# Будущее начинается сегодня

Кир Булычев

> Я знал одного мудреца, который даже зажимал нос, как только приходилось поднимать завесу будущего.

> М.Салтыков-Щедрин. «Помпадуры и помпадурши».


Сергей Сергеевич был жестоко простужен, и, наверное, поэтому все выборное действо проходило перед его взором в некотором тумане. Он мечтал об одном: чтобы этот день наконец завершился, и не важно, кто победит. Он пытался даже отпроситься после обеда, но председатель избиркома сказал:

«Ты с ума сошел! Сейчас с огородов народ хлынет».

И тут же вылезла Митрофанова, заявившая, что необходимо доставить урну пенсионерке Самохваловой на Лесистую, 20, потому что у нее (пенсионерки) отнялись ноги, но она желает выполнить свой гражданский долг.

И вот тогда Сергей Сергеевич взбунтовался. И поставил условие: он пойдет с урной, но требует сопровождающее лицо, которое эту урну вернет на участок. А сам он отправится домой, болеть.

После небольшого спора Сергей Сергеевич отстоял свое право умереть в домашних условиях. Они пошли вдвоем с Мишенькой из техникума, а за ними увязался наблюдатель от национально-патриотической партии, Ким Корай, приехавший в Веревкин с юга, а потому обозленный на всех кавказцев и прочих лиц темноволосых национальностей.

Идти было недалеко, одну автобусную остановку, но пешком. Мишенька, невысокий увалень с проводом в ухе, с помощью которого он наслаждался тяжелым роком, нес урну, прижав к груди. Сергей Сергеевич брел за ним, а маленький, высушенный жизненными неладами и нелюбовью Ким Корай старался идти рядом и все сбивался на рысь.

— Мы наладим нормальную жизнь, — говорил он. — Потому что имеем концепцию очищения национальной идеи. Барбудов прошел Афган и Чечен, всюду налаживал. Хватит нам расхлябанности. Понастроили коттеджей из гранита на вольных просторах, а мы задыхаемся в коммуналках.

Он и еще что-то говорил, но Сергей Сергеевич слушал плохо.

Ким Корай жил в собственном, изобретенном им с помощью еженедельника нацпатриотов «Налево!», приятном и тревожном мире. Там он сводил счеты с врагами, изгонял чужаков, наводил порядок и твердое распределение.

Мишенька был аполитичным молодым человеком, он хотел торговать кассетами, но оказался слишком ленив, и кассетами торговали другие, которых Ким Корай не любил.

Ким Корай сказал, что пошел с ними потому, что от каждого голоса может зависеть будущее.

Сергей Сергеевич не верил в это и, как человек пожилой, был убежден, что будущее идет своим ходом и не зависит от отдельных голосов.

Пенсионерка Самохвалова долго не отзывалась. У Сергея Сергеевича кружилась голова, ноги стали ватными. Наконец она открыла дверь. Самохвалова была разочарована приходом людей с урной, потому что, призналась, уже начала писать жалобу на игнорирование прав пенсионеров.

В нарушение всех правил Ким Корай принялся говорить ей о том, что пора гнать цветных и наводить порядок. Старуха сказала: «Я думала, что евреи уже уехали». «Не только в евреях наши проблемы, — ответил Корай, — хотя и в сионистах, конечно». Бабуся велела всем выйти в коридор. Сергей Сергеевич боялся, что потеряет сознание и не дождется, когда пенсионерка наконец заполнит бюллетень.

Потом они вышли на улицу, и Сергей Сергеевич сказал Мишеньке:

— Урну никому не отдавать!

— Не нужна мне ваша урна, — обиделся Корай.

Он стоял перед портретом Барбудова. Барбудов был в черном мундире без знаков различия, он протягивал руку вперед, за его спиной колосилась нива, а над головой было начертано: «Путь к изобилию!»

Сергей Сергеевич пошел домой. На площади репродуктор выплескивал песни шестидесятых годов, люди ходили умытые и одетые на полпути к празднику — так одеваются в гости к свекрови.

Дома Сергей Сергеевич согрел себе чаю.

Потом надел шлепанцы.

