерман кивнул:

— Этого я и ждал. Очень хорошо. В таком случае хочу тебе кое-что рассказать. — Он подался вперед, окинул Ноултона презрительным взглядом и продолжил прежним оскорбительным тоном: — Я десять лет жил в городке под названием Уортон. Тебе это интересно?

Ноултон вдруг побледнел и, казалось, прилагал усилия, чтобы взять себя в руки.

— Ну? — спросил он наконец.

— Ну, — с улыбкой ответил Шерман, довольный, что все-таки сумел вывести его из равновесия, — разве этого недостаточно? Ты прекрасно понимаешь, что я могу принести тебе кучу неприятностей. Во-первых, есть такой Уортонский национальный банк. Мне известно, что у тебя были с ним делишки, и, похоже, мне есть что об этом рассказать. Я знаю, почему ты уехал из Уортона. Знаю, зачем ты прибыл в Нью-Йорк и кто тебя послал. Знаю, почему ты называешь себя Ноултоном, а не… сам знаешь как. Знаю, почему ты каждую неделю переезжаешь с места на место и где ты берешь деньги. Достаточно?

— Ума не приложу, зачем ты завел этот разговор, — с легкой усмешкой сказал Ноултон. Если он играл какую-то роль, делал это виртуозно. — Я на самом деле приехал из Уортона, и мое имя не Ноултон, но в этом нет особой тайны. Что касается остального — ты меня озадачиваешь.

— Неплохо держишься, — усмехнулся Шерман. — Но дальше так не пойдет. Я сказал, что мне известно.

А теперь скажу, чего я хочу. Сегодня ты разговаривал с мисс Уильямс, и мне не понравилось, как она на тебя смотрела. Остальные из нашей компании — простофили. Они меня не беспокоят. Они могут сколько угодно покупать розы, если им хочется. Но малышка Уильямс благожелательно на меня посматривает, и она мне очень и очень по душе. Если я не сумею ее добиться одним способом, то сделаю что-то другое. Но она будет моей. Как я уже сказал, остальные в расчет не идут. А ты — идешь. Мне не понравилось, как она на тебя смотрела. И как ты ей отвечал.

— И что дальше?

— Только одно — вали отсюда.

— А если нет?

— Копы тебе помогут.

Ноултон, улыбаясь, поднялся на ноги.

— Подвинься-ка, — как бы в шутку сказал он.

Шерман, удивленный этой неожиданной просьбой, подчинился.

Затем кулак Ноултона, словно язык пламени, рванулся от его плеча. Он изо всей силы ударил Шермана в лицо. Тот отшатнулся, зацепился за стол и рухнул на пол.

Ноултон с задорным огоньком в глазах стоял над ним, сжимая кулаки. Потом, не говоря ни слова, повернулся, открыл дверь и вышел.

Шерман сел, осторожно потрогал лицо рукой и разразился проклятиями.

— Ну, — прошипел он, — мои худшие опасения сбылись. И теперь мне нельзя допустить ни одной ошибки.

Он на крючке, и я его достану. И тогда он мне за это заплатит.

Он кряхтя поднялся на ноги и, стараясь оставаться незамеченным, вышел на улицу.

## Глава 3. Тайные пружины

На следующее утро Ноултон был посвящен в Странные Рыцари.

Догерти дал ему наставления:

— Требования — пара крепких бицепсов и безграничное уважение к мисс Уильямс. Членские взносы — две дюжины роз каждую неделю. Свежий букет рано утром. Твоим днем будет суббота.

Дюмэн переживал больше всех. Это он привел Ноултона в «Ламартин», хотя ничего о нем не знал — просто они случайно познакомились в одном бродвейском кафе. Будучи хиромантом и ясновидящим, он положился на Провидение в надежде, что поступает правильно.

С этого дня Ноултон занял свое место. У него был круг обязанностей, и он их исполнял. Несмотря на прекрасное образование и родовитость, он хорошо вписался в компанию и скоро завоевал репутацию хорошего парня. Он всегда был при деньгах и охотно швырял их на ветер.

Стычка с Шерманом не имела никаких последствий.

Через пару дней они встретились в бильярдной.

Играли Дюмэн и Ноултон.

— Возьмешь кий, Шерман? — спросил Дюмэн.

— Если у Ноултона нет возражений, — бросил Шерман.

— У меня нет, — рассмеялся Ноултон. — В бильярде ты блефовать не сможешь. Надо или бить, или пропускать ход.

Двусмысленность этого замечания не осталась незамеченной Шерманом.

Никто не знал, чем занимается Ноултон и есть ли у него какие-то дела. Он торчал в «Ламартине» с утра до вечера и охотно принимал все предложения поразвлечься.

У него была одна привычка, вызывавшая жгучий интерес. Два или три раза в неделю он подходил к столику Лили и посылал телеграмму, всегда по одному и тому же адресу.

С улыбкой вспоминая день их первого знакомства, он всегда рассчитывался десятидолларовыми банкнотами. Всякий раз возникали проблемы со сдачей, и они вместе над этим посмеивались. Лилю очень интересовали эти таинственные телеграммы, как и все, что его касалось, но она терялась в догадках.

Ей хотелось понять, чем он так притягивает, почему ее одолевает какая-то истома, когда она смотрит в его лицо или слышит его голос. Ее невинность была и неопытностью, она совсем не знала жизни, и порой это ей мешало. Часто она давала волю воображению и в итоге оказывалась жертвой своих иллюзий.

Именно так получилось с букетами роз.

Прежде всего, ни одной женщине не понравится получать цветы неизвестно от кого. Поэтому при первом же появлении вазы с розами на ее столе Лиля постаралась выяснить, откуда они взялись.

Не будем слишком строгими к несчастному мальчику-посыльному. Он и правда обещал Догерти хранить тайну. Но если вы начнете обвинять его в предательстве, значит, вы ничего не знаете о том, какой силой обладает обаятельная улыбка Лили. Это из нее самой, из этого сфинкса, ничего невозможно вытянуть. Но она узнала, что розы ей дарят Странные Рыцари, каждый по очереди.

Как-то утром, примерно через неделю после первого появления Ноултона, она решила, что знает слишком мало. Такова уж сила любви! Раньше Лиля всегда была самым открытым и непосредственным существом на земле. Но какой хитрой она стала теперь!

— Джимми, — обратилась она к мальчику-посыльному, — вчера розы были самого прекрасного оттенка, который мне только приходилось видеть. Ты знаешь, кто их принес?

— Сегодня что — суббота?

— Да. А вчера была пятница.

— Тогда это был мистер Дрискол.

— О! — Лиля замялась. — А… а кто приносил их в четверг?

— Мистер Дюмэн, француз.

— А в среду?

Джимми ничего не ответил и посмотрел на девушку испытующе.

— День мистера Ноултона — суббота, — наконец сказал он. — То есть сегодня.

Лиля зарделась.

— Джимми! — воскликнула она.

— О, перестань! Думаешь, я ничего не вижу? Мальчики и женщины замечают все-все.

Лиза промолчала. Однако вечером взяла букет домой.

А то, что она с ним делала дома, останется моей тайной.

В отличие от Джимми я умею хранить секреты.

В течение следующего месяца не приключилось ничего примечательного.

Дюмэн так наловчился играть в бильярд, что грозился принять участие в турнире. Дженнингс ежедневно сообщал, что вот-вот подпишет договор с Чарльзом Фроманом. Ноултон продолжал рассчитываться десятидолларовыми купюрами за телеграммы. Дрискол по поводу и без повода сыпал цитатами из классиков. Догерти и Бут с философским видом восседали в своих креслах.

После посвящения Ноултона в Рыцари сильно изменился Шерман. До того он был ни рыба ни мясо, а теперь стал уделять Лиле намного больше внимания, и это было всеми замечено. Однако они не воспринимали его как серьезного соперника.

Лиля ни о чем с ними не говорила. А иначе сказала бы нечто такое, что заставило бы их насторожиться. Но она принимала докучливые знаки внимания Шермана молча. Она не знала, как он коварен и как велика его страсть к ней, в противном случае наверняка бы испугалась, вместо того чтобы тихо его презирать, и избежала бы многих часов сожалений и тревоги.

Но Шерман умело скрывал свое истинное лицо и низкую душонку под маской рубахи-парня. И надо признать, все попались на его удочку. Но тогда что же вызвало их подозрения? Мы узнаём о присутствии ядовитой змеи только по ее предупреждающему шипению.

И Шерман, подобно змее, терпеливо ждал своего часа, изготовившись к броску.

Дюмэн первым заметил, что Лиля берет букеты домой. У французов на эти дела всегда был зоркий глаз Он за ней понаблюдал и обнаружил, что такую любовь к цветам она проявляет только по субботам.

Ревности это у Дюмэна не вызвало. Само по себе то, что Лиля отдавала предпочтение розам Ноултона, его не беспокоило. Но как Ноултон добился такого к себе отношения? Дюмэну было ясно, что парень должен был что-то сказать или сделать, чтобы привлечь к себе внимание.

Конечно, Дюмэн ошибался. Девушка отдала сердце не каким-то словам или делам мужчины, а ему самому. Никакого предательства со стороны Ноултона по отношению к Странным Рыцарям не было и в помине. И его нельзя было обвинить в том, что Купидон в тот день хорошенько наточил стрелы.

Наконец, когда Лиля четвертую субботу подряд осторожно завернула букет в газету и вышла с ним из отеля, Дюмэн больше не мог себя сдерживать и окликнул Ноултона, который в это время болтал с красоткой из табачного ларька.

Ноултон подошел к диванчику в излюбленном закутке Рыцарей.

— Надо говорить, — сказал Дюмэн.

— Валяй!

— Об этих розах.

— Розах?

— Да. Розах для мадемуазель Уильямс.

— А что такое?

Дюмэн махнул рукой в сторону стола Лили:

— Смотри. Ваза пустая.

— Ну да, — сказал Ноултон. — Я и думаю — вот забавно.

— Ошень забавно, — саркастически заметил француз. — И куда же пропадали цветы?

— Не имею представления.

— Ты хошешь сказать, что не знаешь?

— Не знаю.

Дюмэн посмотрел на него с недоверием.

— Ну тогда я тебе скажу, — наконец произнес он. — Мадемуазель Уильямс переносила их домой.

Казалось, Ноултон удивился.

— Мисс Уильямс забрала их домой? — переспросил он.

— Да.

— Ну так они же ее, что тут такого? Разве она не может делать с ними все, что хочет? Зачем меня из-за этого беспокоить?

— Затем, что она улыбается тебе так, как никому из нас, — со значением пояснил Дюмэн.

— Да? Именно мне?

— Она уносит домой только твои розы. Она делаль так уже целый месяц. А что это знашит? Это знашит, что ты предаватель… э-э… предатель. Это знашит, что ты нам делаешь нос.

— Водишь нас за нос, — автоматически поправил француза Ноултон.

— Водишь за нос. Это значит, что ты стараешься делать на мадемуазель Уильямс впешатление, и боюсь, тебе это удается.

Ноултон был задет за живое. Кровь бросилась ему в лицо, он словно лишился дара речи. Не оттого ли, что он получил доказательство интереса к нему со стороны мисс Уильямс и у него от этого сладко защемило сердце?

Вдруг он улыбнулся с облегчением, словно его осенила какая-то догадка.

— Дюмэн, — сказал он, — ты хороший парень, но тебе не все хорошо удается. Одно дело — шутки шутить, и другое — выдумывать невесть что. Я был бы без ума от счастья, если бы мисс Уильямс выделяла меня так, как ты это изображаешь. Но на самом деле все гораздо проще.

— Ну?

— Каждый вечер, — продолжил Ноултон, — розы мисс Уильямс кто-то уносит, и ими украшают вестибюль отеля. По ее просьбе, как ты знаешь. Но в воскресенье у нее выходной, и ей хочется, чтобы цветы были рядом с ней. Поэтому она берет их с собой домой. Вот в чем дело. Она понятия не имеет, кто их ей приносит.

Маленькое круглое лицо Дюмэна осветилось радостью.

— Тошно! — воскликнул он, что, как догадался Ноултон, означало «точно». — Какая я задница! Прости меня, Ноултон. Так ты ей не нравишься?

— Боюсь, что нет, — улыбнулся Ноултон, но без особого веселья.

— И ты никогда не пыталься…

— Дружище, — прервал его Ноултон, — став одним из Странных Рыцарей, я действую только как ее защитник.

Тут явился Дрискол, и их беседа прервалась. Ноултон подошел к табачному ларьку, купил сигареты, закурил одну, а остальные переложил из пачки в кожаный портсигар с серебряной отделкой. Он прошел мимо стола Лили, остановился у ряда кресел и поздоровался с Гарри Дженнингсом и Билли Шерманом.

Дженнингс обменялся с ним парой ничего не значащих фраз. Шерман в это время хранил молчание.

Потом, взглянув на часы и сославшись на дела, Ноултон вышел из отеля на Бродвей.

Не успел он скрыться из виду, как Шерман вскочил, выбежал через боковую дверь и пристроился за ним в двадцати шагах.

На Бродвее было многолюдно, и Шерману пришлось уменьшить дистанцию, чтобы не потерять своего визави.

Ноултон шагал широко и свободно, не оглядываясь, походкой человека, которому нечего стыдиться и бояться.

Ему то и дело приходилось делать зигзаги в толпе, а Шерман в эти моменты старался укрыться за чьей-нибудь спиной.

На Мэдисон-сквер Ноултон резко остановился и стал смотреть налево-направо. Принимая во внимание густой поток машин, это было вполне естественно. Шерман тут же нырнул за стоявшее у тротуара такси, будучи уверенным, что остался незамеченным. Выбрав подходящий момент, Ноултон пересек площадь и продолжил идти по Бродвею.

На Двадцать восьмой улице он вдруг замедлил шаг, повернулся и исчез за вращающейся дверью кафе.

Шерман приблизился и остановился как вкопанный.

«Если бы я только решился войти! — думал он. — Можно поставить на кон десять долларов, что я бы узнал, с кем он там встречается. И все бы стало ясно. Но в любом случае они могут выйти вместе».

Он нырнул в ближайшую подворотню и стал ждать.

Ноултон вышел через несколько минут. Один. У Шермана перехватило дыхание, он хотел было вернуться, но махнул рукой и решил продолжить слежку, пока не выяснится что-то определенное.

Миновав Тридцатую улицу, Ноултон повернул на запад. Задача преследователя осложнилась. Прохожих здесь, в отличие от Бродвея, было меньше, и он рисковал быть в любой момент обнаруженным. Ноултон дважды останавливался, и Шерман прятался в ближайших дверных проемах.

У Шестой авеню он проходил мимо припаркованного такси. Оно было пустым. Осененный внезапной идеей, Шерман распахнул дверцу и залез на заднее сиденье, подумав, что так риск быть разоблаченным уменьшится. Он показал водителю на Ноултона и попросил следовать за ним.

Таксист усмехнулся, резко развернул машину и поехал вдоль Тридцатой улицы.

Они пересекли Седьмую и Восьмую авеню, проехали мимо ряда респектабельных пятиэтажных жилых домов с отделанными коваными решетками подъездами. Вдали под зимним солнцем поблескивал Гудзон, сзади доносилось громыхание поездов надземки и несмолкающий шум большого города.

Ноултон быстро шагал вперед, пересек Девятую авеню. Такси медленно следовало за ним. Вдруг он повернул ко входу в один из жилых домов. Когда машина подъехала, он уже скрылся в парадном.

Шерман велел водителю остановиться напротив входа, а на его лице появилось выражение досады и разочарования.

«Ну, — подумалось ему, — я был уверен, что насадил его на крючок. А Ноултон просто пришел домой подремать».

— Привет, Шерман! — прозвучал голос откуда-то сверху.

Шерман, встрепенувшись, приоткрыл дверцу машины и посмотрел вверх. Ноултон с усмешкой глядел на него из окна второго этажа.

— Ты не поднимешься ко мне на чашечку чаю? — крикнул он.

Лицо Шермана побагровело от ярости.

— Нет, благодарю вас, мистер Джон Нортон, — отозвался он. Потом повернулся и велел водителю возвращаться. Он был повергнут в смятение и кипел от злости.

Шерман тоже заметил, что Л или отдает предпочтение Ноултону. В отличие от Дюмэна он сразу все понял, потому что был влюблен и, следовательно, обладал орлиной зоркостью. Ему было ясно, что соперничать с Ноултоном бесполезно, потому что на его стороне очевидные преимущества, но надеялся добиться своего, заставив соперника убраться восвояси.

Ему казалось, что он знает, как это сделать. Сначала он попытался блефануть, но Ноултон принял вызов, и он потерпел неудачу. Тогда он стал разными способами проверять свои подозрения, но ему не сразу удалось найти что-то стоящее.

Он связался со своими приятелями в Уортоне. Полученные сведения придали ему бодрости: основания для подозрений были, хоть и не слишком определенные. Требовались доказательства.

Тогда он стал тайком следить за Ноултоном, и, казалось, ему вот-вот улыбнется удача. Но ухватиться за ниточку никак не удавалось. В конце концов он почти потерял надежду и пришел к выводу, что все его попытки тщетны.

Шерман был полон досады и разочарования, близок к отчаянию, но, когда видел личико Лили, в нем вновь вспыхивало желание и появлялись силы к борьбе.

На этот раз, вернувшись в «Ламартин», он решил применить новую тактику. Он привлечет на свою сторону Странных Рыцарей, не раскрывая перед ними всех своих карт.

«В любом случае это шайка болванов, — рассуждал Шерман. — А малыша француза я смогу обвести вокруг пальца».

Решив так, он зашел в «Ламартин» и отозвал Дюмэна в сторонку.

— Хочу поговорить с тобой о Ноултоне.

— Что поговорить? — резко спросил Дюмэн.

— Я кое-что обнаружил, и, думаю, тебе это будет интересно, — кое-что не в его пользу.

Дюмэн насторожился и многозначительно промолвил:

— Ноультон мой друг. Так что поумерь пыл, Шерман.

— Если это все, что ты можешь сказать, я лучше помолчу, — пожал плечами Шерман. Только я считал тебя другом мисс Уильямс.

Дюмэн окинул его быстрым взглядом.

— Так и есть, — заявил он. — Но какой тут связь?

— Только такая: тот, кто считает себя другом мисс Уильямс, не может быть другом Джона Ноултона.

— Пошему это?

— Потому что… э-э… я не думаю, что он собирается на ней жениться.

— Mon Dieu! — У Дюмэна перехватило дыхание. — Неужели он посмель…

— Нет. Пока нет. Но обязательно посмеет. Она уже выказывает ему расположение. Ты заметил, что она делает с его розами? А знаешь, как она провожает его глазами, когда он идет по вестибюлю?

— Ну?

— Ну, ты понимаешь, что это означает. Это означает, что Ноултон может делать с ней все, что хочет. Если не сейчас, то в ближайшем будущем. И он ее погубит.

Ты знаешь что-нибудь о нем? Ну так слушай. Его настоящее имя — Нортон. Год назад он работал кассиром в банке небольшого городка в Огайо. Однажды утром обнаружилось, что в банке совершено ограбление — взорван сейф. Доказать вину Ноултона не удалось, но все знали, что он приложил к этому руку. Он сбежал в Нью-Йорк. Вот откуда у него деньги. Теперь ты все знаешь. Разве можно допустить, чтобы такой человек крутился около мисс Уильямс?

Француз вздохнул и философски произнес:

— Кто из нас не иметь греха?

— О, дьявол! — в отчаянии воскликнул Шерман. — Наверное, никто. Думаю, ни ты, ни я не захотели бы публиковать свои дневники. Но сейчас не в этом дело.

Короче говоря, я случайно узнал, что мисс Уильямс влюблена в Ноултона, и он не преминет этим воспользоваться. Ты понимаешь, что это означает?

Дюмэн продолжал тупо на него смотреть.

— Ну и что же мы делать? — наконец спросил он.

— То же, что мы сделали с дюжиной таких, как он.

— Но этот Ноультон не запугать.

— Нас же шестеро, — со значением сказал Шерман.

Дюмэн решительно поднялся с кресла.

— Я поговорю Догерти и Дрискол, — сказал он и, развернувшись, зашагал по вестибюлю.

Шерман проводил его взглядом.

— Идиот! — процедил он сквозь зубы. Потом обернулся и посмотрел в сторону Лили.

Увидев ее лицо, он покраснел от охватившего его желания быть с нею, а в глазах его появился хищный, как у змеи, блеск. Его переполняла мстительная радость. Затем, взяв себя в руки, он подошел к ее столу, остановился в нерешительности и, наконец, протянул руку за бланком телеграммы.

— Решили одарить меня вниманием? — улыбнулась Лиля.

— Да, — ответил Шерман. — Только не в завуалированной форме.

Щеки Лили расцвели румянцем, она сердито отвернулась, и у Шермана сердце замерло от ревности. Он положил бланк телеграммы на верхнюю крышку стола и после минутного раздумья написал:

«Мистеру Джеральду Гамильтону, президенту Национального банка, Уортон, Огайо.

Если хотите найти Джона Нортона, загляните отель «Ламартин», Нью-Йорк. Б.Ш.».

Лиля прочитала и улыбнулась.

— Вы, газетчики, любите всякие тайны, — заметила она. Потом вдруг слегка побледнела и вскинула на него глаза.

«Она заметила созвучие фамилий», — подумал Шерман.

— Разве? — спросил он вслух. — Что же тут таинственного?

— Это похоже на поиски без вести пропавшего наследника или… растратчика.

— К сожалению, не могу пролить свет на этот вопрос.

— О, я этого от вас и не жду. Наверное, вы переполнены очень важными и ужасными секретами.

— Возможно. — Шерман на секунду замялся, потом добавил: — Но только один секрет я считаю действительно важным.

Лиля ничего не ответила.

— Он касается вас, — продолжил Шерман.

— Меня? — удивилась Лиля.

— Вас, — повторил Шерман. Он понизил голос и со значением добавил: — И меня.

Подлинный смысл его слов нельзя было не понять.

Лиля на секунду опустила глаза, потом подняла голову и твердым голосом сказала:

— Мистер Шерман, я хочу, чтобы вы больше не говорили со мной таким… таким образом.

— Ничего не могу поделать. Вы не можете этого не понимать. Я люблю вас. — Голос Шермана дрожал от вожделения.

— Должна ли я говорить вам, что мне это надоело? — спросила Лиля, вставая из-за стола.

Шерман начал терять над собой контроль.

— Мистеру Джону Ноултону вы бы этого не сказали, — презрительно бросил он. — Но придет время, и вы не сможете сказать это и мне. Я хочу вас. Взгляните на меня. Разве я похож на человека, который не способен добиться того, чего он хочет? Вы будете, вы должны стать моей.

Это было так неожиданно, что лицо Лили залила краска. Потом она вдруг побледнела, и на несколько мгновений у нее отнялся язык. Они молчали; Шерман не успел произнести последнее слово, как уже пожалел о своем грубоватом по форме и слишком поспешном признании. Лиля первой пришла в себя.

— Мистер Шерман, — тихо сказала она, — если вы еще хоть раз будете разговаривать со мной таким образом, я поставлю об этом в известность мистера Догерти и мистера Дрискола. А теперь уходите.

И Шерман ушел.

## Глава 4. Опасность

До того как начать действовать в соответствии с тем, что он узнал о Ноултоне, Дюмэн решил немного пораскинуть мозгами.

Дюмэну всегда казалось, что выяснять чью-то подноготную — значит совать нос куда не следует. У него могли быть на то свои причины, но давайте будем к нему снисходительными. Бродвей не единственное место на земле, где принято считать, что прошлое человека касается только его самого и нечего в нем копаться.

Кроме того, и Шерман признавал, что Ноултон лишь находится под подозрением. Никаких доказательств его вины не обнаружилось, он был, как и все, свободным гражданином. Дюмэн не хотел сгоряча нанести удар по невинному человеку, ведь тому придется носить клеймо позора, хотя его причастность к преступлению вовсе не доказана.

Но Дюмэн помнил и о Лиле. Ее надо было защитить любой ценой. А сам он разве не заметил ее повышенного интереса к Ноултону? Что, если она и на самом деле в него влюблена?

Вдруг Ноултон и правда такой, каким его представил Шерман? Тогда он точно погубит Лилю — бродвейские знатоки жизни считали, что любящая женщина для своего избранника сделает все. Поразмыслив, Дюмэн на следующий день рано утром — рано для него — решил принять меры предосторожности.

Сперва он поговорил с Догерти. Бывший боксер был очень удивлен.

— Ноултон мне нравится, — заявил он, — и, по-моему, ты напрасна его подозреваешь. Но ты знаешь, как я отношусь к мисс Уильямс. Она слишком многое для всех нас значит, потому любые случайности нужно исключить. Надо сказать Ноултону, что он здесь персона абсолютно нежелательная.

— Вот и я думать тошно так же, — согласился Дюмэн.

Он встретил Догерти на Бродвее, они разговаривали по дороге к отелю и вместе вошли в вестибюль. Швейцар кивнул им, как старым знакомым. Мисс Хьюджес проворковала «Доброе утро», а Лиля мило улыбнулась, когда они проходили мимо ее стола. В вестибюле никого не было, за исключением двух или трех незнакомых им людей, возможно коммивояжеров, которые сидели и читали газеты.

— Так и сделаем, — продолжил разговор Догерти. — Когда ты собираешься ему это сказать?

— Том! — опешил Дюмэн. — Ты и правда ждешь, что это я ему поговорю?

— А почему нет?

— Да ты что! Как я могу? Здесь есть такие факты:

Ноультон весит сто восемьдесят фунтов. Я вешу сто двадцать. Это абсурд. По-моему, я не трус, но хотель бы прожить еще год или два.

Догерти рассмеялся:

— Ладно. Я это сделаю. Скажу ему, что он плохо себя ведет, — без особой охоты добавил он. — Ноултон мне нравится.

Через несколько минут в вестибюль вошел Ноултон.

Он направился прямо к столу Лили, чтобы отправить телеграмму. Догерти и Дюмэн стояли всего в нескольких футах и слышали их разговор.

— Вы сегодня рано, — проворковала Лиля, пока Ноултон вытаскивал из своего пухлого бумажника купюру.

Он посмотрел на часы:

— Рано? Уже полдвенадцатого.

— Знаю. Но это рано для вас.

— Возможно, рановато, — согласился Ноултон. — А как вы поживаете этим приятным морозным утром?

— Хорошо, благодарю вас, — улыбнулась Лиля.

Ноултон повернулся и отошел от телеграфа.

— Господи, да что тут такого? — буркнул Догерти.

— Нишего, — согласился Дюмэн. — Но дело решенное. Никогда нельзя менять своих намерений. Он твой, иди за ним.

Экс-боксер пошел через вестибюль.

Ноултон окликнул его:

— Привет, Том!

— Доброе утро! — Догерти чувствовал себя неуютно.

— Как насчет партии в бильярд?

— Нет. — Догерти переступил с ноги на ногу. — Тут вот какое дело, Ноултон. Надо нам с тобой поговорить.

— Разговор будет долгий? — улыбнулся Ноултон.

— Достаточно.

— Тогда пошли в наш угол. Там будет удобнее всего. Привет, Дюмэн. Как дела? — Пока они шагали к облюбованному Странными Рыцарями кожаному дивану, Ноултон болтал о пустяках. Потом достал две сигары и протянул одну Догерти.

— Нет, спасибо, — последовал холодный ответ.

— Как? Не возьмешь сигару? Что случилось?

Догерти прокашлялся и сплюнул.

— Ну, — запинаясь, начал он, — все дело в том, что мы, то есть они… они считают, что ты должен уйти, то есть чтобы тебя здесь не было. О, черт бы побрал все эти дела.

— Не спеши, Том, — сказал Ноултон. — Произноси слово за словом по порядку.

Догерти перестал заикаться, и Ноултон наконец начал понимать, что он хотел довести до его сведения.

— Похоже, — прервал он Догерти, — ты пытаешься мне внушить, что я стал персоной нон грата. Другими словами, Странные Рыцари сочли необходимым изгнать своего недавно принятого собрата.

— Точно так. — У Догерти словно камень с сердца свалился. — Просто я не мог это правильно выразить.

Ноултон откусил кончик сигары и закурил.

— И теперь, — промолвил он в промежутке между затяжками, — вам нужно, чтобы я, пых-пых, исчез с лица земли, как это колечко дыма?

— Вопрос стоит не так. Этого мы вовсе не хотим.

— Ладно, какая разница? — махнул рукой Ноултон. — Давай дальше.

— Прежде всего, — начал Догерти, — здесь есть мисс Уильямс.

— Я и сам ее вижу, — серьезно заметил Ноултон. — Она отправляет телеграммы. Иногда и мои. Видишь, как играет свет на ее волосах? Ну и что в связи с ней?

— Тебе запрещается к ней подходить, — выразительно сказал Догерти.

— Надолго?

— Навсегда.

Ноултон выпустил к потолку очередной клуб дыма.

— Понятно. Что еще?

— Тебе нельзя оставаться в «Ламартине».

— М-м-м… Что-нибудь еще?

— Это все.

Ноултон поднялся, подошел к плевательнице, стряхнул пепел с сигары и вернулся обратно. Еще минуту он курил молча.

— А если я откажусь?

— Нас шестеро, — многозначительно промолвил Догерти.

— Значит, если я открою двери «Ламартина», то вызову неудовольствие Странных Рыцарей?

— Вызовешь.

— В таком случае, — Ноултон снова поднялся, — должен тебе сказать, что в ближайшее время Странные Рыцари будут испытывать неудовольствие четырнадцать раз в неделю. Мне будет очень больно доставлять столько беспокойства моим старым друзьям, но у меня нет другого выхода. — Он немного поколебался, потом добавил: Тебе следовало хорошенько подумать, прежде чем пытаться меня запугать, Догерти. — С этими словами он поднялся и ушел.

Догерти проводил глазами Ноултона, который подошел к табачному ларьку, потом направился к столу Лили, но вдруг изменил направление и вышел из отеля на Бродвей. После этого экс-боксер поспешил к Дюмэну.

— Я все ему сказал, — угрюмо доложил он.

— И что он? — спросил Дюмэн.

— То, что я сказал.

— Ну?

— Наши угрозы он не ставит ни в грош. Собирается делать все, что хочет. Хорошенькие нас ждут дела.

— На мое мнение, — возразил Дюмэн, — лучше сказать, что это его ждут хорошенькие дела. Мы показать ему, что с нами шутки плохо. Слушай, со мной есть одна идея.

Они сели на диван в своем углу и начали разрабатывать план войны.

В это время Ноултон быстро шел в свои комнаты на Тридцатой улице. Вид у него был озабоченный, он то и дело беспокойно оглядывался. Иногда на его губах появлялась веселая улыбка — возможно, когда он вспоминал о донкихотстве Странных Рыцарей.

Тротуары и мостовые были покрыты снегом — первым в этом году. С шумом проезжали машины, в морозном воздухе гул голосов смешивался со звуками клаксонов, лица прохожих от быстрой ходьбы были покрыты здоровым румянцем — это тепло человеческого тела встречало атаки наступающей морозной зимы.

Крепкие духом северяне и неугомонный большой город объединили свои усилия и при поддержке тусклого ноябрьского солнца встречали приход ежегодного врага — холодов.

Ноултон вошел в ту же дверь на Тридцатой улице, что и накануне, и поднялся по лестнице на второй этаж.

В прихожей он сразу тщательно запер за собой дверь, подошел к шкафу в углу прилегающей комнаты и достал из него небольшой черный портфель. Потом положил его на стол в центре комнаты. Руки его при этом немного дрожали.

— Дружище, — громко сказал он портфелю, — приходится признать, что они пытаются нас разлучить. В отеле только что разыгралась маленькая комедия. А режиссер ее — наш бесподобный мистер Шерман. И теперь весь вопрос в том, смогу ли я оставаться честным перед самим собой. Опасность, конечно, нешуточная. Но я настроен предпринять последнюю попытку. Доверимся судьбе. Если орел — я остаюсь, если решка — ухожу.

Он вытащил из кармана брюк монету и высоко подбросил ее в воздух. Она звякнула о крышку стола, упала на пол и выкатилась на середину комнаты.

Ноултон подошел и с интересом на нее посмотрел, потом поднял и положил обратно в карман. Затем он отнес портфель к шкафу и пристроил его на полке.

Когда он вернулся и сел в кресло у стола, его лицо было серьезным и обеспокоенным. Если бы его кто-то увидел в этот момент, то непременно сделал бы вывод, что Ноултон на грани душевного кризиса. Но вдруг он улыбнулся — мягко, даже нежно.

Проследим за его мыслями, и они приведут нас в «Ламартин».

Кроме обычных приезжих и праздношатающихся, мы увидим в вестибюле собравшихся в полном составе Странных Рыцарей. Шерман и Бут, вместе с еще двумя или тремя незнакомыми мужчинами, болтают с красоткой из табачного ларька. Вдалеке от них Дрискол и Дженнингс играют в бильярд, а Дюмэн и Догерти разрабатывают планы боевых действий. Лиля надевает шляпку и пальто, чтобы идти обедать.

Шерман покинул заигрывавшую с продавщицей сигарет компанию и направился к Дюмэну и Догерти.

— Ну? — многозначительно спросил он, останавливаясь рядом с ними.

Они вопросительно на него посмотрели.

— Пока Ноултон не показывается, — продолжил Шерман.

— Да, он шорт-те где, — сказал маленький француз.

— Что?

— Говорю: шорт-те где.

— Где это?

— Не знаю.

— О! — В глазах Шермана полыхнул дьявольский огонек. — Так ты с ним говорил?

— Да, — мрачно кивнул Догерти.

— И он отвалил?

— Похоже на то. Но он может вернуться.

— О! А что он сказал?

— По сути, он посылает нас к шорту, — передразнил Догерти француза.

Шерман ошеломленно отпрянул.

— К черту? Разве ты не сказал ему, что мы с ним разберемся? — требовательным тоном спросил он.

Но тут Дюмэн и Догерти поднялись и, не ответив ему, удалились в бильярдную, где разыгрывали партию Дрискол и Дженнингс. Шерман слегка покраснел, но ничего не сказал, проводив их презрительной усмешкой.

— Теперь мой ход, — процедил он сквозь зубы, когда все разошлись.

В течение следующего часа Дюмэн поговорил о Ноултоне по очереди со всеми Странными Рыцарями. Его немного удивило то единодушие, с которым они восприняли его предложение. Только Дрискол сказал в адрес Ноултона несколько добрых слов, но и его было нетрудно убедить.

Потом Дюмэн стал раздумывать, что же делать ему самому. Результаты этих размышлений неожиданно для него оказались неутешительными. Маленький француз был хорошо осведомлен о женских слабостях, но не имел представления об их силе. И в этот день ему было суждено расширить свои познания.

Когда все ушли, озабоченные, где бы пообедать, и вестибюль почти опустел, Дюмэн остался. Чуть раньше он поделился своими соображениями с Догерти в надежде на его моральную поддержку, потому что очень опасался, что они заварят кашу, которую потом будет не расхлебать.

«Ба! — сказал он себе. — Я останусь здесь. Буду сидеть и ждать. Это нетрудно».

Когда Лиля вернулась с обеда, он поспешил ей навстречу и помог снять пальто.

— Вы брали уроки галантности, мистер Дюмэн? — улыбнулась она.

— Такой вопрос есть оскорбление для француза, — со страдальческим видом сказал Дюмэн. — Нам не нужны уроки галантности, мы с ней рождаемся. Я настаиваю, чтобы вы приносили свой пардон.

— Но это уже не галантность! — возразила Лиля.

Дюмэн рассмеялся:

— Что ж, каждый иметь свой грех. Вам тоже не нужно меня обижать. Я ошень шуственный, то есть шувствительный. Но это не страшно. Именно сегодня я сделаль вам хорошую службу. Но я не жду полушать за нее награду — или даже благодарность. Однако, на мое мнение, вам следует об этом знать.

Лиля стрельнула в него глазами:

— Вы не должны так говорить, мистер Дюмэн. Вы очень добры и внимательны ко мне — все вы. И знаете, как я вам признательна. Я никогда не смогу вас должным образом отблагодарить.

Дюмэн ничего не ответил.

— Но что это за услугу вы мне оказали? — спросила Лиля.

— Ту, за которую, вы, возможно, не говорить мне «спасибо».

— Что же это?

— Убить еще одно шортово отродье — в шеловешеском облишье.

Она нахмурилась:

— Боюсь, что я вас не понимаю.

Дюмэн начал бормотать что-то вроде «муш-шины», «опасность» и «нужна заш-шита». Дело оказалось более трудным, чем это представлялось ему раньше.

— Но что же вы все-таки имеете в виду? — требовательным голосом спросила Лиля.

Коротышка-француз собрался с силами и словно прыгнул в омут с головой.

— Я имеет в виду, — выразительно сказал он, — что мы выгоняли Ноультон и просили ему держаться от вас далеко.

У Лили от неожиданности перехватило дыхание. Затем ее лицо начало предательски краснеть. С ее губ слетел легкий неуверенный смешок.

— Разве это было так необходимо? — осведомилась она, отчаянно стараясь говорить непринужденно.

— Мы думаем — было, — ответил Дюмэн, восхищенный ее самообладанием, а про себя подумал: «Как великолепно она держится. Мой бог! Вот это женщина!» — Знаете, — добавил он вслух, — мы узнавали о нем кое-что, не говорящее в его пользу. И конечно, мы его укоротили… укротили. Победили. Что это вы? — спросил он, увидев на лице Лили странную улыбку.

— Я просто подумала, — промолвила она, — что только очень хороший человек мог позволить себе сказать другому: «Нам с тобой не по пути». Вы так не считаете?

Дюмэн вздрогнул.

— Дело совсем не этот, — возразил он. — Мы думаль о вас. Все мы не ангелы, а вы — да.

— Но зачем же понадобилось прогонять Ноултона? — продолжала настаивать Лиля, пропустив мимо ушей комплимент. — Он действовал точно так же, как и остальные. Он добр ко мне — как и мистер Догерти, как и вы сами. Никогда не вел себя вызывающе…

Дюмэн открыл было рот, чтобы возразить, но ничего не сказал.

— Почему? — не унималась Лиля.

Дюмэн начал что-то бормотать о розах.

— Розы! — изумленно воскликнула Лиля. — Что вы имеете в виду?

— То, что вы забирать домой эти его розы. — В голосе Дюмэна звучала безнадежность. — И ничьи другие.

Все-таки он очень плохо разбирался в женщинах.

Выведывать их секреты таким образом не дано права никому. Конечно, это была ее собственная тайна. Лиля откинулась на спинку кресла и расхохоталась. Коротышка-француз взирал на нее с донельзя забавным выражением оскорбленного самолюбия.

— О! — воскликнула Лиля, как только вновь обрела способность говорить. — Мистер Дюмэн, вы и правда ребенок! Простите меня, но это и правда так смешно!

Это было слишком, и Дюмэн совсем пал духом.

— Том! — крикнул он голосом утопающего, который зовет на помощь.

Догерти поднялся с кресла, в котором его оставил Дюмэн, и подошел к ним. Француз в двух словах объяснил ему суть проблемы, сказав, что Лиля обижена тем, как они обошлись с Ноултоном.

— Не обижена, — прервала его девушка. — В общем-то все это меня мало волнует и только кажется несправедливым. Не понимаю, чем вам не угодил мистер Ноултон?

Догерти повернулся к Дюмэну и прорычал:

— Какого черта ты ей все рассказал?

Дюмэн не нашелся что ответить.

Догерти повернулся к Лиле:

— И вы думаете, что мы поступили с ним несправедливо?

— Да.

— Ну, вы не правы.

— Полагаю, что права.

Догерти несколько мгновений молча взирал на нее, потом тяжело вздохнул, сплюнул на пол и сказал:

— Мисс Уильямс, настало время нам понять друг Друга. Сейчас для этого самый подходящий момент.

— Я ничего не понимаю, — заявила Лиля.

— Сейчас все объясню. Только прошу вас вспомнить, как я… как мы к вам относимся. Вы знаете, что мы делаем — наверное, не так много, но все, что можем, — чтобы показать вам свои чувства. Мы рады воспользоваться для этого любой возможностью. В любом из нас не так уж много хорошего, но мы всегда стараемся проявить свои лучшие качества. А теперь о Ноултоне. Пока он был одним из нас, никаких вопросов не возникало. Он нас вполне устраивал. Думаю, и его отношение к вам всегда было очень хорошим. Но дело не в этом. Как мы заметили, он слишком много о себе возомнил. А этого допустить нельзя. Ноултон имел право покупать вам розы и оказывать знаки внимания, как и все мы. Но никому из нас не дозволено к вам прикасаться, и ему в том числе.

Вот и все дела. Если вы скажете, что думаете о Ноултоне не лучше, чем о любом другом из нас, мы признаем свою ошибку и извинимся. Вы понимаете, что мы держим себя в рамках приличия. Нам дозволяется быть рядом с вами и кое-что для вас делать. А сейчас мы просим у вас только одно: скажите, что вы не любите этого Ноултона.

Пока произносилась эта речь, Лиля постепенно теряла самообладание. Неужели ее тайна раскрыта? Она то и дело краснела и смущенно отводила глаза, а рука, поправлявшая локон у виска, дрожала. Наконец девушка нашла в себе силы для ответа.

— Я понимаю, понимаю, мистер Догерти, что у вас есть определенные права. Ценю все, что вы для меня сделали. Я бы очень рассердилась, если бы вы не руководствовались добрыми чувствами ко мне. Вы можете делать с мистером Ноултоном все, что вам угодно. Это меня совершенно не волнует. А сейчас — уходите, пожалуйста.

— Но вы должны сказать нам…

— Уходите! — воскликнула Лиля. — Пожалуйста!

Они повернулись и, не сказав ни слова, ушли.

Лиля знала, что сделала правильно, не став с ними ссориться. Возможно, они вели себя неподобающим образом, но она понимала, что не из злых побуждений.

Однако она была напугана и сильно обеспокоена.

Ей было ясно, что они никогда бы не решились так обойтись с Ноултоном, если бы не знали больше, чем сказали ей.

Что бы это могло быть? Чутье подсказывало ей, что Ноултон — птица высокого полета. Она проработала в «Ламартине» несколько месяцев и кое-что знала о подоплеке текущей здесь жизни. И она боялась.

