# Подоплека сказки

Кир Булычев

## Кир Булычев. Подоплека сказки


Появление археологической экспедиции в окрестностях города Великий Гусляр было сенсацией куда более неожиданной, чем, скажем, прилет космического корабля с Сириуса.

Это не означает, что в Гусляре не было археологических ценностей. Своими корнями история города уходит в далекое прошлое. А если как следует поискать в соседних лесах и по берегам озер, найдутся и стоянки троглодитов, и остатки древних скитов и даже языческие капища. Не исключено, что в сосновом бору за озером Копенгаген, куда дороги нет, стоит, упорно упоминаемый в легендах, ушедший в болото город Крутояр.

Но при таком потенциальном богатстве тех мест, археологи их не жаловали. Они пытались оправдать свое безделье дикостью здешних мест, молчанием о Великом Гусляре «Повести Временных лет» и «Слова о полку Игореве». На самом деле они панически боятся гуслярских лесных комаров, которые отличаются злобным нравом и чужаков бьют с лета.

И вот свершилось! Самая настоящая археологическая экспедиция, во главе с рыжим кандидатом исторических наук Анатолием Борисовичем Гамалеевым, разбила лагерь в двух километрах от города, там, где в реку Гусь впадает ручей Старока, и где возвышается обширный и крутой лысый холм, издавна известный под характерным именем Городище.

Несмотря на относительную молодость, тридцатилетний Анатолий Борисович был ветераном девяти экспедиций, изнывал от жажды в Туркмении, замерзал на Чукотке, чуть не утонул при раскопках Червяковского водохранилища, был трижды арестован в пограничной зоне на Кавказе. Он был без корысти предан Археологии, но долго оставался в ней на вторых и третьих ролях, несмотря на то, что ему всегда сопутствовала удача.

Как известно, удача в археологии играет куда большую роль, чем в сапожном деле или при эксплуатации атомных ледоколов. Если ей вздумается, она одарит сказочной славой профана Шлимана и отвернется от неизвестного нам профессионала, который из-за этого за сорок три полевых сезона соберет лишь тонну кухонных черепков.

Везение Анатолия Борисовича было притчей во языцех университетских коллег. Ну кто еще, будучи студентом и убегая от сторожа совхозного виноградника, умудрится провалиться в гробницу хазарского хана, откуда он выберется лишь на третьи сутки, обросший огненной щетиной, умирающий от жажды, но не тронувший ни одного из ста восьмидесяти пяти золотых предметов и трехсот сосудов, которыми была наполнена гробница! Тем не менее в специальной литературе, не говоря уж о средствах массовой информации, будет сообщено, что гробница хазарского кагана Купака обнаружена экспедицией доцента Спирина, который, если обратиться к документам, в те дни болел скарлатиной в Ростове. Правда, Спирин успел вернуться к последнему дню сезона и подписать отчет, а затем многократно выезжал за рубеж со слайдами и докладом о сенсационной находке.

Не менее известен в кругах археологов случай при раскопках кургана Кривая могила. Курган был ограблен еще скифами и начальник экспедиции Муля Дудкин готов был удовлетвориться остатками конской сбруи и костями принесенных в жертву рабов, оставленными грабителями для археологов, однако интуиция подсказала Толе Гамалееву, что уходить с Кривой могилы рано.

Ночью он сидел на склоне разворошенного кургана, целуясь с экспедиционной поварихой Аришкой, из местных жителей. В один прекрасный момент страстная повариха откинулась назад и прошептала: «Ой, какие вы настойчивые!». Намереваясь подчиниться властному шепоту, Толя оглянулся, не бродит ли по соседству кто-нибудь из коллег, могущих ложно истолковать значение этой интимной сцены, и тут его случайный взгляд отметил неровность склона. «Погоди, Ариш», — сказал он поварихе, с трудом освободился от ее объятий и пополз к отмеченному месту. Приложив ухо к земле, Толя убедился, что от этого места исходит иная, чем от прочих, эманация и удовлетворенно произнес: «Здесь!». Что сказала на это Аришка, история умалчивает, зато известно, что с рассветом Толя начал копать сам, а после завтрака к нему присоединились товарищи во главе со скептически ухмыляющимся Мулей Дудкиным. К полудню лопата Гамалеева ударилась о край бревенчатого сруба. Это было более позднее впускное погребение, в котором, помимо прочего, лежала совершенно неповрежденная золотая ваза со сценами из Амазономахии, исполненной греческим ювелиром, жившим среди королевских скифов. Разумеется, Дудкин прославился и поехал на конгресс в Рио-де-Жанейро, а Гамалеев остался в университете сдавать кандидатские минимумы и склеивать керамику.