Избирательная кампания была сложной и бурной, старый городской голова Пичугин — или, по-современному, мэр — нажимал на то, что сделано. Хотел идти по старому пути. Область обещала немедленно осыпать город благодеяниями, если Пичугин возьмет верх над Барбудовым. Но Пичугин уже обеспечил детей и родственников, и все шло к тому, что Барбудов, хоть чужой и даже пугающий обывателя, может взять верх.

Сергей Сергеевич напился горячего чаю, заставил себя лечь и закрыть глаза. Кровать как будто покачивалась на волнах.

В глаз Сергею Сергеевичу ударил яркий луч света. Было позднее утро.

Свет был странным, как будто кварцевым и даже сопровождался запахом близко пронесшейся молнии.

Сергей Сергеевич старался понять, что же его разбудило.

Ага, звонок в дверь.

Он поднялся, откинул плед. Он всегда спал на диване, и не потому, что числился в старых холостяках: такова была генетика потомка мелкопоместных дворян, для которых диван был мужским ложем, а кровать — женским и любовным.

Сергей Сергеевич открыл дверь.

Там стояла Зинаида из жэка.

Она была бледна и даже напугана.

— Вальков? — формально спросила она и протянула Сергею Сергеевичу ведомость. Ткнула пальцем в графу, где расписаться. Потом молча сунула ему книжку оплаты коммунальных услуг.

Дверь закрылась. Сергей Сергеевич раскрыл книжечку. Первая же страница грозила: «Запрещается передавать в чужие руки. Действительно только при предъявлении удостоверения N2».

Вторая страничка была разграфлена на квадратики, и каждый обещал: «Сахар — 500 г». Следующая страничка была посвящена маслу, только нормы оказались поменьше: «Масло — 200 г».

Сергей Сергеевич поглядел на обложку. На ней возникли буквы:

ТРЕТИЙ КВАРТАЛ.

Сергей Сергеевич решил позвонить на избирательный участок. Но на звонок никто не откликнулся.

Избирательный участок располагался в школе, где Сергей Сергеевич преподавал биологию. И учитель решил отправиться туда, тем более что простуда и недомогание прошли.

Улица была пустынна. До революции она называлась Николаевской, потом, в двадцатых, получила экзотическое наименование «Поезд Троцкого», а с конца двадцатых и до разоблачения культа личности была улицей Кагановича. Затем ей суждено было несколько лет побыть Целинной улицей, и вот теперь она снова стала Николаевской… ан нет! Какой-то шутник сорвал табличку «Николаевская» и вернул старую — «Целинная». Кому это понадобилось?

И тут Сергей Сергеевич увидел двух молодых людей в черных мундирах со множеством скрипящих черных ремней. На груди у каждого висел автомат.

— Стой, — сказал один из них. — Документы!

— Доброе утро. — Сергей Сергеевич уважал любую законную власть, но никогда не заискивал перед ней. — У меня нет с собой документов.

— Придется задержать, — сказал один из молодых людей.

— Простите, но что произошло? Зачем вам мои документы?

— Произошло то, что и должно было произойти, — сказал молодой человек.

— Пошел, отец, тебя проверить надо.

Сергей Сергеевич не стал спорить и побрел по улице, тем более что вели его в том же направлении, какое он выбрал для себя сам.

Он подумал, что лицо молодого человека ему знакомо, и обернулся.

— Иерихонский! Паша! А разве ты не уехал в техникум? — узнал он своего ученика.

— Иди, папаша, — ответил Иерихонский. — Там разберемся, кто куда уехал.


В скучном сером вестибюле школы, одну сторону которого занимала раздевалка, стояло несколько столов. За ними сидели люди, большей частью, разумеется, знакомые Сергею Сергеевичу.

Паша Иерихонский был строг. Он толкнул бывшего учителя дулом «Калашникова» в спину, и тот ткнулся в стол, за которым сидел директор школы Райзман Илья Семенович.

— Проверить удостоверение, место жительства, национальность, — велел Паша.

Райзман начал суетливо перекладывать бумажки с места на место.

— А по какому праву, — спросила физкультурница Арефьева, — сионист у цэрэушника документы проверяет?

В вестибюле воцарилась глубокая тишина.

Два мальчика внесли большой портрет Барбудова в золотой раме. На этом месте за сто лет сменилось много портретов, от его величества до вождей и даже поэта Пушкина.