Помимо всего прочего, стоит ли забивать себе голову мыслями о Ноултоне? Он не выказывал к ней никакого интереса. Конечно, вел себя галантно и, несомненно, был истинным джентльменом. Но он не дал ни малейшего повода предполагать, что когда-либо станет причиной ее приятных или неприятных переживаний.

Время текло незаметно. Телеграф в «Ламартине» никогда не был перегружен, но день показался Лиле каким-то особенно скучным. Она хотела почитать книгу, но не могла сосредоточиться.

В пять часов девушка начала составлять ежедневный отчет, стараясь занять себя им как можно дольше. К половине шестого она приготовила наличность для приходившего каждый вечер инкассатора телеграфной компании.

Он явился через несколько минут.

— Сегодня выручка небольшая, — улыбнулась Лиля.

Инкассатор, полноватый и преисполненный сознанием собственной важности коротышка, пересчитал деньги и дал ей расписку. Потом достал из кармана конверт, вынул из него хрустящий десятидолларовый банкнот и положил на стол перед Лилей.

С таинственным видом наклонившись к девушке, он спросил:

— Мисс Уильямс, вам известно, кто рассчитывался этой купюрой?

Лиля с любопытством посмотрела на банкнот.

— В прошлом месяце, — продолжал инкассатор, — было около двенадцати таких купюр. Мы хотим знать, откуда они взялись.

Этот неожиданный вопрос вызвал у Лили удивление. Она ничего не ответила, стараясь собраться с мыслями, и тут же вспомнила.

Конечно, это были банкноты Ноултона. Разве не он все время расплачивался за телеграммы новыми купюрами? Ее выручка была не такой уж большой, чтобы она не могла этого вспомнить.

— Но в чем дело? — пробормотала она, стараясь выиграть время.

Инкассатор пропустил вопрос мимо ушей.

— Ты знаешь, кто тебе их дал? — повторил он.

— Нет, — уверенно ответила Лиля.

— Совсем ничего не помнишь?

— Ничего.

Он полез в другой карман и достал из него точно такую же купюру:

— Я только что взял ее из твоей кассы. Ты получила ее сегодня и, конечно, помнишь, кто ее дал.

— Нет, — выдохнула Лиля.

Инкассатор с минуту пристально на нее смотрел.

Потом положил купюры в конверт и сказал:

— Странно. Очень странно — при такой небольшой выручке. Не понимаю, как ты можешь ничего не помнить. В любом случае впредь будь настороже. Эти банкноты — поддельные.

— Поддельные! — открыла рот от изумления Лиля.

Инкассатор кивнул, повторил, что она должна быть настороже, и удалился.

Поддельные!

Лиля закрыла лицо руками. Ее трясло от страха.

## Глава 5. Двое провожатых

В этот вечер Лиля чувствовала себя неуютно. Она впервые осознала, куда ее может завести вспыхнувшее чувство. Сделаны первые шаги по опасной дорожке — при мысли об этом ее охватывал ужас, и ей хотелось повернуть назад.

Она солгала, изменила самой себе, и это было для нее полной неожиданностью. Она солгала инстинктивно, не задумываясь, как бы между прочим — сердце отдало мозгу приказ, которому нельзя было не подчиниться.

Но ради кого приносятся такие жертвы? — спрашивала она себя. Ради человека, о котором она знала только одно — он ей небезразличен. Так что, возможно, бродвейские знатоки жизни отчасти правы.

Этим вечером Лиля, сидя одна в своей комнате, устроила себе строгий экзамен. «Зачем я так поступила?» — спрашивала она себя, и ее сердце томительно сжималось, словно силясь сохранить тайну, но она знала ответ на этот вопрос.

Вся дрожа, девушка соскользнула с кровати, подбежала к окну и зарылась лицом в стоявший на столе букет увядших роз.

Любовь все побеждает. Она заставляет принцессу оставить двор, бросить вызов монарху, пренебречь своим происхождением и упасть в объятия безродного любовника. Побуждаемая ею, скромная девушка-клерк смеется над писаными и неписаными законами и приносит в жертву все, что у нее есть, — самое себя.

И их обеих ждет одна и та же сладкая награда. Любовь побеждает все.

Лиля сдалась не сразу. Она отчаянно сопротивлялась, стараясь убедить себя, как важно ей выстоять. Нет ничего ужаснее для женщины, чем страх, что она выйдет замуж за никчемного человека, потому что, когда решение о замужестве принято, она ждет славы, а не стыда.

Наконец Лиля сказала себе: «Я поступила правильно, когда его прикрыла. Он хороший — я знаю это, — разве сердце может меня обманывать? Что же мне теперь делать? Не знаю. Но что бы я ни сделала, не пожалею об этом».

После этого она улыбнулась и заснула.

На следующий день, когда она сидела за своим столом в «Ламартине», ее снова стали одолевать страхи и сомнения. Ее не покидало беспокойство и одолевали предчувствия, она с отсутствующим видом небрежно делала свою работу, обычную приветливость сменила рассеянность, она то и дело бросала взгляд на входные двери и разочарованно возвращалась к своим бумагам.

В этот день Ноултон в вестибюле «Ламартина» не появился.

Странные Рыцари праздновали победу. Они подумали, что Ноултон в конце концов внял их предостережениям и решил пойти на попятную. Они не скрывали своей радости, их лица сияли от удовольствия. Отчасти из-за их собственного нежного интереса к мисс Уильямс, отчасти от присущей всем мужчинам гордости.

В четыре часа дня Догерти прохаживался взад-вперед по вестибюлю, огибая высоченные мраморные колонны и прокладывая себе путь сквозь облака табачного дыма. Вид у него был важный, как у подающего в бейсболе, направляющегося к скамейке после только что выигранной партии.

Он не обращал никакого внимания на почтительные взгляды сидевших в креслах и стоявших там и сям завсегдатаев вестибюля, его даже не задели за живое язвительные реплики красотки из табачного ларька. Наконец он прошествовал к кожаному дивану, на котором расположились его приятели.

— Видите, — Догерти величественно повел рукой, — он сюда носу не кажет. А кто ему сказал, чтобы он убирался? Я!

— Погоди, — мрачно заметил Дрискол, — еще рано.

А если он придет — что ты будешь делать?

— Чушь! — оборвал его Дюмэн. — По-моему, он парень не промах. Он придет. И тогда — у нас есть план.

Но Ноултон не пришел ни в пять, ни в шесть часов. С приближением ужина толпа в вестибюле начала редеть, и Странные Рыцари тоже стали один за другим его покидать.

Дженнингс, выходя из бильярдной, остановился в углу и стал искать глазами, с кем бы поужинать. Он увидел, что Шерман сидит в одиночестве.

— Спасибо, — поблагодарил его Шерман за приглашение. — Я бы пошел, но у меня свидание. Увидимся вечером.

Дженнингс кивнул и покинул вестибюль.

Лиля все еще сидела за своим столом. Ее рабочий день закончился час назад, и никаких дел у нее не было. Однако она тянула время и не уходила, посматривая на двери и надеясь, что в них в последнюю минуту появится фигура, которую она так страстно хотела увидеть.

Наконец она поднялась и неторопливо надела шляпку и пальто. Прежде чем выйти из отеля, она перекинулась парой фраз с мисс Хьюджес, которая скучала в своем ларьке и имела утомленный вид.

— Неудивительно, что ты чувствуешь себя неважно, — сочувственно промолвила она. — Помереть со скуки можно на такой работе. Я тебя понимаю. Да и моя торговля не лучше.

— Ничего, — улыбнулась Лиля. — Просто немного разболелась голова. Спасибо за сочувствие. Всего хорошего.

Она вышла из отеля через главный вход, прогулялась по Бродвею до Двадцать третьей улицы и там повернула на запад. Час пик миновал, и народу было мало. Лишь несколько припозднившихся прохожих куда-то спешили, неуклюже ковыляя по обледеневшему тротуару.

Освещенные витрины магазинов в морозном воздухе казались особенно яркими. Автомобили-такси и двуколки осторожно двигались по заснеженным скользким мостовым, а автобусы, перевозившие пассажиров из одного района города в другой, гудели клаксонами.

Лиля подходила к Шестой авеню и ускорила шаг под порывами восточного ветра, ударявшего ей в спину, когда услышала, как кто-то сзади произнес ее имя.

Обернувшись, она увидела Билли Шермана, который тут же ей улыбнулся и приподнял шляпу.

Немного испугавшись, девушка кивнула и повернулась, чтобы уйти, но Шерман жестом ее остановил.

Улыбка на его смуглом симпатичном лице выглядела успокаивающей.

— Вы идете на остановку надземки «Шестая авеню»? — спросил он.

Лиля кивнула.

— Тогда нам по пути. Я тоже еду в спальный район. Вы не вполне здоровы, и вам не помешает провожатый. Если только вы…

Лиля начала было возражать, но он не обратил на это никакого внимания, прошел с ней до станции надземки и поднялся по лестнице. Он остановился у кассы, чтобы купить билеты, но Лиля вытащила один из своей сумочки, бросила его в коробку контролера и не оглядываясь прошла на платформу. Шерман присоединился к ней через несколько мгновений.

— Неужели даже такая маленькая услуга с моей стороны вызывает ваше неудовольствие? — укоризненно спросил он.

Лиля ничего не ответила. Загромыхал поезд, остановился, и они вместе вошли в вагон. Время было позднее, и они без труда нашли свободные сиденья. Когда поезд тронулся, Шерман повернулся к девушке и повторил свой вопрос.

Он держался с подчеркнутым уважением, а его заботливость казалась вполне искренней, и Лиля, утомленная всеми своими тревогами, расчувствовалась. Да и кто она такая, думалось ей, чтобы презирать всех подряд?

— Не знаю, — наконец ответила она, когда он в очередной раз повторил свой вопрос. — Вам следует помнить… что вы говорили мне… и что сделали. Лучше всего вам выйти на следующей остановке. Нам ведь на самом деле не по пути?

— Умоляю вас забыть о том, что я сделал, — проникновенно сказал Шерман. — Я понимаю, что вел себя более чем опрометчиво, но не без причин. Вы должны знать, что я ваш друг и хотел бы оставаться им впредь. Не буду кривить душой — это далеко не все, чего бы я хотел. Но если вы не позволите мне стать для вас больше чем другом, я удовлетворюсь и этим. А сейчас я не могу позволить, чтобы вы шли домой одна. Вы так ослабели, что едва стоите на ногах.

Он продолжал говорить в такой манере несколько минут, пока поезд, покачиваясь, двигался в северном направлении. Лиля откинулась на спинку сиденья, полузакрыв глаза.

Голос Шермана долетал до нее сквозь монотонный стук колес, наполняя ее ощущением безопасности и уюта. Слова были едва слышны, звучали неразборчиво, но интонация казалась очень теплой, дружелюбной — и как же сейчас ей это было нужно!

Поэтому она его не прерывала, хранила молчание и лишь смутно помнила о той угрозе, которую совсем недавно почувствовала в его голосе и взгляде.

На остановке «104-я улица» Шерман поднялся, и девушка вдруг поняла, что приехала. В дверях вагона она обернулась, чтобы поблагодарить своего спутника, но он помог ей спуститься по лестнице и пошел рядом по Сто четвертой улице.

— Вам не кажется странным, что я знаю, куда идти? — улыбнулся он. — Не удивляйтесь. Сколько раз я стоял под вашими окнами, когда вы думали, что я где-то далеко от вас, — или, скорее, вовсе обо мне не думали!

— Мистер Шерман! — предостерегающе воскликнула Лиля.

Они остановились у подъезда старомодного, мрачного, каменного дома. Лиля поднялась на несколько ступенек и посмотрела на мужчину сверху вниз.

— Простите меня. — В голосе Шермана звучало искреннее раскаяние. — Но вы ничего мне не ответили.

На то, что я говорил в поезде. В моих предложениях нет ничего оскорбительного — если только я вам не противен.

— Нет. Думаю, вы мне не противны, — промолвила Лиля. Она очень устала, ей хотелось побыть одной, и она заставляла себя отвечать ему вежливо.

— Так вы остаетесь моим другом?

— Думаю, да.

— И даже пожмете мне руку на прощанье?

Лиля замялась и поежилась — возможно, от холода.

Наконец она неохотно протянула руку.

Как только Шерман коснулся ее пальцев, она отшатнулась, бросив: «Всего доброго и благодарю вас», и скрылась в подъезде.

Шерман с минуту стоял, глядя на захлопнувшуюся за ней дверь, потом резко повернулся и зашагал по улице. На авеню Колумбус он зашел в салун и заказал себе бренди.

«Один Бог знает, как мне это сейчас надо, — пробормотал он. — Маленькая чертовка! Нет, я в такие игры не играю. Мне слишком трудно сдерживаться.

Есть другой путь — опаснее, но и короче. Дружба! Я тебе покажу немного другую дружбу!»

Он сделал знак бармену и заказал еще бренди, хитро посматривая на свое отражение в зеркале напротив.

Затем, осушив второй бокал, он вышел из салуна, пересек улицу и на станции надземки сел в поезд, идущий в сторону деловой части города. Через тридцать минут он вернулся в «Ламартин».

Вестибюль был почти пуст, время вечерней толчеи еще не наступило. Шерман порыскал взглядом в поисках кого-нибудь из Странных Рыцарей и, наконец, осведомился у красотки из табачного ларька насчет Ноултона. Она сказала, что он в вестибюле не появлялся, и Шерман отправился ужинать, вполне удовлетворенный тем, как прошел день.

Но ему было суждено испытать горькое разочарование — завтра на смену чувству удовлетворения придет отчаяние.

На следующее утро Странные Рыцари не скрывали своего торжества: Ноултон внял их предостережениям.

Ясно было, что он их испугался. И у них теперь не осталось сомнений, что мисс Уильямс — их собственность.

Догерти появился в одиннадцать часов и подошел к столу Лили, чтобы поздороваться. Он встревожился и удивился при виде ее бледных щечек и покрасневших от слез глаз.

— Вы заболели? — напрямик спросил он.

— Не то чтобы заболела, — ответила девушка, силясь улыбнуться. — У меня был приступ мигрени, но сейчас все в порядке.

Догерти пробурчал что-то невразумительное и проследовал в угол, где заседали Странные Рыцари. Он прибыл последним. Дюмэн, Дженнингс и Дрискол развалились на кожаном диване, а Шерман и Бут стояли, прислонившись к мраморным колоннам. Они хором поздоровались с Догерти.

— Бонжур. — Он манерно поклонился. — Как наш Дюмэн?

— Отличный, — улыбнулся коротышка-француз.

— На самом деле, — заявил бывший боксер, — я когда-то собирался выучить французский. Мне нравится, как он звучит. «Мосье», например, гораздо аристократичнее, чем «мистер».

— Тогда бы ты, — вставил словечко Дрискол, — говорил по-французски лучше, чем Дюмэн по-английски.

Если бы человека можно было посадить на электрический стул за убийство языка, наш общий друг давно бы превратился в угольки.

— Шути-шути. — Дюмэн поднялся и с наслаждением расправил плечи. — Однако он ошень хитрый — этот английский. Я это не понять.

— Так уж и не понять, — рассмеялся Дженнингс. — Когда шли разборки с нашим недавним приятелем Ноултоном, ты этого не говорил. — Он повернулся к Догерти и добавил: — Между прочим, ты его не видел?

— Кого? Ноултона?

— Да.

— Ответ только один — нет. — Догерти усмехнулся, как будто сама мысль об этом была абсурдной. — И, поверьте мне, не увижу, по крайней мере в «Ламартине».

Когда я говорю какому-то парню, чтобы он отваливал, — повторять не приходится.

— Не будь таким самоуверенным, — посоветовал Бут. — Он ведь только вчера не приходил — а сегодня еще целый день впереди.

Догерти смерил его презрительным взглядом.

— Слушай-ка, — выразительно проговорил он, — если этот Ноултон еще хоть раз здесь появится — а я думаю, что теперь он сюда ни ногой, — мы его съедим со всеми потрохами.

— Дьяволь! Мой бог!

Эти слова принадлежали Дюмэну, и его голос был полон тревоги и удивления. Все повернули головы туда, куда он смотрел, и увидели Ноултона. Он вошел через главный вход, проследовал к центру вестибюля, а затем остановился у стола Лили!

Странные Рыцари отреагировали на это по-разному — каждый в соответствии со своим характером.

Догерти и Дрискол с воинственным видом подались вперед. Бут и Дженнингс поглядывали по сторонам, словно в поисках подкрепления. Дюмэн что-то гневно и возмущенно бормотал. Шерман помрачнел и смотрел сердито и угрожающе. Никто из них, однако, не пошевелился, не пересек вестибюль и не подошел к столу Лили.

Ноултон не удостоил их и взглядом. Он стоял к ним спиной и болтал с девушкой, говоря так тихо, что им не было слышно ни слова.

Минуты две действующие лица этого фарса соблюдали начальную диспозицию. Странные Рыцари перешептывались и бросали на соперника свирепые взгляды, но не трогались с места.

Вдруг они увидели, что Ноултон приподнял шляпу, поклонился Лиле и вышел из вестибюля даже быстрее, чем вошел в него.

Кто вопросительно, кто самоуверенно, каждый из Странных Рыцарей по кругу оглядел своих товарищей.

— Ну все, наше терпение лопнуло, — прорычал Догерти. — Теперь он костей не соберет.

Они сели поплотнее на диване и начали разрабатывать планы боевых действий.

А что же Лиля?

Когда Ноултон вошел в вестибюль, она возилась со своими бумагами и поэтому его не заметила. Она осознала его присутствие, только когда он приблизился и заговорил с ней.

На несколько мгновений у нее язык отнялся от удивления, смущения и радости. Она смотрела на него странным взглядом.

— Что случилось? — улыбнулся Ноултон. — Неужели вам настолько неприятно меня видеть?

Затем, не дождавшись от Лили ответа, он взял телеграфный бланк, заполнил его и протянул ей вместе с десятидолларовым банкнотом, который достал из бумажника.

Тревога и смущение Лили удвоились. Купюра была точно такой же, как и предыдущие, которыми он расплачивался и которые показывал ей инкассатор.

Что она могла сказать? Подыскивая слова и чувствуя, что надо что-то сделать, Лиля взяла купюру, потом тут же положила ее на стол. Ее всю трясло. Наконец, собравшись с силами, она промолвила:

— Мистер Ноултон, эта купюра… я… я не могу ее принять.

На лице Ноултона отразилось удивление и смутное беспокойство. Не успел он задать вопрос, как девушка продолжила:

— На днях наш инкассатор показал мне одну из ваших купюр и спросил, откуда она взялась. Сказал, что она поддельная. Я подумала, вы захотите это узнать.

Ноултон побледнел и не отрываясь смотрел на нее.

— Ну и?.. — спросил он.

— Сказала ли я ему?

— А почему бы вам это не сказать? — Голос молодого человека дрожал от нетерпения.

— Я ничего ему не сказала. Решила, что лучше вам узнать об этом первому. Понимаете… — Слова застряли у Лили в горле, и она покраснела от стыда до кончиков ушей.

Ноултон взял со стола свою купюру и дрожащей рукой положил ее обратно в карман. Тихим и неуверенным голосом он промолвил:

— Если это не имеет для вас особого значения… я… мне… лучше бы вам ничего ему не говорить. Больше не буду вас беспокоить. Я… я благодарю вас, — добавил он, повернулся и ушел.

Это был конец.

Лиля посмотрела на свои бумаги, и у нее защемило сердце. Через несколько минут к ней подковылял Дюмэн с намерением узнать что-нибудь о том, что ей сказал Ноултон. Девушка была вся в слезах.

— Мой бог! — заволновался француз — мисс Уильямс была не похожа на саму себя, и ему стало за нее очень больно. — Что тут слушиться?

— Ничего, — ответила Лиля. — У меня болит голова. Ради бога, не стойте у меня над душой!

Дюмэну не оставалось ничего другого, как ретироваться в свой угол, где его друзья держали тайный совет.

Он решил ничего не говорить им о слезах Лили, будучи уверен, что в противном случае Ноултону крышка — парень не доживет до утра.

Кроме того, он был уверен, что причиной слез мадемуазель было расставание с Ноултоном. Странные Рыцари тут ничем Лиле помочь не могли. Дюмэн не был трусом, но осмотрительность — скажем так — ему была не чужда.

Лилю переполняло чувство стыда и унижения. Она сказала Ноултону, что солгала ради для него, а это было равносильно признанию в том, что она к нему неравнодушна. Он должен был это понять, однако лишь невразумительно ее поблагодарил и тут же ушел.

Возможно, он воспринял это как нечто само собой разумеющееся. Возможно, она для него — одно из тех существ, для которых, по недостатку морали или совести, вранье — дело обыденное и которые рады оказать помощь любой заблудшей овце, будь то преступник или просто аморальный человек.

Эта мысль была для нее невыносимой. Лиля сжала кулаки так сильно, что на ее ладонях отпечатались маленькие полумесяцы от розовых ноготков.

Почему он не стал ничего объяснять? Для этого могла быть одна из двух причин: или он на самом деле был виновен, или ее мнение для него ничего не значило.

Если он виновен… Нет, это невозможно. Джон Ноултон, человек, который покорил ее сердце, и покорил навсегда, — фальшивомонетчик? преступник? Нет, этого не может быть.

Оставалось надеяться лишь на то, что она для него — пустое место и ему все равно, какого она о нем мнения. Это было оскорбительно, но с этим можно было как-то смириться. И она продолжала испытывать стыд, потому что он слышал ее признание, но не ответил на него.

Почему? Скорее всего, это останется тайной — Лиля думала, что больше никогда его не увидит. Она не могла не знать, как враждебно отзываются о нем Странные Рыцари, а Дюмэн сам ей сказал, что Ноултону строго-настрого приказано больше не соваться в «Ламартин».

Вспомнив об этом предупреждении, девушка горько усмехнулась. Если бы только ее неутомимые защитники знали, как мала вероятность, что Ноултон возьмет на себя труд причинить ей какой-то вред или подарить радость!

Смущенная, она на протяжении нескольких часов была поглощена только этой мыслью, которая билась в голове, словно птица в клетке. День казался нескончаемым.

Вестибюль постепенно заполнялся людьми, и в час пик у телеграфного столика было много народу. Бесцельно фланировали Странные Рыцари. Из бильярдной доносился стук шаров и киев.

То и дело все звуки перекрывал пронзительный голос красотки из табачного ларька, которая давала отповедь покупателям в ответ на их игривые шуточки.

Временами монотонный шум разрывал звонок у стойки приема гостей.

В пять часов толпа в вестибюле начала редеть. В глухом гуле голосов и топоте стали появляться паузы. Наступила половина шестого, потом шесть часов. Лиля надела шляпку и пальто и начала укладывать бумаги в ящике стола.

Задерживаться на вечер она не собиралась, хватит с нее на сегодня, говорила она себе. С этого дня она будет осмотрительнее и постарается выбросить все из головы.

Вестибюль совсем опустел, в нем оставались только Странные Рыцари, которые сидели у себя в углу и о чем-то спорили. Лиля заметила, что Шерман горячился больше всех и искоса поглядывал на нее. Ей пришло в голову, что он собирается, как и накануне, проводить ее до дому.

«А почему бы и нет?» — с горечью подумалось ей.

По крайней мере, он очень заботлив.

Она надевала галоши, и с одной из них пришлось повозиться, а когда девушка, с покрасневшим лицом и растрепанными волосами, распрямилась, то увидела прямо перед своими глазами Джона Ноултона.

Он стоял рядом с ее столом, держа в руке шляпу, и имел вид смущенный и нерешительный. Судя по всему, он ждал, что она заговорит первой, но Лиля от неожиданности потеряла дар речи.

Она бросила взгляд через плечо и увидела, что Странные Рыцари стоят неподалеку и смотрят на Ноултона с откровенной враждебностью.

Наконец он заговорил.

— Я почувствовал, что обязан как-то объясниться, — начал он, с трудом подбирая слова. — То, о чем вы говорили сегодня утром… Надеюсь, вы не подумали, что за всем этим и действительно таится что-то нехорошее.

Задетое самолюбие Лили пришло ей на помощь и придало силы. Она так много сделала для этого человека и так мало получила взамен. Он был осведомлен о том, что пользуется над ней властью, и это было хуже всего. Но надо дать ему понять, что она заслуживает его уважения и еще не потеряла гордость. Однако… зачем он вернулся? Лиля замялась и наконец нерешительно промолвила:

— Не знаю что и думать.

— Объяснить все будет не просто. Для этого потребуется время. Но я очень хочу, чтобы вы — если только это возможно — были обо мне хорошего мнения. И я думаю, не рассердитесь ли вы, если я попрошу вас поужинать со мной. Вы составите мне компанию?

У Лили перехватило дыхание, а сердце захлестнула волна такой радости, что ей даже стало больно. Конечно, ей не следовало принимать это предложение.

Она чувствовала, что, согласившись, поступит не совсем правильно.

Кроме того, он не должен думать, что ее благосклонности так легко добиться. Но как сильно бьется ее сердце! И она сказала:

— Я… я не одета подходящим образом, мистер Ноултон.

— Мы можем пойти в какое-нибудь спокойное, тихое местечко, — возразил он. — Я понимаю, что у вас после всего произошедшего сложилось обо мне совершенно ужасное представление, и не без причин. И конечно, если вы полагаете, что я… я недостоин…

— О, это не так! — воскликнула Лиля.

— Тогда мы идем?

Хотя Лиля ничего не ответила, должно быть, он прочитал ответ в ее глазах, потому что взял ее зонтик, открыл дверцу телеграфной кабинки, и они вместе пошли по вестибюлю к выходу.

На полпути Лиля приостановилась, повернулась к Странным Рыцарям, которые с момента появления Ноултона стояли молча и не шевелясь.

— Всего хорошего! — улыбнувшись, попрощалась она.

Но ответа не последовало. Все шесть галантных защитников смотрели угрюмо и не произнесли ни слова.

За спинами остальных Рыцарей Лиля увидела мрачное лицо Шермана. Рот его был перекошен от ненависти. Его буквально трясло, он не сводил глаз с ее спутника.

— Пойдемте! — Голос Лили, несмотря на все ее усилия, слегка дрожал.

Ноултон открыл дверь, и они вместе вышли из отеля.

## Глава 6. Превращения

У подъезда отеля стояло в ожидании пассажира такси. Ноултон открыл дверцу Лиле и потом сел в машину сам.

— Ну, — спросил он, — куда же мы поедем?

Лиля опять пробормотала что-то по поводу своей одежды и оставила решение за ним. Ноултон подался вперед и сказал водителю:

— Ресторан «Люси». Тридцать седьмая улица, рядом с Шестой авеню.

Водитель кивнул, и они поехали по Бродвею на север.

Ноултон сидел, выпрямившись, в углу, девушка молчала, но ему казалось, что он читает ее мысли. Такси катило вперед в свете фар других машин.

Они проезжали мимо ярко освещенных кафе и театров, мимо темных витрин магазинов и закрытых офисов, и окна машины то вспыхивали, то погружались в тень.

Было морозно, и холодный воздух пощипывал кожу.

Лиля знала, что место назначения — не бог весть какой роскошный дворец, не волшебный замок с темными и таинственными покоями, но ее охватило приятное возбуждение оттого, что они туда направляются.

Для нее это была не простая поездка, и ее сердце замирало от волнения. Ехать в такси по Бродвею в половине шестого декабрьским вечером или ничего не значило, или значило очень много. Для утомленного бизнесмена это был удобный, хоть и дорогой способ поскорее добраться домой и поужинать. Для проститутки — возможность хоть на какое-то время успокоить свою совесть. Для Лили это означало любовь, романтику, молодость и надежду.

Она не задумывалась над своими чувствами, которые горячей волной бежали от сердца к мозгу и наполняли радостью все ее существо. Она вдруг открыла для себя, какими великими философами были те, кто призывал «довольствоваться настоящим».

Она была с Ноултоном. Он собирался дать ей объяснения по поводу фальшивых купюр. Ему было небезразлично, что она о нем думает.

Она была благодарна ему за молчание. Ей была необходима небольшая передышка, чтобы прийти в себя.

Потому что в течение двух дней она была очень несчастна, чувствовала себя прескверно и находилась на грани отчаяния.

Всего несколько минут назад она была готова разрешить Шерману проводить ее домой. Улыбка, которая появилась на ее устах при мысли об этом, вряд ли доставила бы ему удовольствие.

И вот, словно всемогущий Юпитер, к ней прилетел принц ее мечты и увез ее на своей колеснице! Разве этого не достаточно, чтобы сердце девушки замирало от счастья?

Лиля погрузилась в размышления, забыв обо всем на свете, и вздрогнула, услышав голос Ноултона, — он сказал, что они прибыли на место, помог девушке вылезти из такси, рассчитался с водителем и повел ее в ресторан.

Заведений, подобных «Люси», между Гарлемом и парком «Баттери» на юге Манхэттена было немало, они пользовались популярностью среди знатоков, славились великолепной кухней, прекрасным обслуживанием и отсутствием суеты и кричащей роскоши, которые могли прельстить лишь простаков.

Этот ресторан не претендовал на то, чтобы считаться приютом богемы, но на самом деле именно таким и был.

Ноултон и Лиля поднялись на несколько ступенек и вошли в зал. В это время оркестр, состоявший из пианиста, виолончелиста и двух скрипачей, заканчивал играть испанскую мелодию. Они пошли по проходу между столиками. В зале зааплодировали, и Лиля обернулась, чтобы посмотреть на маленького руководителя оркестра, который манерно кланялся направо и налево и в целом держался словно итальянский герцог.

Ноултон остановился у столика в углу зала, и они сели друг напротив друга. Время ужина в ресторане «Люси» еще не наступило, и зал не был заполнен и наполовину. Лиля сняла перчатки и шляпку и стала с интересом осматриваться по сторонам.

— Как насчет устриц или креветок? — спросил Ноултон. — Может быть, коктейль?

Лиля чуть смутилась.

— Я не знаю, что выбрать, — призналась она. — Выбирайте сами. И… и я не люблю спиртное.

Ноултон взглянул на нее с легким любопытством, как всегда мужчины смотрят на женщин, которые не проявляют интереса к изысканным блюдам, и завел серьезную беседу об ужине с официантом. Лиля в это время продолжала обозревать зал. Она хорошо видела вход в ресторан, а ее кавалер сидел к дверям спиной.

Ноултон наконец сделал заказ, отложил меню и взглянул на свою спутницу. Она сидела, опершись локтем о стол и подперев подбородок кулачком. Ее ресницы медленно, словно нехотя, опустились, как будто не хотели закрывать глазки-звезды, а на ее щечках появились маленькие розовые пятнышки румянца.

Ноултон продолжал молча на нее смотреть, а она вдруг уронила на стол салфетку, которую вертела в пальчиках, а ее лицо приняло встревоженное выражение. Она посмотрела на Ноултона и встретила его вопросительный взгляд.

— Там мистер Шерман, — испуганно прошептала она. — Он только что вошел в ресторан и сел за столиком у двери. Он нас заметил.

Ноултон хотел было повернуться, но, по зрелом размышлении, остался сидеть как сидел, лицом к своей спутнице.

— Странные Рыцари, — непринужденным тоном сказал он и безразлично пожал плечами, — очень рьяно вас защищают. Но за такого соглядатая я бы их не поблагодарил.

— Но он, должно быть, здесь случайно, — возразила Лиля. — Не они же его послали.

— Может, он сам себя послал, — предположил Ноултон. — Мне уже довелось случайно узнать, что он любит заниматься тайной слежкой.

Лиля покраснела от негодования.

— Он не имеет права… — возбужденно начала она. — Я его ненавижу! Он испортил мне ужин — то есть хочу сказать, нам испортил.

Ноултон, который ничем не выдал своего беспокойства, рассмеялся в ответ на эти слова — в знак того, что Шермана бояться нечего. Ничто не может омрачить его радость оттого, что она рядом с ним, сказал он. Лиля вздохнула и принялась вяло ковырять вилкой в тарелке с устрицами.

— Этот типчик что-нибудь ест? — вскоре спросил Ноултон.

Лиля посмотрела в сторону двери.

— Нет, — ответила она. — Он пьет.

Услышав тревогу в ее голосе, Ноултон усмехнулся и заявил, что испытывает к мистеру Шерману жалость.

Вскоре, увлеченные ужином, они забыли о его присутствии. Ноултон прилагал все силы, чтобы отвлечь Лилю, и вскоре она уже весело смеялась, когда он рассказывал о своем детстве на ферме.

Он искрился весельем, а щечки девушки расцвели молодым, здоровым румянцем, ее глаза сияли от удовольствия.

— Пожалуйста, не так много! — запротестовала она, когда Ноултон начал накладывать ей на тарелку спаржу. — Я же не бедный голодный фермер, каким, судя по всему, были когда-то вы. Ну скажите мне правду, я вам нисколечко не верю!

— Не смею вас за это винить, — добродушно отозвался Ноултон. — Честно говоря, я и сам себе не верю.

На какое-то время они замолчали, Лиля слушала оркестр, а Ноултон с серьезным видом решал проблему салата.

— А теперь, — наконец с облегчением промолвил Ноултон, кладя вилку на пустую тарелку, — поговорим о вас. Смею надеяться, что вы будете так же откровенны, как и я. Ваш возраст мне уже известен, так что этого вопроса вы можете не касаться.

Лиля почувствовала, как у нее слегка кольнуло в сердце. Неужели он так хорошо помнит их первую встречу?

Она-то ее не забыла, но это совсем другое дело. Лиля решила его испытать.

— Так сколько же мне лет?

— Двадцать, — уверенно сказал Ноултон. — Неужели вы думаете, что я забыл? Мне казалось, что девятнадцать. Но вы сказали — двадцать.

Так он помнит! Лиля несколько секунд помолчала, чтобы унять дрожь в голосе, и улыбнулась:

— Мне не о чем особенно рассказывать. Утром встаю и иду на работу. Вечером возвращаюсь домой и ложусь спать. Вот и все.

— Давайте играть честно! — запротестовал он. — Теперь у меня появилась возможность кое-что о вас узнать, и спастись бегством вам не удастся. Пока мне удалось узнать о вас только одну вещь.

— Какую же?

— Что вы ангел.

Лиля не знала, радоваться ей или сердиться. Улыбка на лице Ноултона только усиливала ее колебания.

Но он поспешил ей на помощь, чтобы она справилась со своим смущением.

— Я узнал это от Догерти. В то утро, когда мне была оказана честь быть посвященным в Странные Рыцари, я воспользовался своим правом на получение кое-какой информации. И Том мне сказал что-то вроде этого. — Ноултон приподнял верхнюю губу и надул щеки, изображая бывшего призера-боксера: — «Послушай, Ноултон. Все, что мы знаем, это то, что она ангел. И тебе надо знать только это». И, — закончил он, — так как парень, судя по всему, знал, что говорит, я ему поверил.

Лиля открыла было рот, но вместо того, чтобы что-то ответить, посмотрела в сторону дверей. Потом со вздохом облегчения перевела взгляд на своего спутника.

— Он ушел, — объявила она.

— Кто?

— Мистер Шерман.

— Да? Я уже совсем о нем забыл. — Ноултон сделал знак официанту, попросил у него счет и продолжил: — Что ж, теперь мы за ним последуем — по крайней мере, до выхода из ресторана.

— Как! — воскликнула Лиля. — Мы уходим?

— Только для того, чтобы не опоздать. — Ноултон с улыбкой посмотрел на часы. — Сейчас четверть девятого. Чтобы добраться до театра, нам нужно десять минут.

— До театра!

Глаза Лили округлились.

Ноултон в свою очередь тоже изобразил удивление.

— Вы же не намереваетесь отослать меня прочь так рано? — воскликнул он. — Полагаю, это очевидно.

Лиля решительно тряхнула головой.

— Но… я не могу! — заявила она.

— Есть какие-то другие дела?

Лиля ничего не ответила.

— Вы хотите сказать, что не имеете желания идти?

— Я сказала: не могу.

— То есть не хотите.

Лиля промолчала.

Ноултон внимательно посмотрел на нее:

— Какие-то особые причины?

— Множество, — вздохнула Лиля. — Во-первых, моя одежда. Я в ней работала целый день. Только взгляните на нее.

Ноултон посмотрел на ее наряд. Это был темно-голубой костюм из ткани букле с белым отложным воротничком и манжетами. На невзыскательный вкус Ноултона ничего лучшего и желать было нельзя. Несколько секунд его испытующий взгляд скользил по фигурке Лили. Вогнав девушку в краску, он поднял глаза на ее лицо и улыбнулся:

— И в этом все дело?

Лиля немного поколебалась и согласилась, что так и есть.

— Тогда вы должны пойти, — заявил Ноултон. — Отказа я не приму. Ваш наряд вполне подходит для театра. Вы выглядите в тысячу раз лучше… То есть я хочу сказать, я бы предпочел…

Чтобы скрыть свое смущение, он встал со стула и помог Лиле надеть пальто. Все еще пытаясь вяло протестовать, она натянула перчатки и прошла с ним к выходу. У дверей Ноултон остановился и спросил, какой спектакль она хотела бы посмотреть. Лиля сказала, что ей все равно.

— Но вы пойдете?

Лиля кивнула.

Ноултон взглядом поблагодарил ее, они вышли из ресторана и зашагали по Бродвею.

На углу он остановил такси, велел водителю ехать к театру «Стайвесант» и накинул на Лилю автомобильный плед, потому что ночь была морозной.

— Не замерзли? Не устали? — спросил он, заботливо наклоняясь к ней.

— Нет, ничуть, — ответила Лиля. — Все очень хорошо. Накройтесь тоже пледом.

Ноултон отказался, заверив, что ему тепло, хотя у самого зубы стучали от холода.

Бродвей был забит кабриолетами и автомобилями, но тротуары казались почти пустынными. Ньюйоркцы не любители холодной погоды. Когда небо хмурится, они надевают пальто, но в мороз предпочитают оставаться дома.

Ноултон и Лиля приехали в театр как раз вовремя.

Едва они сели, занавес поднялся, и девушка даже не успела узнать, как называется пьеса. Она взглянула на свою программку, но свет уже погас и разглядеть слова на бумаге было невозможно. Она наклонилась к Ноултону и прошептала:

— Как называется пьеса?

— Не имеет значения, — прошептал он в ответ.

Лиля посмотрела на сцену и, увлеченная представлением, тут же забыла о его странном ответе.

Не буду пытаться описать происходившее на сцене.

Это была амбициозная попытка талантливого режиссера дать свою интерпретацию известной фантазии в одиннадцатой главе «Мадемуазель де Мопен» Теофиля Готье.

Ему сопутствовал успех, спектакль не был совершенным, но увлекал. По сцене летали жуки-светлячки, она была заполнена яркими цветами, глазами гномов и карликов на яблочно-зеленом фоне. Персонажи в остроконечных шляпах и широко раздутых чулках двигались грациозно и без какой-либо цели, говорили о том о сем, а больше ни о чем хорошо поставленными музыкальными и беззаботными голосами.

Лиля, конечно, «Мадемуазель де Мопен» не читала, происходившее было ей непонятно, но интересно. Все первое действие она смотрела на сцену с восторгом, затаив дыхание, ожидая, что вот-вот что-то случится. Конечно, ничего не случилось, но она не была разочарована. Когда занавес опустился, она глубоко вздохнула и повернулась к своему спутнику.

Он увидел ее восторженное лицо и улыбнулся.

— Что вы об этом думаете? — спросил он.

В ответ раздалось несколько «ох!» и «ах!» — возгласы восхищения.

— Но, — наконец призналась она, — я ничего не понимаю.

Ноултон рассказал ей о литературном первоисточнике и объяснил, что тут вряд ли что-то можно понять, потому что этому действию нет ни начала, ни конца, ни какой-то причины.

— Не следует искать в этом смысл, — закончил он. — Надо просто наслаждаться зрелищем.

Два следующих действия были точно такими же, как и первое, изменились только персонажи и костюмы.

Лиля по-прежнему сидела затаив дыхание, то и дело поворачивалась к Ноултону, чтобы убедиться, что он разделяет ее восторги.

Он каждый раз тоже смотрел на нее, они встречались взглядами и обменивались улыбками симпатии и понимания. Когда занавес опустился в последний раз, Лиля повернулась к Ноултону и с сожалением вздохнула.

— О, — промолвила она, — если бы весь мир был таким!

— Было бы весьма забавно — поначалу, — согласился он. — Но потом мы бы умерли от скуки. Все было бы очень легко. Никакой борьбы, никаких страстей, ни ненависти, ни любви.

Когда они выходили из театра, Лиля хранила молчание. Зрителей было немного, и они без труда прямо у входа поймали такси. Ноултон помог девушке сесть, потом устроился сам, наклонился вперед и велел водителю ехать в ресторан «Мантон».

Лиля положила ладонь на его руку:

— Мне действительно надо ехать домой. Я все равно сейчас ничего не смогу есть, и все будет испорчено. Я хочу остаться в этой сказке.

Ноултон почувствовал в ее голосе мольбу и решил не настаивать. Он дал водителю ее адрес, и они поехали в спальный район города.

— А теперь нам надо поговорить, — вдруг сказал Ноултон после нескольких минут молчания, во время которых такси неспешно катило на север.

Лиле показалось, что он говорит делая над собой усилие. Она встревожилась и спросила, что он имеет в виду.

— Те фальшивые купюры, — объяснил Ноултон.

Он как будто с трудом подбирал слова, словно вынужден был говорить о чем-то неприятном.

Лиля с удивлением обнаружила, что совсем забыла о событиях, которые день-два назад доставляли ей столько переживаний.

С его словами на нее словно пролился ушат холодной воды. Девушка взглянула на него и задумалась, почему она ни при каких обстоятельствах не может представить, чтобы Джон Ноултон сделал что-то недостойное.

— Конечно, я должен объяснить… — продолжил молодой человек, но Лиля его прервала:

— Пожалуйста, мистер Ноултон, не надо! Не надо ничего объяснять. Вернее, нет ничего такого, что нуждается в объяснении. Я слишком глупа, чтобы что-то в этом понять, — пожалуйста, не надо ничего об этом говорить.

Ноултон попытался возражать, но не очень настойчиво:

— Но мы именно затем и встретились. Это я попросил вас о встрече. Думаю, этот разговор будет для меня трудным и причинит мне боль, но я обещал вам все объяснить и должен сделать это.