Гамалееву принадлежала находка на мысе Дежнева резного моржового клыка с нанесенным на него путем миграции протоиндейцев в Америку. В то время Толя работал в экспедиции Арутюняна и хоть Арутюняну этот клык был вовсе не нужен, потому что опровергал его гипотезу о передвижении народов, он вошел в историю как «Клык Арутюняна». О Толе ни слова!

Так продолжалось десять лет. На исходе этого срока Анатолий Борисович обратился в инстанции с просьбой дать ему под начало любую, самую замухоренную экспедицию, но назначить его начальником.

Собрались корифеи археологии. Им не хотелось отпускать Гамалеева в вольное плавание, потому что у каждого из них были свои эгоистические планы и надежды, связанные с Толей. Но так как вслух о таких надеждах они говорить не смели, то в конце концов коварно порешили отдать Гамалеева на съедение гуслярским комарам. Тем более, что экспедиция в те края была запланирована еще в начале двадцатых годов.

Корифеи надеялись, разумеется, что Гамалеев струсит и откажется от гуслярских лесов, но Толя с радостью схватился за открывшуюся вакансию. Он верил в свою звезду.

Несмотря на то, что экспедиция была невелика (сам Толя, аспирант Лютый, три студента и шесть рабочих из местных старшеклассников), с первого же дня работы пошли битые горшки, пряслица, шейные гривны, бересты, подвески и неизвестные предметы культового назначения. Корреспондент гуслярской газеты Миша Стендаль буквально дневал на раскопках в ожидании очередного чуда. В воскресных выпусках газеты регулярно публиковались его заметки «Героическое прошлое нашего края?», «А был ли город?», «Мы потомки славных предков?». Стендаль был склонен к риторическим вопросам.

Мостовые в поселении, раскрытом археологами на Городище, были сложены из могучих лиственничных бревен. По мере износа предки клали новый слой бревен на предыдущий. И это давало возможность установить возраст каждой из мостовых, а потому и всего городища.

С этой целью в середине июля Анатолий Борисович, захватив также наиболее ценные находки, уехал в Новгород, чтобы посоветоваться со знаменитым профессором Яновым, докой по этой части.

Совещания в Новгороде затянулись на неделю, аспиранты, оставленные без присмотра, вставали поздно и ложились заполночь, влюблялись в Гуслярских барышень и купались до одури в реке Гусь. Но Анатолий Борисович отсутствовал не впустую. Задержался он потому, что сделал, оказывается, открытие настолько большое, что ему никто не поверил, как не поверили в свое время открывателю Трои археологу Шлиману.

Верхние мостовые Городища относились к раннему средневековью, когда там был город, впоследствии перенесенный туда, где теперь стоит Великий Гусляр. Под этими мостовыми оказался толстый слой пустой земли и валунов, а еще ниже — снова пошли мостовые. Эти, нижние, мостовые оказались древнее Вавилона и Иерихона, о чем свидетельствовала дендрохронология, определяющая даты по срезам бревен.

Самое разумное было свернуть раскопки, чтобы не стать посмешищем. Но Толя был не таков. Смелая интуиция заставила его вспомнить о сомнительной и даже порочной гипотезе, высказанной Салимой Хабибовной Мансуровой, сотрудницей Шамаханского районного музея. Салима Хабибовна высказала в республиканской печати предположение, что помимо известных исповедующему марксизм человечеству эпох рабовладельческой, феодальной и первобытно-общинной существовала еще и неучтенная эпоха, название которой она дать не осмелилась. Эпоха эта разместилась между предпоследним и последним ледниковым периодами и практически не оставила следов, так как они были стерты ледником с лица Земли. По той же причине, а также ввиду невысокого уровня социально-экономического развития, исчезли материальные следы этой эпохи. Но осталась народная память.