Буфетчица в кокошнике и платье из самодеятельности вплыла с большим подносом: Сергей Сергеевич подумал, что она принесла чай для членов комиссии. Но на подносе стояли штоф и чарка.

— Исполать тебе, — сказала она и зарделась.

Паша Иерихонский выпил из чарки, потом кинул ее так, чтобы угодить Райзману в глаз. Сергей Сергеевич вспомнил, что у Паши Иерихонского был в свое время конфликт с директором школы.

— Я не дал вам повода… — Райзман поднялся с места, но Иерихонский приказал:

— Молчать!

— Иерихонский, — не выдержал Сергей Сергеевич, — как вы смеете!..

Паша начал стрелять на звук голоса. Пули свистели возле ушей Сергея Сергеевича, но, по счастью, пролетали мимо.

И тут прозвучал пронзительный голос:

— Прекратить!

Стало тихо.

К Сергею Сергеевичу подошел сам Барбудов, лысый и внушительный.

— Поймите его, — сказал он. — Жизнь, полная лишений, презрение и обиды, наносимые русофобами…

— Отец Паши Иерихонского работал в горкоме, — твердо сказал Сергей Сергеевич.

— Неужели вы верите сионистским наветам? — укоризненно спросил Барбудов. — А я вас искал, стремился, удостоверение по форме два вам принес. Ну держите, держите, дорогой мой человечище.

Барбудов дал Сергею Сергеевичу удостоверение, тот попытался открыть книжечку, заглянуть внутрь, но книжечка оказалась склеена намертво.

— Мне нужны беспартийные активисты, которые пользуются доверием населения, — сообщил Барбудов. — А то нам, диктаторам, так трудно в одиночестве!

Он обнял Сергея Сергеевича за плечи и повел к двери. У выхода обернулся и вытащил пистолет.

— Не надо, — сказал Сергей Сергеевич.

— Нет, надо! — крикнул Барбудов и выстрелил в директора Райзмана. — За всех погубленных тобою детей!

Сергей Сергеевич вырвался из объятий Барбудова и побежал на улицу.

Барбудов гнался за ним и управлял движением Сергея Сергеевича.

Сергей Сергеевич успел заметить, что на всех домах уже висят портреты Барбудова — в косоворотке или в черном мундире — с надписями: «Наш отец — патриотизм без косых, черномазых и интеллигентов!», «Он не забудет мать родную», «Плоть от плоти, кровь от крови». Некоторые портреты разевали рот и говорили речи, но на бегу Сергей Сергеевич не успевал услышать, что они произносили.

Вскоре они оказались на вокзале. Играл духовой оркестр. Барбудов взбежал на трибуну и встал рядом со старым мэром.

— Мы будем достойны! — закричал он. — Доверия! Мы подхватим ваше знамя! Наше знамя!

Бывший мэр, Пичугин, из секретарей горкома, одряхлевший на этом сытом месте, вздыхал, как морж, и никак не мог понять, что произошло.

— От имени общественности слово прощания произнесет наш любимый учитель биологии…

Сергей Сергеевич догадался, что речь идет о нем, и, пытаясь спрятаться, сел на корточки.

Но Барбудов указал на него пальцем.

Сергей Сергеевич с некоторым успокоением понял, что сидит уже не на корточках, а на ночном горшке. Толпа перед ним расступилась, телевизионная камера жужжала прямо в лицо.

— Иди с горшком, — потребовал Барбудов.

— Не могу! — отозвался Сергей Сергеевич.

— Он у нас принципиальный, — сказал Барбудов, склоняясь к уху предшественника. — Быстро, в поезд. Все готово.

Мэра, его заместителей и иных важных персон старого времени бегом сопроводили к вагонам. Сергей Сергеевич стоял с горшком и не знал, куда его вылить.

— Постыдился бы, — сердилась заведующая музеем. Барбудов стоял на трибуне и махал рукой вослед поезду. Мэр и его заместители высунулись в окна и махали в ответ. Когда они чуть проехали, поезд взорвался, и его обломки усыпали пути.

На площади скопилось много людей, и все кричали «ура» Барбудову.

И тут паровозная труба спустилась и ударила Сергея Сергеевича по голове… И он пошел домой. Из последних сил доплелся до койки и, хотя день еще не кончился и музыка играла из-за ставен, рухнул на диван…


Он проснулся.