— Но почему?

— Потому что я хочу, чтобы вы мне верили и остались моим другом. Я… я хочу, чтобы вы хорошо думали обо мне.

— Но ведь все так и есть, — сказала Лиля. Наступившая темнота скрыла румянец, который залил ее щеки. — Я ваш друг. Приехали! — Она протянула ему тонкую руку в перчатке.

Ноултон сжал ее пальцы и некоторое время подержал в своей руке. Но он не улыбался, держался напряженно и неуверенно.

— Пожалуйста, давайте об этом забудем, — умоляющим тоном попросила Лиля. — Неужели вы хотите испортить мне вечер?

— Нет, — промолвил Ноултон без особого энтузиазма.

— Но вы это и делаете, — заявила Лиля с наигранной строгостью. — И если вы в течение минуты не исправитесь, я все расскажу мистеру Дюмэну, мистеру Догерти и мистеру Дрисколу.

Эти слова вызвали у Ноултона улыбку.

— Думаю, в этом не будет необходимости, — заметил он. — В любом случае это было бы нечестно. Получится, что их шестеро против одного меня. Я считал, что вы — моя сторонница.

— Я буду вашей сторонницей, только если вы не станете так хмуриться.

— Тогда с этого момента я буду как Момус[4], — рассмеялся Ноултон. — Мы уже у Девяносто шестой улицы, и я могу на три минуты надеть эту маску.

Он начал изображать Дюмэна, объясняющего, какой полезной является с научной точки зрения игра в бильярд, и вскоре Лиля уже беззаботно смеялась. К тому моменту, когда такси остановилось у дверей ее дома, Ноултон был так же весел, как и она.

Как только водитель распахнул дверцу, Ноултон вышел и помог Лиле подняться по ступенькам подъезда ее дома. У дверей Лиля остановилась и протянула ему руку.

— У вас есть свой ключ? — спросил Ноултон.

Лиля вытащила его из кармана пальто. Он открыл дверь, и она вошла. Поблагодарила его, махнула рукой и вспорхнула по ступенькам лестницы. На площадке второго этажа Лиля остановилась. Она не услышала скрипа закрывающейся двери.

— Доброй ночи! — промолвила она, и до нее долетел ответ Ноултона:

— Доброй ночи! — И вслед за этим дверь за ним захлопнулась.

Лиля вошла в свою комнату и зажгла газовый рожок.

Все показалось ей странно незнакомым. Здесь она плакала, читала, спала и молилась. И никогда здесь не была счастлива. В течение двух лет — после смерти матери — это был ее дом! Дом! Скорее это была ее клетка.

Но теперь, когда она сидела на краешке кровати, не снимая ни шляпки, ни пальто, ни перчаток, комната преобразилась. Старенькое трюмо, кресла, картины словно приобрели какую-то новую красоту.

Ей нравилось казавшееся прежде тоскливым меланхоличное монотонное тиканье небольших настенных часов. Потому что Лиля была счастлива!

Через полчаса она стояла перед зеркалом, глядя на свое отражавшееся в нем порозовевшее лицо и глубокие, влажные, блестящие глаза.

— Верно, это не я! — сказала она сама себе. — В жизни не видела никого красивее!

Затем, счастливо рассмеявшись над собственной глупостью, она нырнула в кровать и закуталась в одеяло.

## Глава 7. Под крышей врага

Ноултон, пожелав Лиле доброй ночи, задержался на мгновение у дверцы такси. Он подумал, не пойти ли ему в деловую часть города пешком. Прикинул расстояние — семьдесят кварталов, около трех с половиной миль. Он взглянул на часы. Было без четверти двенадцать, темнота сгущалась, и становилось все холоднее.

Запахнув поплотнее пальто и сев в машину, он назвал водителю адрес своего дома на Тридцатой улице.

Когда такси тронулось с места, лицо пассажира на заднем сиденье было суровым, искаженным болью. Он смотрел прямо перед собой, его губы были сомкнуты в прямую тонкую линию, челюсти сжаты так сильно, что на щеках играли желваки.

В таком положении он оставался в течение нескольких минут. Судя по всему, его душу раздирало противоречие необычайной силы. Он не обращал никакого внимания на улицы, по которым они проезжали, даже на усиливавшийся мороз. Когда машина остановилась, он вздрогнул от удивления и, выглянув, понял, что прибыл к месту назначения.

Он вышел, вручил водителю купюру и направился к подъезду жилого дома.

— Минутку, мистер, — послышался голос водителя. — Здесь десять долларов!

— Все в порядке, возьмите их себе, — ответил Ноултон. Он остановился и повернулся, чтобы посмотреть на необыкновенное явление — нью-йоркского водителя такси, который заявил, что ему заплатили слишком много! Ноултон услышал его крик «Спасибо, сэр!» и увидел, как он прыгнул за руль и бросил машину вперед с такой скоростью, что она в три секунды скрылась с глаз.

Шагнув к ступенькам, Ноултон заметил большой красный автомобиль, медленно приближавшийся с востока. Он увидел, что автомобиль остановился прямо у его подъезда, но не придал этому никакого значения. Потом начал подниматься по ступенькам, нащупывая в кармане ключ.

Вдруг его остановил крик с улицы:

— Это ты, Ноултон?

Голос принадлежал Тому Догерти.

Ноултон, не выдав удивления, неспешно вставил ключ в замочную скважину, обернулся и громко сказал:

— Да. Чего ты хочешь?

Из автомобиля вышли три человека и стояли на тротуаре. Одним из них был Догерти — Ноултон узнал его по фетровой шляпе.

Догерти выступил вперед и тихо позвал:

— Иди сюда.

Конечно, Ноултон понял, в чем дело. То есть он понял, почему он им нужен, — но чего они от него хотят? Он ни в коей мере не был трусом и, испытывая любопытство, решил все выяснить. Он спустился на тротуар и подошел к троим мужчинам.

— Ну? — холодно произнес он.

Догерти показал на автомобиль.

— Садись! — скомандовал он.

Двое других, в которых Ноултон узнал Шермана и Дженнингса, шагнули вперед, очевидно стремясь встать между ним и подъездом.

— Полегче, — осклабился Ноултон. — Если я захочу к себе войти, — он показал на свой дом, — то войду. А теперь, Догерти, чего ты хочешь? Советую тебе изложить все коротко и ясно. Нечего тянуть резину.

— В гробу мы видели твои советы! — оборвал его Шерман. — Здесь мы командуем.

— Заткнись! — прорычал Догерти. Потом исподлобья взглянул на Ноултона: — Ты знаешь, почему мы за тобой приехали. В квартире Дюмэна тебя ждут Дрискол и Бут. Мы честно предоставим тебе шанс в десятираундовом поединке с Дрисколом. Но, поверь мне, он быстро тебя уложит. А если не он, то это сделаю я.

Ноултон в течение нескольких секунд молча смотрел на экс-боксера, потом шагнул к автомобилю.

— Ты говоришь, что это будет честная игра, Догерти? — неожиданно повернулся он.

Догерти, восхищенный его хладнокровием, заверил, что так и будет.

Ноултон продолжил:

— Я не прочь сразиться с каждым из вас один на один, но не хочу угодить в ловушку.

Он еще с минуту смотрел на Догерти, немного поколебался, потом прыгнул на переднее сиденье машины рядом с водителем.

— Замерзнешь, приятель! — усмехнулся Догерти, когда Шерман и Дженнингс сели в машину. — Иди садись между нами.

— Нет, спасибо, — сухо отозвался Ноултон. — Я предпочитаю холод.

Дюмэн жил всего в нескольких кварталах, и через пять минут красный автомобиль остановился у подъезда его дома. Пока они ехали, прямо в лицо Ноултону бил ледяной воздух, и от этого каждый нерв его тела напрягался и наполнял его веселым жаром.

Дюмэн занимал первый этаж четырехэтажного дома на Двадцать первой улице, немного к западу от Шестой авеню. В здании был старомодный подъезд с высокими узкими дверями. Догерти и Ноултон поднялись первыми, за ними шли Шерман и Дженнингс. На звонок открыл сам Дюмэн.

— Вы его нашли? — спросил он.

Догерти ничего не успел ответить, как Ноултон сказал:

— Я здесь.

Француз провел их по длинному коридору в гостиную.

Очевидно, эта комната — довольно просторная — была специально приготовлена для ожидавшегося поединка. Мебель была сдвинута к стене, и перед ней стояли в ряд стулья. На полу лежал грубый ковер.

У одной из стен, посередине, высился огромный буфет. Он был заполнен вазами, бронзовыми статуэтками, подносами и картонными коробками — последние, очевидно, содержали необходимые хироманту предметы. Два окна на противоположной стене были закрыты и плотно занавешены.

Развалившись в креслах, Рыцарей ждали Дрискол и Бут.

— Значит, все готово, — заключил Ноултон, вставая посередине комнаты и с улыбкой осматриваясь.

Догерти оглядел его с нескрываемым восхищением:

— Господь свидетель, он хорошо держится!

Ноултон ничего не ответил, подошел к стулу и сел.

Остальные собрались в кружок у двери и начали тихо совещаться, временами поглядывая на Ноултона.

Наконец, удовлетворенно закивав и дав напутствие Дюмэну, они расселись по местам.

Коротышка-француз вышел вперед и сказал:

— Мы здесь не разговоры разговаривать. Я говорить ошень коротко. Я не называть имена. То есть не называть ее имя. Здесь будет есть бой — десять раундов между месье Дрискол и месье Ноултон. Месье Догерти будет рефери. Месье Ноултон должен назвать свой секундант. Ты сыграть такую роль, Шерман?

— Нет! — оборвал его Ноултон. — Не нужен мне никакой секундант.

Догерти нетерпеливо поднялся и крикнул:

— Тогда скидывай с себя все!

Противники не стали терять времени. Дрискол устроился на стуле в углу комнаты рядом с дверью. Ноултон занял противоположный угол. Они разделись по пояс и замерли в ожидании сигнала рефери. Бут встал за стулом Дрискола, держа в руках его пальто. Остальные сидели на стульях и креслах вдоль стены. Догерти, в рубашке с длинными рукавами, вышел на середину и объявил:

— Раунд — две минуты. — В руках у него были часы. Затем, отступив в сторону, он выпалил:

Время!

Бойцы шагнули к середине комнаты. Казалось, они были примерно одинакового веса и сложения. Их бледные тела, гибкие и подтянутые, покрылись гусиной кожей при внезапном соприкосновении с воздухом, который даже в помещении был холодным.

Но при ближайшем рассмотрении обнаруживалась и разница. Дрискол был немного рыхловат. Его толстые руки выглядели более мощными, но опытный взгляд обнаружил бы в нем недостаток ловкости и легкости.

В его глазах была тревога, настороженность, и это не очень вязалось с его бойцовским телом.

Когда четверка зрителей увидела Ноултона, послышался восхищенный шепот. Рефери от удивления чуть не выронил часы.

На Ноултона стоило посмотреть.

Когда он принял защитную стойку, на его теле, бледном и стройном, как и у его соперника, четко обозначились выпуклые мускулы. Руки, крепкие и довольно длинные, от кистей до плеч бугрились стальными мышцами. У него была тонкая талия, широченные плечи и рельефная спина атлета.

Со стороны сидевших на стульях зрителей послышались приглушенные возгласы:

— Боже! Настоящий чемпион по боксу!

— Не хотел бы я быть на месте Дрискола!

— Где это он так накачался?

Шерман не проронил ни слова, на его лице застыло выражение страха и ненависти.

На самом деле никакой тайны в этом не было. Все объяснялось занятиями в атлетическом клубе одного из западных университетов. Ноултон в свое время решил не ограничиваться медалями и прочими наградами за отличия в учебе и отдал солидную дань физическим упражнениям.

Чувствуя, что их приятель будет неминуемо побит, Странные Рыцари тем не менее, когда бойцы сошлись, подбадривали его криками:

— Дай ему, Дрискол!

— Порви его, Боб!

— Замочи этого салагу!

И Дрискол старался изо всех сил. Начал он с быстрой серии ударов. Но через двадцать секунд Ноултон сделал ложный выпад, Дрискол на секунду раскрылся и тут же получил сильный прямой удар в лицо.

Однако он задорно усмехнулся, неспешно отступил на пару шагов, стал вести бой на дальней дистанции и до конца раунда больше ударов не пропускал. Ноултон направился в свой угол с улыбкой.

Следующие три раунда закончились без особых происшествий. Дрискол, побаиваясь Ноултона, предпринял две или три попытки атаковать, но не достиг успеха. Ноултон не переставал улыбаться и легко отражал наскоки соперника. Дышал он ровно, как будто сидел на месте, а не боксировал.

Его улыбка действовала Дрисколу на нервы. Он понимал, что за соперник ему попался, и это еще сильнее его распаляло. Раз за разом он пытался нанести удар в эти улыбающиеся губы, и каждый раз его кулак проваливался в воздух где-то в футе от них.

К концу четвертого раунда у него сбилось дыхание, и он пошел в свой угол нетвердыми шагами. Когда он увидел как ни в чем не бывало сидевшего напротив Ноултона, его захлестнула бессильная ярость.

По команде «Время!» Дрискол кинулся на соперника, оскалившись и сверкая глазами. Ноултон, не ожидавший такого натиска, пропустил удар и упал на четвереньки.

Возбужденные зрители стали издавать восторженные крики. Ноултон поднялся. Улыбка исчезла с его лица.

— Прикончи его, Дрискол!

— Ты его сделал!

— Выруби его!

Дрискол снова бешено скакнул вперед. Но на этот раз Ноултон был наготове. Он мягко, как кошка, нырнул в сторону, Дрискол прыгнул в пустоту и едва не упал. Пока он восстанавливал равновесие, Ноултон развернулся и нанес ему справа сильный удар.

Кулак угодил в ухо, и Дрискол повалился как подкошенный. На счете «три» он поднялся и снова яростно ринулся вперед. Зрители возбужденно вскочили на ноги.

Ноултон встретил эту атаку прямым ответным ударом.

— Время! — скомандовал Догерти.

Все засуетились. Бут в углу занялся Дрисколом. Его лицо было залито кровью, он тяжело дышал и временами хрипел.

— Сделай его, Боб, — шепнул, подходя, Дженнингс. — А то этот бугай тебя сам угробит.

Дрискол попытался улыбнуться, но ничего не смог сказать и лишь тяжело дышал. Он полулежал в кресле, а Бут махал перед ним полотенцем. Когда Догерти скомандовал: «Время!» — и начался шестой раунд, ему показалось, что перерыв продолжался не больше десяти секунд.

Зрители снова завопили: «Держись!» и «Уложи его поскорей!» — но Дрискол их не слышал. Он кипел от ярости, у него туманилось в глазах, и он видел лицо соперника словно в волнистой дымке.

Он рванул в атаку. Ноултон шагнул назад и с глухим стуком опустил кулак на плечо Дрискола.

Тот покачнулся, но устоял на ногах. Снова и снова он прыгал вперед, и каждый раз кулак Ноултона его останавливал. Было видно, что он не вкладывает в свои удары всю силу, а просто держит Дрискола на дистанции.

Зрителей это совсем вывело из себя.

— Кончай его, будь ты проклят! — проревел Бут.

Ноултон улыбнулся — и последовал совету. Не дожидаясь очередного наскока Дрискола, он шагнул вперед и нанес удар справа. Кулак угодил Дрисколу в левую скулу, он покачнулся, наклонился, рухнул на пол и растянулся на нем без движения.

Ноултон удостоил поверженного соперника презрительным взглядом, прошел в свой угол и произнес:

— Следующий!

— Да ты настоящий боксер-профессионал! Следующим я тобой займусь. — Голос, полный ярости, принадлежал Догерти. Он устремился в угол Дрискола, на ходу стаскивая через голову рубашку и майку.

Его приятели подняли Дрискола, провели его через комнату, плотно закутали в пальто и усадили в кресло.

Его глаза были закрыты, и Бут на всякий случай стоял рядом.

Дженнингс подбежал на помощь Догерти. Шерман сидел молча, и на его скулах играли желваки. Коротышка Дюмэн подсигивал на месте от возбуждения.

— Я надеяться, он тебя убьет! — вскрикивал он, тряся кулаком в направлении Ноултона.

Тот неожиданно спокойно ответил по-французски:

— Каждый из вас свое получит!

— Мой бог! Французский! — вскрикнул Дюмэн. — Плохи дела!

Ноултон в ответ лишь рассмеялся.

Догерти, голый по пояс, вышел на середину комнаты и оттолкнул французика.

— Ну, давай, — мрачно бросил он Ноултону. — Рефери нам не нужен. Бокс закончился. Будет бой, и ты скоро это поймешь.

Дюмэн пристроился рядом с Бутом. Шерман поднялся со своего кресла. Дрискол впервые открыл глаза и больше их не закрывал.

Битва, которая вслед за этим началась, была достойна того, чтобы происходить на ринге Мэдисон-сквер-Гарден.

В первую же минуту Ноултон понял, что перед ним отнюдь не новичок. Сначала он решил, что Догерти, который был явно не в лучшей форме, не сможет противостоять даже легким атакам, и нанес ему два боковых удара. Но Догерти умело уклонился, сделал паузу и, как пантера, бросился вперед.

Ноултон вдруг обнаружил, что лежит на полу, что у него из носа течет кровь, а вокруг раздаются крики восторга. Он с трудом поднялся на ноги и, осознав истинные возможности противника, решил сменить тактику.

Догерти использовал в бою все профессиональные хитрости и уловки. Он понимал, что уступает сопернику в силе, но знал, что Ноултон устал и это почти, если не полностью, уравнивает их шансы. Он не бросался очертя голову вперед, как в поединке с Дрисколом в бильярдной «Ламартина». Вместо этого он постарался вспомнить все, что когда-то умел, полагаясь на свой опыт и мастерство. Он терпеливо выжидал следующей ошибки Ноултона.

Но тот больше не допускал промашек. Он дрался осторожно, берег силы, ждал, когда Догерти раскроется.

Сам Ноултон представлял собой неважное зрелище. Из носа у него текла кровь, она залила нижнюю часть лица и струилась по шее. Его волосы слиплись от пота, тело блестело, когда он нагибался вперед, делал уклоны, финты, выжидал.

Минут пять соперники словно присматривались друг к другу, держали дистанцию, ни один из них не имел преимущества, и их удары не достигали цели. Потом бой стал более жарким.

Догерти зацепился ногой за складку ковра, и, когда он взглянул вниз, чтобы понять, в чем дело, Ноултон изловчился и нанес ему удар в челюсть, развернув его на девяносто градусов.

Вместо того чтобы принять прежнее положение, Догерти крутанулся вокруг своей оси и, не успел Ноултон что-то понять, достал его хуком слева. Они обменялись несколькими ударами, потом отскочили в стороны.

Ноултон постепенно терял силы. Его поединок с Дрисколом продолжался слишком долго, он начал тяжело дышать, в то время как Догерти сохранял свежесть. Ноултон старался сблизиться и войти в клинч, но противник умело уклонялся.

Затем, подстегиваемый криками возбужденных Странных Рыцарей, Догерти пошел в решительную атаку.

Удачно передвигаясь, Ноултон сумел избежать боя на близкой дистанции, но пропустил пару сильных ударов по корпусу, которые заставили его охнуть.

Пока он приходил в себя и немного раскрылся, его настиг апперкот Догерти. Удар пришелся в челюсть.

Ноултон откинулся назад, и у него помутилось в голове.

Догерти бросился вперед и начал наносить удары по корпусу, а Ноултон вяло отбивался, закрывая руками лицо. Зрители ревели от восторга.

— Добей его, Том!

— Сделай его, старина!

— Уложи его!

Но они не знали Ноултона. Загнанный в угол, задыхающийся, заляпанный кровью, на грани отчаяния, он почувствовал, как в нем закипает ярость.

Он почувствовал это до того, как его совсем прижали к стене, и бросил вперед свое покрытое синяками тело, из последних сил напрягся, чтобы не качаться из стороны в сторону, и попытался достать расплывавшееся перед ним белое лицо, но промахнулся и снова, переступая гудевшими от усталости ногами, тяжело дыша, еще раз неимоверным усилием воли собрался и нанес удар в размытое бледное пятно, которое, казалось, маячило перед его глазами со времен сотворения мира. Е нем жил дух настоящего бойца.

Он отбросил Догерти из угла. Он упрямо отвечал отчаянными, сокрушительными ударами.

Догерти стал отступать. Понемногу, но отступал.

Ноултон перестал защищаться, а шел вперед и вперед, рыча и мотая головой, когда получал боковые удары по лицу.

Ход поединка изменился. Догерти тоже терял силы, его дыхание становилось все более тяжелым и хриплым, по щекам, шее и всему телу ручьями тек пот. Он смотрел вперед невидящим взором, а его удары были столь же яростными, сколь и малоэффективными. Казалось, он не видит своего противника.

— Господи, Том! Навешай ему! Ты что, не можешь его вырубить? — крикнул Дрискол.

Напор Ноултона не ослабевал. Он наносил удар за ударом по незащищенному телу своего противника.

Догерти попытался провести апперкот, шагнул вперед, оступился и упал на колени. Казалось, дело движется к концу.

Но финал оказался неожиданным. Когда Догерти упал, Шерман подскочил к буфету в другом конце комнаты, выхватил из него бронзовую статуэтку, подбежал к Ноултону и, не успел никто ничего сообразить, ударил его. Ноултон обернулся, раскинул руки и рухнул на пол. Из виска его ручьем полилась кровь.

На мгновение наступила мертвая тишина, и все взгляды устремились на Шермана. Он неподвижно стоял у буфета, его лицо было мертвенно-бледным.

Все были сконфужены. Дюмэн и Бут подбежали и склонились над Ноултоном, крикнув Дженнингсу, чтобы он присматривал за Шерманом. Дрискол, к этому времени полностью пришедший в себя, бросился к Догерти. Шерман рванул было к двери, но его остановил Дженнингс, в глазах которого играли нехорошие огоньки.

— Стой тут — ты, трус! — крикнул он.

Догерти оттолкнул Дрискола, встал на колени перед Ноултоном и взял командование на себя.

Дюмэна послали за бинтами, и он притащил целый рулон. Бут принес воды и несколько полотенец, а Дрискол нашел в соседней комнате телефон и вызвал врача.

Дженнингс помогал Догерти остановить кровь, лившуюся из раны на голове Ноултона.

Все были заняты и не обращали внимания на Шермана.

Остановленный Дженнингсом, когда попытался покинуть комнату, он теперь отошел в дальний угол и с деланым безразличием наблюдал за Рыцарями, хотя скрыть свой страх ему не удавалось. Шагнув в сторону, он вдруг почувствовал, что его нога за что-то зацепилась, и, посмотрев вниз, увидел, что рядом на полу лежит одежда Ноултона.

Быстро что-то сообразив, он бросил взгляд на суету вокруг Ноултона, понял, что на него никто не смотрит, нагнулся, проверил карманы рубашки и пальто и нахмурился от разочарования. Все, что ему удалось найти, — это длинный черный бумажник во внутреннем кармане пальто.

Шерман положил его себе в карман и снова принял делано-безразличный вид.

Через несколько минут прибыл врач. К происходящему он отнесся с профессиональной невозмутимостью и стал осматривать пациента, который лежал на полу в той же позе, в которой упал.

Не произнося ни одного лишнего слова и только глухим голосом дав команды принести воды и помочь ему, врач осмотрел рану, промыл ее, зашил и перевязал.

Когда он ловко работал хирургической иглой, Ноултон открыл глаза, поднял к голове руку и попытался встать.

— Полегче, полегче. Лежи спокойно, — велел ему врач.

— В чем дело? — прохрипел Ноултон.

— У тебя пробита голова, — ответил врач, накладывая швы. — Я сшиваю края раны. Вытерпишь?

Ноултон улыбнулся и закрыл глаза.

— Что с ним? — спросил Догерти, когда врач наконец поднялся.

— Ничего особенного. Просто оглушен. Опасности нет. С вас двадцать пять долларов.

— Он может пойти домой? — спросил Дюмэн, расплачиваясь.

Врач отрицательно покачал головой:

— Он плох, очень плох. На улице холодно. Доброй ночи.

Врач открыл дверь, поклонился и вышел.

— Черт болтливый, — заключил Догерти. — Но что делать с Ноултоном?

— У меня много комнат. Он может остаться здесь, — сказал Дюмэн.

Таким образом, все было устроено, и Джон Ноултон, в силу необходимости, остался спать под крышей врага.

Догерти тоже захотел остаться у Дюмэна, и его предложение было охотно принято. Остальные гурьбой вышли наружу.

С Шерманом никто ни о чем не говорил. Рыцари посчитали, что он этого вряд ли заслуживает. Хорошо, что все закончилось без полиции.

Ноултон, поддерживаемый Догерти, побрел к кровати. Он был не в себе и очень слаб.

Ему дали успокоительное, надели на него шерстяную пижаму и, словно ребенка, уложили в постель. Потом они вышли в соседнюю комнату и закурили.

Через пятнадцать минут им показалось, что они слышат чей-то голос, и вернулись к своему пациенту.

Это был его голос. Он бессознательно говорил во сне.

— Лиля, — бормотал он. — До свидания, Лиля! Ты знаешь, что должна жить в сказке, и, разрази тебя гром, Догерти — нет, я не это имел в виду — Лиля…

Дюмэн взглянул на Догерти и сказал:

— Это не для наших ушей, дружище.

И они, тихо ступая, вышли из комнаты.

## Глава 8. Назавтра

Когда вы берете в руки некую увесистую штуковину и наносите ею кому-то удар по голове, то это производит сильное впечатление на вашу жертву. Я не шучу и не валяю дурака — речь идет не о физической боли.

Прежде всего я хочу сказать, что отношение этого человека к вам подвергнется немедленному и кардинальному изменению. Он будет переполнен, с одной стороны, страхом, а с другой — жаждой мести.

Либо он будет держать дистанцию, чтобы для него была исключена всякая возможность еще раз получить по голове этой штуковиной, либо преисполнится решимости отплатить вам той же монетой.

Такова уж жизнь. Странные Рыцари прекрасно это знали и гадали, какой путь выберет Джон Ноултон. На самом же деле он не выбрал ни того ни другого — но не будем томить вас ожиданием.

Ранение Ноултона оказалось даже менее серьезным, чем решил врач. На следующее утро после поединка Дюмэн и Догерти, к своему удивлению, нашли его стоящим рядом с кроватью, одетым, со шляпой в руке и в пальто.

— Прошу прощения за беспокойство, — промолвил он, — но я ухожу. Благодарю за гостеприимство, Дюмэн. А тебя, Догерти, за честный бой.

Не успели они прийти в себя от изумления, как он повернулся и вышел.

После этого Странные Рыцари в течение трех дней его не видели и ничего о нем не слышали. Исходя из этого, они пришли к заключению, что ему хватило мудрости пойти на попятную и больше в отеле не показываться.

Как-то само собой получилось, что никто не стал воздавать должное Шерману за то представление, которое он устроил в доме Дюмэна. Конечно, они осуждали его за малодушие и коварство, но в целом отнеслись к нему снисходительно, потому что именно благодаря ему удалось произвести на Ноултона желаемый эффект. Они презирали Шермана, как и всякого интригана и подлеца, но терпели его рядом с собой.

Ноултон три дня не появлялся в «Ламартине», и Лиля в это время ощущала смесь легкого беспокойства и тихой радости. Она ничего не знала о том, что с ним случилось в тот вечер, когда он в последний раз провожал ее домой, но не забыла о появлении в ресторане «Люси» Шермана, и это вызывало у нее тревогу. Она тешила себя приятными воспоминаниями и ждала.

Утром четвертого дня ее терпение было вознаграждено. Мальчик-посыльный положил ей на стол записку:

«Дорогая мисс Уильямс!

Я надеялся увидеть Вас раньше, но это оказалось невозможным вследствие одного происшествия.

В связи с ним я, скажем так, не имел возможности с вами встретиться.

Но не поужинаете ли Вы со мной сегодня вечером?

Я зайду в отель в шесть часов.

Джон Ноултон».

Прочитав записку, Лиля покраснела от счастья и спрятала ее под платьем на груди. Она подняла глаза в поисках мальчика-посыльного, чтобы передать с ним ответ, но того и след простыл. Однако это ничего не меняло. Она снова будет с ним, с Джоном Ноултоном!

Встретившись взглядами с красоткой из табачного ларька, она не могла скрыть улыбки, такой радостной, что мисс Хьюджес доброжелательно усмехнулась в ответ.

Это маленькое происшествие не осталось незамеченным. Дюмэн и Догерти, сидевшие на кожаном диване в углу, заметили, как мальчик-посыльный передал записку и как Лиля покраснела, прочитав ее. Они обменялись многозначительными взглядами.

— Интересно! — сделал вывод Догерти.

— Ошень, — согласился Дюмэн. — Это от него. Выражение ее лица — все ясно. Он, что называется, пришел в себя.

Когда Лиля спрятала записку у себя на груди, они еще больше уверились в своей догадке. Дюмэн вздохнул. Догерти выругался. Они пошли в бильярдную, чтобы выпустить пар и отвлечься.

После этого их вовсе не удивило, когда в шесть часов вечера в вестибюль вошел Ноултон и направился к столу Лили.

Над его правым ухом был прилеплен небольшой темный кусочек пластыря, и больше никаких следов полученной в доме Дюмэна раны не было.

Он вышел вместе с Лилей из отеля, а Странным Рыцарям оставалось лишь молча за этим наблюдать.

Между ними тут же завязалась жаркая дискуссия.

Догерти и Дрискол горели желанием тут же принять решительные меры, хотя ничего конкретного предложить не могли. Дюмэн, Дженнингс и Бут предлагали не спешить и действовать осторожно. Шерман хрюкнул что-то невразумительное и вышел из отеля. Остальные спорили до семи часов, а потом разошлись по своим делам, так ничего и не решив.

Тем временем Шерман, который видел, как Ноултон и Лиля сели в такси, действовал самостоятельно.

У него с соперником были свои счеты.

Ноултон и Лиля зашли в ресторан поужинать, и Шерман около часа мерз у входа, ожидая, когда они выйдут.

Потом он поехал за ними на концерт в Карнеги-Холл и два с половиной часа топтался в фойе — только для того, чтобы обнаружить в конце концов, что либо они воспользовались другим выходом, либо он потерял их в толпе.

Глухо выругавшись сквозь зубы, Шерман отпустил такси и, пылая яростью, пошел пешком к себе домой в жилые кварталы города. Его снедала жажда мести и душила ненависть.

С того дня он стал с маниакальным упорством их преследовать. Шерман понимал, что партия проиграна, но отчаяние только удваивало его силы.

Он видел женщину, которую так страстно желал, и она улыбалась другому мужчине. От этого Шерман был готов на любую подлость и мерзость. Он был не в себе, и любой пустяк подталкивал его к новым неблаговидным поступкам.

Он чувствовал, что его подозрения относительно Ноултона не лишены оснований. Об этом, в частности, свидетельствовало содержимое бумажника, который он вытащил из его пальто в квартире Дюмэна, но понимал, что этого было недостаточно.

В следующем месяце не было и дня, чтобы он не занимался своими тайными расследованиями. Он ходил за Ноултоном, который часто встречался с Лилей, в кафе, рестораны, театры и концертные залы, сопровождал его, когда он направлялся домой или в «Ламартин», просто шел по улице или гулял в парке. Но это не приносило никаких результатов.

Неожиданно привычки у Ноултона переменились.

В один прекрасный день он начал обходить агентства недвижимости.

Шерман таскался за ним по пятам и для маскировки надевал парик со светлыми волосами и приклеивал усы. Когда Ноултон зашел в пятое по счету агентство, Шерману показалось, что его заметили, но он продолжал слежку.

Ноултон заглянул в следующее агентство, потом еще в одно. В последнем он оставался больше часа, а Шерман в это время топтался в соседнем подъезде. Ноултон вышел вместе с каким-то человеком. То, что за этим последовало, надолго запомнилось Шерману.

Они зашагали к станции надземки, откуда отправлялись поезда в сторону пригорода.

У Бруклинского моста они пересели на поезд, идущий в Кони-Айленд, проехали две или три остановки после Бат-Бич, затем пересели на троллейбус и в конце концов оказались в унылом, заболоченном месте, где стояли только один или два дома.

Где-то в уголке примостился невзрачный ветхий салун.

Дело происходило холодным, ветреным январским днем, однако Ноултон с незнакомцем оставались здесь в течение трех часов и протоптали в снегу широкую тропинку. Шерман в это время сидел в салуне, пытался согреться дешевым бренди и наблюдал за ними в окно. Казалось, они и не собираются расходиться.

Шерман больше не мог этого выносить. Он побрел к троллейбусной остановке и по пути бормотал:

— Что за ерундой они занимаются? Он что, собирается купить дом в этом захолустье?

И тут же его мысли приняли другое направление, отчего Шерман болезненно скривился и резюмировал:

— Боги свидетели, он никогда ее не получит! Я не я буду, если не встречусь с Колли. У него есть знакомые бандиты, а это значит…

Он зловеще усмехнулся.

На самом же деле Ноултон устроился на работу.

Тем вечером он немало удивил Лилю в ресторане «Люси», рассказав ей, как провел день. Они теперь ужинали вместе почти каждый вечер, поэтому Ноултона редко видели в «Ламартине» — обычно он ждал Лилю у ее дома.

Они обнаружили, что оба одинаково сильно любят музыку и книги, и половину вечеров проводили в концертных залах и театрах. А когда Лиля чувствовала себя неважно, или была утомлена, или портилась погода, они оставались у нее дома, и Ноултон читал ей своим глубоким, звучным голосом рассказы. Лиля не могла решить, что ей нравится больше, — тихие, счастливые вечера дома или увлекательные зрелища в центре города.

Но в одном не приходилось сомневаться: никогда прежде ее жизнь не была такой насыщенной. Буйные краски и полутона этого мира впервые открылись для Лили. Каждый новый день был прекраснее предыдущего, каждый взгляд и слово Ноултона заставляли ее дышать глубже.

Он не говорил о любви, и Лиля иногда задумывалась над этим, но без особой тревоги. Он был внимателен и заботлив, даже нежен, и, конечно, ему не была свойственна застенчивость, но он никогда не пускался в сантименты.

Лиля не позволяла себе ни переживать по этому поводу, ни прибегать к каким-либо женским хитростям, к тому же не будучи в них искушенной. Она просто ждала. Вечерами, когда он уходил, она шептала самой себе:

«Возможно, он это сделает… скажет мне, когда…» После этого девушка по обыкновению краснела, даже неоформившаяся мысль вгоняла ее в краску, и она была не в силах продолжать.

Ноултон мало говорил о себе. Сама же Лиля вскоре после знакомства поведала о своей жизни — как осталась одна, почти без средств к существованию в восемнадцать лет, как трудно ей пришлось, как она была близка к отчаянию, как избегала соблазнов и злачных мест большого города. Но в ответ на ее откровенность он ничего не рассказывал. Казалось, он что-то закрыл в себе наглухо, выстроил какую-то крепость, и Лиля никогда не пыталась взять ее штурмом.

Потом, упомянутым выше вечером в ресторане «Люси», он наконец решил немного отодвинуть завесу тайны. Они минут тридцать ждали, когда им подадут жаркое. Ноултон был как-то странно молчалив и вдруг сказал:

— Сегодня я начал работать.

Лиля посмотрела на него. На ее лице отобразилось откровенное удивление, а он сначала улыбнулся, а потом смутился. Затем продолжил, стараясь говорить непринужденным тоном:

— Да, я наконец-то нашел работу. Настоящую. Я этим никогда раньше не занимался, но, по-моему, мне понравится.

— А… что это за работа?

— Она связана с недвижимостью. Распродажа болотистых участков в двадцать пять сотен квадратных футов для строительства домов. Хотя, надеюсь, что сначала они будут осушаться.

Лиля ничего не ответила, и он добавил:

— Но тебе вроде бы не очень интересно.

— Интересно, — возразила она. — Но обычно, когда юной леди задают слишком сложный вопрос, она отвечает: «Это так неожиданно…» Я слишком плохо в этом разбираюсь.

Ее слова прозвучали почти вызывающе, и теперь настала очередь Ноултона погрузиться в молчание. Потом он наконец обрел дар речи, и скоро Лиля уже непринужденно смеялась над его рассказами об участках, которые он предполагал продать.

— Но кто же их купит? — усомнилась она.

— Да любой, — уверенно заявил Ноултон. — На Манхэттене живут два миллиона человек. Из них один миллион девятьсот шестьдесят пять тысяч пятьсот сорок два человека полагают, что там они смогут зажить припеваючи в домике с садиком и парой курочек.

— А остальные тридцать с лишком тысяч?

— О, это агенты по недвижимости. Они лишены иллюзий.

Тут Лиля вдруг перестала смеяться, сделалась серьезной и сказала:

— Но это непорядочно — использовать человеческое невежество.

После этого Ноултон еще полчаса объяснял тонкости его новой работы и ее этику, но с весьма относительным успехом. Лиля продолжала утверждать, что покупатели станут жертвами обмана, и так твердо стояла на своем, что Ноултон не на шутку встревожился.

Неожиданно Лиля его прервала.

— Но, конечно, мое мнение не имеет никакого значения, — проговорила она и больше не касалась этого больного вопроса.

Ноултон слегка покраснел и открыл было рот, чтобы возразить, но ничего не сказал. Это только увеличило смущение Лили, и напряжение снял лишь подошедший официант, который опрокинул на скатерть одну из чашек с кофе.

После ресторана они отправились на концерт.

— Как-нибудь, когда доведу это дело до конца, возьму тебя с собой и покажу участки, — пообещал Ноултон, когда они через три часа расставались у дверей дома Лили. — Твое мнение много для меня значит. Ты это знаешь. Доброй ночи.

Затем они, как и было между ними принято, дружески пожали друг другу руки.

После этого их встречи стали менее частыми. Ноултон говорил, что его новая работа отнимает у него больше времени, чем ожидалось, и горько сетовал, что решение всех вопросов с участками сопровождается трудностями.

Но его внешний вид противоречил этим утверждениям: в глазах появился незнакомый блеск, походка сделалась пружинистой, голос стал более звучным. Лиле это нравилось.

Он по-прежнему старался встречаться с ней два-три раза в неделю, и на первый взгляд могло показаться, что он потерял работу, а не нашел новую. Вместо такси они пользовались теперь надземкой и метро. Вместо орхидей он дарил Лиле розы и фиалки. Вместо изысканных коробочек его подарки теперь были завернуты в простую бумагу.

— Откровенно говоря, я вынужден экономить, — объяснил он однажды вечером.

— Я этому рада! — воскликнула Лиля.

Всю дорогу в жилую часть города Ноултон пытался выяснить причину такой ее реакции, но она упрямилась и ничего не отвечала. В действительности она и сама толком не знала, в чем дело, но ясно чувствовала, что и само по себе это, и его откровенность их сблизили.

Это и означает счастье, говорила она себе, — единственное счастье, которое могло у нее быть.

Что касается Ноултона — проблемы агента по продаже недвижимости имели комедийный характер. Так уж обстояло дело. Но называть вещи своими именами в присутствии такого агента было бы небезопасно.

Ноултону пришлось испить эту чашу до дна, да у него были и свои собственные неприятности. Этот месяц надолго остался в его памяти.

Прежде всего, он был совершенно уверен, что за ним следит Шерман. Иногда это казалось ему шуткой, порой вызывало серьезное беспокойство.

Он не раз порывался пойти в «Ламартин» и выяснить, направляют ли действия его недруга Странные Рыцари или это собственная инициатива Шермана, но что-то его удерживало. Возможно, воспоминание о том, как тот блефовал при их первой встрече. Насколько много ему известно?

Но таинственная деятельность этого доморощенного детектива не приводила ни к каким последствиям, и Ноултон стал думать о нем все меньше и меньше.

Кроме того, ему было не до Странных Рыцарей. Он занимался продажей недвижимости. Не пытался ее продавать, а на самом деле продавал.

Однажды вечером, когда Ноултон зашел за Лилей, она увидела, что у дверей, как в их лучшие времена, ждет такси.

— Понимаешь, — объяснил Ноултон, когда они с комфортом устроились на сиденье и машина тронулась с места, — я родился бизнесменом. Правда, я и не думал, что это во мне сидит. Я быстро становлюсь жирным буржуем. Скоро ты будешь мною гордиться.

— Только не поэтому, — сказала Лиля.

— Значит, я потерял свой последний шанс! — рассмеялся Ноултон. — Бог свидетель, больше мне нечем гордиться — за исключением того, что ты мой друг, — добавил он, вдруг посерьезнев.

Но Лиля, у которой было хорошее настроение, не оценила его юмор.

— Так я твой друг? — задумчиво спросила она.

— А разве нет?

— Я просто пытаюсь разобраться. Я ведь словно часть тебя. Когда ты весел, с тобой удивительно хорошо. А когда ты серьезен, то делаешься невыносимым.

Мне иногда кажется, что если бы я где-нибудь поучилась искусству щекотки, то могла бы заметно оживить нашу дружбу.

— Ты уже на ком-то практикуешься?

— О, на моей кошке — она такая важная, что ее просто нельзя не пощекотать. И если это действует на нее…

— Кошки никогда не смеются, — важно изрек Ноултон.

— Вопиющее невежество! — воскликнула Лиля, изобразив безмерное презрение. — Ты что, никогда не слышал о Чешире?

— О сыре?

— Нет, о Чеширском Коте из «Алисы в Стране чудес».

— Но это же сказка! А настоящие коты и кошки никогда не смеются. Отличие небольшое, но важное.

— Ну все равно, — вздохнула Лиля, — на тебя-то это должно оказать действие.

— Но почему ты думаешь, что я в этом так уж нуждаюсь?

Они потихоньку препирались, без особой страсти и смысла, пока такси не остановилось у ресторана.

После ужина молодые люди пошли на концерт в одном из роскошных залов. Программа была короткой, и они приехали к Лиле в половине одиннадцатого, а в их сердцах звучала магическая музыка Гайдна.