Салима Хабибовна утверждала, что люди ничего целиком не придумывают, а в основе всех, казалось бы самых невероятных выдумок, лежит историческая правда. Нападения половцев на русские земли и деяния Ивана Грозного отразились в фольклоре и частично модифицировались. Чем дольше от нас отстоит событие, тем большим налетом неправдоподобия оно покрывается. Эпоха Мансуровой отстоит от нас так далеко, что факты ее биографии скрылись под очень толстым слоем времени. И все же их можно угадать.

Салима Мансурова утверждала, что последний ледниковый период, погубивший множество животных, типа саблезубых тигров или мастодонтов, погубил также и цивилизацию, которая бурно развивалась в те тысячелетия. Однако шла она иными путями, чем наша. Разумные существа той эпохи не трудились, зато отличались удивительными качествами и память о них осталась в таких сказочных персонажах, как Кащей бессмертный, гномы, лешие, русалки и так далее. Обладая громадными возможностями в духовной сфере, эти существа не смогли освоить материальных ресурсов и изнежились. Ледниковый период застал их врасплох и они либо вымерли, либо совершенно одичали в борьбе с холодом и льдами. Так что после ледникового периода человечеству пришлось все начинать заново.

Разумеется, научная общественность отнеслась к сообщению Салимы Хабибовны с иронией. Посмеялся над ним и Толя Гамалеев, но потом задумался ибо любил смелые гипотезы и даже назвал для себя ту эпоху эпохой Легенд.

* * * Бревна мостовой, обнаруженные Анатолием Борисовичем на высоком крутом холме у Великого Гусляра, были такими древними, что специалисты не смогли их датировать. Тогда Анатолий Борисович побежал к палеоботаникам и они подтвердили, что лиственница, из которой сложены мостовые вовсе не лиственница, а ископаемая лиственница, исчезнувшая на Земле как раз в начале последнего ледникового периода.

Вернувшись в Великий Гусляр, Толя написал дружеское письмо Салиме Хабибовне, а затем сделал сообщение для гуслярской прессы, то есть лично для Миши Стендаля. Результатом чего явилась заметка в газете, которая называлась: «Древнейший город на Земле — Гусляр?»

Жители Великого Гусляра с интересом посещали раскопки, которые возобновились после возвращения Толи Гамалеева и предлагали ему добровольные услуги. Многие из них давно подозревали, что Великий Гусляр — древнейший город на свете, так что не удивились. Теперь на раскопках трудились вдесятеро больше работников, а Толя потерял сон и аппетит — его приходилось каждый вечер связывать и запирать в палатке, чтобы не ночевал на раскопе.

Следует сказать, что предметов быта в поселении легендарной эпохи попадалось немного. И это понятно. Если верить гипотезе Мансуровой, люди, наши непосредственные предки, в ту эпоху занимали подчиненное место. Они обитали в примитивных хижинах, спасаясь от постоянных раздоров и схваток, которые кипели вокруг. Богатыри сражались с драконами, волшебники заколдовывали красавиц, феи порхали над долинами, русалки рвали сети… Мало где людям удавалось объединиться, построить укрепленные поселения. Они старались строиться в стороне от излюбленных волшебниками путей. Толя предположил, что предки гуслярцев уцелели и сберегли независимость на холме Городища, потому что гуслярский комар уже в те времена был настолько злобен, что волшебники не посмели с ним состязаться.

Тем временем сенсационные находки продолжались. Десятого августа из земли показалась большая кость, за ней другая. При дальнейших раскопках обнаружилось, что это — фаланги пальцев крупного дракона, который старался пробиться в Городище, но погиб у его ворот. Голов у дракона было три. Все три были найдены тринадцатого. Они оказались так велики, что в каждой можно было устроить пивной ларек.

Пока добровольцы раскапывали дракона, Анатолий Борисович посвятил все свое время изучению остатков дворца, в котором обитал князь города. Дворец был тоже деревянным, от него мало чего осталось. Остатки дворца несли следы пожара. Это означало, что когда-то кому-то из врагов все же удалось взять город штурмом или обманом. Среди угольев Толя отыскал каменный трон, подлокотники и сидение которого были сильно стерты от длительного употребления. В тронном помещении удалось также раскопать оружие — наконечники стрел и копий, обломок щита и каменное ядро. Были обнаружены также украшения, немногочисленные предметы быта и черная непрозрачная бутыль.