Утро было светлым и чистым, за окном пели птицы и перекликались автомобильные гудки. У соседей заиграло радио.

Сергей Сергеевич лежал, не в силах свалить с себя гнет ужаса.

Приснится же такое!

Как только он подумал о кошмаре, сразу охватила тревога: кто же победил на выборах?

Босиком Сергей Сергеевич подбежал к телефону.

Он позвонил в школу. Долго не подходили. Старого учителя начала глодать тревога. Но тут он услышал ворчливый голос Нюши, пожилой уборщицы, знавшей в городе всех и вся.

— Нюша, — закричал Сергей Сергеевич. — Почему никто не подходит?

— Некоторым спи, сколько желаешь, а другие должны подводить бессонные итоги.

— Ты скажи, кто победил?

— Бешбармак взял верх, наш-то теперь подавать будет на пересчет, а какой пересчет, если у Бешбармака перевес в двадцать процентов. Нельзя народ мучить недоплатами и, прости за выражение, коррупцией.

— То есть у нас теперь… национальные патриоты в городе?

— Они самые, милый, они самые.

— И талоны уже выдают?

— Вот этого не скажу, — ответила Нюша. — Если больше вопросов не имеешь, я пойду убираться, а то нашкодили за вчерашний день — тут бригада нужна, а не одна старуха на нищенской зарплате.

Сергей Сергеевич долго не мог заставить себя выйти на улицу.

Кошмар, привидевшийся только что, оказался лишь репетицией к реальности.

«Ну нет! — сказал он себе. — Ну уж нет! Общественность не допустит! Есть же в городе здоровые силы. Мы можем объединиться и дать отпор. Москва не за горами».

Сергей Сергеевич решительно оделся, но, правда, при этом с внутренним ужасом прислушался, не раздастся ли звонок в дверь. И когда звонок все же раздался, то он пошел к двери без задержки, обреченно и подавленно.

За дверью стоял молодой человек, в котором Сергей Сергеевич узнал своего бывшего ученика Пашу Иерихонского. В черном мундире без знаков различия. Он был худ, бледен и восторжен.

— Простите, что я поднял вас с постели, Сергей Сергеевич, — сказал он.

— Но сегодня наш день — день победы национальной идеи!

— Начинаем выяснять состав крови? — спросил Сергей Сергеевич. — Или искать чернозадых?

На лице Паши Иерихонского отразилось удивление.

— Как вы можете так говорить? — спросил он. — Я же был вашим учеником! Неужели вы капитулируете? Неужели вы не могли вложить в меня доброго и вечного?

Сергей Сергеевич смолчал.

— А я вам пригласительный билет принес, — обиженно сказал Паша. — Мы устраиваем галаконцерт. Вы в первом ряду, через два места от Никифора Фокиевича.

— Это кто еще?

— Это наш вождь, Барбудов. — Паша зарделся.

— Ах да, он же по документам проходил. А где прежний?

— На вокзале. Как с утра сдал дела, помчался в Тулу жаловаться. Только уж очень большой разрыв в голосах — народ знает, в каком направлении лежат его успехи.

— А гулять по улицам не опасно? — спросил Сергей Сергеевич.

— Мы для того и пришли к власти, — серьезно сказал молодой человек, — чтобы навести порядок в нашей области. Настоящий, справедливый порядок, невзирая на лицо, национальность и политику. Вы меня понимаете?

— Пока не очень, — признался учитель. — Ну, давай билет. Заранее отпечатали?

Юноша лукаво улыбнулся:

— Мы были уверены в своей победе, Сергей Сергеевич.

Сергей Сергеевич стал читать программу концерта.

Там была музыка Вагнера, Моцарта… но, с другой стороны, Мендельсона и Дунаевского. А также народные песни, включая солистов областной филармонии.

Дождавшись, когда Паша уйдет, Сергей Сергеевич вышел за ним на улицу.

Улица была обыкновенной. И то слава Богу! Люди ходили, машины ездили. Встретились, правда, двое юношей в черных мундирах, но они скромно уступили Сергею Сергеевичу дорогу.

На каланче пожарной команды висел портрет Барбудова. Он держал в руке томик Пушкина. Надпись на плакате звучала несколько загадочно: «И друг степей калмык!»