— Еще рано, — обернулась Лиля в дверях. — Ты не зайдешь и не почитаешь мне что-нибудь? Или мы просто поговорим…

Ноултон сказал, что у него в полночь деловая встреча и в его распоряжении лишь час свободного времени, он хотел бы провести его с ней больше, чем с кем-либо еще, и если она уверена, что он не будет ее раздражать…

— Заходи, — улыбнулась Лиля, начиная подниматься по ступенькам.

Ноултон последовал за ней.

Они поговорили о концерте. Потом Ноултон прочитал ей отрывок из «Отгона Великого»[5]. Лиля в это время полулежала в кресле с закрытыми глазами.

Он то и дело останавливался и тихо спрашивал: «Ты не спишь?» Лиля приоткрывала глаза, улыбалась ему и отрицательно покачивала головой.

Его тихий голос наполнял комнату музыкальными интонациями Поэта чистой красоты.

В конце второго действия Ноултон посмотрел на часы и вдруг захлопнул книгу, обнаружив, что в его распоряжении остается лишь двадцать минут, чтобы добраться до нужного района.

— Ты что, собираешься заняться продажей своих участков? — спросила Лиля, поднимаясь с кресла. — В такой час?!

Ноултон ничего не ответил, схватил свое пальто и шляпу и пожелал девушке доброй ночи. В дверях он обернулся. Теперь в его голосе появились новые нотки — серьезность и нежность:

— Завтра я тебе кое-что скажу. Трудно было удержаться, чтобы не сказать тебе это раньше, но думаю, что у меня не было на это права. Теперь же, слава богу, я стану свободным. Но я не хочу ждать до ужина. Ты не пообедаешь со мной?

— Да, — просто ответила Лиля.

— Я зайду за тобой в «Ламартин» к двенадцати, если это не слишком рано. До завтра — до обеда.

Он повернулся и торопливо вышел, не оставив ей времени для ответа.

В дверях Ноултон взглянул на часы — было без четверти двенадцать. Такси он отпустил раньше и теперь поспешил к станции надземки на авеню Колумбус, едва не опоздав на поезд.

По пути он нетерпеливо подглядывал на часы. Рядом с ним на сиденье лежала вечерняя газета. Он взял ее и попытался читать, но не мог сосредоточиться. Судя по всему, на полуночное свидание его ждал вовсе не потенциальный покупатель.

На Двадцать восьмой улице он вышел из поезда, направился на восток по Бродвею и зашел в одно кафе на углу.

Оно было точно таким же, как и тысяча других на этой и соседних улицах. Посетителей было мало, зато табачного дыма — в излишке. Справа была барная стойка. В задней части — ряд помещений за перегородками и дверей, ведущих в другие комнаты. Слева стояли столы и стулья и ряд отгороженных друг от друга кабинетиков с кожаными диванчиками вокруг деревянных столов.

Ноултон быстро огляделся, увидел, что стрелки часов показывают четверть первого, потом медленно прошел мимо кабинетиков, осматривая сидевших там людей.

У пятого он остановился. Расположившийся за столом человек поднял глаза и при виде Ноултона встал, протянув ему руку.

— Опаздываешь, — грубовато заметил он.

Ноултон, ничего не ответив, протиснулся в угол и сел.

Человек удивленно на него посмотрел.

— В чем дело? — спросил он. — Ты что-то бледный.

— Не говори так громко, — сказал Ноултон, поглядывая на группу из трех человек, которые остановились в нескольких футах от них.

— Ладно, — добродушно согласился его собеседник. — Да нам и не о чем долго говорить.

Сунув руку во внутренний карман пальто, он достал оттуда завернутый в коричневую бумагу плоский предмет размером с сигарную коробку.

— Денежки здесь, — сообщил он, кладя сверток на сиденье рядом с Ноултоном. — Забирай быстро. Как обычно — две сотни по десятке.

— Мне они не нужны.

Эти слова Ноултон произносил шепотом и с видимым усилием, но держался он невозмутимо и спокойно.

Его знакомый даже немного привстал.

— Не нужны! — воскликнул он, но рухнул вниз под предупреждающим взглядом Ноултона и продолжил шепотом: — Что случилось? Наложил в штаны? Я всегда думал, что ты мальчишка. Ты должен их взять.

Ноултон с твердой решимостью повторил:

— Мне они не нужны. С меня хватит.

Так они пререкались с четверть часа. Ноултон был спокоен, но тверд; его знакомый нервничал и настаивал.

Ноултон несколько раз просил его говорить потише, так как группа мужчин по-прежнему стояла неподалеку и мимо постоянно проходили другие посетители.

Наконец, убедившись, что Ноултон непоколебим, его приятель безнадежно вздохнул, взял сверток и положил его себе в карман.

— Не хочешь — как хочешь, — буркнул он. — А теперь, приятель, позволь, я тебе кое-что скажу: ты гораздо умнее, чем я думал. Мы на крючке. Я это понял, когда ехал сегодня тридцать первым монреальским.

— И тем не менее… — возмущенно начал Ноултон.

— Нет, все в порядке, — прервал его приятель. — Я бы не дал тебе распространять их здесь. Мне только нужны были две сотни, а потом я бы принес тебе следующие. Но следующих уже не будет.

Ноултон улыбнулся, понимая, что объяснять свои мотивы ему бесполезно, и поднялся, чтобы уйти. Его знакомый, заявив, что ему пора на вокзал, тоже поднялся, и они вместе вышли из кафе. На улице они расстались, улыбнувшись друг другу и тепло попрощавшись. Ноултон зашагал домой с легким сердцем, думая и мечтая о завтрашнем дне.

Двадцать минут спустя, в доме не более чем в двадцати кварталах от того, где мирно спал Ноултон, вполголоса возбужденно беседовали два человека.

Один из них, высокий, с дьявольским огоньком в глазах, сидел, одетый в пижаму, на краю кровати. Второй, держа в руке пальто и шляпу, стоял перед ним.

— Он провел двадцать минут в кафе на углу Двадцать восьмой улицы и Бродвея, беседуя с Рыжим Тимом, — сказал один.

— А кто такой этот Рыжий Тим? — спросил человек в пижаме.

— Фигура, хорошо известная в определенных кругах. Его знают от Фриско[6] до Нью-Йорка. Сейчас он, кажется, заделался фальшивомонетчиком. Он пытался передать вашему человеку сверток, но тот сказал, что с него хватит, и не взял. Очевидно, однако, что у него что-то такое уже есть — я имею в виду, у вашего человека. Я бы мог забрать Рыжего Тима с поличным, но решил подождать, чтобы узнать для вас побольше. По-моему, лучше пока вашего человека не беспокоить.

Мужчина в пижаме был спокоен и задумчив. Он задал несколько вопросов, и, когда получил на них ответы, его глаза удовлетворенно заблестели.

— Хорошо поработал, Харден, — наконец сказал он. — Я это подозревал, а теперь, думаю, мы его прижмем к ногтю. Приходи завтра с утра пораньше. Возможно, ты мне понадобишься. Здесь десятка. Доброй ночи.

Второй, повернувшись, чтобы уйти, остановился в дверях и сказал:

— Доброй ночи, мистер Шерман.

## Глава 9. Преданный

Странные Рыцари в течение двух месяцев были разделены на два лагеря в соответствии с двумя разными доктринами.

Одну группу составили Дюмэн, Дрискол и Дженнингс. Они считали, что незачем защищать Лилю от самой себя. Если она не хочет внимать их серьезным предупреждениям относительно Ноултона, пусть поступает как знает.

Другая группа, в которую входили Догерти, Бут и Шерман, заявляла, что они имеют моральный долг перед мисс Уильямс и что Ноултона надо сбросить с небоскреба, или разрезать его на мелкие кусочки, или привязать его к скале на дне нью-йоркской бухты.

Все они оживленно между собой беседовали, много времени провели в спорах, которые возобновлялись всякий раз, когда Ноултон появлялся в вестибюле и уводил Лилю с собой. Они разработали множество стратегий и однажды даже начали склоняться к тому, чтобы принять предложение Шермана и обратиться за помощью к одной из местных банд.

Но на практике они никогда ничего не делали — только очень много говорили.

Это, однако, не было совершенно бесполезным — своей болтовней они доставляли массу удовольствия красотке из табачного ларька.

Как только Догерти приближался к ней, чтобы купить сигару или прикурить, она таинственно шептала:

«Он уже мертв?» — и изображала радость, когда слышала, что ему подарен еще один день жизни. А для того чтобы вызвать у Дюмэна очередной поток красноречия, ей нужно было всего лишь мрачно промолвить:

«О, у наш француз есть такой крепкий нервы!»

Наибольшего успеха она добилась, когда задала им головоломку: «Почему это Странные Рыцари любят Республиканскую партию?»

Ответ, который удалось выжать из нее после нескольких дней дьявольских усилий и угроз, гласил: «Потому что и у тех, и у других система защиты — как в немецкой армии».

Но самим Странным Рыцарям было не до шуток.

Они спорили, выдвигали аргументы, строили планы.

Дюмэн и Дрискол проявляли выдержку и старались удерживать остальных в рамках приличия. Временами, когда остальные становились совсем безрассудными, дело доходило даже до того, что они угрожали выступить в поддержку Ноултона. Но агрессивность Бута и Догерти, а особенно Шермана, не убывала, и решимость их антагонистов стала слабеть.

Утром дня, последовавшего за событиями, изложенными в предыдущей главе, Догерти вошел в вестибюль раньше обычного и увидел, что Дюмэн и Дженнингс беседуют с мисс Хьюджес. Подойдя к табачному ларьку, он приветственно хрюкнул, кивнул красотке за прилавком и указал пальцем на свой любимый сорт сигар.

— Что-то здесь не так, — покачала головой мисс Хьюджес, ставя коробку с сигарами перед ним на прилавок.

— Конечно, не так, но это лучшее, что у тебя есть! — осклабился Догерти, выбирая сигару.

— Я имела в виду тебя! — усмехнулась мисс Хьюджес. — С сигарами все в порядке. А ты выглядишь так, будто всю ночь боролся за титул в бильярдном турнире.

— Ха! — выдохнул Догерти.

— Оставь его в покой, — улыбнулся Дюмэн. — У него есть такой темперамент! Он может быть очень опасный.

Догерти от этих слов чуть не подпрыгнул.

— Заткнись! — взорвался он. — Когда я такой, как сейчас, со мной лучше не шутить.

Дюмэн хихикнул, и Дженнингс тоже что-то пробурчал. Догерти набросился было на них, но они ретировались в направлении кожаного дивана в углу.

Вскоре появился Дрискол. Увидев, что Догерти уныло смотрит в окно, он позвал его с собой, и они пошли к своим приятелям, приостановившись по пути, чтобы сказать «доброе утро» Лиле.

— Нарядилась! — заметил Догерти, кивнув в сторону телеграфного столика, когда они присоединились к Дюмэну и Дженнингсу.

— Кто?

— Мисс Уильямс. Вся сияет как купол кафедрального собора. Вы понимаете, что это значит?

Услышав, что никто ничего не понимает, он продолжил:

— Она ждет Ноултона. И ничего мне не говорите.

Я это вижу. А если этот тип сегодня или на днях тут появится, я начну действовать. Поверьте, он меня достал.

Это произвело на них впечатление. Одного слова «Ноултон» было достаточно. Когда через десять минут пришел Бут, он обнаружил, что Догерти мужественно сдерживает натиск Дюмэна, Дрискола и Дженнингса.

Бут весь кипел от ярости.

— Вчера вечером я видел Ноултона, — выпалил он и, увидев, что его слушают, добавил: — С мисс Уильямс.

Странные Рыцари уставились на него и потребовали разъяснений.

— Это произошло случайно, — продолжил Бут. — Один мой приятель сказал, что у него есть билеты на шоу, и пригласил меня с собой. И я пошел с ним.

Мама дорогая! Какое там шоу! Дело происходило в концертном зале — сам по себе он очень хороший, на Сорок второй улице. Четверо итальяшек извивались под звуки скрипок, и целых два часа мы на них смотрели как дураки! Что они играли? Следите за мной.

Это звучало как…

— А что с Ноултоном-то?

— О да! Ну, когда мы вошли, кого я увидел через два ряда впереди? Мистера Джона Ноултона и мисс Лилю Уильямс, рука об руку! Когда эти итальяшки издавали какой-нибудь особенно ужасный звук, они поворачивались друг к другу, словно чтобы сказать: «Эту мелодию мне довелось услышать в последний раз на небесах!» И это называется «шоу»!

— Это лишний раз доказывает, что я был прав, — заметил Догерти, поднимаясь на ноги и глядя сверху вниз на Дюмэна. — Может, он ходит к ней домой каждый вечер, а мы сидим тут как истуканы. Он появляется в отеле раз в месяц, и мы поэтому подумали, что он и с ней видится так редко. А на самом деле… Ну, теперь я с ним разберусь.

Дюмэн и Дрискол были явно шокированы. Они и правда думали, что Ноултон видит Лилю не чаще, чем когда бывает в отеле, после рассказа Бута у них буквально открылись глаза. Кроме того, они немного устали поддерживать Ноултона. Но возможно, теперь было слишком поздно.

— А где Шерман? — первым заговорил Догерти. — На него можно положиться.

— И на нас! — хором заявили остальные.

— Погодите-ка минутка, — сказал Дюмэн. — Вот что я вам поговорю. Мы в моральном долгу перед мадемуазель Лиля. И я пойду и спрошу ее — а вы не беспокойтесь что. В любом случае подождите. Это будет занять у меня только одна минута. Идите пока в бильярдную.

— Это бессмысленно, — возразил Догерти.

Но остальные убедили его, что Дюмэн прав, и увели боксера в бильярдную, а коротышка-француз, набравшись храбрости и сжав зубы, направился к столику Лили.

Лиля была возбуждена, как выразился Догерти — «вся сияла». На ней было платье из очень мягкой темно-коричневой ткани со свободными рукавами и воротником, украшенное на груди кремовыми кружевами.

Ее глаза поблескивали, а губы были полуоткрыты, словно в предвкушении чего-то необыкновенно приятного. Должно быть, она как раз думала о том, что в двенадцать часов будет обедать с Ноултоном.

Когда к ее столику приблизился Дюмэн, она подняла голову и мило улыбнулась.

— Вы — сама элегантность, — промолвил коротышка, восхищенно ее оглядывая.

— Какой же француз может обойтись без комплиментов? — парировала Лиля.

— Нет, действительно так, — возразил Дюмэн и напрямик спросил: — Вы были дома вчерашний вечер?

Лиля изобразила на лице удивление и ответила:

— Отчего же — нет. Была на концерте.

Дюмэн не стал откладывать дело в долгий ящик:

— Я знай, с этим Ноултон.

Лиля ничего не ответила. О Ноултоне Рыцари с ней уже много дней не говорили.

— Так или нет? — продолжал настаивать Дюмэн.

— Да, — призналась она.

Коротышка-француз продолжил:

— Вы должны извинить меня, что я говорить так откровенно. Когда-то давно мы сказаль, что он не ошень хороший, но вы продолжает с ним встречаться. Дорогой мадемуазель, вы думаете, мы не знаем? Мы же только о вас позаботиться.

— Но зачем? — возмутилась Лиля. — Знаете, мистер Дюмэн, если кто-то еще будет говорить со мной таким образом, я не на шутку рассержусь. Но я знаю, что вы делаете это из добрых чувств, и поэтому пока не стану вас обижать. Но буду вынуждена сделать это, если еще раз речь зайдет о Ноултоне. Он тоже мой друг.

— Только это? — требовательно спросил Дюмэн.

— «Только» — что вы имеете в виду?

— Только друг?

— А кем еще он может быть?

— Мой бог! — взорвался Дюмэн, возмущенный ее деланым притворством. — Кем еще? Что, по-вашему, может хотеть шеловек вроде Ноультон от такой симпатишный девушка, как вы? Дружбы! Ха! Это такой дружба, что…

Но, увидев побледневшие щечки Лили и ее сверкнувшие глаза, он осекся. Она ничего не говорила, да в этом и не было необходимости. Дюмэн в течение нескольких секунд выдерживал ее взгляд, а потом стремительно обратился в бегство.

Приятели ждали его в бильярдной, которая в это время — в одиннадцать часов утра — была почти пустой. Они окружили француза и стали требовать отчета о его успехах.

— Остается сделать только одна вещь, — вздохнул Дюмэн, — приконшить этот Ноультон. Она ошень рассердилась. Последние два месяца я думаль, что лучше повременить, но сейчас — она его любит. Это видно по ее глазам. Он есть большой негодяй!

— Впервые за долгое время услышал от тебя нечто разумное, — сделал вывод Догерти.

— Думаю, и я тоже, — кивнул Дрискол.

— И я, — добавил Дженнингс.

— Что она сказала? — спросил Бут.

— Ничего. Только посмотрела. И во мне словно дырка образовалась от ее взгляда. Не есть хорошо с ней говорить.

В этот момент в бильярдную вошел Шерман.

— Тебя-то обращать в другую веру не надо! — воскликнул Дженнингс, поздоровавшись с ним.

— В чем дело? — нахмурился Шерман.

— Ну, этот Ноултон. Мы решили с ним разобраться. Он вчера вечером был с мисс Уильямс.

— Думаете, это для меня новость? — хмуро заметил Шерман.

— А откуда ты знаешь?

— Я его видел. Думаете, все такие слепые, как вы? Он также проводил с ней вечера среды и понедельника.

— Где? — требовательным тоном спросил Догерти.

— Не важно где. Так или иначе, они были вместе.

Полагаю, теперь вы готовы меня выслушать, — оскалился Шерман. — Когда все будет сделано и я устрою ему ловушку, вам самим захочется захлопнуть мышеловку.

— Не гони лошадей, — посоветовал Догерти. — Что за ловушка? И что ты подразумеваешь под словом «сделано»? Если ты такой умный, то почему нас не посвятишь в курс дела?

— Чтобы Дюмэн и Дрискол побежали к Ноултону и все ему рассказали? — усмехнулся Шерман. — Нет уж.

Я не из таких. Теперь я могу накрыть Ноултона, когда захочу. Играю с ним, как с обезьянкой, — осталось только затянуть петлю. А тем ребятам, которые его так любят, лучше поспешить к нему, чтобы не опоздать с ним попрощаться. — С этими словами Шерман внимательно оглядел своих приятелей и не заметил на их лицах симпатии или жалости к Ноултону.

— Да о чем ты тут толкуешь? — продолжали они наседать.

— Вы думаете, я вам расскажу? — мрачно спросил Шерман.

Они стали протестовать и говорить, что Ноултон и у них сидит в печенках и что их помощь может оказаться весьма полезной. Шерман признал, что они, возможно, на правильном пути.

— Ну тогда в чем дело? — не умолкали Рыцари. — Что за ловушка?

Однако Шерман все еще колебался. Он прекрасно понимал, что может реализовать свои замыслы без посторонней помощи, но у него была причина, и веская, ввести Странных Рыцарей в курс дела. Вопрос был лишь в том, не предупредит ли кто-нибудь из них Ноултона. Он снова внимательно оглядел окружавшие его лица и кинул пробный шар:

— Я знаю о нем достаточно, чтобы упрятать его за решетку.

— Чем он промышляет? — нахмурился Догерти.

— Фальшивомонетчик, — ответил Шерман.

— Монеты?

— Нет. Купюры.

Его тут же засыпали вопросами:

— Десятки? У него их всегда было навалом.

— Откуда ты узнал?

— Он связан с большими шишками?

— Он сам печатает или только распространяет?

— Он получает их от одной западной банды, через парня, которого зовут Рыжий Тим, — объяснил Шерман. — Мои ребята висели у него на хвосте последние два месяца, но прошлым вечером Тим заметил слежку. Сегодня утром его уже не найти, хотя еще вчера его можно было встретить на Бродвее. Это осложняет дело.

— Почему? — осведомился Догерти.

— Возможно, Ноултона видел только Рыжий Тим, — объяснил Шерман. — Он бы раскололся в минуту, но теперь он в бегах, а единственный способ заполучить что-нибудь на Ноултона — это взять его с поличным.

В любом случае нужно воспользоваться теми крохами информации, которые у нас есть. Если Ноултона хорошенько прижать, он может все рассказать.

— Но нам тут нечего делать, — решил Догерти. — Мы вовсе не хотим его сдавать.

— Нет. Я полагаю, что мы хотим заставить его убраться прочь, — усмехнулся Шерман.

Догерти уставился на него.

— А что же еще? — свирепо спросил он. — Ты думаешь, что мы собираемся навести на его след копов?

Нет, спасибо. Все мы, возможно, не ангелы, но никого не собираемся подставлять, кто бы он ни был. Мы просто хотим, чтобы он отвязался от мисс Уильямс.

А потом пусть убирается отсюда ко всем чертям. Все, что нам нужно, — это чтобы он сделал ноги.

ИЗ

На лице Шермана отобразилась задумчивость. Он был полон досады оттого, что просчитался, и пылал яростью в предвидении, что его планы могут рухнуть.

Он с трудом себя сдерживал.

— И вы думаете, это сработает? — дрожащим голосом спросил он. — Как вы это сделаете?

— Легко, — вступил в разговор Дюмэн. — Мы говорить, что или он уберется подобру-поздорову, или мы его сдадим. Скажем, что нам все известно. Докажем ему это. И потом он уйдет. Больше нет Ноультон.

— Ну да, — усмехнулся Шерман. — Как просто!

И больше нет Ноултона, да? Знаете, что он сделает?

Пойдет домой, сожжет все свои красивенькие бумажки, вернется и пошлет всех нас к дьяволу.

— Это есть ошень хорошо, — закивал Дюмэн. — Тогда мы заставим его уйти. Мы больше не будем с ним то, что ты говоришь «дураки». Потому что теперь мы знать, что он для нее не подходит.

— Вы уже раз пробовали. И он что, ушел? Не окажись там я и не припечатай его этой бронзовой статуэткой, он бы вообще над всеми нами посмеялся, — нашелся Шерман. — Говорю вам, нам остается лишь одно — засадить его за решетку.

Но тут Странные Рыцари совсем расшумелись. По этому вопросу все, кроме Шермана, придерживались одного мнения. Стукачами они не будут.

То, что они задумали сделать, тоже, возможно, было шантажом — но тут мы углубляемся в слишком сложные материи. Они не отличались щепетильностью в этических вопросах, просто у них было инстинктивное ощущение, что благая цель оправдывает средства.

Шерман обнаружил, что он находится в меньшинстве, и даже один против всех. Он выдвигал аргументы, взывал и угрожал, но они оставались непоколебимы. Он слишком поздно понял, что ошибся, посвятив их в свои тайны, и, стараясь потянуть время, лихорадочно обдумывал, как теперь выйти из этого положения.

Если он будет упорствовать, они просто объединятся против него и предупредят Ноултона. Он хотел обманным путем вернуть утраченные позиции.

Шерман начал делать вид, что уступает их доводам, и понял, что они поддались на его удочку.

— Мне надо от него не больше, чем вам, — ответил он на вопрос Дюмэна.

— Тогда почему тебе так хочется засадить его за решетку? — спросил Догерти.

— Да вовсе я этого не хочу! — Шерман сделал вид, что обиделся. — Я только хочу, чтобы он отсюда убрался. Просто мой способ надежный, а ваш — нет.

— Неправда, — прервал его Дрискол. — Дюмэн и я ответственны за то, что это продолжается по сей день, но ты думаешь, что все повторится снова? В любом случае какое имеет значение, чего ты хочешь? Мы будем действовать по своему усмотрению.

— Отлично, — с горечью согласился Шерман. — Я все сделал, собрал информацию, и вот что я получил. Конечно, какое имеет значение, чего я хочу?

— Что ж, тут ты прав, — согласился Догерти. — Но есть другая сторона дела — мы просто не можем поступить по-твоему. А наш способ прост как бревно.

— Сами вы бревна!

— В чем дело, ребята? — забеспокоился Догерти.

Они все начали галдеть и возмущаться, что надо сделать вестибюль «Ламартина» на веки вечные запретным для Ноултона.

Шерман, казалось, начал сдаваться.

«Осторожно, осторожно, а то у них возникнут подозрения», — говорил он сам себе.

Остальные продолжали наседать на него со всех сторон. Наконец он сказал:

— Делайте как знаете, — и пожал плечами.

Все зааплодировали.

— Об одном хочу попросить, — продолжил Шерман, — не говорите ничего Ноултону до завтра.

— Почему это? — спросил Догерти.

— Потому что я нанял одного частного детектива, чтобы он за ним следил, и мне надо его отозвать. Есть и другая причина, о которой вам незачем знать. Что вы собираетесь делать — ждать, пока он заявится сюда?

— А ты как думаешь?

— Я буду ждать его здесь до завтрашнего вечера, а потом, если он не придет, пойду к нему домой. Но помните — ни слова до завтра.

— Ладно, — согласился Догерти. — А теперь нужно решить, кто с ним поговорит.

Шерман поднялся и посмотрел на часы.

— Меня не считайте, — сказал он, поворачиваясь, чтобы уйти. — Эта работенка для тебя, Догерти. До встречи.

Он беззаботной походкой проследовал по вестибюлю, обменялся парой фраз с Лилей и красоткой из табачного ларька и вышел на улицу.

До конца квартала он шел неторопливым шагом, поглядывая на витрины магазинов и то и дело оборачиваясь. Но когда завернул за угол, так что его не было видно от отеля, прибавил ходу.

«Одну ошибку ты уже сделал, — говорил себе Шерман, — надо не допустить другой».

После визита частного детектива накануне вечером его первой мыслью было сдать Ноултона полиции. Но, конечно, того, кто это сделает, наверняка начнет люто ненавидеть Лиля Уильямс, и Шерман решил переложить ответственность за это на кого-нибудь из Странных Рыцарей.

Но они, дубины, говорил себе Шерман, решили вместо этого сами с ним поговорить.

Но у него еще оставался шанс. Ему удалось убедить Догерти подождать до следующего дня, и он надеялся до этого времени сыграть свою игру, если только Догерти сдержит обещание, а предполагать обратное не было никаких причин.

Он ускорил шаг и на Двадцать третьей улице сел в вагон надземки.

Через пятнадцать минут он опустился на стул в приемной одной организации. Окна помещения выходили на лабиринт улиц у Бруклинского моста и Ист-Ривер.

Вошел один из сотрудников:

— Он готов вас принять немедленно, сэр.

Шерман поднялся и прошел за пригласившим его служащим в кабинет. В нем не было ковра, и всю обстановку составляли два деревянных стула, массивный стальной сейф и шведское бюро с выдвижной крышкой. На одном из стульев, перед бюро, сидел массивный краснолицый человек с морковного цвета волосами. Перед тем как начать разговор с Шерманом, он коротким кивком отпустил своего подчиненного.

— Ну, что у тебя на этот раз, Билли?

Шерман, понимавший, что имеет дело с очень занятым человеком, как мог кратко рассказал ему то, что уже знает читатель о Джоне Ноултоне. Хозяин кабинета с бесстрастным выражением лица дослушал до конца.

— Ты говоришь, что вчера вечером видел его с Рыжим Тимом? — спросил он, когда Шерман закончил.

— Да. В кафе Маркса на углу Двадцать восьмой улицы и Бродвея.

— И у Рыжего Тима была пачка купюр! Какой идиот за ним наблюдал? Почему не арестовал?

— Частный детектив. Он работает на меня. Он боялся спугнуть Ноултона.

— О! Ты его держишь на прицеле?

— Ну и что, если так? Есть разница?

— Е-есть, — протянул хозяин кабинета.. — Но я не вижу, как мы можем его зацепить. Какие у нас доказательства? Рыжего Тима не найти. Ты говоришь, Ноултон вчера вечером отказался взять пакет. Конечно, если бы он его взял и носил бы теперь с собой…

— В этом нет необходимости, — прервал его Шерман. — Почему бы не арестовать его сегодня вечером?

Ведь он уже наделал дел. Запачкался по самую макушку.

Взгляни-ка сюда. — Он вытащил бумажник и достал из него пачку купюр. — Это его. Я забрал — не важно как.

— Все десятки, да? — пробормотал его собеседник, забирая купюры. — И новенькие. — Он внимательно их осмотрел. — Но как мы докажем, что они принадлежат ему?

— Я могу поклясться, — сказал Шерман. — Но это еще не все. Конечно, они у него есть и сейчас. У него дома наверняка полно фальшивых денег. Если вы его застанете врасплох, то доказательств найдется больше чем достаточно.

Человек за столом, судя по всему, никак не мог выйти из состояния задумчивости.

— Какой у него адрес? — спросил он наконец.

Шерман дал ему номер дома на Западной Тридцатой улице.

— Какой этаж?

— Второй.

— Ты знаешь что-нибудь о его привычках? Когда он возвращается?

— Обычно между семью и семью пятнадцатью по вечерам.

— Кто-нибудь с ним живет?

— Нет.

— Квартира записана на его имя?

— Да. Джон Ноултон.

Человек за столом достал из кармана автоматическую ручку и сделал запись в блокноте. Потом оторвал листок, положил его в ящик стола, сунул ручку обратно в карман и некоторое время задумчиво смотрел в окно.

Потом он повернулся к Шерману со словами:

— Мы арестуем мистера Ноултона сегодня вечером.

## Глава 10. Сколько веревочке ни виться…

Шерман вышел из бильярдной «Ламартина», где собрались Странные Рыцари, испытывая некоторое удовольствие.

Наконец победа над Ноултоном близка. И это будет, как сказал Дженнингс, бескровная и заслуженная победа. Только Догерти был настроен по-прежнему скептически, и его приходилось убеждать.

— Мне это не нравится, — говорил бывший боксер. — Так мужчина с мужчиной не борется. Я человек прямой и лучше бы сказал ему все в лицо. А это мне не нравится.

— Никто и не собирается тебе угождать, — заметил Бут.

Догерти, ни обращая на него внимания, продолжил:

— А с другой стороны, почему это Шерман просит нас подождать до завтра? Это выглядит странно. Что он задумал?

В разговор вступил Дюмэн:

— Он что-то говорить о том детективе.

— Ну и что с того? Он сказал, что ему нужно отозвать этого детектива. Какой в этом смысл? Не вижу разницы — скажем мы что-то Ноултону или нет. Как-то все это странно.

— Но, может, у Шермана есть какие-то другие причины? — спросил Бут.

Догерти посмотрел на него.

— Ты сам все прекрасно понимаешь, — презрительно бросил он. — Ты знаешь, как Шерман неудачно пытался сделать нас стукачами. А когда увидел, что ему здесь ничего не светит, решил все сделать сам. А потом, чтобы получить необходимое время, заставил нас дать ему обещание оставить в покое Ноултона до завтра. Не хочу сказать, что он играет в свою игру, но что-то здесь нечисто. Эта его пустая болтовня о детективе…

Похоже, он и сам это понял, но не успел придумать ничего поубедительнее.

— Ладно, — сказал Дрискол, — и так все ясно. Надо только увидеть Ноултона сегодня.

— И чем скорее, тем лучше, — добавил Дженнингс. — Сорвать планы Шермана, если он и правда играет двойную игру.

— Я согласен, — важно кивнул коротышка Дюмэн.

Догерти спрыгнул с бильярдного стола, на котором сидел, посмотрел на часы и сказал:

— Без десяти двенадцать. Я вот думаю, не дома ли он сейчас.

— Может, еще в кровати, — подал голос Дрискол.

Догерти задумался.

— Я пойду к нему сразу после обеда, — наконец промолвил он. — И все устрою.

Они прошли в вестибюль, который в это время еще не был переполнен. Догерти и Дженнингс остановились у бюллетеня с информацией о скачках и стали вздыхать о старых добрых временах в Бруклине и Брайтоне. Дрискол расположился на диване с утренней газетой.

Дюмэн и Бут присоединились к группе поклонников красотки из табачного ларька, которые вежливо, но настойчиво убеждали ее в том, что новая прически ей необыкновенно идет. Она слушала, посмеиваясь, и ловкими маневрами держала их на расстоянии. В конце концов они купили у нее несколько сигар.

Дрискол, с хмурым видом сидевший в углу с газетой, в шестой раз подряд читал одну и тут же статью.

Накануне ночью ему пришлось заменить внезапно заболевшего шефа. И эта статья была явно не очень удачной.

Он говорил себе, тоже в шестой раз подряд, что ее написал идиот, обыватель, человек, который ничего не понимает в искусстве. Потом он отбросил в сторону газету, зевнул и оглядел вестибюль.

Неожиданно он выпрямился и устремил взгляд на телеграфный столик. Потом снова оглядел вестибюль, увидел Догерти, стоявшего у бюллетеня ипподрома, и подбежал к нему.

— Смотри! — шепнул он, положив одну руку на плечо Догерти и показывая другой себе за спину.

Бывший боксер, повернувшись и посмотрев в указанном направлении, увидел Ноултона, стоявшего у столика Лили и помогавшего ей надеть пальто.

— Вот твой шанс, — сказал Дрискол.

Когда Ноултон услышал свое имя и, повернувшись, увидел рядом Догерти, он непроизвольно нахмурился, а в глазах Лили мелькнуло удивление.

Увиденное ее испугало, она вспомнила, что ей говорил час или около того назад Дюмэн. Но Догерти вполне спокойно промолвил:

— Мне надо тебе сказать одно словечко. Отойдем на минутку?

Ноултон хотел было отказаться, и так бы и сделал, если бы просьба не исходила от Догерти.

После секундного колебания он извинился перед Лилей, сказав, что скоро вернется, и вместе с Догерти прошел к дивану в углу.

Догерти начал говорить о событиях прошедших трех месяцев, а Ноултон с трудом скрывал свое нетерпение.

Они сидели рядом на диване. Напротив, в отдалении, сидела Лиля, бесцельно барабаня пальцами по столу. Дрискол и Дженнингс присоединились к Дюмэну и Буту у табачного ларька. Они делали вид, что ведут оживленную беседу, а сами то и дело поглядывали на Догерти и Ноултона.

Вестибюль был полон курящих, смеющихся и разговаривающих людей, не подозревающих, какая драма разворачивается всего в дюжине футов от них.

— А теперь, — говорил Догерти, — ты остаешься один. Это не моя вина, но Дюмэн и Дрискол больше не на нашей стороне. Теперь и они против. Ты у нас на крючке, и игра закончена.

— Что же — еще один поединок на ринге? — осведомился Ноултон.

— Нет. И мне жаль, что нет. Мне все это не нравится не меньше, чем тебе. Вообще, такие дела так не делаются. — Догерти помялся и продолжил: — Но я обещал сказать все прямо, потому мы здесь и сидим.

Сделаем так: ты сегодня уезжаешь из Нью-Йорка и даешь слово оставить в покое мисс Уильямс, или, считай, ты сгорел. Это в наших силах. Ты распространяешь фальшивые деньги.

Ноултон даже не моргнул глазом. Он сидел молча и смотрел через вестибюль на профиль Лили, как будто ничего только что не слышал. Потом он повернул голову, встретился взглядом с Догерти и ровным голосом сказал:

— Все это не стоит выеденного яйца, Том. Вы ничего получше не могли придумать? У вас плохая фантазия.

Но Догерти покачал головой:

— Это бесполезно, Ноултон. Мы все знаем. Не важно откуда, но знаем достаточно, чтобы сказать, что тебе не следует доверять Рыжему Тиму. Мы знаем достаточно, чтобы прижать тебя к ногтю. Игра окончена.

Ноултон пристально посмотрел на своего собеседника, встретил его спокойный сочувственный взгляд и понял, что все так и есть. Увертки были бесполезны.

Игра окончена.

Несколько минут он сидел, пытаясь собраться с мыслями. Беззаботное спокойствие Догерти, непричастность к происходящему Лили, сидевшей всего в нескольких футах от них, веселье в вестибюле — все это вместе создавало атмосферу обыденности. Он никак не мог поверить, что произошла катастрофа и земля разверзлась у него под ногами.

Наконец он повернулся к Догерти:

— Что ж, ладно. Вы и правда меня прижали. Но ты этого не сделаешь, Том. Это не в твоих правилах. Ты же не хочешь сказать, что и правда меня сдашь?

— Возможно, нет, — согласился бывший боксер. — Но я тут не один. Бесполезно это обсуждать, тебе ничего не остается, как признать: выход только один.

Это грязное дельце, и оно мне нравится не больше, чем тебе, но суть в том, что я это делаю для твоей же пользы. Остальные тоже все знают, они не остановятся ни перед чем, и если не я, то они это сделают.

Лицо Ноултона оставалось бесстрастным. Его глаза смотрели прямо на собеседника, и в них не было ни злобы, ни негодования, ни мольбы о пощаде. Но его пальцы крепко сжимали подлокотник дивана, а зубы скрипели от его усилия держать себя в руках.

Догерти продолжал говорить. Он объяснил условия, на которых они оставят Ноултона в покое, — он должен немедленно покинуть Нью-Йорк и дать слово не искать контактов с мисс Уильямс. И чем быстрее он уедет, тем лучше, потому что в их компании есть один человек, которому нельзя доверять. Нет необходимости, добавил бывший боксер, называть его имя.

В конце концов Ноултон согласился, спокойно признав, что он действительно прижат к стенке и у него нет выбора. Несмотря на все усилия, голос его звучал хрипло и дрожал, и Догерти пожалел о том, что согласился сыграть роль, которую ему навязали в этой истории. Ноултон пообещал не встречаться с Лилей и немедленно уехать из Нью-Йорка. Напоследок он сказал:

— Конечно, она узнает. И это хуже всего, Догерти.

Я не держу на тебя зла, полагаю, что ты ничего не мог поделать. Но вы все были большими идиотами, если думали, что она может совершить какой-то необдуманный поступок. Она никогда этого не делала и никогда не сделает. Я собирался с ней сегодня пообедать. Когда я думаю… но это бесполезно, полагаю, если бы я захотел ее увидеть… но теперь все равно. Ничего хорошего из этого не выйдет. Я бы мог много тебе сказать, Догерти, но это тоже будет бесполезно. Вы меня победили, и я не собираюсь скулить. Скажи за меня «гудбай» Дюмэну, он все сделал хорошо. Он отличный парень, этот маленький француз.

Ноултон поднялся.

— Она… она ждет тебя сейчас? — заикаясь, спросил Догерти, глядя на Лилю.

— Да. Когда я уйду, скажи ей, чтобы она больше меня не ждала.

Ноултон помедлил, как будто намереваясь сказать еще что-то, но потом передумал, резко повернулся и, не говоря ни слова, пересек вестибюль и вышел на улицу. Проходя мимо табачного ларька, он услышал, как его окликнули. Узнал голос Дюмэна, но даже не обернулся.

На тротуаре он остановился и осмотрелся по сторонам, словно не зная, куда ему пойти. Потом принял решение и быстро зашагал в деловую часть города.

Мысли в его голове теснились в хаосе. Как ни странно, он ощущал легкое удивление.

— Я с ним рассчитаюсь, — повторял он себе снова и снова. — Я с ним рассчитаюсь.

В течение двух часов он бесцельно бродил по улицам, ничего не замечая вокруг, и никак не мог собраться с мыслями. Он был полон отчаяния и скорби.

Ноултон редко давал волю своим чувствам, ему был нанесен такой удар, что он обмяк и чувствовал себя беспомощным. Он называл это судьбой. И мы назовем это так же.

Через два часа он обнаружил, что зашел довольно далеко в деловую часть города. Был ясный, морозный февральский день. С Гудзона дул пронизывающий ветер, донося легкие запахи весны. Слышались пронзительные гудки буксиров и гулкий рев паромов. Над складами и пирсами висело неяркое зимнее солнце, освещая унылые пейзажи прилегающих к порту районов.

Внезапно Ноултон развернулся и быстро зашагал обратно. Он объявил войну — жесточайшую из всех возможных, и у него не было времени для подготовки.

Он постарался прийти в себя и собраться с мыслями, связать концы с концами; он поймал себя на том, что пытается делать математические вычисления, чтобы убедиться в своей способности соображать, и громко рассмеялся. «Это хороший признак, — сказал он самому себе, — раз я еще могу смеяться».

Он вдруг обнаружил, что, сам не зная как, очутился у входа в дом на Тридцатой улице. Несколько мгновений он нерешительно смотрел на дверь, потом вошел и поднялся в свою квартиру на втором этаже.

Он посмотрел на небольшие настенные бронзовые часы — было половина пятого. Его поезд на Запад уходил с Центрального вокзала в половине восьмого.

Ноултон сел в кресло у окна, чтобы еще раз попытаться привести мысли в порядок, но тщетно. Перед его мысленным взором стояла одна картина и закрывала собой все остальное.

Его не мучили угрызения совести, которые приходят только после долгих страданий. Он только понимал, что все в нем перекрывает одна всепоглощающая боль.

«Но если я не могу думать, то по крайней мере способен действовать», — говорил он себе. Что касается ближайшего будущего, у него не было выбора. Он дал слово Догерти, что уедет из Нью-Йорка, и, поскольку был связан этим обещанием, размышлять ему было особенно не о чем.

Он вытащил чемодан на середину комнаты и начал упаковывать вещи, как попало бросая в него костюмы и рубашки. Он достал из ящика шкафа упакованный в коричневую бумагу сверток размером примерно в квадратный фут и несколько минут в нерешительности на него смотрел.

— Не надо это делать, — пробормотал он, глядя на длинные языки пламени в камине. — Не надо бросать их в огонь. — Затем, все еще колеблясь и кинув сверток на стол, он продолжил собирать вещи.

Наконец чемодан был заполнен, и осталось положить только туалетные принадлежности и смену белья, а также содержимое нижнего ящика шкафа. Оно было довольно занятным.

Там лежала маленькая белая перчатка, пара тонких носовых платков, дюжина или более писем, две фотографии и несколько книг. Все это, за исключением одной книги и фотографии, он тщательно завернул и положил в чемодан.

Взглянув на часы, он увидел, что уже шесть часов.

Такси, которое он заказал, должно было прибыть через сорок пять минут.

Зимние сумерки быстро сгущались, в комнате было темно. Он сел на чемодан и стал ждать.


В это время для Лили в «Ламартине» минуты тянулись томительно и медленно.

Увидев, что Ноултон, после того как отлучился на минутку, чтобы поговорить с Догерти, повернулся и вышел из вестибюля, даже не взглянув в ее сторону, девушка оторопела от удивления.

Она не могла представить, чтобы он, совсем не похожий на других мужчин, повел себя так бестактно.