Четырнадцатого августа аспирант Лютый, работая за троном, отыскал в спекшейся золе смятую царскую корону, сделанную из низкопробного золота. Радости гуслярцев не было предела. Нашлось неопровержимое доказательство того, что некогда Гусляр был суверенным царством!

В атмосфере приподнятости и народного энтузиазма раскопки продолжались.

В одном месте, сразу за стеной дворца, слой сгоревшего дерева был толще, чем в других местах. Это доказывало, что здесь стояла башня. Там Толя Гамалеев нашел несколько медных гвоздей, а также изображение небольшой птицы, которая, возможно, выполняла роль флюгера. Птица была золотая, полая внутри. От искусно сделанных ножек, оканчивавшихся медным штырем для крепления, до гребешка на макушке она достигала шестнадцати сантиметров. Глаза птицы были сделаны из темного агата, а перья уточнены резцом. Птица была как живая, поражала своей примитивной выразительностью, сказочностью и отличием от всех известных искусству стилей и школ. Уже одной этой находки было бы достаточно, чтобы прославить Гамалеева.

Гамалеев разрешил Стендалю сфотографировать птицу, а затем осторожно запаковал ее в большую коробку из-под дамских сапог.

Слух о находке птицы быстро разнесся по городу. Уже после обеда некоторые жители стали подходить к раскопкам, вызывать Толю с просьбами показать птицу. Возникло даже подозрение, что она инопланетного происхождения. Некоторое время Толя сопротивлялся, так как не хотел отвлекаться от любимого дела, но потом поддался настойчивым просьбам и пригласил зрителей к себе в палатку. Птица лежала на столе рядом с бутылью и обломком щита.

Она произвела большое впечатление на собравшихся и Корнелий Удалов из стройконторы сказал:

— Где-то я такую видел.

Другие тоже согласились, что птица имеет с чем-то сходство. Потом старик Ложкин сказал:

— Полагаю, что это сходство с петухом.

— Первобытный петушок, — сказал Удалов. — И со штырем. Зачем он им был нужен?

— Есть целый ряд предположений, — сказал Гамалеев. — Я склоняюсь к мысли, что эта птица должна была украшать собой жреческий жезл или царский скипетр.

— Какие в Легендарную эпоху жрецы? — удивился Миша Стендаль.

— И зачем скипетр? Ведь это все потом уже придумали, после ледниковых периодов, — поддержал его Грубин.

— Может быть… — задумчиво произнес Толя, поворачивая петушка в руке. — Но какая у птицы может быть сказочная функция?

— А вот американский писатель Вашингтон Ирвинг… — начал образованный старик Ложкин и тут же Удалов, который, к сожалению, Вашингтона Ирвинга не читал, перебил его:

— Ясное дело! — сказал он. — Это Золотой петушок!

— Вот именно! — повысил голос Ложкин. — Учтите, что я первым сказал. Это бродячий сюжет, оставшийся от Легендарной эпохи. Видно в те времена эти петушки изготовлялись почем зря. Стояли они на вершинах башен и крутились в ту сторону, откуда шла опасность.

— Ку-ку! — вспомнил Грубин. — Царствуй, лежа на боку.

— Не может быть! — возрадовался Анатолий Борисович, который был склонен прислушиваться к мудрым советам. — Разумеется! Очень похоже! Но как проверить?

— Проще простого, — сказал Удалов. — Укрепим его на пожарную каланчу посреди Гусляра и будем смотреть, куда петушок повернется.

— Бред какой-то! — возмутился Миша Стендаль. — И сколько же мы будем ждать?

Удалов не ответил. Он понял, что Стендаль по большому счету прав. Вряд ли скоро половцы или татаро-монгольские захватчики нападут на Великий Гусляр.

— Ну тогда, — сказал старик Ложкин, — воздвигнете столб возле экспедиции и будете ждать. Экспедиции грозит куда больше опасностей, чем районному центру.

Хоть никто не знал, что за опасности могут подстерегать археологическую экспедицию, времени терять не стали, притащили с берега бревно, заострили его, вкопали и укрепили сверху золотого петушка, несмотря на вялые протесты руководителя экспедиции, который опасался, что петушок может стать жертвой злоумышленника и пропадет для науки.