— В каком смысле? — вслух сказал Сергей Сергеевич, и некто в черном, следовавший за ним, произнес:

— В смысле дружбы народов.

Вглядевшись в черты лица человека в черном, Сергей Сергеевич узнал Барбудова.

— Здравствуйте, — сказал учитель. — Не думал, что в утро победы вы пойдете гулять по улицам.

— Это мой долг, — скромно ответил Барбудов. — Мне нужно как можно лучше уяснить характер состояния дорожного покрытия, и в то же время хочу понять, нет ли перегибов.

— Что вы имеете в виду?

— Ну вот, смотрите! — Барбудов показал на свой портрет, висевший на пожарной команде. — При чем здесь калмыки? На ваше счастье, я рядом оказался, а без меня вы бы черт знает что подумали! Решили бы, что я и есть лицо калмыкской национальности.

— Это ужасно!

Барбудов не уловил иронии и поспешил в здание пожарной команды, чтобы навести там порядок.

Догнал он Сергея Сергеевича на перекрестке, у клумбы, которую пытался возродить каждый новый мэр, но эта затея всегда проваливалась.

— А я смогу, — сказал Барбудов. — Даже если будем держать здесь круглосуточный караул и расстреливать каждого, кто подойдет на десять шагов. Как вы думаете, подействует? Надо с экологами посоветоваться.

— Экологи вам посоветуют, — согласился учитель.

— Но в первую очередь меня беспокоит внешний вид моих помощников. Уж очень они воинственные. А ведь у нас воцаряется ласка!

— Что воцаряется? — переспросил учитель.

— Ласка, любовь к людям, забота о стариках и младенцах… Как вы думаете, меня правильно поймут, если я легализую проституцию?

— Неправильно.

— Вот и я этого боюсь. А ведь напрасно. Если мы будем держать секс под контролем, то спасем девочек от венерических заболеваний.

И исчез Барбудов, словно его и не было.

На углу стояли веселого вида «гвардейцы» и выдавали прохожим апельсины из большой корзины, что стояла перед ними. Люди брали. А если кто не брал, «гвардейцы» с хохотом разбивали ему о лоб яйца, которые лежали в другой корзине.

Сергей Сергеевич взял апельсин.

И сказал:

— Шутки у вас дурацкие!

— Так у нас праздник, Сергей Сергеевич, — возразил один из них. — Завтра примемся за работу, будем чистить и мыть нашу державу, чтобы не было нам с вами за нее обидно. Едут к нам помощники со всех краев уничтоженного демократами родного Советского Союза.

— Ты не прав, Викентий, — прервал его товарищ. — Скажи: Великая Россия. Ве-ли-кая Россия.

И со смехом он разбил яйцо о лоб своего напарника.


Впрочем, подумал Сергей Сергеевич, на деле оказалось все куда более обыкновенно, чем во сне. Конечно, есть некоторые странности в поведении — но как можно было ожидать точного повторения пройденного? Может, даже свежая струя, какой бы странной ни казалась она непривычному взгляду. Но, в конце концов, из чего выбирать? Так ли уж лучше был предыдущий жулик, который не способен был видеть ничего, кроме собственного кармана, и полагал, что лукавое служение Туле и лично товарищу Белугину спасет его от всяких бед?

На главной площади, за памятником Ленину, который указывал на разрушенную еще до войны церковь, собралась толпа горожан. Там была выстроена эстрада. «Умеют же, черти, у нас работать, когда захотят!» — умилился Сергей Сергеевич.

Вокруг эстрады стояли очевидцы, а на ней под аккомпанемент трех баянов плясал «Камаринскую» директор школы Райзман. Плохо плясал, но старался. Он был потен и растрепан.

— Илья Семенович, отдохнули бы!

— А кто будет изображать радость? — запыхаясь, спросил директор школы.

— Вы меня готовы заменить?

— Если вам плохо, то разумеется.

Сергей Сергеевич направился к эстраде. Над ней был протянут розовый в цветочках плакат:

> ЖИЗНЬ ПРИ БАРБУДОВЕ СТАНЕТ ЛУЧШЕ, СТАНЕТ ВЕСЕЛЕЕ!

— Сергей Сергеевич, — попросил его Паша Иерихонский, — не мешайте представителям национальных меньшинств выражать свою радость. Веселье должно быть непринужденным.