Конечно, он скоро вернется, думала она, и когда они будут вместе обедать…

Но минуты летели, никаких признаков его возвращения не было, и ее беспокойство все нарастало. Разве он мог забыть об их свидании? Лиля и подумать не могла, что он сделал это преднамеренно.

Не повлиял ли на него как-то разговор с Догерти?

Она гадала, что мог сказать Ноултону бывший боксер, так как помнила об угрозах в адрес своего возлюбленного со стороны Странных Рыцарей.

Минуты текли, прошло полчаса. Лиля сказала себе, что подождет еще пять минут и, если он не появится, уйдет без него. Пять минут прошло — каждая секунда отдавалась тупой болью в ее сердце. Потом девушка решила подождать еще пять минут. Она была рада, что Догерти нет поблизости, потому что не удержалась бы и начала его расспрашивать.

В час дня она заставила себя уйти.

Возвращаясь с обеда, Лиля втайне надеялась увидеть Ноултона в вестибюле и, не обнаружив его, собралась было спросить мисс Хьюджес или служащего отеля, не заметили ли они его здесь. Но она не могла заставить себя это сделать и с камнем на сердце села за свой столик.

Она чувствовала унижение и досаду, но острее всего — беспокойство. Она говорила себе, что Ноултон никогда бы так ее не оскорбил, если на то не имелись бы веские причины, и не могла придумать ничего, кроме…

Когда в вестибюль вошел Догерти и присоединился к Дюмэну и Дрисколу, которые сидели в углу, Лиля с большим трудом подавила в себе желание подойти к нему и спросить, в чем дело. И кроме того, она подумала, что никакие слова, какими бы убедительными они ни были, не принесут ей утешения.

Время тянулось томительно и медленно.

Нет нужды сомневаться, что Догерти поспешил поделиться со своими приятелями вестью об успехе в переговорах с Ноултоном. Они пришли в восторг.

— Но ты браль с него обещание насчет мадемуазель Уильямс? — спросил Дюмэн.

— Конечно, как это сделал бы на моем месте и ты, приятель, — со смешком отозвался Догерти. — Хотел бы я послушать, как ты его об этом попросишь.

— Ну теперь, слава богу, мы наконец от него избавились, — сказал, подытоживая, Дрискол.

Он выразил общие чувства, и это прозвучало как эпитафия Ноултону.

Они пошли в бильярдную — была середина дня — и начали играть двое на двое: Дрискол и Бут против Дженнингса и Догерти.

Шермана никто не видел с раннего утра. Дюмэн, оставшийся, ввиду его непревзойденного мастерства, вне игры, оседлал стул и после каждого промаха объяснял, как бы легко он сам мог выполнить такой удар.

Но бильярд увлекал Дюмэна лишь наполовину.

При всем уважении к этому великому народу следует заметить, что французы в большинстве своем — отчаянные болтунишки, и Дюмэн был истинным сыном своей страны. Французы могут болтать о чем угодно, и с одинаковым удовольствием, но, когда им на самом деле нужно что-то сказать и есть кому, им словно судорогой сводит челюсти и они молчат.

Вот почему Дюмэн так ерзал на стуле.

Не далее как в пятидесяти футах за своим столиком сидела Лиля, а ему так хотелось рассказать ей о Ноултоне!

Причину, по которой он не вскочил немедленно и не побежал к ней, можно обозначить одним словом:

Догерти! Коротышка знал, что бывший боксер это не одобрит, и немного его побаивался. Дюмэн отнюдь не был силачом.

Странные Рыцари играли в бильярд до пяти часов, потом Бут вдруг поставил кий на место и сказал, что у него назначена встреча с покупателем и ему надо спешить.

— Вот что делает с человеком работа, — с досадой сказал Догерти, когда они перешли в вестибюль. — Я вообще не понимаю, как это человек может заниматься продажей пишущих машинок и вести образ жизни джентльмена.

Очевидно, что на этот вопрос ответа не было, да никто и не пытался его дать. Они послонялись по вестибюлю, потом уселись на свой кожаный диван и, как истинные джентльмены, стали курить, то есть убивать время. Дюмэн поглядывал одним глазом, и довольно нетерпеливо, на Лилю.

Без четверти шесть Дженнингс и Дрискол поднялись и объявили, что им пора идти. В половине восьмого им надо было быть в театре, а до этого еще успеть поужинать.

— Куда вы собрались? — спросил Догерти.

Они ответили, что направляются в ресторанчик Тони, и пригласили его с Дюмэном к ним присоединиться.

— Для меня есть слишком рано, — ответил коротышка-француз.

Догерти поколебался, сказал, что надо подумать, и наконец согласился. Дюмэн остался сидеть на диване в одиночестве. Он, вытянув шею, уставился в окно, проводил взглядом своих приятелей, и вскоре они скрылись в бродвейской толпе. Потом он быстро повернулся. Теперь у него был шанс.

Лиля, уже в пальто и шляпке, приводила в порядок бумаги на столе и собиралась домой. При приближении Дюмэна она быстро на него взглянула. Француз понял, что она очень устала и явно не расположена к беседе. Он замешкался, но только на секунду, и все же сказал:

— Итак, ваш друг даже не остановиться, чтобы сказать «гудбай»! Вы увидеть, что я быль прав насчет него.

Конечно, вы не могли все знать — но мы же вам говориль! А теперь вы сами все понимай.

Лиля посмотрела на него с удивлением.

— О чем это вы? — бросила она.

Но Дюмэна было трудно сбить с толку.

— Я имею в виду этот Ноультон — вы это знаете.

Ба! Разве вы не видеть его, как он бежать поджатый хвост? А знаете почему? Мы кое-что о нем узнали. Он есть то, что называют фальшивомонетчик. И когда мы ему это сказаль, он поубежать.

Лиля сжала перед собой на столе кулачки и смерила Дюмэна тяжелым взглядом.

— Это неправда, — проговорила она.

Не обращая внимания на ее слова, Дюмэн продолжил:

— Мы заставить ему уехать сегодня из Нью-Йорка.

Скорее всего, он уже уехаль. Возможно, теперь вы признавать, что я и правда кое-что зналь, когда говориль вам два, три месяца назад об этот Ноультон? Ба! Вы были такая сердитая! Вы сказали, что я нахаль. — Он гордо покачал головой. — Я есть мудрый.

Лиля сильно побледнела. Но она сумела сохранить над собой контроль, и ее голос, хотя она и перешла на шепот, был ровным:

— Вы говорите, мистер Ноултон собирается уехать?

— Да, — кивнул Дюмэн, и в его глазах заблестели огоньки удовлетворения оттого, что и он приложил к этому руку.

— Он уже уехал?

Дюмэн ответил, что возможно, хотя это нельзя сказать наверняка.

Лиля выпрямилась, и выражение ее глаз, когда она застегивала пальто, изменилось, словно она приняла какое-то решение.

— Я подумать, что вы должны об этом знать, — запинаясь, промолвил Дюмэн.

Судя по всему, этот разговор задел Лилю за живое.

Она никак не прокомментировала слова Дюмэна, лишь поблагодарила его и повернулась, чтобы уйти, а он с удивлением смотрел ей вслед.

— Она — дьявол! — процедил он сквозь зубы по-французски, щелкнув пальцами. — Ее ничем не проймешь!

Но как только Лиля вышла из дверей отеля, все ее хладнокровие как рукой сняло. Она схватилась за перила и едва не упала.

Затем, крепко сжав губы и сдерживая слезы, которые слепили ей глаза, она быстрым шагом, почти бегом, припустила по Бродвею. Вдруг она остановилась.

Не взять ли такси? Нет, спокойно сидеть в машине она не могла. И она снова быстро зашагала вперед.

Получасом раньше стемнело, и Бродвей освещался желтым светом фонарей. Была пауза между окончанием рабочего дня и началом представлений в театрах, и на улицах было малолюдно, лишь отдельные прохожие спешили домой, к ужину.

Но Лиля ничего не замечала, ее одолевали тревожные мысли. Не опоздала ли она? Не обнаружит ли она, что он уехал — навсегда?

Эта мысль заслоняла собой все остальное. Она не думала, правду ли сказал Дюмэн, зачем она идет туда и что будет делать дальше, и ее ничуть не беспокоило открытие, что человек, которого она любит, — преступник. Она знала только, что должна его увидеть.

На Тридцатой улице она повернула на запад. Еще десять минут быстрой, сбивающей дыхание ходьбы — и она у дома, адрес которого был написан на его письмах.

Лиля взлетела по ступенькам и прочитала на одной из табличек его имя. На второй двери слева значилось:

«Джон Ноултон».

Несколько секунд она поколебалась, осознавая безрассудность и неприличие того, что делает.

Потом решительно нажала на кнопку звонка.

## Глава 11. Глас закона

Замок щелкнул, она вошла и поднялась по ступенькам.

В проеме открытой двери слева, в полумраке коридора, стоял мужчина. Это был Ноултон. Позади него в комнате было темно.

Всю тревогу Лили моментально как рукой сняло, и она вдруг почувствовала ужасное смущение. Она стояла на верхней ступеньке, не сводя с него глаз, не в силах вымолвить ни слова и не двигаясь.

Ноултон перешагнул порог и спросил:

— Кто это?

Лиля ничего не ответила, и он повторил свой вопрос.

Потом сделал еще один шаг вперед:

— Что вам угодно… о… нет… мисс Уильямс! В чем дело? Почему ты пришла? Скажи… объясни мне…

— Я… я не знаю. — Лиля заикалась от волнения. — Я подумала… они сказали мне… что ты уехал.

Она стояла, держась одной рукой за перила и прерывисто дыша.

Ноултон с большим трудом овладел собой.

— Не надо было этого делать. Сейчас же иди домой! — Он взял ее за руку.

Лиля покачала головой:

— Я хочу с тобой поговорить. Я должна. Ты хочешь сказать, что мне не следует к тебе заходить? Но… я ведь тебе доверяю, и этого достаточно…

Удивленный, Ноултон пытался настаивать, но Лиля отказывалась что-либо слушать. Наконец, отчаявшись, он пригласил ее к себе. Он зажег свет и подвинул к ней кресло, а сам сел на чемодан, который уже полностью собрал.

Лиля посмотрела на него:

— Так, значит, они сказали правду. Ты собираешься уехать.

Ноултон попытался отшутиться:

— Да, я хочу продать несколько участков в этом болоте своим старым друзьям. Хотя ты должна признать, что я ни разу не пытался всучить какой-нибудь участок тебе.

— И ты уезжаешь даже не попрощавшись?

— Я… я должен был… Но все так быстро получилось. У меня не было времени.

Лиля покраснела, потом сильно побледнела. Она не могла знать, каких усилий стоило Ноултону играть его роль, легкость, с которой он говорил, казалась ей вполне естественной. Она неуверенно поднялась.

— Не знаю, зачем я пришла, — еле слышно промолвила она. — Хотя нет, знаю. Но теперь жалею об этом. Не могу передать, как мне стыдно и как я об этом жалею. — Ее губы дрожали, но в глазах и голосе была решимость. — Мистер Дюмэн сказал, что у тебя неприятности, но я была слишком самоуверенной, и… и я сожалею…

Она сделала шаг к двери.

В такие минуты и при таких обстоятельствах мужчины забывают обо всех обещаниях и об опасности и теряют всякую осмотрительность.

Ноултон вскочил и бросился к ней:

— Лиля!

Она остановилась, ее била дрожь. Все, что она слышала, — это его голос, полный муки, мольбы и любви.

И теперь, когда все преграды рухнули, он больше не сдерживал себя.

— Лиля! Ради бога, не уходи так! Я не могу этого вынести — не могу! О, каким жалким трусом я был!

В следующее мгновение она была рядом с ним, в его объятиях, смеясь и плача одновременно и закрывая руками его рот, чтобы он не называл себя трусом.

— Нет, нет, нет! — твердила она, пока он прижимал ее к себе все крепче и крепче и покрывал ее руки поцелуями.

— Лиля! Скажи мне, моя дорогая, ты меня любишь?

Она кивнула.

— Ты правда любишь меня?

— Да.

— Повтори еще раз.

— Я. Люблю. Тебя.

— И я, о, моя дорогая девочка, обожаю тебя. Ты знаешь, ты должна знать, но я хочу повторять тебе это снова и снова. И ты любишь меня! Это не может быть правдой. Скажи мне еще раз!

— Я люблю тебя, — шепнула Лиля. И — о, как прекрасен был в этот момент изгиб ее губ, и блеск ее глаз, и тепло обвивших его шею рук!

Ноултон целовал ее волосы, говоря:

— Посмотри на меня! Моя маленькая девочка… — Он поднял ее на руки и отнес в кресло, потом встал перед ней на колени, без устали повторяя: — Моя маленькая девочка! — Он был словно пьяный.

Глаза Лили увлажнились от счастья. Она теребила его волосы и с восторгом и смущением произносила его имя и заставляла его сказать ей, как долго он ее любит.

— Всегда, я всегда тебя любил! — воскликнул он и, наконец, был за это вознагражден.

Они замолчали, глядя друг другу в глаза. Потом Лиля вздохнула и показала на чемодан.

— А теперь… что с этим делать?

Ноултон резко повернулся и пришел в себя. Он поднялся на ноги:

— Боже мой! Я совсем забыл! Это… сумасшествие!

О! Ты не знаешь — а я такой трус!

Лиля сказала просто:

— Мне все известно.

Ноултон уставился на нее.

— Мистер Дюмэн рассказал мне, почему ты собираешься уехать, — продолжила она. — Ты думал, что я не знаю? А я… я ждала, что ты сам мне все расскажешь… — Она замолчала, покраснев.

Ноултон издал стон отчаяния и, сделав над собой усилие, произнес слова, которые шокировали его самого:

— Я — фальшивомонетчик.

— Мне это известно, — улыбнулась Лиля.

Ноултон все еще то ли не мог в это поверить, то ли не мог это принять. Он конвульсивно сжимал и разжимал руки, а его глаза сузились от боли. Он снова заставил себя заговорить, и каждое слово давалось ему с трудом.

— Но… ты не понимаешь. Я — преступник. Я спасаюсь бегством.

Лиля при этих его словах непроизвольно поежилась, но на ее лице по-прежнему была улыбка, и она сказала:

— Я люблю тебя.

Ноултон схватился за голову:

— Но, Лиля, ты всего не знаешь! С самого первого дня, когда я тебя увидел, я был с тобой честен. Одному Господу известно, как я стремился все уладить. А ты унижала меня, ничего не спрашивая! Ты думаешь, у меня нет этому никаких объяснений? Ты меня даже не спрашиваешь — почему!

— Я думала, что в любви нет никаких «почему», — промолвила Лиля.

— Но есть в других вопросах. — Ноултон пододвинулся поближе к ней и заговорил неторопливо и серьезно: — Ты помнишь, как я прошлым вечером пообещал кое-что сказать тебе сегодня? Так вот — я хотел предложить тебе выйти за меня замуж. Я отдал бы тебе руку и сердце, оставив тайну своего прошлого за семью замками. Но теперь, раз ты знаешь часть моей тайны, тебе следует узнать и все остальное.

— Нет! — воскликнула Лиля. — Не надо. Я хочу знать о будущем, но не о прошлом. Какое это сейчас имеет значение?

Но Ноултон продолжал настаивать:

— Нет, я должен все рассказать. Я хочу, чтобы ты это знала. Это не значит, что я ищу извинений, — их просто не может быть. Но ты должна знать о моей слабости и глупости. И если после этого ты сможешь мне доверять… — Он поднялся и принялся нервно ходить по комнате. — Во-первых, мое имя не Ноултон. Я — Джон Нортон. Мой отец — богатейший человек в городе под названием Уортон, в Огайо. Я — его единственный сын. Моя мать умерла десять лет назад. Отец сколотил капитал производством товаров и каждый свой цент действительно заработал. Всю свою жизнь он вкалывал как каторжный. Помню, когда я был совсем маленьким, он возвращался домой очень поздно и полностью измочаленный. Он заходил в мою комнату и целовал меня перед сном. На упреки моей матери он всегда отвечал: «Это ради него». Он хотел, чтобы я стал джентльменом — в лучшем смысле этого слова. И я старался изо всех сил. Вовсе не был лентяем. Старательно учился в колледже, и так же отличался на занятиях в классе, как и в спортивном зале. Получив диплом, я два года путешествовал по свету и вернулся в Уортон двадцатичетырехлетним мальчишкой с немного преувеличенным мнением о своих достижениях и достоинствах и множеством разных теорий и идей.

Лиля, слушая, подалась вперед, губы ее полураскрылись, а глаза поблескивали. Ноултон перестал мерить комнату шагами и остановился перед девушкой.

— Но мой отец был, без всяких преувеличений, дураком. Его самым страстным желанием было, чтобы его богатство приумножалось и сберегалось моими усилиями так же, как и его трудами, и он не хотел, чтобы я бездельничал. Ему очень хотелось, чтобы я получил какую-нибудь профессию, а так как ни юриспруденция, ни медицина меня не привлекали, он оставил это на мое усмотрение. Я выбрал банковское дело, и он пришел в восторг, заявил, что ничего лучше нельзя было и придумать. Он был одним из совладельцев Уортонского национального банка, и однажды я стал его сотрудником. Через шесть месяцев меня перевели на должность кассира, а в конце первого года работы я был уже вице-президентом. Конечно, особой похвалы за свои успехи я не заслуживал, потому что работа мне нравилась и все давалось легко. Но отец был очень доволен и, заявив, что хочет быть до конца уверенным в моем безоблачном будущем, начал настаивать на одной вещи, которая через несколько месяцев стала для нас яблоком раздора.

— Он захотел, чтобы ты на ком-то женился, — прервала его Лиля.

Ноултон посмотрел на нее с удивлением:

— Откуда ты узнала?..

— Я не знала, — улыбнулась Лиля. — Просто почувствовала. Теперь ты понимаешь, что не можешь ничего от меня скрыть. Кто… кто она?

Когда Ноултон продолжил, на его лице все еще было написано удивление.

— Мисс Шерман. Она была дочерью старого друга моего отца, и наши родители уже давно решили, что нам следует по достижении соответствующего возраста пожениться. Но хотя я ничего особенного против нее не имел, она меня совсем не привлекала, и я не был ее горячим поклонником. Мой отец частенько пытался меня убедить, что я недостаточно ценю ее обаяние.

— Как она выглядела? — требовательным тоном спросила Лиля.

— О, как все девушки! У нее были волосы, глаза…

— Как у меня?

— В мире нет никого, похожего на тебя, — заявил Ноултон, но, как только Лиля начала подниматься, запротестовал: — Нет, пожалуйста, позволь мне закончить.

Когда меня выбрали вице-президентом банка, отец стал настаивать, чтобы я немедленно женился. Я возражал.

Мы долго и горячо спорили, и наконец я совсем отказался жениться на мисс Шерман. Естественно, отец был сильно разочарован и разозлен, но, если бы не мисс Шерман, все бы вскорости улеглось и забылось. Она неожиданно заупрямилась и объявила, что я связан соглашением с ее отцом, который умер несколько лет назад.

Вдобавок ко всему примерно в это время объявился ее братец. Ему за три года до этого пришлось уехать из Уортона в связи с некоторыми юношескими грешками, и у него была весьма неважная репутация. Он уехал на восток — говорят, что в Нью-Йорк, — и о нем ничего не слышно было до того самого времени, о котором я рассказываю. Он немедленно начал грозить мне всеми карами господними, если я не женюсь на мисс Шерман. Не знаю, делалось ли это по настоянию или с одобрения его сестры. Я в этом сомневаюсь, потому что сама она была не способна на такое унижение. Шерман действовал как змея. Я его никогда не видел, но он засыпал меня письмами и телеграммами, пока я не решил либо устроить ему публичную выволочку, либо искать спасения в суде.

Лиля резко прервала его:

— Этот человек — мистер Шерман, ее брат, — не он ли…

— Мистер Шерман из Странных Рыцарей? Думаю, да. Действительно, я почти в этом уверен, хотя, как я уже говорил, никогда не видел его в Уортоне. Но он сразу меня узнал, как только я появился в «Ламартине», так что сомнений почти нет.

Лиля слушала его затаив дыхание.

— Так продолжалось два или три месяца. Отец безоговорочно перешел на мою сторону. Мисс Шерман готовилась подать иск в связи с нарушением обязательства, а ее братец вел себя настолько предосудительно, насколько это вообще возможно. Он распространял обо мне по городу сплетни и делал все, что только могло подсказать ему воспаленное воображение. Однажды вечером — а я никогда не забуду ту среду — я работал в банке один. До того я два или три дня отсутствовал, и за это время накопилось много дел. К тому же в тот проклятый день мы получили крупную сумму денег с востока, и я должен был их пересчитать и поместить в хранилище. Я уже почти закончил этим заниматься, но еще не закрыл хранилище — было около одиннадцати часов, — когда услышал, что кто-то барабанит во входную дверь. Я спросил, кто это, и женский голос, к моему удивлению, произнес: «Альма Шерман». Не зная, что еще можно сделать, я отодвинул тяжелые стальные засовы, и она вошла. Не успел я хоть что-то сказать или помешать ей, как она схватила меня за руку и потащила в ближайшую комнату. «Подожди, — сказал я. — Надо запереть входную дверь».

Но она не дала мне двинуться с места. Она была как безумная, прижималась ко мне и умоляла — ну, я не могу пересказать, что она говорила. Правда, все это запечатлелось в моей памяти как сплошной кошмар — ужасный и путаный. Не знаю, о чем я тогда думал, но только не о том, чтобы вернуться и закрыть дверь, потому что мисс Шерман буквально сбила меня с ног.

Постепенно она немного успокоилась, но все еще не могла объяснить мне, зачем пришла, да и вообще не могла нормально говорить. Мне на самом деле начало казаться, что она не в своем уме, как вдруг она бросилась к двери и исчезла так же таинственно, как и появилась. Я стал смотреть в окно, но ночь была такой темной, что ничего не было видно. Думаю, она пробыла со мной около двадцати минут.

Я был удивлен и рассержен, однако, конечно, закончил свою работу, закрыл хранилище и наружную дверь и ушел домой.

На следующее утро ко мне с выражением ужаса на лице прибежал кассир и объявил, что из хранилища исчезли двадцать тысяч долларов.

Лиля непроизвольно вскрикнула, и Ноултон ответил на вопрос, который застыл в ее глазах:

— Нет, не думаю, что Альма Шерман сделала что-то умышленно. А вот ее братец сделал, и она стала невольной соучастницей. Не знаю. Тогда я думал, что кто-то проскочил в открытую дверь и воспользовался случайной возможностью к своей выгоде.

Нет необходимости в деталях рассказывать тебе о том, что было дальше. Я как можно быстрее перейду к самому концу. Конечно, все в банке были в смятении и терялись в догадках, а новость быстро распространялась по городу. Сначала меня не подозревали, у меня была очень хорошая репутация. Но в конце концов произошло неизбежное. Я оставался в банке один, я сам запирал хранилище после того, как оно было проверено кассиром, и не было никаких намеков на то, что к дверям еще кто-либо прикасался. Я ничего не рассказал о визите Альмы Шерман; я не знал, как это можно подать, и считал лучшим выходом для себя вообще не упоминать ее имя. И даже тогда я не знал, что меня подозревают. Позже я обнаружил, что за мной следили детективы. Через неделю после того грабежа десять тысяч похищенных долларов были найдены в шкафу моей комнаты в доме отца.

Лиля вскрикнула от изумления и вскочила, но Ноултон, не обращая на нее внимания, продолжил:

— Конечно, их подбросили. Нет смысла рассказывать об ужасной сцене с моим отцом — о его горе и злости, о моих уверениях в невиновности. Я был прижат к стене неопровержимыми, хотя и сфабрикованными уликами.

И когда уже было совсем поздно что-либо предпринимать, я рассказал о визите Альмы Шерман, будучи уверенным, что всю кашу заварил ее братец. Но меня только высмеяли. Спросили, почему я не упомянул об этом раньше, и напомнили мне, что, согласно моему заявлению, со мной в банке в ночь ограбления никого не было.

Я требовал найти Уильяма Шермана. Его сестра сказала, что он вернулся в Нью-Йорк, и заявила, что мои утверждения о ее приходе в банк — ложь!

Мой отец возместил недостачу, устроил так, чтобы меня не привлекали к ответственности, а потом отказался от меня и выгнал из дома.

Когда Ноултон это говорил, голос его впервые дрогнул. Он помолчал, потом с видимым усилием взял себя в руки и закончил:

— Я остался там, в Уортоне, и некоторое время пытался доказать свою невиновность или, если это окажется невозможным, опровергнуть обвинения. Но все в городе были против меня.

Я был молод, по глупости и самонадеянности, неведомо для себя, заимел кучу врагов, и они не знали жалости. Это было невыносимо, ужасно! Я держался сколько мог, а потом уехал в Нью-Йорк — озлобленный, циничный, без гроша в кармане.

Здесь у меня было несколько друзей, но как только я рассказал им о своих бедах — а я ничего не скрывал, — они тут же обо мне забыли. Получить работу по моей профессии — в банке, — конечно, было невозможно.

Про меня сразу бы навели справки. Через неделю я уже был совсем готов броситься в воды Гудзона, когда случайно встретил Рыжего Тима.

Не важно, кто он такой. Таких, как он, тысячи. Они есть везде. Мы поговорили часик и встретились на следующий день. Я все еще был хорошо одет, и у меня был представительный вид. На третьей встрече он вручил мне пачку фальшивых десятидолларовых купюр.

Остальное ты знаешь. Не хочу, чтобы ты думала, будто всему причиной — моя слабость. Нет, не слабость, а горечь и отчаяние, столь сильное, что я повторял про себя: «У меня есть имя, и я еще сыграю свою игру». Думаю, что я был немного не в себе, никто никогда не чувствовал большего ужаса, чем я в то время.

Встретив в «Ламартине» Шермана, я начал думать, как ему отомстить и восстановить свое доброе имя. Но что я мог поделать? У меня не было друзей, не было никаких доказательств и не было никакой надежды их получить. Возможно, однажды…

Я занимался распространением фальшивых денег в течение месяца и тут встретил тебя. Невозможно описать те чувства, которые я испытывал в течение следующих двух месяцев. Когда бы я ни взглянул на тебя — сразу чувствовал невыразимое презрение к самому себе.

И я с горечью вспоминал о том, что когда-то мечтал прожить жизнь достойно и с пользой.

А потом… Ты помнишь, как мы впервые поужинали вместе? И тот спектакль? После этого я стал еще сильнее себя презирать. Мне казалось, что я не имею права говорить с тобой, дышать одним воздухом. Но, ты знаешь, я не мог без тебя.

В течение следующего месяца я колебался, не мог ничего решить, пока не занял должность, которая, по крайней мере, была вполне уважаемой, хотя тебе едва ли так казалось. Ты не представляешь, как я был счастлив и как старался, чтобы заслужить право быть с тобой и сказать тебе о своей любви! Я действительно этим горжусь!

И еще одно… Мой рассказ подходит к концу. Я встречался с Рыжим Тимом раз в месяц. Я сам так решил — что видеться чаще нам нет необходимости. В последний раз я видел его вчера вечером и сказал, что больше не буду иметь с ним дел.

Но есть и еще кое-что. — Ноултон показал на лежавший на чемодане завернутый в коричневую бумагу предмет. — Вот это — я оставил. Надо было давно его уничтожить. Я решил сделать это сегодня вечером.

Лиля с любопытством посмотрела на сверток:

— Он… Сколько там?

— Около десяти тысяч долларов.

Она поднялась, подошла к Ноултону и положила ладонь на его руку.

— Уничтожь их сейчас же — немедленно, — испуганно прошептала она.

Ноултон возразил:

— Но здесь это невозможно сделать. Лучше всего их пока спрятать и потом утопить в реке. Не бойся! Но ты еще не сказала мне того, что я хочу узнать.

Лиля вопросительно на него посмотрела, и он продолжил:

— Я рассказал тебе мою историю. А теперь?

Сначала Лиля не поняла, потом ее глаза посветлели, она встала на цыпочки, обвила руками его шею и поцеловала.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Она кивнула и прижалась лбом к его плечу.

— Моя дорогая Лиля! Я… правда не могу в это поверить!

— Ну, не обманывай, — засмеялась она, — ты все время это знал.

— Нет. Я надеялся и боялся. Но я бы никогда не смог жить без тебя!

— И однако, — Лиля бросила на него быстрый взгляд, — ты собирался уезжать.

Ноултон заявил, что она слишком к нему строга, девушка это сразу признала и попросила его прощения поцелуем. Они надолго замолчали. Наконец Ноултон глубоко вздохнул и заговорил о будущем.

Он начал говорить, что ему надо куда-нибудь — куда угодно — уехать и все подготовить для приезда Лили.

Наконец она его прервала:

— Нет, нет! Я поеду с тобой. Почему ты поедешь один? Разве вдвоем мы не будем сильнее? Ты думаешь, я тебе помешаю? Тогда ты плохо меня знаешь.

Он попытался с ней спорить, но она не слушала.

Он попытался оправдываться: мол, будет много трудностей, которые он не может с ней разделить, и ему надо восстановить уважение к самому себе. Он был сокрушен, а теперь должен подняться на ноги, сейчас у него нет ни цента.

Лиля ответила:

— Зато у меня есть небольшие сбережения. Хватит до тех пор, пока ты…

— Боже мой! — оскорбился он. — И ты думаешь, что я… Нет, ты меня не знаешь! Разве ты не понимаешь? Если хочешь, назови это гордостью, и, если хочешь знать, я имею на это право. Есть такие вещи, которые я должен делать сам. Ты думаешь, признание, которое я только что сделал, далось мне легко? Если бы ты только знала!

Лиля промурлыкала:

— Я не хочу причинять тебе боль, но я хочу быть счастливой, а если ты меня покинешь, это будет невозможно.

— Дорогая моя, любимая, разве я этого не знаю? — Ноултон изо всех сил старался говорить спокойно. — Без тебя каждая минута будет казаться мне годом. Поэтому я буду работать как вол, чтобы как можно скорее позвать тебя к себе. И тогда…

— И тогда… — повторила Лиля.

— И тогда я буду счастливейшим человеком на земле — счастливее, чем я это заслужил. И как только я добуду…

В этот момент раздалась пронзительная трель звонка у входной двери.

Лиля огляделась, вздрогнула, а Ноултон тревожно обернулся, но тут же взял себя в руки и спокойно заверил девушку:

— Ничего. Я заказал такси, которое должно отвезти меня на вокзал.

Он подошел к окну и выглянул наружу.

— Да, — сказал он, возвратясь, — внизу стоит машина. У входа. И хорошо, потому что подошло время ужина. Не поехать ли нам…

Его прервал резкий стук в дверь на лестничной клетке.

Ноултон подумал, что это водитель такси, и удивился, как это он добрался до этой двери.

Он резко спросил:

— Кто там?

Ответа не последовало, но после небольшой паузы стук повторился.

— Кто это? — рассерженно повторил он.

Снова последовала короткая пауза, во время которой Ноултону показалось, что он слышит в коридоре шепот, потом послышался властный голос:

— Именем закона, откройте!

## Глава 12. Длинная ночь

Лиля испуганно и непроизвольно схватила Ноултона за руку, а молодой человек стоял, не в силах произнести ни слова от удивления и тревоги.

Что предстало перед его очами в эту минуту ужаса и сожаления? Он увидел, как Лиле предъявлено обвинение, как она арестована, обесчещена — и все из-за него. Эта мысль вызвала у него оцепенение, и он не мог сдвинуться с места.

Никакая забота о самом себе или опасность для него лично не могла подвигнуть его на безрассудную храбрость или на стоическое терпение, но он весь окаменел, представив, что Лиля угодила в сети, которые были расставлены для него самого.

Но девушка, увидев его беспомощность, начала действовать сама. Она была всего лишь секунду охвачена ужасом, потом быстро окинула взглядом комнату, лихорадочно думая, что предпринять.

В нескольких футах справа она увидела занавешенную нишу, потом ее взгляд упал на сверток с фальшивыми купюрами, лежавший на чемодане. Она неслышными шагами пересекла комнату, взяла сверток и так же неслышно вернулась к Ноултону.

Она приблизила рот к его уху, близко, очень близко, так что звук ее голоса никак не мог быть услышанным теми, кто стоял за дверьми, и прошептала:

— Замани их во вторую комнату — всех, — и как можно быстрее.

Она увидела, что он не очень хорошо ее понял, но объяснять подробнее не было времени. Ей оставалось только положиться на его сообразительность, как только он придет в себя.

Она еще раз окинула взглядом комнату, чтобы убедиться, что ничто не выдаст ее присутствия, потом крепко пожала его руку и нырнула в нишу за занавеску. Все это заняло три или четыре секунды.

Стук в дверь и требования открыть повторились.

Ноултон отодвинул засов, и дверь распахнулась.

В квартиру ворвались трое. Шедший впереди воскликнул: «Вот он!» — и двинулся на Ноултона, который отступил от двери на несколько шагов.

Тут Ноултон понял суть плана Лили, простого и хитрого. В его голове окончательно прояснилось и, поняв, что Лиля со свертком фальшивых денег — неопровержимой уликой — спряталась в нише, он сам решил, что ему надо делать.

Резко повернувшись, когда приближавшийся к нему человек почти схватил его за плечо, он, как пантера, мягко и бесшумно отпрыгнул в сторону и исчез в соседней комнате, окна которой выходили на задний двор.

Как он и предполагал, все трое вошедших бросились за ним и увидели, что он стоит у окна и весело смеется.

— Стоит ли так волноваться? — добродушно усмехнулся он. — Вы что, на самом деле думаете, что я собираюсь убежать?

Старший из детективов, крупный краснолицый мужчина с морковного цвета волосами, рявкнул своим помощникам:

— Арестуйте его!

После этого Ноултону пришлось мобилизовать все свое самообладание. Но он думал не о себе. Когда два детектива грубо его схватили и надели на него наручники, он говорил самому себе: «У нее было много времени. Она это имела в виду? Должно быть, это. Но куда она ушла?»

Он старался не смотреть в сторону первой комнаты, потому что ему казалось, что его взгляд прожжет отверстие в занавеске.

Потом детективы начали осматривать квартиру.

— Уверен, что денежки здесь, — сказал краснолицый, — и мы должны их найти. Ты можешь избавить нас от лишних хлопот, — добавил он, поворачиваясь к Ноултону. — Что толку теперь упорствовать? Все равно твоя карта бита. Где они?

Ноултон ничего не ответил. Он беспокойно, дрожа, словно в агонии, вытянул шею, наблюдая, как один из детективов приблизился к нише и взялся рукой за занавеску.

Потом он отдернул ее в сторону, и свет газового рожка осветил нишу. Ноултон с трудом сдержал крик радости. В нише никого не было.

Затем он ответил детективу, который к нему обращался:

— Если ты скажешь мне, чего хочешь, я, может, тебе посодействую. Все, что у меня есть, — это чемодан и саквояж, — указал он на свои вещи.

— Ха! — хрюкнул краснолицый. — Собрался сделать ноги, да? Откройте-ка замки, ребята, я взгляну, что там внутри. Есть у тебя ключ от чемодана?

Ноултон достал из кармана связку ключей, бросил ее одному из детективов и позволил себя обыскать. Детектив вытащил у него из карманов разную мелочь и записную книжку. Ее он осмотрел с особым нетерпением, но, когда ознакомился с содержимым, на его лице появилось выражение сильного разочарования.

— Дьявол! — воскликнул он. — Где ты их хранишь?

— Я уже сказал, — ответил Ноултон, — что не имею представления о том, что вы ищете. Если вы мне расскажете…

— Заткнись! — грубо оборвал его другой полицейский. — Полагаю, ты сообразительный парень и в здравом уме. Что толку в этих препирательствах? Говорю тебе, у нас достаточно улик, чтобы уже сейчас посадить тебя за решетку. Так что лучше выкладывай все начистоту.

Ноултон ничего не ответил. Краснолицый несколько мгновений смотрел на него, потом велел двум своим помощникам осмотреть чемодан и саквояж.

Они вытащили одежду и туалетные принадлежности и побросали все на пол, а Ноултон наблюдал за ними с усмешкой. Сыщики то и дело издавали возгласы разочарования.

Вдруг один из них испустил триумфальный вопль и извлек из чемодана сверток в коричневой бумаге.

Старший достал из кармана нож, разрезал веревку на свертке, нетерпеливыми пальцами вытащил пакет, и на всеобщее обозрение были выставлены договоры на покупку недвижимости.

— Дьявол! — изрек он. — Ну и болван ты, Эванс.

Они снова приступили к обыску.

Скоро чемодан и саквояж были осмотрены, и подошла очередь комнат. Ничто не осталось без внимания.

Даже одеяла и матрасы были сняты с кроватей и хорошенько вытряхнуты. Подушки проверены на ощупь.

Ящики бюро, столов и платяных шкафов вытащили, а их содержимое внимательно осмотрели. Детективы переворошили золу в очаге и простукали кирпичи.

Обыск продолжался около часа. Найдено ничего не было.

Краснолицый, извергая проклятия, повернулся к Ноултону:

— Мы все равно прижмем тебя к ногтю, мой мальчик.

Думаю, ты поймешь, что с дядей Сэмом лучше в такие игры не играть. — Потом он повернулся к своим помощникам: — Давай, Эванс, надень на него браслеты, пошли к машине. Ты, Корлис, оставайся здесь, все еще раз хорошенько осмотри и держи ухо востро. Проверь как следует дымоход и кухонный лифт — мы им еще по-настоящему не занимались. Деньги должны быть где-то здесь.

Если что-нибудь найдешь — дай мне знать. Если нет — составишь как обычно утром рапорт. Пошли, Ноултон.

— Но куда? — Он поднялся. — И по какому праву?

Зачем?

— В отель «Риц», обедать, — саркастически заметил краснолицый, а у его помощников остроумие их начальника вызвало радостные усмешки. — Что, не догадываешься? В городскую тюрьму. Думаю, теперь ты захочешь увидеть ордер. Вот он.

Он достал из кармана официальную гербовую бумагу и помахал ею перед носом Ноултона.

Молодой человек больше ничего не говорил и позволил вывести себя из квартиры в коридор.

— Это так необходимо — чтобы я шел в них по улице? — спросил он, показывая на наручники.

Краснолицый зловеще на него посмотрел.

— Думаю, мы вдвоем с тобой справимся, — наконец сказал он. — Сними железяки, Эванс.

Его помощник снял с запястьев Ноултона наручники. Полицейские, шагая по обе стороны от арестованного, спустились по лестнице и вышли на улицу.

Через полчаса Ноултон мерил шагами пол в узкой камере городской тюрьмы, а сердце его разрывалось от горечи и отчаяния.

Однако он думал не об угрожавшей ему самому опасности, а был полон страха и беспокойства за Лилю. Куда она ушла? Что сделала? Одна на улице ночью, и с такой ношей — плодом его собственного преступления! Он чувствовал, что от этих мыслей вот-вот сойдет с ума, и крепко сжимал губы, чтобы не закричать.

Он вспоминал, как мужественно она вела себя в те ужасные минуты в его квартире, и его глаза наполнялись слезами. Какой смелой и решительной она была!

И как, должно быть, ранит ее невинность и женскую гордость то, что она подвергается таким испытаниям ради него — преступника!

Он говорил себе, что она будет его презирать.

«Она любит тебя, — отвечало его сердце. — Не оскорбляй ее недоверием». Да, но женщины иногда презирают мужчин, которых любят. Каким малодушным, слепым дураком он был!

От непереносимой муки он громко застонал. От захлестывавших его эмоций он весь дрожал, словно в агонии. Он бросился на пол камеры рядом с топчаном и закрыл лицо руками.

В таком положении он оставался около часа. Потом поднялся и сел на краешек топчана.

«Ведь это тоже слабость, — подумал он, — и я должен ее побороть. Она сказала, что любит меня. Очень хорошо. Я должен из всего этого выбраться, и у меня еще есть время, чтобы стать достойным ее. От моих стенаний нет никакого толку. О! Она придает мне силы. Каждая минута моей жизни принадлежит ей. Я уже говорил, что не хотел терять уважение к самому себе! И если вновь его обрету, то благодаря ей!

Наконец, после нескольких часов отчаяния, беспокойства и решимости действовать, сменяющих друг друга, он бросился лицом вниз на топчан и, вконец измученный, заснул.

Мы оставим его и вернемся к Лиле.

Ее тонко рассчитанный и мастерски исполненный план вполне удался.

Выбранное ею укрытие за занавеской в нише идеально подходило для этой цели, потому что занавеска была тонкой и полупрозрачной, и Лиля могла хорошо видеть в свете лампы, что происходит в комнате, не подвергаясь опасности быть обнаруженной.

Она полагалась на сообразительность Ноултона и не обманулась в своих ожиданиях. Как только детективы в погоне за ним рванулись в соседнюю комнату, она тихонько вышла из своего укрытия и шмыгнула в коридор, осторожно закрыв за собой дверь.

Там она в нерешительности остановилась. Первым ее побуждением было спуститься по лестнице на улицу. Но что, если кто-то из полицейских караулит у входа? Что, если ее не только задержат и зададут несколько вопросов, но и проверят сверток?

Несколько секунд она стояла, не зная, что предпринять, потом, услышав шаги в комнате, которую она только что покинула, в панике взбежала на площадку следующего этажа.

Она понимала, что здесь ей угрожает тысяча опасностей. Что, если детектив сразу послал кого-то из своих людей проверить крышу и этот человек сейчас начнет спускаться? Что, если кто-то из жильцов, входя или выходя из дома, поинтересуется, что она тут делает?

Что, если один из полицейских внизу решит подняться наверх?

Но что ей еще было делать? Ничего. Только оставаться там, где она была, и ждать. Решение пойти наверх или вниз могло оказаться фатальным.

Лиля стала думать, как ей избавиться от страшного свертка, который оттягивал ее руку. Она ненавидела его, словно это был человек. Ей в голову приходили самые фантастические планы.

Не позвонить ли ей в одну из квартир и не передать сверток, словно она доставила какую-то покупку? Или положить его на пол в коридоре и поджечь?

Вдруг дверь парадной два раза скрипнула, и послышались шаги поднимающегося по лестнице человека.

Она оцепенела от страха и почувствовала острое желание стремглав броситься вниз и вышвырнуть сверток на улицу.