Жители Великого Гусляра коллективно поклялись, что в городе не найдется такого варвара. И петушок, отмытый, как новенький, гордо поднял гребешок над лагерем экспедиции.

Весь следующий день нескончаемым потоком шли к лагерю гуслярцы. Стояли, смотрели на петушка, ждали, когда он повернется, хоть куда-нибудь. Но петушок стоял неподвижно.

Гамалеев тоже часто отрывался от раскопок и, прикрыв глаза от солнца ладонью, всматривался в петушка. С одной стороны, ему не хотелось набегов и опасностей, с другой — желательно, чтобы петушок заработал. Это будет замечательное и неотразимое свидетельство в пользу Легендарной эпохи.

Ни в тот день, ни на следующий, петушок не шелохнулся. Завистливый к славе начальника аспирант Лютый сказал в кругу своих знакомых:

— Во-первых, сказочного петушка не было, он плод литературного творчества А.С.Пушкина, а, во-вторых, наш дорогой начальник сошел с ума на почве бредовой идеи.

Толя нечаянно подслушал эти слова. Он был внутренне согласен с аспирантом Лютым. Конечно, в высшей степени наивно прикреплять ценную археологическую находку на заостренное бревно и ждать от нее работы. Притом сказочной.

Но снять петушка он не мог. Что-то сопротивлялось внутри. Словно само Городище оказывало волшебное влияние на археологов.

И петушок остался на вершине бревна.

Вдруг, на третье утро, часов в десять, когда все уже трудились на раскопе, а первые зрители из города начали собираться под холмом, при полном безветрии, золотой петушок дрогнул, скрипнул и медленно повернулся в сторону шоссе.

— Ой! — сказал кто-то детским голосом. Было так тихо, что все услышали. Старик Ложкин, который стоял там с подзорной трубой, обернул ее в сторону шоссе.

— Голые суеверия, — злобно произнес аспирант Лютый. И чтобы доказать, что он выше суеверий, Лютый взял длинную палку, подошел к бревну и, встав на цыпочки, дотянулся концом палки до петушка.

Окружающие были так возмущены этим демонстративным поступком, что не успели ничего сказать, как, сильно толкнув петушка в клюв, аспирант Лютый отвернул его на девяносто градусов от шоссе.

— Вот так-то, — сказал он нагло, оборачиваясь к зрителям. — Его же ветром повернуло!

— Как ты смел! — закричал Гамалеев. — Палкой! По уникуму!

— Был бы уникумом, давно бы вернулся в исходное положение, ответил аспирант.

— А вы лучше поглядите! — прервал конфликт Удалов. — На петушка поглядите!

Петушок (а было полное безветрие) медленно и упорно, будто кто-то тащил его за клюв, вернулся в исходное положение — клювом к шоссе.

Тут у аспиранта Лютого опустились руки, а на шоссе показалась черная точка.

В экспедицию ехала ревизия из Москвы.

Ревизия — гость непрошенный и нежеланный, особенно для такой маленькой и бедной экспедиции. Но кто-то где-то, выбирая маршрут для ревизии, ткнул пальцем в Великий Гусляр.

Ревизоры были строги, они не только просмотрели все ведомости и нормы питания сотрудников, но даже пересчитали лопаты и сняли показания спидометра у экспедиционного «рафика». Все обошлось, но работа экспедиции затормозилась. Ведь Анатолий Борисович был материально ответственным лицом и два дня подряд оправдывался, хоть и не был виноват. Перед ревизией положено оправдываться.

Когда ревизия, наконец, отъехала, Гамалеев сказал Корнелию Удалову:

— Спасибо, Корнелий Иванович. Именно вам принадлежит честь открытия. Именно вы связали нашу находку с известной сказкой. Как человек и ученый я вам многим обязан. Просите, что хотите, никогда не откажу.

— Эх, что с вас взять, с археологов, — вздохнул Удалов. Но был польщен признанием. — Как-нибудь сочтемся.

— Я своих слов на ветер не бросаю, — сообщил Толя.

— Отложим этот разговор, — великодушно сказал Корнелий.

С тех пор даже аспирант Лютый замолчал, хоть в кругу знакомых любил повторять, что поворот петушка лицом к ревизии — пустая случайность. Если бы от петушка был толк, он бы предсказал ревизию за неделю.