Он переоделся: на нем был длинный, до земли, халат, а на голове полотенце, перехваченное толстыми веревками. В руке была большая кружка. На ней наклеены буквы:

«Помогите голодающему Ираку!»

— Стоит ли нам ввязываться? — спросил Сергей Сергеевич.

— А как же? — растерялся Паша.

Барбудов, вышедший из толпы, обнял Сергея Сергеевича за плечо и повел прочь.

— Нам нелегко, — говорил он. — Со всех сторон непонимание, иногда даже злоба. Мы же хотим создать нечто чистое, без примесей. Вам приходилось читать труды академика Гумилева? Кстати, сын Анны Ахматовой, немало пострадавшей от сионистов. Он много пишет о витальности, о жизненной силе народов, которая зависит от чистоты расы. Кстати, еврейская национальность, по мнению этого великого ученого, лишена чистоты и витальности. Вы представляете? У меня просто глаза открылись, когда я прочел.

Барбудов подвел Сергея Сергеевича к полянке за площадью, где обычно летом проводились танцы. На полянке лежало много металлических частей, а также два или три полуразобранных автомобиля. Вокруг них весело, с прибаутками, суетились молодые люди в спецовках или просто в трусах.

— Вот и добровольцы, — с улыбкой сказал Барбудов. — Собираем танки в помощь соотечественникам в ближнем и дальнем зарубежье. И ваш совет нам тоже пригодится…

— Мой совет? — удивился Сергей Сергеевич.

— Не виляйте, не виляйте, дорогой учитель. Вы биолог, а в мире голодают миллиарды несчастных людей. Да вы посмотрите вокруг! Разве на пенсию проживешь? А индонезийцы? А, извините за выражение, негры? Все голодают! Дадим вам лабораторию, если хотите — институт. Будете вы у нас разрабатывать дешевую пищу для голодающих! Пора подумать об этом. Ну как, готовы?

— Боюсь, не по плечу…

— Мы вам помощников подберем, добровольцев, славных ребят, с хорошими анкетами.

— Ну уж и не знаю…

— А мы вам уже и здание выделили!

Защитник голодающих поднял палец, и перед ними остановился «мерседес», за ним два мотоцикла и три джипа сопровождения. В мгновение ока Сергея Сергеевича затолкали на заднее сиденье.

Вышли они возле детского дома. Здание небольшое, построенное еще до революции как приютское.

Через боковые окна вылетали кроватки, одеяла, тумбочки и детские игрушки. Рядом с дверью уже прибивали мраморную вывеску:

> ИНСТИТУТ БИОЛОГИЧЕСКОГО ДОСТИЖЕНИЯ

— Заходите, заходите, не стесняйтесь, — сказал Барбудов. — Здесь все свои.

Растерянный Сергей Сергеевич последовал за Барбудовым внутрь. Там было пусто, на лестнице как раз раскатывали ковер.

— Сейчас ваш кабинет покажу, — сказал Барбудов.

В коридоре второго этажа стояли кучкой дети.

— Некоторых воспитанников пока оставим тут, — сказал Барбудов, — может, они вам пригодятся.

Он открыл дверь в обширный кабинет с табличкой «Директор С.С.Вальков». Кабинет был огромен — бывшая столовая вместе с кухней.

— Будете иностранные делегации принимать, — сказал Барбудов.

— А где лаборатории? — спросил Сергей Сергеевич. Разумеется, в этой оперативности было нечто пугающее… но и лестное для старого учителя. Всю жизнь он стремился к большой науке, и всю жизнь его туда не пускали.

— Все в подвалах и наверху. Начинайте работать, подбирайте персонал. Заместителем будет Паша Иерихонский.

И тут же исчез, словно и не было.

Сергей Сергеевич уселся в мягкое кресло. Нажал кнопку селектора. Наугад.

Тут же открылась дверь, и хорошенькая девица заглянула внутрь.

— Вызывали, Сергей Сергеевич?

— Потом, потом, — испуганно сказал Сергей Сергеевич и попытался взять себя в руки. — Извините, как вас зовут?

— Леокадия, — сказала девушка. — Можно просто Люся.

— Я вас позову, если что.

— Слушаюсь, шеф, — сказала девушка. — Только учтите, никакого секса в рабочее время! После шести — пожалуйста, служебный комплект белья уже получен.