Потом, как раз вовремя — она уже не могла сдерживать крик ужаса, — шаги остановились на площадке этажом ниже, послышался звук поворачиваемого в замке ключа, открылась и закрылась дверь. Очевидно, вошедший жил на том же этаже, что и Ноултон, напротив него. Лиля с нескрываемым облегчением вздохнула.

Прошло еще много минут, и каждая из них казалась ей часом. Что могут там делать детективы? Почему они не выходят, если все равно ничего не нашли? Она, по своей наивности, думала, что, забрав с собой сверток с фальшивыми деньгами, спасла Ноултона от ареста.

Ее представления о том, как в таких случаях действуют представители закона, были весьма расплывчатыми, да ничего другого от молодой девушки и нельзя было ждать. Ее все сильнее охватывало нетерпение.

Она ждала, как ей показалось, целые годы. От беспокойства и страха девушка чувствовала слабость и тошноту, ее тело ослабело и сделалось вялым, и она говорила себе, что скоро умрет здесь на месте, но в это время ей почудилось, что дверь на лестничной площадке внизу открылась. Наконец-то!

Послышались шаги, и до нее донесся голос Ноултона:

— Это так необходимо — чтобы я шел в них по улице?

Потом последовал ответ детектива, скрежет открываемых замков и шаги вниз по лестнице. Затем открылась и закрылась входная дверь.

Лиля стояла остолбенев от удивления. Услышанное означало, что его арестовали и увозят в тюрьму! Но почему? Было ли там еще что-то, чего она не знала? Но эту мысль она тут же отбросила.

Ноултон рассказал ей свою историю во всех деталях, и она ему доверяла. Но — тюрьма! Она вздрогнула от ужаса, почувствовала, что не в силах стоять, и схватилась за перила.

Необходимость действовать самостоятельно придала ей силы. Дело вновь осложнилось, и она моментально забыла о своей слабости, снова обрела смелость и решительность, которые успела продемонстрировать, когда в дверь Ноултона ломились полицейские. Она больше не колебалась и не боялась. Ей было необходимо кое-что сделать.

Крепко сжимая рукой сверток, Лиля спустилась по лестнице. Когда она проходила мимо квартиры Ноултона, детектив, которого оставили для завершения обыска, взглянул на нее через открытую дверь. Сердце девушки бешено стучало, но она взяла себя в руки и, спускаясь по ступенькам на первый этаж, даже не ускорила шаг.

Еще секунда — и она на улице, свободная!

Она осмотрелась по сторонам, не зная, куда ей пойти. И что делать с этим свертком? Она задумалась, почему ей кажется таким трудным избавиться от этого свертка. Конечно, не было ничего проще, чем выбросить куда-то обычный сверток размером в квадратный фут. Его можно было сунуть в урну, или оставить на скамейке в парке, или просто бросить в какой-нибудь подворотне — в любой, где угодно. Но почему-то ей казалось, что все эти способы таят в себе какую-то опасность. Ей хотелось кричать от злости из-за того, что она так мучается над таким простым вопросом.

Вдруг она вспомнила слова Ноултона: «Лучше всего их пока спрятать и потом утопить в реке». Конечно!

Как она раньше об этом не подумала?

Девушка резко повернулась и в этот момент заметила человека на другой стороне улицы, с интересом смотревшего на дом, из которого она только что вышла. Увидев его, она вздрогнула и посмотрела на него еще раз. Это был Шерман. Сомнений не было, его лицо в свете уличных фонарей было отчетливо видно.

Там, где стояла Л идя, было довольно темно, а так как Шерман оставался недвижим, она поняла, что он ее не заметил. Но она была охвачена ужасом и, каждую секунду ожидая услышать его шаги за своей спиной, но не оглядываясь, повернулась и поспешила прочь в направлении Гудзона.

Через десять минут она вышла на пристань в конце Двадцать третьей улицы. У стапеля стоял паром, она поднялась на борт и пробралась в дальний конец.

Лиля облокотилась на перила, смотря на залив, а когда катер отошел от берега, почти забыла о своих тревогах и данном ей поручении, очарованная представшей перед ее взором картиной.

Вдали виднелись мириады небольших мерцающих огоньков на фоне полутемного неба, смутные очертания больших зданий и дальше к югу — индустриальный профиль огромного города, — все это складывалось в одну фантастическую картину-мечту современного монстра.

Лиля подняла взор и увидела, что паром достиг середины залива. Она осмотрелась по сторонам, чтобы убедиться, что ее никто не видит, — на борту было лишь несколько пассажиров, — потом быстро подняла сверток над перилами и бросила его в темную воду.

Она не верила, что он исчез. Ее рука, только что крепко сжимавшая сверток, онемела, и девушке казалось, что она все еще его держит. Она чувствовала усталость, слабость, прошла в кабину и села.

Когда паром причалил к пристани Джерси-Сити, Лиля не сошла на берег. Через полчаса она снова была на Двадцать третьей улице. А еще через полчаса поднималась по лестнице своего дома.

Войдя в квартиру, она сняла шляпку, пальто и уронила их на кресло. Она устала, смертельно устала — и телом, и душой. Она хотела все обдумать, говорила себе, что ей многое надо понять.

За последние несколько часов мир, в котором она жила, сильно изменился. Но ни о чем думать она не могла. Она чувствовала только оцепенение, апатию и отчаяние.

Она обрела любовь, но что она утратила? Все остальное — в обмен на это. Но как она его любит!

Даже эта мысль была мучительной. Казалось, ее голова вот-вот лопнет. Слезы принесли бы облегчение, но их не было.

Лиля упала в кресло у окна и, плотно прижав руки к пульсирующим вискам, устремила невидящий взор в ночь.

Когда через восемь часов начало светать, она осталась недвижимой.

## Глава 13. Конец дня

Когда Билли Шерман нанес визит детективу Баррету — краснолицему человеку с рыжими волосами — и услышал его слова: «Мы арестуем мистера Ноултона сегодня вечером», он понял, что все складывается как нельзя хорошо. Детектив Баррет был человеком, на которого можно положиться.

Но Билли Шерман никогда ни на кого не полагался. Он делал довольно распространенную ошибку, всех меряя по своей мерке, и в результате имел неверное представление о человеческой природе. В его видении мира все было поставлено с ног на голову, а его логическое обоснование тому выглядело примерно так: «Я — человек. Я — плохой. Следовательно, и все люди — плохие».

Мы достаточно часто слышим такие умозаключения, и нам, увы, приходится с ними мириться.

Шерман не заходил так далеко, чтобы вовсе не доверять детективу Баррету, но ему хотелось все увидеть собственными глазами, поэтому вскоре после шести часов вечера он расположился в подъезде напротив дома на Тридцатой улице, в котором жил Ноултон.

Пробыв там всего несколько минут, Шерман вздрогнул, увидев приблизившуюся и вошедшую в дом Лилю.

Он погрузился в продолжительные размышления, которые в итоге увенчались усмешкой. Он подумал: «Если ее тоже арестуют, тем лучше. Баррет хороший парень, и я смогу делать с ней, что захочу».

Вскоре в окнах квартиры Ноултона загорелся свет.

Занавески были задернуты, но человек на улице мог видеть ложившиеся на них тени находившихся внутри людей.

Вдруг две тени соединились в одну, и происходящее перестало казаться Шерману забавным. Кляня почем зря детективов за задержку, он, чтобы прийти в себя, прогулялся к углу дома. Вскоре он вернулся и вновь занял наблюдательный пост в подъезде.

После непродолжительного ожидания он увидел детектива Баррета с его людьми и с ликованием смотрел, как они входят в дом.

Опять ожидание — около часа, — и двое детективов вышли с Ноултоном. Это озадачило Шермана. «Куда, к черту, подевалась Лиля?» — пробормотал он. Затем подумал, что оставшийся полицейский вместе с ней ждет какого-то транспортного средства. Затем перед его удивленным взором предстала Лиля, которая одна спускалась по лестнице.

Она отошла на полквартала, когда Шерман выскользнул из своего укрытия и незамеченным последовал за ней.

На пароме он, чтобы не быть обнаруженным, поднялся на верхнюю палубу, будучи в полном недоумении, почему Лиля осталась на свободе и что значит это ее ночное путешествие. Осторожно выглядывая через перила верхней палубы, он видел каждое ее движение, потому что стоял прямо над ней.

Потом, увидев, как она подняла над головой и бросила в воду сверток, он мгновенно все понял. Сдерживая восклицание, которое было готово слететь с его губ, он, ругаясь сквозь зубы, отпрянул от перил.

Она каким-то образом заполучила доказательства — главную улику — против Ноултона и уничтожила ее!

А он, Шерман, как последний болван, спокойно на это смотрел. Почему у него не хватило ума остановить ее, как только она вышла из дома? Эти мысли поднимали в нем волну ярости.

Но Шерман был не тем человеком, который станет терять время, причитая над пролитым молоком. Помимо всего прочего, говорил он себе, эта утрата не так уж невосполнима, потому что, зная об этом, он получил над ней чрезвычайно большую власть. К тому времени, когда паром вернулся к Двадцать третьей улице, он снова был охвачен восторгом.

Но дальше он шел за Лилей с большими предосторожностями и не успокоился, пока не увидел смутные очертания бледного лица девушки в окне ее дома.

Потом он повернулся и зашагал прочь, пробормотав:

— Думаю, сегодня вечером ей будет больше не до озорства.

Он был твердо настроен не делать второй ошибки.

В первую очередь надо было удостовериться насчет Ноултона. «Сделаю это рано утром», — решил он, взглянув на часы, — было четверть десятого.

На углу улицы он зашел в салун, позвонил в офис детективу Баррету и, застав его на месте, договорился о встрече через сорок пять минут.

За пять минут до этого срока он был на месте. Детектив сидел у себя в кабинете один и на стук в дверь сам ее открыл.

Он был полон язвительности.

— В хорошенькое дерьмо мы благодаря тебе вляпались, — начал он, пододвигая Шерману стул, и сам уселся за стол. — Мы взялись за Ноултона на полную катушку, но никаких денег не нашли. А раз мы ничего не нашли, он может повернуть все так, что нам мало не покажется. Хорошенькую ты дал нам наводку. Я не хочу сказать, что их там не было, но похоже…

Шерман резко его оборвал:

— Погоди-ка, Баррет. Вы закрыли глаза и все проспали, а потом, когда ничего не нашли, стали обвинять меня. Денежки были там, и это ваша вина, что вы их не обнаружили.

Тогда лучше тебе отправиться туда и показать тайник Корлису. Может, он до сих пор их там ищет.

— О, теперь он их не найдет. — Шерман подался вперед и выразительно поднял палец. — Когда вы вошли в дом, Ноултон был не один. В квартире вместе с ним была женщина и толстая пачка купюр. А вы из вежливости закрыли глаза и позволили ей уйти вместе с денежками.

Детектив уставился на него и требовательным тоном спросил:

— Как так получилось?

— Все очень просто, — отозвался Шерман, — и я могу это доказать. Я знаю, кто была эта женщина, и знаю, что она сделала с деньгами. Чего я не могу понять — так это того, как она выскользнула у вас из рук.

— Ты хочешь сказать, что, когда мы вошли, она была в квартире?

Шерман многозначительно кивнул.

Детектив выглядел озадаченным:

— Как же она… — Он замолчал, и на его лице вдруг появилось выражение понимания и досады. — Будь я проклят! — наконец воскликнул он. Потом объяснил уловку Ноултона — или мисс Уильямс — Шерману. — Старая хитрость. Но мы ее не ждали. Мы думали, что он один. Но куда она пошла? Что она сделала с деньгами? Кто она, наконец?

— Она села на паром и выбросила сверток с деньгами посередине Гудзона.

— Тогда они пропали.

— Да, благодаря вам.

— Но откуда ты все это узнал? Конечно, она…

— Тихо! — оборвал его Шерман. — Она — мой друг.

— Кажется, она не слишком ненавидит Ноултона, — сухо заметил детектив. — Так кто же она?

Шерман поморщился:

— Какая разница? Она знает достаточно, чтобы его можно было благодаря этим сведениям заслать далеко-далеко, и ей придется через все это пройти.

Детектив стал проявлять нетерпение.

— Но кто она такая? Мы должны ее сегодня вечером арестовать.

Последовала пауза, потом Шерман промолвил:

— Вы ее не арестуете.

Лицо детектива приняло вопросительное и удивленное выражение, и Шерман объяснил:

— Говорю тебе, она — мой друг. Может, лучше сказать, что я ее друг. Понимай это как хочешь, но ее нельзя арестовать. Вызови ее как свидетеля, и она расскажет тебе о Ноултоне все и даже больше. Я об этом позабочусь. Она не сможет просто так из этого выбраться. В любом случае, если вы ее арестуете, что это даст? У вас ничего против нее нет, и они оба будут все отрицать.

— Но если мы займемся ею всерьез, она расколется, — возразил его собеседник.

— Оставь это мне. Признаюсь, у меня тут есть свой личный интерес, и тебе надо это иметь в виду. Нет необходимости тебе напоминать…

— Нет, не надо, — оборвал его детектив. — Я сам все помню.

— Тем лучше для тебя.

Детектив наконец сдался и согласился сделать все, как хотелось его собеседнику. Шерман дал ему адрес и имя Лили и посоветовал послать ей повестку как можно скорее.

— А я хочу ее к этому подготовить, — объяснил он, когда детектив провожал его к дверям. — Завтра утром я обязательно с ней увижусь. Мы по возможности постараемся не позволить Ноултону узнать, что она выступает против него, и, думаю, нам это удастся. Ты услышишь обо мне завтра. Не собираешься в город?

Детектив сослался на дела и пожелал ему доброй ночи.

Шерман был вполне удовлетворен тем, как прошел день. Ноултон был в тюрьме, а Лиля — в его полной власти. Чего еще можно было желать? Сев в вагон надземки, он еще раз оценил ситуацию и, решив, что его враги прижаты к стенке, с облегчением вздохнул.

На Двадцать третьей улице он вышел из поезда и направился в сторону «Ламартина».

Его вела туда не сила привычки и не какая-либо особая цель. Больше всего ему в этот момент хотелось увидеть Лилю, но он посчитал, что для него же самого будет лучше, если она проведет ночь одна, в воспоминаниях о событиях предыдущего дня. Тогда у нее будет еще меньше сил, чтобы сопротивляться его требованиям.

Было начало одиннадцатого, и вестибюль был почти пуст. Ночь в «Ламартине» начиналась поздно и заканчивалась рано — под утро.

Несколько незнакомых Шерману людей толклись у входа, а служащий отеля зевал за своей стойкой. Весьма симпатичная особа, которая замещала мисс Хьюджес по ночам, барабанила пальцами по столу, жевала резинку и читала газету. Так как эти три дела делались одновременно, ее лицо имело сосредоточенное выражение.

Шерман подошел к ней:

— Никого из ребят здесь не было?

Она подняла глаза от газеты и буркнула:

— А?

У этой девицы была привычка никогда не понимать адресованный ей вопрос с первого раза и по крайней мере дважды переспрашивать. Тем самым она показывала свое превосходство тем, кто к ней обращался, вернее, свое равнодушие и нежелание флиртовать.

Наконец она спустилась с небес на землю и проинформировала Шермана, что два часа назад видела в вестибюле Дрискола и Бута. Говоря это, она беспрестанно жевала, не пропустив ни одного движения челюстями и ни разу не сбившись с ритма.

Шерман подождал полчаса, безуспешно пытаясь найти себе компаньона, чтобы погонять шары, и уже собрался было идти домой, как появились Дюмэн и Догерти.

Дюмэн окликнул Шермана, и они втроем пошли в бар. Шерман заказал себе виски, Догерти — цитрусовый коктейль с джином, а Дюмэн — абсент со льдом.

О человеке можно судить по тому, что он пьет. Дальше будет хорошо видно, что это именно так.

Бывший боксер был немного смущен — чувствовал себя виноватым перед Шерманом, которому дал обещание ничего не говорить Ноултону до следующего дня.

Возможно, он думал, что сам Шерман ведет честную игру.

— Надеюсь, ты уже отозвал свою ищейку.

Шерман вздрогнул.

— Что? О, да. Я говорил с ним вчера днем. Хорошая штука это виски. Частный детектив обошелся мне дороже, чем примадонна из балета. Бармен, плесни-ка мне еще.

— Так что теперь можно спокойно поговорить с Ноултоном?

— Насколько я могу понять, да.

— Почему я хотел это узнать… — колеблясь, начал Догерти, — дело в том, что я уже с ним поговорил. Не потому, что хотел сделать что-то в пику тебе, — ничего такого не было, не думай. Он пришел сюда около полудня, и была слишком хорошая возможность уладить дело. Кроме того, мисс Уильямс собиралась уйти с ним, и мне хотелось как-то этому помешать. Сначала мне было неловко, но только до того, как он сказал, что все отлично. И, слава господу, мы видели Ноултона в последний раз. Сейчас, наверное, он уже так далеко от старого доброго Нью-Йорка, что его не увидишь и с самого высокого небоскреба.

— Да ты ничего плохого не сделал. — Шерман взял со стойки сдачу.

— Все было самый лучший, — вступил в разговор Дюмэн. — Чем раньше — тем лучше. Он тихий негодяй. Ты бы его видель, когда с ним говориль Догерти!

Он не сказаль ни одно слово. Вышель хмурый.

Они молча пригубили из своих стаканов. Каждый думал о своем. Потом Догерти сказал:

— Я немного беспокоюсь о мисс Уильямс. Что она подумала, когда Ноултон вышел из отеля, ничего ей не сказав? Он попросил меня поговорить с ней, но это было выше моих сил. Вроде они собирались вместе пообедать.

И она весь день искала его глазами. Я это хорошо видел.

— Она скоро его забудет, — отмахнулся Шерман.

— Сомневаюсь, — заметил Догерти. — Ты сам прекрасно знаешь, что он нам не чета. И судя по тому, как она тогда смотрела на него, — вряд ли.

— Ба! — щелкнул пальцами Дюмэн. — Мадемуазель вовсе не так им увлекаться. Не потому ли она была такой грустный — или, лучше говорить, такой рассеянный, что узнала, что он фальшивомонетшик?

Вдруг возникла пауза, потом Догерти повернулся и пронзительно посмотрел на Дюмэна.

— Когда ты ей рассказал? — наконец процедил он сквозь зубы.

Француз ничего не ответил, его лицо покраснело от смущения, а Шерман приложил руку к губам, чтобы скрыть улыбку.

— Когда ты ей рассказал? — еще более настойчиво повторил свой вопрос бывший боксер.

— Вшера вешером, — промямлил Дюмэн. — Понимаешь, Ноультон ушель так быстро, и я подумаль, что она должна знать. Понимаешь…

— Да, я понимаю! — взорвался Догерти. — Ты проклятый французишка. Вот ты кто — проклятый французишка! Не умеешь держать язык за зубами. Тебе надо рыло начистить. Если бы ты не был такой козявкой…

Бармен, ради всех святых, налей нам еще!

Он сделал два больших глотка из своего стакана.

Дюмэн напыщенно сказал:

— Но это лучше всего. Все равно ей когда-то надо было это узнать. Так что я подумаль, что лучше говорить все сразу. И я ей поговориль…

— Что ты ей сказал? — оборвал его Догерти.

— Нишего, — выразительно пожал плечами французик. — Я ей сказаль, чтобы она больше о нем не думаль.

У нее глаза становиться ошень большие от удивления, — он сам воздел очи к небу, — и она сказала: «Он ушель?» — вот таким голосом. Потом она, как обышно, пожелала мне доброй ноши и тоже ушель домой.

Догерти недоверчиво хмыкнул.

Шерман несколько минут колебался, размышляя, стоит ли рассказывать своим приятелям о том, что он знал, или хотя бы о том, что он делал. Ему очень хотелось утереть им нос, но не было ли это для него опасно? Он еще немного подумал, но не смог преодолеть искушения.

— А почему это вы решили, что она пошла домой? — спросил он, когда француз замолчал.

Странные Рыцари посмотрели на него, словно хотели спросить: «А куда же еще она могла пойти?»

— Вы, очевидно, плохо знаете женщин, — продолжил Шерман. — Вы воображаете, что она на самом деле такая невинная овечка, какую из себя изображает. Она и правда пошла домой, только не к себе, а к Ноултону, и ясно, что дорога туда ей хорошо известна. А о том, что было дальше, вы можете догадаться не хуже меня. И сколько раз…

Он вдруг замолчал, но отнюдь не по своей воле.

Горло его крепко сжали стальные пальцы Догерти.

Дюмэн поспешно отскочил в сторону, бармен тревожно вскрикнул, а трое или четверо стоявших у стойки мужчин замерли в предвкушении увлекательного зрелища. Они хорошо знали Догерти.

Бывший боксер не сказал ни слова — он никогда не говорил и не действовал одновременно. Он сжимал пальцы крепче и крепче, пока лицо человека, оскорбившего Лилю, не сделалось багровым, а сам он не начал бессильно царапать пальцами по сжимавшим его, словно стальные обручи, рукам.

— Ты его убивать, — забеспокоился Дюмэн. — Отпусти его, Том.

Догерти так и сделал, и Шерман встал. Потом, не осмелившись даже взглядом выразить своего возмущения, повернулся, чтобы уйти.

— Нет, никуда ты не пойдешь, — сурово остановил его бывший боксер, загораживая ему дорогу. — Ты сказал слишком много. Поясни, что ты имел в виду.

Шерман открыл было рот, чтобы начать говорить, но не мог произнести ни слова и только судорожно делал глотательные движения.

— На, возьми, — сказал бармен, подавая ему бокал бренди. — Это приведет тебя в чувство.

Шерман, морщась от боли, одним глотком осушил бокал.

— А теперь, — приказал Догерти, — давай выкладывай.

Шерману хотелось наброситься на него, но он не решился. Он тоже хорошо знал Догерти и потому начал свой рассказ.

— Сейчас выложу все как есть, Догерти. И это истинная правда.

— Давай-давай. Я постараюсь держать себя в руках.

Шерман говорил с трудом, но порой в его голосе звучала удовлетворенная усмешка.

— Сразу после того, как Дюмэн с ней вчера вечером поговорил, она пошла домой к Ноултону. Она была там, когда за ним приехали копы, и ей как-то удалось оттуда выбраться с фальшивыми деньгами. Потом она выбросила их в Гудзон. Ноултон сейчас в тюрьме, где ему и место.

Догерти и Дюмэн безмолвно и с удивлением на него смотрели.

— Вот такой невинной оказалась мисс Уильямс, — с ухмылкой продолжил Шерман. — И все по вашей вине. Вы меня не послушали. А теперь…

Перехватив взгляд Догерти, он замолчал. В голосе бывшего боксера прозвучала угроза:

— Кто навел их на Ноултона?

— Откуда я знаю? — Шерман попытался сделать вид, что он тут ни при чем.

— Может, ты не знаешь, — мрачно промолвил Догерти, — зато я знаю. Гадина ты, Шерман. Противно к тебе прикасаться. Ты слишком грязный. Но мне надо кое о чем тебя спросить — смотри сюда! Нет — мне в глаза! Сейчас мы поговорим прямо. Кто накапал на Ноултона?

Ответ был тихим, но отчетливым:

— Я.

— Ты сказал, что он в тюрьме?

— Да.

— В чем его обвиняют?

— В распространении фальшивых денег.

— А где мисс Уильямс?

— Откуда я знаю?

— Отвечай! — Догерти шагнул к нему. — Ты все знаешь, гадина. Где она?

— Дома.

— Кто арестовал Ноултона?

— Детектив Баррет, из сыскной службы.

— Он знает что-нибудь о мисс Уильямс?

Шерман открыл рот, потом снова его закрыл и ничего не сказал.

— Отвечай! — Голос Догерти дрожал, и он с трудом себя сдерживал. — И смотри на меня! Не пытайся врать!

Выхода не было.

— Он… он знает о ней все, — промямлил Шерман.

Потом, увидев по выражению лица Догерти, что он уже не может сдерживать ярости, отскочил в сторону, юркнул к дверям, выбежал в вестибюль и как сумасшедший выскочил на улицу.

Догерти хотел броситься за ним в погоню, но подумал и остановился. Он повернулся к Дюмэну и коротко бросил:

— Ладно, пошли домой спать. Завтра утром нам будет чем заняться.

## Глава 14. Следующим утром

Миссис Аманда Берри остановилась на лестничной площадке и с любопытством посмотрела на закрытую дверь справа.

«Забавно, — сказала она себе. — Я не видела, как она выходила, а уже полдесятого. Не заболела бы…»

Она поколебалась, снова взглянула на дверь и уже поднялась на несколько ступенек, но вдруг повернулась, спустилась на площадку и резко постучала в дверь, которая вызвала ее любопытство.

Миссис Берри была удивительным созданием — человеком, каких мало. Она была владелицей жилого дома на Сто четвертой улице в Нью-Йорке и испытывала интерес ко всем своим жильцам. Не то чтобы она была излишне любопытной или, грубо говоря, любила совать нос в чужие дела, просто у нее за всех болело сердце. Ее жильцы не только ею не возмущались, но даже немного ревновали к обитательнице одной из квартир, которой миссис Берри оказывала предпочтение, — к Лиле Уильямс.

Не получив никакого ответа, миссис Берри постучала снова. После продолжительной паузы послышалось:

— Войдите.

Она вошла.

Лиля сидела в кресле у окна. Ее шляпка и пальто лежали на другом кресле у двери. Кровать была заправлена, словно на нее не ложились.

— Ну, в чем дело? — ласково пропела миссис Берри, пересекая комнату. — Готова поставить доллар, опять голова болит. А если нет — в чем тогда дело? На работу ты не собираешься, это ясно. Ты просто ждешь…

— О, пожалуйста, миссис Берри, — силясь улыбнуться, прервала ее Лиля и поднялась на ноги. — Не беспокойтесь обо мне. Я… я хочу побыть одна. Правда.

Ее лицо было смертельно бледным, глаза и щеки запали. Она стояла, держась одной рукой за спинку кресла, и тряслась с головы до ног. Миссис Берри смотрела на нее с негодованием.

— Она хочет побыть одна! Посмотрите на нее! Она только что встала с кровати? Да вы посмотрите на эту кровать — ты же вовсе не ложилась! Я знаю, что ты пришла поздно, потому что все слышала. Так ты вовсе не больна. Значит, у тебя неприятности.

Она пристально посмотрела на Лилю, чтобы подтвердить свой диагноз, и кивнула. Она все поняла и знала, какая в таких случаях требуется помощь.

Миссис Берри была женщиной внушительной комплекции. Она подошла к Лиле, подхватила ее на руки, словно ребенка, и села с ней в кресло.

Потом она укоризненно сказала:

— Ты как маленькая девочка. Если будешь так переживать, то просто умрешь. Разве ты не знаешь, что в таких случаях хорошо пустить слезу? Давай поплачь хорошенько, и немедленно.

Лиля оставалась неподвижной и молчала. Миссис Берри еще крепче ее обняла и продолжила:

— Знаешь, если у тебя действительно неприятности, я тебе помогу. Конечно, я не смогу заменить тебе мать, но сделаю все, что в моих силах. Посмотри на меня, дорогуша! В чем дело? Расскажи мне. Расскажи мне все. Сейчас я твоя мама. Ну, вытяни свои ручки и обними меня за шею — вот так. А теперь скажи-ка мне, в чем дело, дорогая моя?

Миссис Берри почувствовала, как хрупкое тельце затрепетало, что-то горячее и влажное упало на ее руку со щеки Лили, но она сделала вид, что не заметила этого, и продолжила:

— Не бойся и расскажи мне все, что бы это ни было, потому что я могу вынести все. Боже! Я через все это прошла. Конечно, всему виной мужчина — так всегда бывает. Точно! Это так. Дорогая, разве ты никогда со мной…

Лиля продолжала плакать, она тяжело вздыхала, и ее трясло, рыдания, казалось, исходили из самого ее сердца. Миссис Берри обнимала ее, гладила и успокаивала, но ничего не помогало. Тогда она поднялась и положила Лилю, всю в слезах, на кровать.

— Лежи здесь! Поплачь, поплачь, так будет лучше всего. Ты слишком долго сдерживалась. Боже! Ты всю ночь об этом думала!

Она прошлась по комнате, повесила пальто и шляпку Лили в шкаф, раздвинула шторы и расставила поудобнее кресла. Потом она направилась к выходу и хотела что-то сказать, но, подумав, тихонько вышла, закрыв за собой дверь.

Лиля оставалась в кровати долго, пока буря в ее душе постепенно не утихла. Девушка полежала еще немного, только иногда всхлипывая и тяжело вздыхая. Потом она поднялась, ополоснула лицо холодной водой и причесалась. Когда через минуту вошла миссис Берри, она дрожащими пальцами надевала шляпку.

— Куда это ты собралась? — спросила миссис Берри, останавливаясь в дверях.

— Пойду на работу.

— Пойдешь на работу? — фыркнула миссис Берри. — Будто я ничего не понимаю! Снимай эту свою шляпку, садись в кресло или, лучше, ложись в кровать.

— Но я должна! — запротестовала Лиля. — Миссис Берри, я сейчас чувствую себя хорошо, правда хорошо.

— Отлично, если так. Я и не говорю, что тебе плохо. Но на работу ты не пойдешь.

Она сказала это тоном, который был хорошо знаком мистеру Берри. В таких случаях он был не в силах оказывать сопротивление, и у Лили это тоже не получилось. Такой тон предвещал непримиримую борьбу, и девушка, сама не зная как, оказалась в кресле у окна, а перед ней появился поднос с завтраком, который принесла миссис Берри.

В течение утра эта добрейшая женщина приходила еще несколько раз. Она забрала поднос, потом принесла утренние газеты и, наконец, захотела «немного прибрать в комнате». В шестой раз она стремительно переступила порог и объявила, что Лилю хочет видеть какой-то джентльмен.

— Кто это? — встрепенулась Лиля.

— Он не называет себя. Высокий, спортивного сложения, довольно симпатичный.

Лиля немного поколебалась и попросила миссис Берри привести его. Домовладелица одобрительно хмыкнула и вышла.

Минуту спустя в комнату шагнул Билли Шерман.

От удивления и гнева Лиля непроизвольно вскочила и крикнула:

— Вы!

Шерман кивнул, положил шляпу и перчатки на столик рядом с дверью и подошел к девушке.

— Да, — спокойно сказал он. — Я. Разве ты не хочешь меня видеть?

Лиля была не в силах произнести ни слова и только показывала дрожащим пальчиком на дверь. Тогда он продолжил:

— Ладно, зато я рад тебя видеть. Нет, я не уйду.

А когда ты услышишь то, что я хочу тебе сказать, сама не захочешь, чтобы я уходил. Я долго с тобой играл, и настало нам время понять друг друга. Садись.

Лиля вся дрожала от негодования и страха. Она помнила рассказ Ноултона: именно этот человек стал причиной всех их страданий. До этого Шерман никогда не был ей неприятен, но теперь она отодвигалась от него, словно от змеи.

Она сделала над собой усилие, чтобы взглянуть на него.

— Мистер Шерман, если бы я знала, что это вы меня спрашиваете, я бы никогда не позволила вам войти. Уходите немедленно, или я позову миссис Берри.

— Так ты бы не позволила мне войти? — усмехнулся Шерман. — Ну, ты бы об этом пожалела. Знаешь где бы ты сейчас была, если бы не я? Ты была бы в тюрьме. Это твое плавание через Гудзон вчера вечером было немного неосторожным поступком.

Лиля вскрикнула от удивления и ужаса, а он в ответ саркастически улыбнулся и продолжил как ни в чем не бывало:

— Ты вряд ли до этого момента считала меня своим другом, но, может, сейчас изменишь свое мнение. Разве я не мог сдать тебя детективам прошлым вечером?

Вспомни: все, что мне нужно было сделать, — это пойти и позвонить по телефону. Было еще не поздно.

Лиля смогла только повторить:

— Уходите, уходите!

— Но я этого вовсе не хочу, — продолжил он, не обращая внимания на ее крик. — Я был достаточно глуп, чтобы защищать тебя. Несколько месяцев ты смеялась надо мной, а теперь моя очередь. Теперь ты больше не сможешь смотреть на меня сверху вниз.

Девушке, которая приходит вечером к мужчине домой, лучше быть непокладистей. Подожди! Дай мне закончить!

Лиля, со сверкающими глазами, подбежала к двери и открыла ее, собираясь позвать домовладелицу.

Но последние слова Шермана, произнесенные угрожающим тоном, заставили девушку остановиться.

— Я думаю, — со значением промолвил Шерман, — ты не из тех людей, кто сам кладет голову на плаху.

А теперь слушай, что я тебе скажу, и тогда ты сможешь спасти и Ноултона, и себя.

Лиля смотрела на него удивленно и недоверчиво.

— О, я это делаю не ради вашего с ним счастья, — продолжил он, словно прочитав ее мысли. — Я не такой добренький дурачок. Спрашиваю тебя прямо: ты хочешь спасти Ноултона?

— Что… что для этого надо сделать? — заикаясь, проговорила Лиля, отпустив дверь и поворачиваясь к нему.

— Только одно: я могу его спасти и спасу, но только при одном условии.

— Одном условии?

— Что ты выйдешь за меня замуж.

— Я — замуж — за тебя! — Эти слова ее шокировали.

— Да. В день, когда ты станешь моей женой, Джон Ноултон получит свободу. В противном случае — ты знаешь, что будет. И, моя дорогая, ты можешь сделать большую ошибку. Как я уже говорил, у тебя нет выбора. Я люблю тебя и постараюсь сделать тебя счастливой.

— Ты — сделать меня счастливой?!

В ее голосе звучало неописуемое презрение. Шерман вздрогнул и начал закипать от ярости.

— Думаешь, у меня это не получится? Ты будешь моей! Наконец-то! И берегись — я могу передумать.

Кстати, почему я не имею права на тебе жениться? Ноултон не успел. Это тебя расстраивает, не так ли? А что ты сейчас думаешь о своем любовнике? Почему ты не идешь в тюрьму и не говоришь ему… не говоришь ему…

Он запнулся и замолчал, дрожа от злости. Потом, с трудом взяв себя в руки, произнес:

— А теперь я хочу получить от тебя ответ. Ты прижата к стенке и должна руководствоваться здравым смыслом. Никакие твои высокопарные фразы или «несмей-ко-мне-прикасаться» теперь не годятся — ты получишь жесткий отпор, и поэтому лучше тебе быть паинькой. Ты моя. Ты это понимаешь? Ты моя. Хочешь хоть как-то помочь Ноултону? Хорошо. Так когда ты выйдешь за меня замуж?

Лиле хотелось закричать, выбежать из комнаты, закрыть уши и глаза, чтобы не слышать его оскорблений и не видеть его плотоядного взгляда. Но она стояла уставившись в одну точку, не в силах вымолвить слова или двинуться с места.

Шерман, угрожающе шагнув к ней, повторил свой вопрос:

— Так когда ты выйдешь за меня замуж?

Ее губы дрогнули, но с них не слетело ни звука.

— Господь свидетель, ты мне ответишь! — процедил сквозь зубы Шерман. Он подскочил к ней и крепко схватил за руку. — Говори! — прошипел он. — Ты, черноглазая чертовка, говори… отвечай мне…

В этот момент раздался громкий стук в дверь — как раз вовремя.

Шерман, глухо выругавшись, отпустил руку Лили и быстро повернулся. Лиля оперлась рукой о спинку кресла и, судорожно дыша, тем не менее тихо сказала:

— Войдите.

Дверь отворилась, и вошла миссис Берри.

— Еще гости, — коротко объявила она, стоя в дверях. Казалось, она не замечала возбужденного состояния Лили и повернутой к ней спины Шермана. — Внизу стоят мистер Догерти и мистер Дюмэн. Они хотят тебя видеть.

Потом она подошла к Лиле и, прикрыв рот ладошкой, шепнула ей в самое ухо:

— Не знаю, что тут происходит, милочка, но если я могу помочь…

Лиля бросилась ей на шею и поцеловала.

— Вы можете мне помочь, — промолвила она. — Проводите немедленно мистера Дюмэна и мистера Догерти сюда. Дорогая миссис Берри, скорее!

И миссис Берри выскочила из комнаты и, шелестя юбками, бросилась вниз по лестнице.

Лиля встала у открытой двери. Шерман повернулся, его лицо исказилось от ярости — или это был страх?

Его губы шевелились, но он не произнес ни слова. Он тупо смотрел на дверь, словно окаменев оттого, что его планы внезапно рухнули, и оставался в таком положении, когда Лиля прошла мимо него, чтобы встретить поднимавшихся по лестнице мужчин.

— Рада вас видеть, — сказала она, протягивая им руки.

Дюмэн молча церемонно поклонился. Догерти крепко пожал ей руку и без всяких изысков произнес:

— Доброе утро!

В этот момент Лиля отступила в сторону, и вошедшие оказались лицом к лицу с Шерманом.

Глаза Догерти на секунду округлились от удивления и тут же сверкнули неподдельной радостью — он полночи не спал, жалея, что поленился до конца разобраться с Шерманом, а теперь тот снова был в его руках!

Догерти направил указательный палец на Шермана и спросил Лилю:

— Что он здесь делает?

Но девушка была так ошеломлена неожиданной помощью, что едва могла говорить.

— Не знаю, — заикаясь, ответила она. — То есть я хочу сказать, теперь, когда вы пришли, это не имеет значения. Только, пожалуйста, отошлите его прочь — немедленно!

Потом, перехватив взгляд Догерти, она взяла его за руку:

— Нет, не надо! Не причиняйте ему никакого вреда! Просто отошлите его прочь!

Но бывший боксер осторожно высвободил свою руку.

— Вреда — ему? О нет. Я совершенно не хочу ему вредить. Всего лишь пожму руку. Правда, я настолько рад нашей с ним встрече, что это может получиться у меня немного грубовато.

Его тон был очень резким, в голосе скрежетало железо, а саркастические нотки делали его еще более угрожающим. Догерти двинулся на Шермана, который прижался спиной к окну и сжал кулаки, оскалив зубы от страха. Лиля, увидев его таким, окаменела от ужаса.

Катастрофу предотвратил Дюмэн. Догерти уже был всего в трех шагах от окна, когда почувствовал, что француз схватил его за руку. Он попытался вырваться. Но Дюмэн только усилил хватку.

— О, Том! Мой боже! Взгляни на нее! Она будет кричать, ей станет ошень плохо! Ты не можешь убивать этот негодяй в присутствии мадемуазель. Это не называть вежливость. Ну! Ты большой больван!

— Ты что, хочешь сказать, что я должен позволить ему уйти? — возмутился удивленный Догерти.

— Сейчас — да. Мы будем убивать его позже. Ну — посмотри на нее!

Лиля тоже подала голос:

— Пожалуйста, мистер Догерти, только отошлите его прочь. Думаю, он больше не будет меня беспокоить.

Догерти вздохнул. Это было выше его понимания.

Если этот человечишка здесь — почему бы не сделать с ним то, что он заслуживает?

Однако он почувствовал, что должен пойти навстречу пожеланиям леди. Возможно, хотя бы для отвода глаз.

Но что-либо сказать он был не в силах, только шагнул в сторону, дав тем самым понять, что против своей воли повинуется желанию большинства.

Шерман сделал попытку с достоинством удалиться.

Но его шаги, когда он пересекал комнату, были слишком торопливыми, а на лестничной площадке он сорвался на бег. Бедняга даже забыл свою шляпу и перчатки. Дюмэн увидел их на столе и бросил ему вслед.

После этого Лиля рухнула в кресло и разразилась слезами.

Это произвело на Дюмэна и Догерти более сильное впечатление, чем присутствие сразу дюжины Шерманов. Маленький француз стал озираться по сторонам, словно в поисках выхода, наконец уставился на вазу, стоявшую на полке, и неотрывно с минуту на нее смотрел.

Бывший боксер вдруг закашлялся и пошел закрывать дверь, захлопнув ее с такой силой, что затрясся весь дом. Они избегали смотреть друг другу в глаза и повернулись спинами к Лиле.

Догерти сколько было сил наблюдал, как Дюмэн изучает вазу на полке, и потом взорвался:

— Ты, болван, тебе что, больше делать нечего?

Тут Лиля улыбнулась сквозь слезы, и Дюмэн, повернувшись, посмотрел на нее и с облегчением вздохнул.

— Это я совсем глупая, — промолвила Лиля, вытирая глаза платком, — но ничего не могу с собой поделать. О, я так рада, что вы пришли! Благодарю вас, благодарю от всего сердца. А почему он, мистер Догерти, так вас испугался?

— Хм! Он боится всех на свете, включая самого себя.

Что он здесь делал?

Лиля потупилась и залилась краской:

— Он… он хотел, чтобы я кое-что сделала. Было бы нехорошо вам об этом говорить. Надеюсь, я его больше никогда не увижу. Он меня напугал. Я так рада, что вы пришли!

Потом она забыла о своем смущении, спохватившись, что не предложила гостям присесть, извинилась и указала им на кресла. Они повиновались: Дюмэн с изяществом, Догерти немного неуклюже.

Наступила тишина. Каждый из мужчин ждал, что первым заговорит другой, а Лиля смотрела на них по очереди. Наконец она сказала:

— Вы пришли из отеля?

— Да, — тут же ответили они.

Снова наступила тишина. Догерти беспокойно заерзал в кресле. Дюмэн теребил свои усы. Лиля думала, что бы такое сказать, но обнаружила, что у нее словно язык прилип к нёбу от смущения.

Наконец Догерти набрался сил и прервал затянувшееся молчание:

— Думаю, вы хотите узнать, зачем мы сюда пришли?

Лиля качнула головой в знак того, что готова слушать.

— Ну, мы увидели, что вас нет в отеле, и подумали, что, возможно, вы дома, и поэтому пришли навестить.

— Мы подумаль не есть ли вы больная.

— Вы очень добры, — промолвила Лиля.

— И, — продолжил Догерти, делая глотательные движения и с трудом выдавливая из себя слова, — мы хотели поговорить насчет Ноултона.

Лиля посмотрела на боксера широко открытыми глазами, а Дюмэн одобрительно и ободряюще ему кивнул.

— Понимаете, мы вчера вечером видели Шермана, и он нам все рассказал. Я не хочу, чтобы вы думали, что мы имеем к этому какое-то отношение. Мы никогда никого не закладываем, кто бы он ни был.