В следующий раз петушок повернулся двадцать восьмого августа. Это было уже в конце рабочего дня, и за исключением археологов и подпаска Тимофея, зубного техника в отпуске, никто движения не заменен. Петушок несколько раз крутанулся вокруг оси, как будто не был уверен, откуда грозит Анатолию Борисовичу опасность. Наконец повернулся к реке и замер.

На этот раз никто не подвергал действия петушка сомнению. Археологи и молодые добровольцы вылезли из раскопа и стали смотреть в сторону реки. Река была спокойна. Но все равно люди уже верили петушку больше, чем собственным глазам. Даже аспирант Лютый, известный скептик, взял в руки лопату как винтовку и направил на реку.

Настороженность археологов была вознаграждена.

Воды реки расступились и на поверхности воды показались две зеленые выпуклости. Выпуклости беззвучно и зловеще неслись к берегу. У берега они затормозили, а затем из воды показалась длинная зеленая морда, усеянная множеством острых желтоватых зубов.

Затем в полном молчании из воды вылез громадный, метров в пять длиной, крокодил и, шустро перебирая кривыми короткими ногами направился вверх по склону холма туда, где стоял в окружении помощников Анатолий Борисович.

Надо сказать, что никто не струсил, не убежал, не закричал от страха. Держа наизготовку лопаты, археологи ожидали приближения чудовища, перебрасываясь отрывистыми словами:

— Это крокодил.

— Или аллигатор.

— Может, аллигатор.

— У нас они не водятся.

— Они в Африке водятся.

— Или в Бразилии.

— Своим ходом доплыть не мог?

— Нет, не мог. А на вид голодный.

— Значит, злой. Лопату перекусит?

— Лопату точно перекусит.

Крокодил добрался до вершины холма и широко разинул пасть. Тут было от чего пасть духом, но археологи дружно взмахнули лопатами, показывая, что шутить не намерены. При этом они продолжали разговаривать:

— Типичный хищник.

— И мозг примитивный.

— Из него сумочки делают.

— Он, наверное, в «Красную книгу» записан.

— Должен быть записан.

— Так что, ребята, вы его осторожнее!

— Лучше раз пожалеть, чем потом раскаиваться.

Крокодил увидел строй поднятых лопат и раздумал нападать на начальника экспедиции. Несколько раз он разинул и закрыл пасть, словно безмолвно угрожая, и начал отступать к воде. Его не преследовали.

По пути он наткнулся на куст и зацепился за него ошейником.

Раньше никто этого узкого ошейника не видел, потому что археологи были заняты обороной. Теперь же все поняли, что крокодил в ошейнике. А это категорически меняло дело.

Отважный Анатолий Борисович сумел зайти крокодилу сбоку, пользуясь кустом, как прикрытием. На ошейнике висел медальон. Гамалеев медальон сорвал. В нем оказалась записка:

«Крокодил ручной, принадлежит цирку N 6 им. Парижской Коммуны. Просьба мясом не кормить, телеграфировать по месту гастролей в город Новороссийск».

Так что гуслярцы подивились способностям крокодила к путешествиям, привязали его к кустам, дали телеграмму в Новороссийск, где выступал цирк, упустивший крокодила во время морского круиза. Многие приходили смотреть на крокодила, но больше на золотого петушка, так замечательно себя проявившего.

Не прошло и суток после того, как был увезен крокодил, а петушок встрепенулся вновь. На этот раз он глядел на автобусную остановку.

Увидев движение петушка, Анатолий Борисович неожиданно обрадовался и воскликнул:

— Правильно! Она приехала!

Он поспешил к автобусу, за ним побежал аспирант Лютый с лопатой, который не хотел оставлять начальника в минуту опасности, затем побежали школьники.

Автобус остановился на площади. Из него, среди прочих пассажиров, вышла девушка невероятной красоты, черноволосая, кареглазая, в джинсах, белой блузке и кроссовках «адидас».

— Здравствуйте! — вскричал Гамалеев. — Я поражен вашей красотой! Вы наверняка будете сотрудницей Шамаханского городского музея Салимой Мансуровой.

— Салима Хабибовна, — ответила шамаханская научная сотрудница, протягивая Анатолию Борисовичу узкую изящную ладонь.

Аспирант Лютый тут же влюбился в сотрудницу и забыл на площади лопату.