— Вот это лишнее, — заявил Сергей Сергеевич.

— У нас все теперь будет делаться только для счастья народа, — сказала девушка и вышла из кабинета. Юбка сильно обтягивала ее зад, но в одном месте материя оттопыривалась: угадывался пистолет.

«Ну что ж, — подумал Сергей Сергеевич, — девочке приходится охранять свою честь».

Он углубился в чтение документа, лежащего в папке на столе.

«Комплекс мер по осчастливливайте населения гор. Веревкина (с распространением опыта на всю державу). Докладная записка».

В записке говорилось, что все беды идут оттого, что в мире развелось слишком много лишних ртов — несчастных голодающих людей, которые уже не приносят пользы и не представляют ценности как генетический материал. Задачей института является разработка средств по ликвидации этой проблемы. Наиболее цивилизованным средством является переработка лишнего населения в удобрение для увеличения урожая. Однако, учитывая общий гуманный характер позиции доктора наук Барбудова и его партии, все мероприятия этого рода проводятся только на основе добровольного согласия сторон и полной радости. Для первых опытов выделяются воспитанники детского дома гор. Веревкина, относящиеся к кавказской, еврейской и цыганской национальностям.

Записка была подписана Вальковым С.С., директором Института биологического достижения.

Сергей Сергеевич в ярости нажал на кнопку.

Вошла полная брюнетка средних лет.

— Вызывали? — спросила она.

— Где Люся?

— Люся на сексуальном обслуживании делегатов профсоюзного семинара, — сказала брюнетка. — Меня зовут Кларой.

— Клара, там в коридоре дети!

— Шестнадцать человек. Ваши указания?

— Накормить!

— Невозможно, Сергей Сергеевич, — сказала Клара. — Детская столовая закрыта и переведена в казармы гуманитарной помощи. Есть только лимитный буфет для руководства и научных сотрудников.

— Почему нет столовой?

— Зачем кормить? Уже подготовлены чаны для варки.

— Вы что, с ума сошли?!

— Есть мнение, что это не дети, — твердо сказала Клара. — Это инопланетные пришельцы, которые хотят нас покорить.

Сергей Сергеевич вылетел в коридор.

Снизу поднимался пар.

Паша Иерихонский вел по лестнице первую девочку. За ним парами шли остальные воспитанники.

— Стойте! — закричал Сергей Сергеевич. — Вы куда?

— Дезинфекция! — радостно сообщил Паша.

Сергей Сергеевич обогнал процессию. Внизу в вестибюле стояли большие котлы. Возле них — доброго вида старушки в синих халатах.

— Раздевайтесь, дети, — сказал Паша, — мы сейчас будет дезинфицировать ваше бельишко.

Дети начали раздеваться.

— Прекратите! — закричал старый учитель.

Дети, смеясь, кидали в кипящие котлы свои трусики, маечки и платьица.

Старушки ворошили белье в котлах длинными палками.

— Какой запал! — засмеялся Барбудов, подойдя сзади. — Неужели вы думали, Сергей Сергеевич, что мы изверги? Мы за чистую нацию, но с помощью гуманизма.

— А дети?

— Детям ничего не будет. Постирают — и играть на полянку. Поехали, Сергеич, на семинар. Надо обсудить хозяйственные дела. Как бы шахтеры не стали бастовать.

— Какие шахтеры?

— А для руководства институтом у вас нервишки не годятся…

От дверей Сергей Сергеевич обернулся и увидел, что Паша поднимает над котлом девчушку. Малышка старается закричать, но только сипит от ужаса.


Сергей Сергеевич проснулся.

Он лежал на родном продавленном диване — потный и несчастный. Как же прошли выборы?

В дверь позвонили. За дверью стояла Зинаида из жэка. За ней Ким Корай из избирательного участка, наблюдатель.

— Ах, это вы, — проговорил Сергей Сергеевич. — Ну, как дела?

— Вальков? Сергей Сергеевич? — спросила Зинаида, будто раньше соседа и в глаза не видела. — Вам талоны положены.

— И удостоверение по форме номер два, — добавил Ким Корай. — О чистоте расы и намерений. Получите и распишитесь.

Над Веревкином стояла тишина, прерываемая редкими выстрелами.