— Я и не думала, что вы на это способны, — заверила его Лиля.

— Но, — продолжил Догерти, уже полностью взявший себя в руки, — нам не жаль, что Шерман это сделал. Мы рады, что он убрался туда, откуда больше не сможет пакостить. Нам не нравится способ, но…

— А мистер Шерман ничего не говорил… обо мне? — прервала его Лиля.

Бывший боксер отвел взгляд.

— Да, — кивнул он. — Мы все знаем.

— Тогда зачем же вы пришли…

— Вот это я и собираюсь вам сказать. Именно поэтому я начал издалека. Хочу, чтобы вы поняли, что мы ничего не имеем против Ноултона. Теперь бесполезно копаться в прошлом. Нам нет никакого дела до того, что он натворил. Мы даже не хотим сказать что-то вроде: «Мы же вас предупреждали». Мы только хотим вам помочь. Ноултон арестован, и о нем сейчас беспокоиться бесполезно, но, исходя из того, что вчера вечером наговорил Шерман, мы боимся, что вас к этому делу тоже притянут и у вас будут неприятности, а мы хотим, чтобы вы знали, что мы сделаем все, чтобы помочь вам этого избежать. Вот примерно это я хотел сказать.

Лиля подалась вперед в своем кресле:

— Но вы сказали «ничего не имеем против Ноултона»?

Догерти твердо это подтвердил, а Дюмэн энергично кивнул.

— Тогда… тогда я вас благодарю, — тихо произнесла Лиля.

Тон ее голоса заставил бывшего боксера быстро на нее взглянуть.

— Вы имеете в виду…

Лиля поднялась. В ее глазах были слезы, а пальцы она сцепила так сильно, что костяшки покрылись красными и белыми пятнышками. Ее голос был спокойным и приглушенным, но его тональность говорила о том, что слова исходили из самого ее сердца.

— Я имела в виду, что нам бесполезно дальше разговаривать, мистер Догерти. Я — глубоко несчастная женщина. А теперь я вас немного обижу — понимаю это, но ничего не могу поделать. Я не могу воспользоваться вашей помощью, потому что никогда не предам мистера Ноултона.

Догерти выругался, тут же вскочил и начал извиняться, а Дюмэн испуганно на него смотрел.

Лиля на все это не обратила никакого внимания.

— Понимаете — не могу. О, не расценивайте это как неблагодарность. Я знаю, как добры вы были, но вы не знаете о нем всего того, что знаю я. И я не могу оставить его в беде — не могу думать о нем так, как вы… — Она попыталась улыбнуться. — Потому что я собираюсь стать его женой.

— Мой бог! — выпалил Дюмэн.

Догерти лишился дара речи.

— Да, — сказала Лиля, и в ее голосе звучала гордость, — мы должны пожениться. Теперь вы все знаете, и мне… то есть нам, не приходится рассчитывать на вашу помощь. Прошу прощения, потому что я очень хорошо к вам отношусь, но вы бы никогда не поняли…

Она замолчала. Бывший боксер и маленький француз одновременно тяжело вздохнули. Они посмотрели друг на друга, и каждый прочитал в глазах приятеля свои собственные мысли. Француз многозначительно кивнул, Догерти повернулся к Лиле и сказал:

— Мы ведь ваши друзья, мисс Уильямс, не так ли?

Она удивленно кивнула.

— Старые добрые друзья?

— Да.

— Тогда я хочу задать вам один вопрос. Если не хотите, можете не отвечать. Возможно, я не имею права это спрашивать, но мне очень хочется узнать. Вы любите этого Ноултона?

Щеки Лили сделались пунцовыми, она замялась и потом просто сказала:

— Да.

— Насколько сильно вы его любите?

— Настолько, — ответ был таким же быстрым, как при чтении катехизиса, — насколько он любит меня.

Дюмэн вскрикнул: «Браво!» — а Догерти усмехнулся. Потом они поднялись, и оба по-дружески протянули ей руки.

Она все поняла, но была не в силах что-то сказать и только пожала протянутые ей руки. После этого она обрела дар речи и попыталась их поблагодарить.

— Тихо! — оборвал ее Догерти. Он не любил нежностей, и для него это была тяжелая сцена. — Теперь надо его вызволить оттуда. И, наша маленькая девочка, положись в этом на нас. Это дело верное. Но, поверь, тебе придется за это заплатить. Нужно будет сделать одну вещь.

— Поцелуй от эта невеста? — предположил Дюмэн.

— Нет, проклятый французишка. Приглашение на свадьбу!

## Глава 15. Номер 32

Проведя ночь в тюремной камере, Ноултон поднялся с топчана рано утром с сильной головной болью и острым чувством отчаяния и опустошенности.

Но завтрак, который он заставлял себя глотать, и умывание освежили его, и молодой человек понял, что за ночь голова у него посвежела и он обрел способность размышлять. Он присел на краешек топчана и стал обдумывать свое бедственное положение если не хладнокровно, то по крайней мере трезво и непредвзято.

Он старался не думать о Лиле, не мог спокойно о ней вспоминать, у него при этом щемило в груди от ее преданности, смелости и нежности к нему.

Он попробовал оценить возможные улики против него, прикидывал так и сяк, но это было подобно блужданию в темноте с закрытыми глазами. Ему ничего не было известно о том, что о нем знают.

Арестовали ли Рыжего Тима? Имеются ли какие-нибудь реальные доказательства любой из их — он нашел нужные слова — «экономических операций»? Или они рассчитывали поймать его «с товаром на руках», но Лиля обвела их вокруг пальца?

Все утро Ноултон сидел и размышлял над этими вопросами и не думал о Лиле. Он немного о ней беспокоился, она дала ему такой пример находчивости и смелости, что он был уверен в ее безопасности. Он знал, что ей удалось выскользнуть из квартиры, и, хотя у нее в руках был этот опасный сверток, избавиться от него ей не составило бы труда.

Он вспомнил ее смущение, когда она зашла к нему в квартиру, вспышку обиды, когда он показался ей равнодушным, загоревшиеся радостные огоньки в ее глазах, когда он сказал ей о своей любви, — и потом как ее руки обвили его шею, ее губы прикоснулись к его губам, ее искренние, такие сладкие слова в ответ.

А теперь — он взглянул на голые тюремные стены — это! Он поежился и застонал.

В этот момент из-за двери послышался голос — грубый голос тюремного надзирателя:

— Ноултон! Тут кое-кто хочет тебя видеть!

Человек на топчане от удивления вскочил на ноги.

Могла ли это быть… но нет, конечно, это не Лиля, подумал он и, поколебавшись, спросил:

— Кто это?

Затем он подошел к двери и посмотрел в зарешеченное окошко.

— Догерти! — удивленно вскрикнул он. — Что, ради всех святых, тебя сюда привело?

Бывший боксер, который стоял посередине коридора, приблизился к двери.

— Привет, Ноултон! Кажись, на этот раз твои дела неважнецкие. Как самочувствие?

Ноултон стоял, пристально глядя на него, и ничего не говорил. Зачем он пришел? Не случилось ли чего-нибудь с Лилей? Она не арестована?

— Чего ты хочешь? — требовательно спросил он. В голосе его звучало беспокойство.

Догерти рассмеялся:

— Так с друзьями не разговаривают. Но я вижу, что у тебя нервишки пошаливают, и поэтому извиняю.

— С… друзьями? — с запинкой переспросил Ноултон.

— Конечно. — Догерти снова рассмеялся, возможно для того, чтобы скрыть смущение. — А ты думаешь, иначе бы я сюда пришел? Помимо всего прочего, у меня тут для тебя небольшое послание от мисс Уильямс.

— Где она?

— Дома.

— С ней все в порядке? Она хорошо себя чувствует?

— Да, и то и другое.

— Слава богу! А записка?

— Не так громко. — Догерти подошел поближе к двери. — Я тебе ее тихонько передам. И говори потише — в этом маленьком отеле никогда нельзя знать, кто находится рядом. Погоди-ка минутку… Вот она!

Быстро!

Через решетку на пол камеры спланировал небольшой лист бумаги. Ноултон нетерпеливо наклонился, схватил его и сунул в карман. Его голос дрожал от волнения.

— Спасибо, старик. Тысячекратное спасибо. Ты уверен, что с ней все в порядке?

— Абсолютно.

— Слава богу! — Пальцы Ноултона теребили кусочек бумаги в кармане. — Меня только это и беспокоило. Не имеет никакого значения, что будет со мной, — в любом случае я это переживу. Но если с ней…

— Ничего с ней не случится, — перебил Догерти. — А теперь перейдем к делу, потому что у меня мало времени. Ты должен выбраться отсюда, Ноултон, и мы собираемся тебе помочь.

— Но почему…

— Не важно почему. Конечно, мы делаем это главным образом ради нее, но она рассказала нам сегодня утром кое-что, чего мы не знали раньше, и мы почувствовали, что нехорошо себя вели, а сейчас хотим начать честную игру. Но это главным образом ради нее. А ты с ней честен, не так ли? Мы только это хотим знать.

Вопрос был унизительным, но Ноултон проглотил обиду. Он понимал, что заслужил это и Догерти имеет право так спрашивать. Поэтому просто ответил:

— Ты знаешь, что честен. Она тебе не рассказала?

— Да. Я знаю. И я скажу, что ты счастливый дьявол, Ноултон.

Потом они обсудили, что нужно сделать для защиты Ноултона. Догерти с удивлением узнал, что молодому человеку ничего не известно о существующих против него уликах, и заметил, что это сильно осложняет дело. Он подытожил:

— Хороший адвокат во всем разберется. Дюмэн уже за ним послал — мы расстались у станции надземки, — и они, возможно, будут здесь после полудня.

— Но… — усомнился Ноултон.

— Что?

— Ну, насчет этого адвоката. Я думал сам себя защищать. Сомневаюсь, что он сможет чем-то помочь.

— В чем дело? Ты разорился? — напрямик спросил Догерти.

— По сути — да. Или близко к тому. И конечно, я не могу больше пользоваться милостями…

— Катись ты к дьяволу со всеми своими «милостями»! Разве я тебе не сказал, что мы хотим помочь не поэтому? Не валяй дурака, Ноултон! Но я не представляю, как ты мог разориться. Думаю, что у тебя есть какая-то маленькая заначка. Ты же не хочешь сказать, что все выбросил и ничего себе не оставил?

Ноултон через силу улыбнулся:

— Но я завязал со всем этим месяц назад.

— Я это знаю. Она все нам рассказала. Но разве у тебя не хватило ума хоть немного припрятать?

Ноултон ответил вопросом на вопрос:

— А разве ты не спрашивал меня минуту назад, честен ли я с мисс Уильямс?

Догерти кивнул, в красках представив себе, каким было содержимое того «свертка».

— Так вот, я хочу показать тебе, каким честным я был. Я выбросил десять тысяч долларов. После того как понял, что она для меня значит, избавился от денег.

Догерти посмотрел на него с недоверием:

— Ты хочешь сказать, что выбросил десять тысяч долларов? Просто взял и выбросил?

— Да.

После этого бывший боксер несколько минут приходил в себя от изумления и обретал дар речи, потом еще раз переспросил, а для себя сделал вывод, что Ноултон — безнадежный душевнобольной.

Наконец он сказал:

— Ладно, не беспокойся об адвокате — положись в этом на нас. А теперь, — Догерти взглянул на часы, — мне надо идти. Уже почти полдень, и я хочу поймать ребят, пока они не ушли обедать. Дюмэн скоро будет здесь.

Они поговорили еще несколько минут, и бывший боксер ушел.

Ноултон услышал его удаляющиеся шаги и как протопал по коридору тюремный надзиратель, потом подошел к маленькому зарешеченному окошку в стене, через которое в камеру проникал скупой свет, и вытащил записку от Лили. Она была короткой:

«Дорогой!

Мне нечего тебе сказать, кроме того, что я тебя люблю. Ты уверен, что хочешь это услышать? Видишь, у меня хорошее настроение.

Мистер Догерти и мистер Дюмэн были очень, очень добры ко мне и к тебе. Мы никогда не сможем их отблагодарить.

Тебе тоже не следует унывать, если ты любишь меня.

Л идя-».

Ноултон перечитал записку несколько раз и приложил ее к губам. И — так уж устроены мужчины — слезы благодарности, наполнявшие его глаза, не пролились в ответ на необходимую и такую ценную помощь Догерти, но их вызвала эта маленькая записка, в которой не было сказано ничего, кроме «Я тебя люблю!».


Догерти, возвращаясь в центр города, задумался о новой проблеме — недостатке наличности. Ему пришло в голову, что для доказательства невиновности человека требуются деньги, особенно если получилось так, что этому человеку уже предъявлено обвинение. Но откуда взять деньги?

Он мысленно перечислил все возможные источники получения средств, и все равно в итоге получился большой дефицит. Он три раза пересчитал содержимое собственного кошелька — там было шестьдесят два доллара и сорок пять центов. Это были совершенные пустяки.

Впрочем даже несколько сотен показались бы ему сейчас мелочью.

Нужна была тысяча для адвоката, тысяча «подъемных» для Лили и Ноултона и тысяча на непредвиденные расходы. Бывший боксер был твердо настроен решить проблему одним махом, а не по частям. Но откуда взять три тысячи?

Он направился прямо в «Ламартин», но вместо того чтобы выйти из вагона надземки на Двадцать третьей улице, доехал до площади Колумбус и зашагал, размышляя, пешком через парк. Ему сразу пришла в голову одна идея, он отверг ее как слишком рискованную, но, будучи не в силах придумать ничего лучшего или хотя бы столь же хорошего, он вернулся к ней и решил хорошенько обмозговать.

Вскоре он сделал вывод, что идея не такая уж рискованная, к тому же ничего придумать не получалось.

Он вышел из парка у Девяносто шестой улицы и поехал надземкой в жилую часть города.

Догерти вошел в «Ламартин», когда стрелки на роскошных часах над стойкой администратора показывали четверть четвертого. Все Странные Рыцари, которых он хотел видеть, за исключением, конечно, Шермана, были на месте.

Дюмэн поприветствовал вошедшего.

— Ты видел Ноултона?

— Да. А ты?

Маленький француз кивнул:

— Вместе с адвокат. И я даль этот адвокат двести долларов. Ноультон…

— Разорился?

— Да.

— Я это знаю. Так что все расходы ложатся на нас, и нам надо что-то придумать. Ты говорил что-нибудь ребятам?

В ответ Дюмэн начал давать подробный отчет о том, что произошло в отеле за предыдущий час. Но Догерти нетерпеливо его прервал:

— Меня не заботит, что они думают. Вопрос в том, с нами они или нет.

— Да. Определенно. Но они не понимают…

— Мне наплевать, понимают они или не понимают.

Где они? Надо кое-что сделать. Ну!

Через пять минут все Странные Рыцари собрались у дивана в углу. Дюмэн бегал за Дрисколом в расположенный под вестибюлем магазинчик и пришел последним. Догерти, прислонившись к мраморной колонне перед диваном, приступил к делу:

— Кто-нибудь из вас, ребята, хочет что-то узнать?

Дюмэн все объяснил? Ну, быстро!

Так как ответа не последовало, он продолжил:

— Отлично. Все вы знаете, в какую ямищу угодил Ноултон и что мы обещали мисс Уильямс его оттуда вытащить. Ну, и нам нужны три тысячи долларов.

Раздались удивленные возгласы, а Бут, который сидел на подлокотнике дивана, попыхивая сигаретой, был так шокирован, что съехал на пол.

— Что ты собрался делать — подкупить присяжных? — подал голос Дрискол.

— Не беспокойся о том, что я собрался делать, — ответил Догерти. — Я говорю, нам нужны три тысячи долларов. Спросите Дюмэна, сколько хочет получить адвокат.

Они повернулись к маленькому французу, который сказал, что гонорар адвоката вряд ли будет меньше тысячи долларов, а может, и больше.

— Еще тысяча долларов нужна для помощи Ноултону, — сказал Догерти, — а остальное…

— С какой стати мы должны помогать Ноултону деньгами?

— Заткнись! Я тебя не спрашиваю, что делать, я тебе рассказываю! — прорычал Догерти. — Вы что, жмоты?

Я хочу знать, вы что, жмоты?

Общее мнение, высказанное в довольно энергичной форме, было, что они вовсе не «жмоты».

— Тогда слушайте меня. Во-первых, если я сказал, что нам нужны три тысячи долларов, то не собираюсь повторять это десять раз. Хорошо еще, если мы все наскребем три сотни, Дюмэн, конечно, больше наберет, но и он совсем не миллионер. И весь вопрос в том, где взять остальные.

— Я бы сказал, что в этом есть определенная проблема, — заметил Дрискол.

— Да, проблема, — согласился Догерти, — но у меня есть план. Он потребует кое-какого начального капитала. У меня пятьдесят долларов. Выкладывайте, у кого сколько.

Странные Рыцари немного поколебались, но Догерти говорил таким тоном, что возражать было невозможно, и они начали «выкладывать».

Бывший боксер подвел итоги:

Догерти……………………$50

Дрискол……………………$32

Дженнингс………………….$13

Бут……………………….$65

Он сказал:

— Сто шестьдесят. А мне нужно двести пятьдесят. Дюмэн, дай мне девяносто долларов.

Маленький француз, не говоря ни слова, протянул ему деньги. Он уже заплатил двести долларов адвокату, и его кошелек заметно похудел.

— Мой план, — принялся объяснять Догерти, — прост и ясен. Или мы выиграем, или прогорим. Я собираюсь разделить эту суму на пять частей. Каждый из нас получит по пятьдесят долларов. Вы можете сами что-то выбрать в городе — идти куда хотите и играть в игры, которые вам по душе. Но не по двое. Мы встретимся в полночь у Дюмэна, и, если один или двое из нас не раздобудут нужную сумму, вы можете застрелить меня как дурака. У нас есть пять шансов.

Лица Странных Рыцарей засветились от удовольствия. Ничего подобного они не ожидали. Все шумными аплодисментами выразили свою поддержку Догерти, а этот джентльмен разделил между ними поровну двести пятьдесят долларов и заодно раздал миллион полезных советов.

Дрискол и Дженнингс стали возражать, что у них нет таких шансов, как у остальных, потому что с восьми до одиннадцати им надо будет работать, однако Бут заметил, что еще только четыре часа, а пятьдесят долларов умеючи можно спустить в пятьдесят секунд.

Все были полны оптимизма. План Догерти пришелся Странным Рыцарям по вкусу, они объявили, что план совершенен и они обязательно выиграют. Можно считать, что Ноултон уже на свободе. Три тысячи?

Да у них будет целых тридцать!

— Подождите, — сказал бывший боксер, когда они вместе выходили из вестибюля, — подождите до вечера. Тогда и будете вопить. Я еще не видел, чтобы рефери объявил поражение боксера, если тот стоит на ногах. Запомните: в полночь, у Дюмэна.

Перед входом в отель они разделились, каждый пошел в своем направлении, бросив через плечо «Удачи!» остальным.

Со стороны могло показаться, что шансы Ноултона получить свободу, если они будут зависеть от успеха скороспелого отчаянного плана, приближаются к нулю.

Но все-таки шанс был.

Их было пятеро — полных решимости, хоть и неопытных игроков, — и они горячо надеялись, что каждому выпадет козырная карта. Настоящий рыцарь считает для себя достойным сражаться лишь с превосходящим его силой противником; и хотя прекрасная дама вовсе не обещала им свою благосклонность, они были готовы храбро за нее биться.

К полуночи все они — все пятеро — собрались в квартире Дюмэна на Двадцать первой улице, в комнате, где двумя месяцами раньше они стали свидетелями триумфа Ноултона и предательского удара Шермана.

В комнате было не так пусто, как раньше. Посередине стоял стол, заваленный книгами и журналами, а над ними висела лампа в огромном круглом абажуре, отчего верхняя часть помещения была погружена в темноту.

В углу стояло пианино, у камина — шахматный столик с расставленными фигурами. Очевидно, партия с приходом гостей прервалась и осталась незаконченной.

Здесь было около полудюжины легких кресел, всех видов и размеров. Местечко было приятным во всех отношениях — Бут даже как-то заявил, что ему захотелось здесь самому стать пианистом.

Дрискол пришел последним, ровно в двенадцать. Он увидел, что его ждут с нетерпением — потому что, по настоянию Догерти, никто не должен был рассказывать о своих удачах и поражениях, пока не соберутся все Рыцари. Впрочем, судя по выражению их лиц, особенно похвастаться им было нечем.

Маленький француз указал Дрисколу на кресло у дальнего конца стола, а сам сел на стул у пианино.

Бут уткнулся носом в книгу, старательно делая вид, что он увлечен чтением, а Дженнингс демонстративно зевал. Когда Догерти, чтобы привлечь к себе внимание, сел на ручку своего кресла, все посмотрели на него затаив дыхание.

— Пора подвести черту, — уныло промолвил бывший боксер. — Мы нарочно ничего не рассказывали до твоего прихода, — повернулся он к Дрисколу. — Сейчас я поведаю о своих делах. Господь свидетель, мне очень жаль, что все так получилось. Может, я сделал ошибку, но мы только потеряли двести долларов…

— Давай, колись, — прервал его Дрискол.

Догерти взглянул на него, вздохнул и начал:

— Так не хочется об этом говорить. Да и нечего особенно рассказывать. Ровно в четыре пятнадцать я сел за пятый стол в заведении Вебстера на Тридцать шестой улице и купил стопку фишек. Я играл в течение часа, и мне везло. Я думал над каждым ходом.

Проигрывать мне было нельзя. Примерно к семи часам у меня было четыреста долларов, а передо мной высилась горка фишек высотой с хороший небоскреб.

Я играл в покер виртуозно, как никогда. Но фортуна начала от меня отворачиваться. Теперь карта мне не шла. Больше двух одинаковых я не получал, а этого никогда не хватит для выигрыша. Пару раз я пытался взять одну к четырем красным, но это не принесло мне удачи. Я молил, чтобы мне пришла хорошая карта, и пытался блефовать с одной или двумя, но т мою удочку никто не попадался. И вот, представьте, у меня было четыре дамы с одной маленькой на первом круге!

При этих словах все дружно простонали.

— И это меня прикончило. Я сопротивлялся как мог, но меня постоянно сбивали с ног. К четверти двенадцатого у меня было ровно пятьдесят долларов.

Вот они.

Догерти вынул из кармана пять десятидолларовых банкнотов, помахал ими и положил обратно. Все сидели молча. Потом все одновременно начали говорить.

— Ты хотя бы сохранил свои пятьдесят.

— Это покер есть дьявольский игра.

— Ну, кто следующий? Рассказывайте ваши истории.

Последнюю фразу произнес Дрискол.

Догерти кивнул на маленького француза.

— Я?! — воскликнул Дюмэн. — У меня еще хуже, чем у Догерти. Нишего нет, свои пятьдесят потеряль.

— Но как?

— Эти скашки на пони, — ответил Дюмэн, пытаясь изъясняться на скаковом жаргоне. — Мне быль нужен верняк, и крупный, но на него ставок не бывать. Мне хотелось поставить на Пимлико. Но на четвертый заезд я поставиль на Парсел-Пост.

— И какую ставку ты выбрал?

— Самую простую. Что она придет первой. Один мой друг получать телеграмма от ее владельца. Она должна была обязательно прийти первой.

— И, уверен, она рванула с места в карьер.

— Как это?

— Прискакала в одну секунду.

Француз с сожалением покачал головой:

— О нет. Она пришель последний.

Все рассмеялись, но Догерти их остановил и показал пальцем на Дженнингса. Ему хотелось поскорее со всем этим покончить.

— Я такой же классный игрок, как Дюмэн, — вздохнул Дженнингс. — Играл в ту же игру, что и ты, Догерти, и до этого думал, что у меня с покером — лады.

Но… Привет! Мои пятьдесят улетели так быстро, что я не успел сказать «гудбай».

— А куда ты ходил?

— К Перли, на Шестую авеню. Я там бывал раза два, и месяцев шесть назад крупно выиграл. Но сегодня вечером — лучше об этом не говорить.

— Мы — команда болванов, — простонал Догерти. — Лучше нам вставать с утра пораньше и идти торговать пирожками. Твоя очередь, Дрискол.

Но Дрискол заявил, что лучше он расскажет свою историю после Бута. Догерти не был настроен спорить и повернулся к продавцу пишущих машинок.

— Я не против, — сказал этот джентльмен, — хотя мой рассказ довольно забавен. Да и все равно мы приближаемся к финалу. Не так важно, куда именно я отправился. В жилую часть города, в одну маленькую бильярдную. Там в любое время, днем и ночью, можно найти нескольких джентльменов, коротающих время за этой достойной и древней азартной игрой. Не буду вдаваться в подробности — по крайней мере опущу большинство из них. Вообще, это великолепная игра: умеючи можно выиграть хорошие деньги, а мне казалось, что я неплохой игрок. Я катал шары, пока пальцы не заболели и колени не задубели, а голос не стал похожим на гудок парома в туманную погоду — у меня привычка во время игры постоянно болтать.

Ну, короче, я старался изо всех сил. В какой-то момент у меня было шестьсот долларов. К половине восьмого у меня осталась последняя сотня, и надо было уходить. У меня была возможность сделать рискованный удар, и я решил еще раз испытать судьбу. Моя сотня — а я поставил ее всю — таяла на глазах. Тогда я поставил последние доллары, положил в карман две сотни и сказал «доброй ночи».

— Ну что ж, наши двести пятьдесят у нас уже есть, — заключил Дженнингс.

— Но что от них толку? — посетовал Догерти.

— Не надо ничего загадывать. Завтра будет новый день.

— Кажется, — вступил в разговор Дрискол, — только мой рассказ не выслушали.

— Чтоб тебе голову оторвало, — буркнул бывший боксер. — Давай, да побыстрее. Все так ужасно!

Дрискол с чувством и не спеша высморкался, три раза сплюнул и поднялся на ноги. В его движениях было что-то такое, отчего его приятели в нетерпении привстали со своих кресел. Увидев этот возросший интерес, он широко улыбнулся и вальяжно на них посмотрел.

— Прежде всего, джентльмены, — начал он, — я вовсе не хочу сказать, что считаю себя гениальным во всех значениях этого слова. В покере я совсем беспомощен.

Скачки на пони, как их здесь назвал Дюмэн, для меня — тайна за семью печатями. И я вовсе не обладаю необходимым мастерством, чтобы успешно гонять по зеленому полю бильярдные шары.

Все хором закричали:

— Кончай!

— Хватит болтать!

— Говори дело!

— Рассказывай свою историю!

Дрискол подождал, пока они успокоились, и невозмутимо подытожил:

— Не будьте такими нетерпеливыми, джентльмены.

Как уже было мною замечено, я не считаю себя гением. Поэтому я понимал, что если мои пятьдесят долларов вырастут в нужной пропорции, то только благодаря удивительно благоприятному стечению обстоятельств. И в соответствии с этим строил свои планы.

Расставшись с вами в четыре часа у дверей «Ламартина», я пошел прямо к себе домой. Там я взял листок бумаги и написал на нем в ряд цифры от 1 до 35, каждую размером в дюйм. Потом я разорвал лист на тридцать пять частей, чтобы на каждой была одна цифра.

Смешал эти клочки и вытащил один из них. На нем было число 32.

Снова раздались нетерпеливые крики его приятелей, которые начали подозревать, что за таким пространным вступлением может быть интересное заключение, и снова рассказчик не обратил на них никакого внимания и продолжил:

— Когда эта операция была закончена, я лег вздремнуть. В шесть часов я поднялся, пошел в ресторан пообедать, а оттуда отправился на работу в театр. Первой моей задачей было занять еще пятьдесят долларов, чтобы удвоить мой капитал. Когда спектакль закончился, я как можно быстрее оделся, вышел из театра ровно в четверть двенадцатого и направился в известнейшее заведение, которым заправляет мистер Меррифилд. Оно, как мне кажется, самое большое и приятное из всех подобных заведений в Нью-Йорке. У них там имеется хитроумное приспособление, известное под названием «рулетка», модно раскрашенная и с причудливыми цифрами. Я встал перед ней и поставил свои сто долларов на цифру 32.

Он сделал паузу, повернулся, взял свое пальто со спинки кресла, на котором сидел, а его приятели смотрели на него затаив дыхание. Потом он закончил свой рассказ:

— Результат, джентльмены, лучше показать, чем о нем говорить. Вот он.

Он достал из кармана пальто пачку купюр и бросил их на стол с криком:

— Вот они, ребята! Тридцать пять новеньких хрустящих сотенных за один поворот колеса!

После этого наступил ад кромешный. Все принялись кричать, танцевать и бить Дрискола по спине, а он пытался спрятаться в углу. Они рассыпали купюры по столу, чтобы всласть ими полюбоваться, и вообще все в комнате ходило ходуном. Дюмэн сел за пианино, чтобы сыграть триумфальный марш, и в этот момент Догерти вдруг подскочил к нему и хлопнул по плечу.

— Ты обратил внимание на этот номер? — взволнованно спросил он.

Француз посмотрел снизу вверх на Догерти:

— Какой номер?

— Тот, на который поставил Дрискол?

— Да — тридцать второй. А что?

— Конечно. Тридцать второй. Ты не помнишь? Где ты был сегодня днем? Это же номер камеры Ноултона в тюрьме!

## Глава 16. Все вместе

Когда Лиля на следующее утро, в девять часов, пришла в вестибюль «Ламартина», все Странные Рыцари уже сидели на своем диване в углу.

На несколько мгновений она от удивления забыла обо всем на свете и подумала, что только конец света мог поднять всех этих джентльменов так рано с их уютных постелей.

Догерти поспешил к ее столу и требовательным тоном спросил, почему она не осталась дома.

— А с какой стати? — улыбнулась Лиля. — Я чувствую себя хорошо, правда. И в любом случае, пусть лучше мне будет плохо, но здесь, чем хорошо, но там.

— Вы его не видели? — Бывший боксер утвердительно хмыкнул и дал подробный отчет о разговоре с Ноултоном прошлым утром. В конце он сказал, что они наняли адвоката и что питательная энергия войны в сумме три тысячи долларов вручена Дюмэну как хранителю сокровищ.

— Но мистер Догерти! — воскликнула Лиля. — Мы не можем ими воспользоваться! Думаю, вы понимаете это. У меня есть кое-какие сбережения…

Догерти прервал ее:

— А теперь слушай сюда. Мы будем этим заниматься, и не мешай нам. В любом случае это не будет стоить нам ни цента. Не могу объяснить как, но могу в этом поклясться. Все в порядке, и тебе не о чем беспокоиться. Ради бога, только не надо говорить, что вы с Ноултоном обойдетесь без нашей помощи и что ты не примешь этих денег. Если мы собираемся тебе помочь — значит, мы должны это сделать. Что ты подумала вчера утром — что я отнесу Ноултону записку, а потом приду домой и буду сидеть сложа руки?

После этих слов Догерти, не дав Лиле времени для ответа, повернулся, пересек вестибюль и присоединился к своим приятелям.

Это было началом кампании, которая продолжалась немногим больше месяца.

Странные Рыцари распределили обязанности между собой, и им пришлось поднапрячься. Каждое утро один из них сопровождал Лилю по дороге в отель и провожал ее вечером домой. Это было необходимо, потому что ей дважды встречался на улице Шерман. Он также маячил около ее дома, но там присутствие мужчины-охранника не требовалось, потому что эту роль с успехом выполняла миссис Берри.

Догерти был официальным связным между «Ламартином» и городской тюрьмой. Сначала Лиля настаивала на том, чтобы самой ходить к Ноултону, но Догерти уговорил ее возложить эту унизительную миссию на него.

Пленник писал:

«Я так хочу увидеть тебя, ты это знаешь, но, пожалуйста, не приходи сюда. Вполне достаточно, что тюремная камера навсегда запечатлелась в моей памяти, — мне было бы невыносимо знать, что и ты видела меня здесь. Что бы ни рисовало твое воображение, реальность в сто крат ужаснее. Если я вновь обрету свободу, то мне не будет казаться, что я обманул правосудие. Господь свидетель, что я не мог быть наказан за мое преступление сильнее, чем это уже произошло».

Ноултон упорно отказывался разрешить своему адвокату добиваться его освобождения под залог. Адвокат называл это донкихотством, Догерти использовал более сильные и всем хорошо известные выражения, но они не могли изменить решение молодого человека. Он не объяснял причин, но все их понимали; и адвокат, который был по крайней мере столь же добросовестен, как и любой другой представитель его профессии, заметил Дюмэну, что он впервые за десять лет своей практики с легким сердцем защищает переступившего закон человека.

Что касается самого дела, то оно казалось безо всяких оговорок простым. До сих пор не было известно, какими доказательствами располагает обвинение. Это создавало определенные трудности, и все усилия были направлены на то, чтобы узнать, чем располагает противная сторона.

Рыжий Тим не представлял какой-либо опасности, потому что ему удалось благополучно скрыться в ночь перед арестом Ноултона. А только он один из этой банды видел Ноултона и имел с ним дело.

Больше всего адвокат боялся, что имеются доказательства каких-то конкретных операций с деньгами.

Особенно его беспокоил бумажник Ноултона, пропажа которого обнаружилась наутро после боев в квартире Дюмэна. Ноултон подозревал Шермана, но не исключал и того, что мог потерять бумажник где-то на улице.

— Ладно, — вздохнул адвокат, — лучшее, что мы сейчас можем сказать, — это то, что мы будем тебя защищать. Мы должны приберечь силы для суда. До начала слушания дела мы вряд ли узнаем что-то существенное. Мы ведем борьбу вслепую, но помни — им придется представить какие-то доказательства, и вполне очевидно, что они так и сделают.

Догерти не скрывал оптимизма. После тридцатипятикратного выигрыша по номеру камеры Ноултона — а он со смаком пересказал эту историю узнику, — Догерти и думать не думал, что их усилия могут привести к чему-либо, кроме как к блистательной победе.

— Подумай об этом, только подумай об этом, — говорил он Ноултону с благоговейным придыханием. — Он вытащил удачный номер из своей шляпы — это первое. Потом он поставил на него все — и выиграл.

Теперь мы просто не можем проиграть. Мы будем наступать из центра и во все стороны.

— Спасибо, старик. Надеюсь, так и будет.

Прошло три недели. Время тянулось медленно, все ждали начала слушания дела. Догерти особенно оживился в те два дня, когда искал Шермана, впрочем безуспешно. Они ничего о нем не слышали, за исключением тех случаев, когда застали его у Лили дома и когда он встречал Лилю на улице.

— Он наверняка крутится где-то поблизости, — сказал Догерти Дюмэну, когда они однажды утром встретились в вестибюле. — Правда, я знаю, что он в городе, потому что он все еще занимает квартиру на Тридцать четвертой улице. Но я не могу войти внутрь и должен ждать, когда он сам высунет нос оттуда.

Маленький француз пожал плечами и бросил взгляд через вестибюль на столик, сидя за которым Лиля разговаривала с каким-то только что подошедшим человеком — возможно, клиентом.

— Ба! Оставь в покой этот Шерман. Раз он больше не беспокоит мисс Уильямс, нам нишего другой и не нужно. Он ништожный, грязный…

Тут его окликнули:

— Мистер Дюмэн!

Голос принадлежал Лиле. Они повернулись. Она, вся бледная, стояла рядом со своим столиком, держа в руке листок бумаги с каким-то напечатанным текстом. Дюмэн поспешил к ней, кинул взгляд на бумагу, которую она ему дала, и позвал Догерти.

Бывший боксер пересек вестибюль:

— В чем дело?

— Смотри! — Дюмэн показал ему бумагу. — То самое, что ты называешь «повестка», — для мадемуазель Уильямс! Мой бог! Это конец!

— Заткнись! — прорычал Догерти, беря в руки повестку. — Ты что, хочешь чтобы об этом узнал весь отель? Ты все принимаешь слишком близко к сердцу.

— Но что мне теперь делать? — неуверенно промолвила Лиля.

— Не падай духом. Не давай им нокаутировать тебя таким пустяком. Они вызывают тебя как свидетеля, не так ли? А это пустяковое дело. Так к нему и относись.

Лиля посмотрела на Догерти, удивляясь его неуместной веселости, когда все их планы должны были вот-вот рухнуть.

Догерти с улыбкой прочитал повестку.

— Удивительно одно, — пробормотал он, — что они не прислали ее раньше. Я все время этого ждал. Шерман знает все о том, как ты была дома у Ноултона, — он рассказал мне и Дюмэну, — и, больше того, он рассказал о тебе следователю. Я только одного не могу понять: почему они тянули так долго?

— Но что мне теперь делать? — повторила Лиля.

— Ты можешь сделать только одно — пойти и дать показания.

— Но мистер Догерти! Разве вы не понимаете? Они будут спрашивать меня о том вечере и… о деньгах. И его осудят.

Догерти изобразил сильнейшее удивление.

— Ну и что с того? Пусть они спрашивают тебя хоть до Страшного суда — что они узнают? Только то, что ты прямо из отеля пошла домой и провела там вечер за чтением «Пути паломника»[7]. У них есть только показания Шермана, и я не я буду, если присяжные поверят ему больше, чем тебе.

Лиля все еще не понимала и принялась возражать:

— Но я не проводила вечер у себя дома.

— А ты думаешь, я этого не знаю? Я говорю о доказательствах, а не о фактах. Говорю о том, как воспримут твои действия присяжные.

Лиля с ужасом на него посмотрела:

— Вы хотите сказать, что я должна солгать?

— Ну, это слишком сильное слово, — усмехнулся Догерти, — но можешь называть это и так, если тебе хочется.

— Но я не смогу… Не смогу!

— Ты должна.

Лиля посмотрела на него:

— Нет. Я знаю, что не смогу. Если я буду давать свидетельские показания и меня спросят о том вечере, я не смогу сказать ничего, кроме правды.

Даже не сами эти ее слова, а тон, которым они были произнесены, заставил Догерти замолчать и убедил его, что спорить с ней бесполезно.

Это было серьезное препятствие! И довольно неожиданное. Догерти не очень хорошо разбирался в женской психологии и не мог понять, как она могла сделать для Ноултона то, что сделала в тот вечер, а теперь не может об этом солгать.

— Кроме того, это бесполезно, — промолвила Лиля. — Думаю, мистер Шерман меня видел, а может — и еще кто-то. Я вспомнила: меня точно видел человек, который выходил из своей квартиры, когда я пряталась на лестничной площадке. Он может меня и не узнать, но разве можно сказать это наверняка? А если он видел…

— Ладно, — прервал ее Догерти. — Что толку сейчас об этом говорить. Мы здорово вляпались, и надо найти из этого какой-то выход. Дюмэн, позови Дрискола и Бута. Я поищу Дженнингса. Положись на нас, мисс Уильямс. Не думай об этом, — он указал на повестку, — хоть некоторое время. Давай быстрее, Дюмэн!

Через пять минут Странные Рыцари, все пятеро, в своем углу держали военный совет в связи с новым и опасным осложнением ситуации.

Бут был готов сдаться без боя.

— Что толку? — говорил он. — Они могут прижать его к стенке пятьюдесятью разными способами. А теперь ему точно конец. Если мисс Уильямс начнет давать свидетельские показания и расскажет все, что знает, у него не останется ни единого шанса.

— Да что ты несешь! — Голос Догерти был полон иронии. — В чем дело — наложил в штаны со страху?

А зачем мы здесь, по-твоему, собрались? Нам надо катко сделать так, чтобы она не давала свидетельских показаний.

— Я только об одном думаю, — добавил Дрискол. — Почему ее все еще не арестовали?

— Все очень просто, — вступил в разговор Дженнингс. — Потому что если бы они это сделали, то не смогли бы заставить ее давать показания против Ноултона, а Ноултона — против нее. И они сообразили, что лучше у них в запасе останется кто-то один, чем вовсе никого.

— Правильно, парень, дело говоришь. — Догерти толкнул Дженнингса на диван и посмотрел на Бута: — У нас и так хватает проблем, нечего выдумывать новые.

Но они ничего не могли придумать. Никто не мог предложить ничего заслуживающего внимания, если не считать Дрискола, который был уверен, что повестку следует оставить без внимания и Лиле просто не надо никуда не ходить.

— Слушание дела будет продолжаться всего четыре дня, — сказал он. — Спрячем мисс Уильямс на это время в каком-нибудь укромном местечке, и пусть она там немного побудет, а потом и Ноултон к ней присоединится.

— Но тогда ее могут привлечь за неуважение к суду, — возразил Дженнингс.

— Ну, за все надо платить, — философски заметил Дрискол.

Догерти попросил их немного подождать, пересек вестибюль и подошел к столику Лили. Вскоре он вернулся, сокрушенно качая головой.

— Она на это не пойдет, — объявил он.

— Она немного ненормальная, — прогудел Бут. — Что она сама собирается делать?

Но бывший боксер вступился за Лилю:

— Нет, не надо ее обвинять. Она смотрит на все это не так, как мы. Надо придумать что-то другое.

Наступила тишина. Дрискол закурил и предложил сигареты остальным. Скоро их уголок был окутан кольцами дыма. Наконец, в первый раз, заговорил Дюмэн:

— А теперь, когда вы коншили этот глупость, я вам кое-что скажу. Мы нишего не знаем. Я спрошу Сигала.

— А что он может сделать? — вскинулся Дрискол. — Он захочет состряпать для нее алиби, а она на это не пойдет, и тогда он попытается ее запугать.

Но остальные одобрили предложение Дюмэна, особенно Догерти, и через несколько минут маленький француз уже ехал в жилую часть города — в адвокатскую контору, а Догерти в очередной раз помчался в городскую тюрьму.

Дрискол подошел к столу Лили и сказал ей, что Дюмэн отправился за консультацией к юристу.

— Но он не может нам помочь, — неуверенно сказала девушка. — Я ведь ничего не могу сделать, правда, мистер Дрискол? Скажите мне.

— Тебе надо сохранять твердость духа, — возразил он. — Как говорит Том, держи хвост пистолетом. А Сигал — тот еще проныра. Он никогда ничего не боится и обязательно что-нибудь придумает. Дюмэн вернется до полудня.

Но Лиля была охвачена ужасом и никак не успокаивалась. Официальный язык повестки сильно ее впечатлил, она почувствовала в нем силу закона, ей почудился запах судов и тюрем, и на нее, как на женщину, больше подействовал сам документ, чем вполне реальная угроза, которую он таил.

Оставшуюся часть утра Лиля провела за своим столиком, неотрывно глядя на вход в вестибюль. В одиннадцать часов вернулся из тюрьмы с запиской от Ноултона Догерти, а через час появился маленький француз. Лиля надела шляпку и пальто и с камнем на сердце отправилась обедать.

Был яркий солнечный день, и с залива дул задиристый свежий ветерок. Лиля наскоро перекусила и вышла прогуляться возле Мэдисон-сквер.

На газонах начинала зеленеть трава, на ветках деревьев набухали коричневые влажные почки, а посередине площади садовник разравнивал только что вскопанную землю. В воздухе чувствовалось приближение весны.

Но Лилю ничто не радовало, и вскоре она вернулась в «Ламартин».

Как только она вошла, к ней бросился Дюмэн:

— Мисс Уильямс! Я так вас жду! Такой план! Этот адвокат — настоящий гений!

Дюмэн чувствовал себя в вестибюле отеля как у себя дома, он кричал и жестикулировал не сдерживаясь, а Лиля, пока шла к своему столику, покраснела от смущения. Ей казалось, что теперь все посвящены в ее тайну, и она немного пожалела, что предоставила Странным Рыцарям свободу действий и всецело на них положилась.

Но это ее смущение было ничем по сравнению с тем, которое ей предстояло испытать. Ее щеки залил густой румянец после того, как маленький француз приглушенным взволнованным голосом рассказал ей о плане адвоката Сигала. И вместе с тем она удивительно нежно улыбнулась, когда Дюмэн усомнился в ее желании действовать согласно этому плану.

Он закончил:

— Понимаете, он не знай, сделаете ли вы это, и я дольжен позвонить ему в шас дня, потому что если он…

— Но я согласна, — сказала Лиля. — Да, я так и сделаю! Но вы уверены, что мне не надо будет давать показания? Вы уверены?

— Полностью.

— Тогда не могли бы мы сделать это сегодня, а не завтра?

— Нет, — улыбнулся Дюмэн. — Нам надо время до завтрашнего утра, чтобы собрать залог для Ноультон.

Догерти сейшас пошель к нему. Это будет сделано завтра днем — запомните. Я дольжен пойти к Сигаль за порушительством.

Он ушел, а Лиля сидела с румянцем на лице и сомнением в глазах, но ее губы были полураскрыты в трепещущей тоскующей улыбке.

Однако план адвоката Сигала, так тонко продуманный и казавшийся таким действенным, едва не рухнул из-за разногласий в рядах Странных Рыцарей.

Некоторое время в курсе дела были только Дюмэн и Догерти, и они не хотели разглашать тайну. Бут и Дженнингс угрожали полушутя, что пойдут к прокурору и расскажут ему все, что знают, а Дрискол отпустил много едких замечаний по поводу источника используемых ими денег. Но коротышка-француз и бывший боксер оставались непоколебимыми.

— Это секрет мисс Уильямс, — говорили они, — и рассказать об этом было бы нечестно по отношению к ней. Дело в том, что она сама просила нас ничего не говорить.

Последние его слова не вполне соответствовали действительности, но Догерти знал, что Странные Рыцари не станут расспрашивать Лилю.

— Сейчас для нас самое лучшее, как я думаю, просто сидеть держа руки в карманах, — горько заметил Дрискол. Это было на следующий день после того, как был осуществлен их план. — Вы вытаскиваете Ноултона под залог и в течение дня не показываетесь в вестибюле, а когда возвращаетесь, ждете, что мы похлопаем вас по спине и скажем, какие вы молодцы. Дело простое.

— Боб, не лезь в бутылку. Слушание дела назначено на послезавтра, вы что, не можете немного подождать? Кроме того, для вас, ребята, тоже дело найдется.

Вам надо будет каждое утро провожать ее на работу и с работы, а это, поверьте, тоже непросто. И еще. Если Ноултона выпустят — и он выйдет, — мы собираемся устроить для него и Лили небольшой ужин в пятницу у Дюмэна. Слушание дела не будет продолжаться больше одного дня. Подготовка этого ужина возлагается на тебя, Бута и Дженнингса. Когда придет Дюмэн, он оставит вам ключи от своей квартиры и сколько надо денег. Тратьте сколько хотите.

— А на сколько человек будет ужин?

— На семерых. Нас пятеро и их двое.

Дрискол пробурчал в ответ что-то невразумительное и отправился посоветоваться с Бутом и Дженнингсом.

Вечером во вторник, накануне слушания дела, мисс Уильямс шла домой в сопровождении самого Догерти.

Она была подавлена и сильно нервничала, и его попытки как-то ее приободрить ни к чему не приводили.

Они поужинали в ресторанчике на авеню Колумбус и оттуда отправились на Сто четвертую улицу.

— Выше нос, — сказал Догерти, когда они остановились у дверей ее дома. — Завтра в это время начнется твой медовый месяц. Как тебе эта идея?

— Как ты думаешь, что он сейчас делает? — немного не к месту спросила Лиля. Она научилась говорить с ним как со своим приятелем.

— Читает твои письма, — убежденно заявил бывший боксер. — Он все время этим занимается. А теперь иди к себе и ложись спать. И нечего сидеть и переживать.

Лиля стояла у открытой двери.

— Постараюсь, — улыбнувшись, пообещала она. — Доброй ночи и спасибо тебе. Буду ждать тебя утром.

## Глава 17. Слушание дела

— Если позволит ваша честь, господин председатель, и господа присяжные…

Говоривший был помощником окружного прокурора.

Действие происходило в федеральном суде в здании на Парк-роу. Джона Ноултона подозревали в распространении фальшивых денег, и его дело слушалось в присутствии двенадцати присяжных.

Помещение было старым и неприглядным, да и само здание было одним из самых уродливых в Нью-Йорке. Места для присяжных, скамьи и ограждение потускнели от долгого использования. Казалось, секретарь сидел за своим столом много лет. Мрачное, унылое место.

Ряды для публики пустовали, собрались только знакомые друг другу люди. Справа сидели детектив Баррет с двумя своими людьми и Билли Шерман. На передней скамье рядком расположились Дрискол, Бут, Дюмэн, Дженнингс и Догерти. Позади них можно было видеть Лилю и рядом с ней — миссис Аманду Берри.

Здесь было еще человек двенадцать — просто любопытные, искатели сенсаций и студенты-юристы.

Ноултон сидел рядом со своим адвокатом, изредка с ним перешептываясь, и быстро поднял глаза, когда прокурор встал со своего места, чтобы обратиться к суду и присяжным. Стрелки часов на стене показывали половину двенадцатого. Полтора часа ушло на формальности, включая выборы присяжных. Адвокат Сигал держался доброжелательно, чем заслужил одобрение судей.

— Если позволит ваша честь, господин председатель, и господа присяжные…

Помощник окружного прокурора начал свою вступительную речь. Он был молодым человеком — возможно, лет двадцати восьми — и говорил с неподдельным энтузиазмом молодости, выбирая энергичные, звучные выражения.

Во время его выступления подозреваемый не раз чувствовал, как его щеки покрываются румянцем.

У него создалось впечатление, что его вина доказана десять раз.

Адвокат Сигал повернулся и прошептал своему подзащитному:

— Он ничего не упустил — молодчина.

Ноултон не успел ответить и только кивнул, а адвокат Сигал поднялся и начал вступительную речь в защиту обвиняемого. Она оказалась на удивление короткой, он не вдавался в детали, не занимался разбором доказательств и лишь в целом подверг их сомнению. Но когда он заявил, что обвиняемому не следует предлагать выступить в собственную защиту, Ноултон заметил, как по лицам присяжных пробежала тень неудовольствия и сомнения.

Когда Сигал сел, обвиняемый повернулся, чтобы бросить взгляд на Лилю; и она лучезарно ему улыбнулась.

Прокурор вызвал первого свидетеля:

— Джеймс Баррет!

Детективу особенно рассказывать было нечего. Он подтвердил личность Ноултона и рассказал об обстоятельствах его ареста, сделав акцент на том, как он с помощниками сразу после входа в квартиру устремился в заднюю комнату.

Сигал от лица защиты никаких вопросов ему не задал.

Вторым свидетелем со стороны обвинения был Билли Шерман.

— Как ваше имя?

— Уильям Шерман.

— Род занятий?

— Журналист.

— Ваш адрес?

Он назвал номер дома на Западной Тридцать четвертой улице.

Потом последовало несколько вопросов относительно продолжительности его знакомства с обвиняемым и времени, которое они проводили вместе. Затем прокурор спросил:

— Вы никогда не видели, чтобы Ноултон распространял или предлагал распространять фальшивые деньги?

Сигал тотчас же поднялся и заявил протест.

— Принято, — согласился судья.

Это было началом сражения между двумя юристами.

Раз за разом прокурор старался отстоять свою точку зрения, подходя к вопросу с разных сторон, и всякий раз Сигал заявлял протест и говорил, что свидетель неправомочен отвечать на такой вопрос.

В конце концов судья и сам потерял терпение и довольно жестко попенял прокурору:

— Мистер Брант, ваш свидетель не обладает полномочиями эксперта. Вам не следует задавать ему такие вопросы, или вы должны его отпустить.

Сигал торжествующе осклабился. Прокурор нахмурился и откашлялся. Ноултон через плечо бросил взгляд на скамейки для зрителей и улыбнулся Лиле.

Догерти наклонился и прошептал Дрисколу:

— Не понимаю, о чем они, к дьяволу, дискутируют, но этот хитрый малый сейчас выглядит так, будто только что получил хороший боковой в челюсть и повис на канатах.

Но у молодого мистера Бранта было в запасе еще одно оружие. Он попросил, чтобы его возражение было занесено в протокол, и потом повернулся к свидетелю:

— Мистер Шерман, где вы были вечером одиннадцатого декабря прошлого года?

— В квартире Пьера Дюмэна, хироманта.

— Где находится его квартира?

— На Западной Двадцать первой улице.

— Какой номер дома?

— Не знаю.

— Кто там был вместе с вами?

— Подсудимый, Ноултон, и еще четверо или пятеро человек.

— Назовите имена.

— Том Догерти, Пьер Дюмэн, Боб Дрискол, Сэм Бут и Гарри Дженнингс.

— Что вы там делали?

Свидетель на мгновение замялся, перед тем как ответить:

— Там была драка. Понимаете…

— Нет, отвечайте на мой вопрос, — прервал его прокурор. — Вы сами дрались?

— Нет, сэр.

— А кто?

— Ноултон с Дрисколом. Ноултон его победил.

— А потом?

— Потом дрались Ноултон и Догерти. Их бой продолжался десять или пятнадцать минут и…

— А теперь подробно расскажите суду и присяжным, как все происходило.

— Ну, Ноултон боксировал лучше Догерти и прижал его к стенке, когда вдруг кто-то бросил в Ноултона бронзовой статуэткой или чем-то в этом роде. Он упал как подкошенный.

— И что тогда сделали вы?

— Я подошел к двери, у которой лежал Ноултон, и все остальные тоже. Встав рядом с ним, я увидел торчащий у него из кармана бумажник, а я знал, что они…

— Вы имеете в виду карман Ноултона?

— Да. Я боялся, что кто-нибудь стащит бумажник, поэтому наклонился, когда меня никто не видел, вынул его — он уже почти выпал — и положил его себе в карман, думая сохранить его для Ноултона. Дюмэн послал кого-то…

Мистер Брант его прервал:

— Не беспокойтесь об остальных. Что делали вы?

— Я дождался прихода врача и, когда он сказал, что рана Ноултона неопасная, пошел домой. Я думал, что Ноултон останется у Дюмэна на ночь. Придя домой, я достал бумажник Ноултона…

— Почему вы не вернули его до того, как ушли из квартиры Дюмэна?

— Потому что Ноултон был в полубессознательном состоянии. Он не мог разговаривать. А на следующий день я подумал, что…

— Вы в этом уверены?

— Да, — ответил свидетель после секундного замешательства. — Это было на следующий день. Я вытащил бумажник из ящика стола, куда положил его накануне, и решил отнести его Ноултону домой, но, перед тем как положить в карман, заглянул в него, больше из любопытства, и чуть не упал, когда увидел, что он полон фальшивых…

Адвокат Сигал вскочил на ноги:

— Я протестую на основании того, что свидетель не эксперт.

— Протест принимается, — кивнул судья.

— Возражаю, — вскинулся мистер Брант.

Судья повернулся к свидетелю:

— Вернитесь к изложению ваших собственных действий.

— Вы вернули бумажник Ноултону? — спросил прокурор.

Шерман ответил:

— Нет, сэр.

— Что вы с ним сделали?

— Некоторое время держал у себя, а потом отнес детективу Баррету, в сыскную службу.

Прокурор вытащил что-то из стоявшего перед ним на столе кожаного портфеля, показал свидетелю и спросил:

— Вы это узнаете?

— Да, — ответил Шерман. — Это бумажник, о котором я только что говорил.

— Тот самый, который вы достали из кармана Ноултона?

— Да, сэр.

— Осмотрите его содержимое. Оно то же, что вы видели в первый раз?

Последовала пауза, во время которой свидетель осматривал содержимое всех отделений бумажника.

Потом он ответил:

— Да, сэр.

— Все то же самое?

— Да, сэр.

Мистер Брант шагнул вперед, взял бумажник у Шермана и протянул его секретарю суда.

— Ваша честь, — сказал он, — прошу приобщить этот бумажник к делу, вместе со всем его содержимым. Я попрошу эксперта подтвердить, что эти деньги — фальшивые.

Этот удар по защите, хотя его и ждали, был очень сильным. Странные Рыцари мрачно посмотрели друг на друга, но, одолеваемые тяжелыми предчувствиями, ничего не сказали.

Лиля едва дышала от волнения, а миссис Берри успокаивающе гладила ее по руке. Обвиняемый что-то взволнованно шептал своему адвокату, который слушал его с большим интересом, временами удовлетворенно кивая. Результат этих переговоров даст себя знать позже.

Прокурор задал свидетелю еще несколько вопросов, большей частью несущественных, а затем начался перекрестный допрос.

Адвокат Сигал поднялся на ноги. Вид у него был не очень внушительный, но, подойдя к Шерману, он смерил его таким суровым и наводящим ужас взглядом, что свидетель непроизвольно съежился.

Тон его голоса был не менее суровым:

— Как долго вы хранили этот бумажник до того, как отнести его детективу Баррету?

Шерман сдавленным голосом ответил:

— Два месяца.

— Почему?

Но мистер Брант заявил протест, который был принят.

Сигал продолжал:

— Вы говорите, что кто-то бросил в Ноултона «бронзовой статуэткой или чем-то в этом роде». Кто был тот человек, который нанес этот удар?

Свидетель ничего не ответил.

— Кто был тот человек? — повторил вопрос адвокат.

— Это был я, — заикаясь, ответил Шерман.

— Понятно. Вы участвовали в поединке с ним?

— Нет.

Адвокат с большой скоростью сыпал вопросами, не давая свидетелю времени для обдумывания ответов.

Шерман нервно вцепился в рукоятку кресла.

— Вы стояли рядом с Ноултоном, когда бросили в него бронзовую статуэтку?

— Нет, сэр.

— На другой стороне комнаты, не так ли?

— Да, сэр.

— И как только он упал, Дюмэн и Догерти подбежали к нему и наклонились над ним, не так ли?

— Да, сэр.

— А Дженнингс остановил вас, когда вы хотели покинуть комнату, не правда ли?

— Да, сэр.

Вопросы сыпались как из пулемета.

— И он оттолкнул вас обратно в угол?

— Да, сэр.

— А потом вы подошли к Ноултону, чтобы вместе с остальными ему помочь?

— Да, сэр.

— Вы стояли один в противоположном углу?

— Да, сэр.

— А когда вы увидели бумажник, он был в кармане пальто или брюк?

— Пальто.

— В каком кармане?

— Внут… — начал было Шерман, потом, вдруг поняв, что он говорит, остановился с ужасом в глазах.

Он попался. Стало ясно: его первоначальная версия о том, что бумажник он вынул из кармана лежавшего на полу Ноултона, могла родиться только в тайниках его полного коварства сознания.

Несомненно, он планировал сделать свои показания более убедительными, сказав, что бумажник был на самом деле взят у обвиняемого, и теперь опасался, что будет трудно доказать, что пальто принадлежало Ноултону. Теперь он и правда попался.

Сигал не ослаблял напора. Он забрасывал свидетеля вопросами, Шерман весь дрожал, его лицо краснело от бессильного гнева. Наконец он признал, что его первоначальная версия не соответствует действительности. Сигал только этого и хотел; он с торжествующей улыбкой сел, его лоб был покрыт каплями пота.

Когда пришла очередь прокурора задавать вопросы, мистер Брант сделал отчаянную попытку вытащить своего тонущего свидетеля, но напрасно. Шерман безнадежно стушевался, его слова только портили дело, а не улучшали, и в конце концов он вообще отказался отвечать на вопросы. Суд отпустил его, сделав выговор, и, по знаку мистера Бранта, он сел на переднюю скамью.

На некоторое время слушание дела остановилось, так как прокурор и детектив Баррет стали советоваться между собой, а Ноултон оживленно перешептывался со своим адвокатом. Лица Странных Рыцарей светились от радости.

— Что я вам говорил? — вполголоса сказал Догерти Дрисколу. — Разве он не хитрюга?

В этот момент прокурор повернулся лицом к залу:

— Мисс Уильямс, пожалуйста, подойдите сюда.

Наступила тишина. Никто не двигался. Ноултон не отрываясь смотрел в стол перед собой. Трое Странных Рыцарей смотрели на Догерти и Дюмэна.

Мистер Брант, боевой дух которого ничуть не ослабел после дискредитации свидетельских показаний Шермана, устремил взор прямо на Лилю, которая продолжала сидеть на скамье, и грозно спросил:

— Вы отказываетесь давать показания?

Лиля встала и посмотрела на него.

— Вы имеете в виду меня? — поинтересовалась она.

— Да. Я назвал ваше имя. Подойдите сюда.

Лиля не двинулась с места.

— Прошу прощения, но вы не называли моего имени.

— Разве вы не мисс Уильямс? — раздраженно спросил мистер Брант.

Лиля отчетливо произнесла:

— Нет.

Прокурор уставился на нее с недоумением. Дрискол, Бут и Дженнингс удивленно переглядывались, а Догерти и Дюмэн понимающе улыбались. Ноултон не шелохнулся.

Шерман вскочил со своего места, подбежал к прокурору Бранту и взволнованно зашептал:

— Это она, точно. Они что-то хитрят. Вызовите ее.

Перед судом она не сможет лгать.

Но мистер Брант отослал его и, после секундного колебания, обратился к Лиле:

— Тогда как же вас зовут?

Лиля бросила мимолетный взгляд на обвиняемого, который повернулся, чтобы ее увидеть, затем посмотрела прямо на прокурора. Ее ответ был тихим, но отчетливым:

— Миссис Джон Ноултон.

После этого она села и закрыла лицо руками. Все в оцепенении уставились на нее — с удивлением или восторгом. Адвокат Сигал встал и обратился к судье:

— Ваша честь, эта женщина — жена обвиняемого и, следовательно, не может быть допрошена как свидетельница со стороны обвинения. Ваша честь видит, что она в подавленном состоянии. Не могу ли я попросить, чтобы было дано распоряжение не задавать ей больше вопросов в суде?

Но мистер Брант гневно повернулся к нему:

— Ваши доказательства! Представьте доказательства!

— Конечно, — сказал его оппонент, доставая из папки бумагу. — Я предполагал, что вы их потребуете, а вот деликатности от вас, сэр, не ждал. — Он протянул бумагу судье. — Это брачное свидетельство, ваша честь.

В помещении установилась напряженная тишина, а судья, надев очки, изучал большой испещренный печатями документ. Он посмотрел на дату и подписи, испытующе взглянул на адвоката Сигала, потом повернулся к Лиле и попросил ее выйти к свидетельской стойке.

— Я возражаю, ваша честь… — начал было адвокат Сигал, но судья жестом его остановил.

Лиля села на место для свидетеля. Секретарь суда взял с нее клятву. Судья повернулся к ней:

— Вы ли — упомянутая в этом документе Лиля Уильямс?

Лиля бросила мимолетный взгляд на брачное свидетельство и промолвила:

— Да, сэр.

— Вы являетесь женой обвиняемого, Джона Ноултона?

— Да, сэр.

— Вы готовы давать свидетельские показания во время этого слушания?

— Да, сэр.

— Прекрасно, — кивнул судья. — Вы можете идти.

Когда Лиля благодарно на него взглянула и отправилась на свое место, он протянул свидетельство адвокату Сигалу и повернулся, чтобы спокойным судейским голосом объявить прокурору:

— Вызовите вашего следующего свидетеля, мистер Брант.

Но с этого момента слушание превратилось в фарс — насмешку над обвинением. Из двух его главных свидетелей один был дискредитирован, а второй не мог быть подвергнут допросу, и прокурор Брант смущенно признался, что у него нет других свидетелей.

Он попросил Шермана выйти к свидетельской стойке и рассказать о передвижениях Лили, за которыми он наблюдал в тот вечер, когда был арестован Ноултон, но Шерман мало что смог сказать, и по лицам присяжных было легко догадаться, что даже этим его словам они не очень-то поверили.

Мистер Брант также вызвал эксперта, который подтвердил, что купюры из представленного обвинением бумажника фальшивые. После этого прокурор сел на свое место.

У защиты свидетелей не было.

После этого были произнесены заключительные речи.

Молодой мистер Брант заикался и запинался с четверть часа и, учитывая недостаток имеющегося в его распоряжении материала, проявил похвальную целеустремленность, но его выступление осталось в тени речи адвоката Сигала, которая достойна того, чтобы быть приведенной полностью:

— Если позволит ваша честь, господин председатель, и господа присяжные: не имея никакого намерения быть легкомысленным, я только могу заявить, что, после того как я рассмотрел представленные доказательства и после того как убедился, что доказательств, заслуживающих, чтобы о них говорили, нет, мне нечего сказать.

Через пять минут, не покидая отведенного для них места, присяжные вынесли вердикт «не виновен», и Джон Ноултон стал свободным человеком.

Лиля первой к нему подбежала, но и Странные Рыцари не намного отстали, и Джон Ноултон оказался в центре группы взволнованных, смеющихся лиц, полных доброжелательности и дружбы, а одно из них светилось любовью.

Левой рукой он обнимал за плечи Лилю, а правой по очереди пожимал руки Странных Рыцарей, но его губы хранили молчание. В этот момент и перед всеми этими людьми он просто не мог решиться заговорить.

— Я была так напугана, — повторяла Лиля. — О, я была так напугана!

— Ба! — воскликнул Дюмэн. — Отшего бы это, мадам?

Щеки Лили сильно покраснели, и Дрискол, увидев это, озорно заметил:

— Да, миссис Ноултон, это звучит отнюдь не как похвала нам.

— О! — беспомощно выдохнула Лиля, а ее щеки сделались пунцовыми.

— А где старина Сигал? — спросил Догерти. — Я хочу пригласить его на наш ужин сегодня вечером. Где он…

Что это? Смотрите!

Он взволнованно указал на происходящее по другую сторону зала. Все повернулись и увидели, что Билли Шерман выходит из зала суда в сопровождении двух полицейских.

— Возможно, это его друзья, — предположил Бут.

— Не-ет, — протянул Дрискол, — похоже, тут дело в маленьком проколе в его свидетельских показаниях.

Вроде это называется нарушением клятвы говорить в суде только правду.

В это время к ним приблизился Сигал.

— Давайте расходиться, — весело сказал он, — они собираются очистить помещение. И я полагаю, вы будете рады уйти в полном составе. А между прочим, видели нашего друга Шермана? Похоже, у него самого маленькие неприятности. Его только что арестовали.

— За что бы это? — спросил Бут. — Нарушение клятвы? Они времени зря не теряют.

— Нет. Дело в другом. Это старые делишки. Ребята, которые нацепили на него браслеты, не из охраны суда.

Не слышал точно, что они сказали, но, если судить по выражению лица Шермана, я бы не удивился, если бы это было обвинение в убийстве. Удачно мы его прихватили, а?

Они вышли из зала суда и столпились в коридоре.

— Ладно, забудем о нем, — махнул рукой Дрискол. — Он бы все равно рано или поздно свое получил. Давайте, пошли отсюда.

Они спустились по лестнице и вышли на улицу, гомоня и смеясь, все еще возбужденные и не отошедшие от напряженной и беспокойной атмосферы в зале суда.

У тротуара стояли три больших серых лимузина. Догерти вышел вперед и тоном главнокомандующего перед войсками возвестил:

— А теперь мы должны разделиться.

Он указал на первый из лимузинов:

— Дюмэн, сядешь в эту машину вместе с Ноултоном и поедешь к нему домой. Он там найдет все необходимое. Не беспокойтесь, миссис Ноултон, это займет час или два. Дрискол, ты вместе с миссис Ноултон поедешь на Сто четвертую улицу и заберешь ее чемоданы и все вещи. Остальные поедут со мной. И помните: в шесть часов у Дюмэна. Не позже. Ну, в путь, ребята!

— Но что… — начал было Ноултон.

— Слушай сюда, — сурово оборвал его Догерти. — Ты собираешься подчиняться приказам или нет? Миссис Ноултон скоро научит тебя дисциплине. А сегодня наша очередь.

Ноултон с притворным испугом повернулся к Лиле, прикоснулся к ее руке и печально сказал: «Au revoir»[8].

Потом он залез в машину к Дюмэну.

— Ну вот и отлично, — сказал Догерти. — А теперь поехали, миссис Ноултон. Дрискол, помоги леди сесть.

Поехали с нами, Сигал. Что? Нет, давай садись! Все готовы, ребята? Тогда вперед! Помните — в шесть часов!

## Глава 18. На запад!

Стол, на белоснежной скатерти которого стояла серебряная посуда, был окружен восемью роскошными стульями с украшенными вышивкой сиденьями. Прислуживали четверо крошечных швейцарских официантов с внимательными глазами и неслышной поступью. Повсюду были розы — на буфете, в вазах и на столе, над дверью, красные и белые. Свечи — сотни свечей — везде, где для них был хоть дюйм свободного пространства.

Все это приготовил Дрискол, он старался устроить настоящий праздничный ужин в честь мистера и миссис Ноултон в доме на Западной Двадцать первой улице, где мы уже дважды бывали.

После продолжительных споров между Странными Рыцарями, каждый из которых надеялся быть удостоенным этой чести, Лиля вошла в обеденный зал под руку с Сигалом. Споры грозили затянуться до обеда, когда вошел Сигал и предложил свои услуги, и эта просьба была охотно удовлетворена.

Пьер Дюмэн, как хозяин, сидел во главе стола на одном конце, Ноултон — на другом. Между Догерти и Дрисколом пристроилась Лиля, напротив — Бут, Дженнингс и Сигал.

— Какой стыд! — воскликнула девушка. — Я так переволновалась, что ничего не хочу есть.

— Вот такие они, женщины! — прокомментировал Дрискол. — Два месяца ты была собранной и холодной, как глыба льда, — когда на тебя обрушилось столько неприятностей, что можно было вывести из строя целую армию. А сейчас, когда все позади и вы на пороге многолетней беспросветной семейной скуки, ты так распереживалась, что потеряла аппетит!

— В моей жизни не было дня труднее, — объявил Догерти, — и я голоден как волк. Как там говорят поэты, Дрискол? Я не жених и не могу есть розы.

Тут его прервал главный распорядитель церемонии, и все хором заговорили в ожидании супа.

Не было на свете компании веселее. Сначала Лиля немного смущалась, оказавшись в обществе семерых мужчин, но это продолжалось недолго, во всяком случае, не дольше того момента, когда Догерти, после того как было покончено с рыбой, поднялся на ноги, чтобы изобразить жующую мисс Хьюджес, припудривающую лицо и обслуживающую трех покупателей одновременно.

— Она никогда так не делала! — заявила Лиля, когда перестала задыхаться от смеха и вновь обрела способность говорить. — Это клевета, мистер Догерти.

— Разве? — воскликнул бывший боксер. — Готов признать, что это не соответствует действительности, но только потому, что я все приукрасил и сгладил. Не то чтобы она мне не нравится, наша красотка — девица что надо. А если так — то о чем еще беспокоиться?

— Сладкое мясо в бамбуковом соусе, месье, — объявил официант.

После этих слов Догерти замолчал и был в течение десяти минут весьма занят.

Потом адвокат Сигал рассказал о некоторых своих трагикомических судебных делах, а Дюмэн поведал о тайнах предсказания судьбы по линиям ладони. Дженнингс объяснил, что его контракт с мистером Фроманом, возможно, не будет подписан на следующий день.

Догерти поделился воспоминаниями о своем первом призовом бое, причем его жестикуляция и живописный язык повергли присутствующих в состояние, близкое к истерике.

— Есть одна вещь, — повернулся к Лиле Дрискол, — которую я тебе никогда не прощу, — ты не пригласила меня на свадьбу.

— Меня тоже, — вступил в разговор Дженнингс. — Это зазнайство.

— В любом случае, где это было? — заинтересовался Бут. — Как вы все устроили?

— Просто, — объяснил Догерти. — Вы знаете, что мы внесли залог и Ноултона отпустили на один день. Он был на свободе, а я нашел священника. Дюмэн позволил нам воспользоваться своей французской квартиркой, и дело было обстряпано в пятнадцать минут. Однако вы все-таки сможете поприсутствовать на свадьбе.

Догерти посмотрел на Ноултона, и тот кивнул. Потом бывший боксер продолжил:

— Мы знаем, что наш друг Ноултон — лицо, желающее остаться неизвестным. Его настоящее имя — Нортон, и это обстоятельство требует того, что можно назвать дополнительными процедурами. На завтра намечено грандиозное шоу, и если вы хорошо попросите миссис Ноултон, то, вполне вероятно, она сочтет возможным вас пригласить.

— Ура! — крикнул Дрискол. — Пусть я после этого сдохну!

— Что за выражение! — воскликнула Лиля. — Мистер Дрискол, я оскорблена.

— Искренне прошу меня простить, — галантно извинился джентльмен Дрискол. — Уверяю, я не имел в виду ничего дурного. Официант!

— Да, сэр.

— Если я закажу еще одну бутылку белого вина…

— Да, сэр.

— Я говорю, если закажу еще белого вина…

— Да, сэр.

— Не приноси его.

— Да, сэр. Нет, сэр.

За столом усмехнулись и предприняли дружную и решительную атаку на десерт, а Дженнингс и Бут довольно горячо обвиняли друг друга в том, что возникла причина для такой просьбы Дрискола.

Вскоре Дрискол слегка постучал по столу для привлечения всеобщего внимания и строго посмотрел на спорщиков — те сразу же угомонились.

— Леди и джентльмены, — сказал он. — Прошу вас проявить снисходительность. В отличие от остальных участников этого благородного собрания, мистер Дженнингс и я — работаем. Мы зарабатываем себе на хлеб тяжелым трудом.

— Да послушайте, послушайте! — закричал Дженнингс, пока другие отпускали язвительные замечания.

— Как бы то ни было, — продолжил оратор, пытаясь жестами утихомирить присутствующих, — нам надо быть на службе к восьми часам. А сейчас семь двадцать.

Я знаю, что мистер Дюмэн приготовил нам какой-то сюрприз, а мистер Ноултон расположен произнести речь. Во имя торжества справедливости и закона я требую, чтобы эти церемонии начались немедленно.

Раздались громкие и продолжительные аплодисменты, а Догерти, Бут и Сигал схватили его за руки и стали упрашивать остаться. Дрискол повернулся к Дюмэну и потребовал ответа.

— Отлишно, — сказал маленький француз. — Я готов.

— А как вы? — повернулся к остальным Дрискол.

Они дали понять, что не возражают. Ноултон, в продолжение всего ужина хранивший молчание, кивнул. Дюмэн поднялся, отодвинул стул и откашлялся.

— Про этот сюрприз… — начал он, — этот приятный сюрприз. Мы собрались здесь этим вешером…

Дженнингс вполголоса передразнил француза, а Дрискол приказал:

— Утихомирьте его!

Бут и Сигал зашикали на Дженнингса, и оратор продолжил свою речь:

— Я сказаль, что мы собрались здесь этим вешером, потому что наши сердца рады за нашего друга месье Ноультона и нашу дорогую мадам — благослови ее Господь! — леди Лилю!

— За нее! — крикнул Догерти, вскакивая и высоко поднимая свой бокал.

— За леди Лилю! — раздался хор голосов, а Лиля встала, трепеща и конфузясь.

Под одобрительные возгласы и аплодисменты все выпили.

— А теперь, — продолжил Дюмэн, когда бокалы снова были наполнены, — об этот сюрприз. Мне надо немного возвращаться назад, и я не есть хорошо говорить английский, поэтому вы дольжны иметь терпень.

О том, какой есть Ноультон, только его имя Нортон, я могу сказать то, что знаю сам. К тому, что мне сказаль Шерман и наша дорогая леди, я добавлю свое, и полушится, что знаю почти все. Я знаю, что он быль служащим банка в Уортоне, Огайо, и там пропадай деньги, и этот наш друг, что называется, попаль под подозрение. А то, о чем не сказаль этот Шерман и как он на меня смотрель, я подумаль: ага! Шерман знает больше, чем он говорит. Ну, я ошень мало обо всем этом думаль — почти забыль, потому что мы все были заняты тем, чтобы убрать вон Ноультона. На много недель я об этом забывай.

Дюмэн сделал паузу, осмотрел присутствующих взглядом человека, у которого есть в запасе козырной туз, и продолжил:

— Все это вы знаете. Отлишно. Сегодня я привез Ноультон сюда, где есть его шемодан. Но ему что-то понадобилось, и мы вышли. Я был в «Ламартине», ждать его и подходиль к этот телеграфный столик, потом к табашный ларек, потом к стойка портье, и Гибсон подозваль меня и сказаль: «Есть телеграмма для шеловека по имени Джон Нортон. Ты знаешь его, Дюмэн?» Я сказаль: «Да, я ему передам» — и он отдаль мне телеграмму, а я ее открываль и для полный уверенность прошиталь. Как я и думаль, она была для Ноультон. Все правильно. Вот она.

Он вытащил из кармана желтую телеграмму и помахал ею в воздухе. Она была необычного размера — довольно длинная.

— Читай! — закричали все.

Но Дюмэн передал телеграмму Ноултону, который, быстро пробежав текст глазами, уронил листок на стол и, весь бледный, повернулся к Лиле.

— В чем дело? — встрепенулась она.

Догерти поднял телеграмму и прочитал ее вслух:

— «Мистеру Джону Нортону, отель „Ламартин“, Нью-Йорк. Альма Шерман призналась во всем. Я был глупцом, когда не поверил тебе, но теперь возвращайся домой. Деньги у ее брата. Послана телеграмма в полицию Нью-Йорка. Приезжай домой немедленно. Письмо тебе отправлено, но не жди его. Телеграфируй немедленно.

Отец».

— О! — воскликнула Лиля. — И теперь, и теперь…

Она смутилась, а все зааплодировали, закричали и стали хлопать Ноултона по спине.

Догерти придвинулся к девушке и шепнул ей на ухо:

— А теперь что?

— А теперь, — ответила Лиля, — он… я ему не нужна, вот и все.

Бывший боксер встал.

— Ша! — угрожающе крикнул он. — Молчание! Да заткнитесь вы! Ноултон, ты знаешь, что сказала твоя жена? Что она тебе больше не нужна!

Ноултон тут же подошел к ней, взял ее руки в свои ладони.

— Лиля! Дорогая маленькая девочка! Мы поедем домой — к нам домой — вместе. Дорогая! «Не нужна»?

Да посмотри на меня!

В этот момент Странные Рыцари и адвокат Сигал, по команде Догерти, перешли в другую комнату и оставались там пять минут, стараясь создавать как можно больше шума.

Но вскоре послышался голос Ноултона:

— Возвращайтесь сюда! Что вы там делаете? Эй, Дюмэн! Догерти!

Они столпились на пороге и один за другим вернулись в гостиную, а Лиля попыталась им улыбнуться.

— Вот это уже лучше, — одобрительно заметил Догерти. — Сегодня можно только радоваться, миссис Ноултон. А плакать не разрешается.

Лиля улыбнулась еще шире.

— Слушай! — вступил в разговор Дрискол, затягиваясь сигаретой — Лиля просила их не стесняться и курить. — Ты понял? Они именно поэтому арестовали Шермана в зале суда!

— Времени даром не теряют, — заключил Бут.

— О, я знаю, как он это узнал, — сообщила Лиля Ноултону и Дюмэну, которые удивились, откуда его отец узнал адрес сына. — Сам Шерман ему и рассказал.

— Шерман! — воскликнули они.

— Да, — уверенно заявила Лиля.

Потом она рассказала о телеграмме, в которой упоминалось имя Джон Нортон и которую Шерман послал президенту Уортонского национального банка, и они поспешили поделиться этой новостью с остальными. То, что получением телеграммы от отца Ноултона они обязаны своему врагу, только удвоило всеобщую радость.

Затем все окружили Ноултона и потребовали, чтобы он сказал речь. Он возражал, они настаивали. Он взывал о помощи к Лиле, но она велела ему исполнить свою обязанность.

Отступать было некуда, он попросил всех сесть и начал:

— Ребята, я понимаю, что сейчас не время хмуриться — для вас. Вы хорошо проводите время. Но вы попросили меня рассказать всю правду, и я рад этой возможности освободиться от камня на сердце. Если вам не понравится то, что я скажу, по крайней мере, попытайтесь меня понять. Я знаю, что вы отличные парни и действовали совершенно бескорыстно, но чувствую, что я в долгу перед вами.

Во-первых, деньги. Вы потратили порядка тысячи шестисот долларов на мою защиту и дали мне тысячу на первое время. Здесь даже сказать нечего — вы дали мне эти деньги не говоря ни слова — но знайте, что, когда мы приедем домой, я первым делом пошлю вам чек на две тысячи шестьсот долларов. Только не думайте, что я отказываюсь от вашей поддержки, — ничего подобного. Господь свидетель, какую неоценимую помощь от вас я принял, и вам не пришлось при этом настаивать.

— О, конечно, если ты будешь купаться в деньгах, мы, пожалуй, не откажемся от чека, — вставил словечко Дрискол.

— И тогда все будет в порядке. Я не собираюсь пытаться вас отблагодарить: уже весь вечер твержу вам, что все равно это у меня как следует не получится.

Лиля и я уезжаем на запад, где, как говорят, живут только истинные, честные американцы, и я всегда думал, что этим можно гордиться, но куда бы мы ни приехали и с кем бы ни встретились, мы нигде и никогда не найдем таких отличных парней, таких настоящих друзей, как Странные Рыцари. За вас, ребята!

Благослови вас Господь!

Голос Ноултона так дрожал, что он едва мог говорить, и его глаза были полны слез. Осушив свой бокал, он бросил его на пол, и по ковру разлетелись тысячи стеклянных осколков.


На следующий день жених и невеста в сопровождении друзей прибыли на Центральный вокзал. И там Странные Рыцари получили свою награду — ту, о которой даже не осмеливались мечтать. Когда Ноултон пожал каждому из них руку и они договорились о встрече во время следующего приезда в Нью-Йорк, а после этого стояли у входа на платформу, Лиля приблизилась к Догерти — он оказался к ней ближе всех — и потянулась к нему губами. Он попытался заслониться рукой, но девушка, не обращая на это внимания, встала на цыпочки и нежно поцеловала его в обе щеки! Не успел он прийти в себя, как она подошла к Дюмэну и проделала ту же операцию, а потом досталось и остальным.

В следующее мгновение она уже шла по платформе под руку со своим мужем, а за ними брели двое носильщиков с их чемоданами, саквояжами, цветами и коробками со сладостями. Лиля то и дело оборачивалась и улыбалась Странным Рыцарям, которые изо всех сил махали своими носовыми платками. Потом, с подножки вагона, она послала им последний воздушный поцелуй, Ноултон махнул шляпой, и они скрылись в тамбуре, а через минуту поезд тронулся.

И так получилось, по забавному стечению обстоятельств, что в этом поезде в Уортон, штат Огайо, ехали еще два человека.

В почтовом вагоне бок о бок сидели двое мужчин.

На смуглых демонических чертах одного из них оставили следы бессонница, отчаяние и страх. Другой, невысокий, плотного сложения человек со строгим выражением лица, сидел ближе к проходу и был настороже. Он не спускал глаз со своего спутника, читавшего газету. Уильям Шерман ехал домой платить по счетам.

И совсем недалеко от них, в пульмановском вагоне, сидели мужчина, которого он хотел погубить, и женщина, которую пытался очернить.

Они смотрели друг на друга и едва ли не впервые чувствовали, что они вместе. Их руки на сиденье соединились.

Так они просидели много минут, молча, пока поезд пересекал город, потом повернул на запад, затем на север и покатил вдоль берега славного Гудзона.

— Дорогая, дорогая моя, — дрожащим от нежности голосом промолвил мужчина.

Женщина крепче сжала его руку и счастливо вздохнула.

— Они отличные парни, — продолжил мужчина, — каждый из них. Подумай, чем мы им обязаны! Всем, всем на свете!

— Да, — ответила женщина, — всем. Мы должны всегда об этом помнить.

Но истина заключалась в том, что, судя по ее голосу и по тому, как ее взгляд тонул в его глазах, она уже обо всем забыла!

1

Действие происходит в начале XX века, когда доллар стоил в несколько десятков раз дороже, чем в начале века XXI.

2

Боже мой! (фр.)

3

Чувства (фр.)

4

В греческой мифологии божество злословия, связанное с мрачными и вредоносными космическими силами. По совету Момуса Зевс вызвал Троянскую войну, с тем чтобы, истребив человеческий род, облегчить бремя земли. Момус порицал Зевса и Афину, Гефеста и Посейдона за их дары людям. В конце концов Зевс изгнал Момуса с Олимпа за его постоянные нападки на богов.

5

Трагедия Джона Китса (1795-1821).

6

Разговорное название Сан-Франциско.

7

Аллегорический роман Джона Беньяна (1628—1688), английского писателя.

8

До свидания (фр.)