Гамалеев под локоток отвел Салиму Хабибовну к гостинице. По дороге он бесцеремонно ворковал, а жители Великого Гусляра смотрели на эту пару с удивлением.

С утра следующего дня Салима Хабибовна находилась на раскопках. Гамалеев показал ей все, что нашли археологи. Он беспрестанно хмурился и краснел. Аспирант Лютый не мог заставить себя вернуться в раскоп. Он ходил следом, глупо улыбался и тоже краснел. В тот день всем было не до раскопок. Петушок беспрерывно крутился на вершине бревна, показывая этим, какие неладные дела творятся во вверенном ему царстве.

После обхода площадки и любования петушком, Анатолий Борисович со своей шамаханской гостьей удалился в палатку и больше никто не видел его до самого вечера, когда он наконец вышел, взволнованный и, можно сказать, отрешенный. Он рассеянно взглянул на петушка, который все еще вертелся в лучах заходящего солнца. Потом пошел провожать в гостиницу Салиму Хабибовну.

— Завтра, — сказал он прощаясь, — все решится.

Поздно вечером во двор дома N 16 по Пушкинской улице, где проживают Удалов и старик Ложкин, вошел расстроенный аспирант Лютый. Друзья сидели под сиреневым кустом, отдыхали. По виду Лютого они сразу поняли — случилось нечто тревожное.

— Что произошло, аспирант? — спросил Удалов.

— Что-нибудь на раскопках? Что нашли? Или потеряли? — спросил старик Ложкин.

— Вы на петушка глядели? — спросил Лютый.

— Все вертится? — сказал Удалов.

— Это же ненормально! — сказал Лютый. — Петушок извертелся. Он сигнализирует, что от Салимы Хабибовны нам всем грозит страшная опасность.

— А, — сказал Ложкин, — понимаю. Я вчера ее видел. Очень представительная девушка. А моей супруге она не показалась.

— А почему ты к нам пришел? — спросил Удалов.

— Вы уважаемые люди, общественники. Вы должны спасти Гамалеева. Что он делает с ней в палатке?

— Дело молодое, — сказал Ложкин. — Даже если и целуются…

— Раскопки прерваны! — сказал Лютый, сгорая от ревности. — Тайна города останется неоткрытой.

— Ну ничего, Гамалееву тоже отдохнуть надо, — сказал Удалов.

— Он не вернется в археологию, — сказал Лютый. — Я это понимаю, петушок это понимает. Только вы не понимаете.

— А производит такое серьезное впечатление, — вздохнул Ложкин.

— Вы наивные или притворяетесь? — закричал аспирант Лютый. Вы знаете, откуда она приехала?

— Откуда?

— Я видел ее командировочное удостоверение! Она приехала из так называемого шамаханского музея!

Значение слов Лютого далеко не сразу дошло до Удалова и Ложкина.

Они смотрели на аспиранта выжидающе, думая, что он разъяснит, чем шамаханский музей хуже другого.

— Шамаханский музей! Ша-ма-хан-ский! — кричал Лютый. Открывались окна, выглядывали соседи.

— Шамаханский музей, шамаханский дворец, шамаханский шатер.

— О! — тихо и значительно произнес Ложкин. — Роковая Шамаханская царица!

— Она самая. Теперь вы понимаете, что Анатолий Борисович обречен?

В другой ситуации жители дома N 16 подняли бы аспиранта насмех. Мало ли какие бывают смешные совпадения. Но после случая с ревизией и крокодилом, все понимали, что факт существования эпохи Легенд доказан. А если так, то сказочные явления, которые теоретически прекратились с наступлением последнего ледникового периода, в самом деле не совсем прекратились.

И это заставило всех глубоко задуматься.

Начали обсуждать, что предпринять. Можно было, конечно, написать письмо директору института археологии и объяснить ему, что творится в Великом Гусляре. Но вернее всего очень занятый директор института не примет всерьез жалобы гуслярцев, так как относится к числу тех археологов, которые категорически не согласны с существованием эпохи Легенд. Можно было написать Розе Григорьевне, маме Гамалеева с просьбой приехать и воздействовать на Толю, можно было сигнализировать в шамаханский музей… последнее, правда, отмели сразу — понимали, что если даже таковой музей и существует, никто в нем Салимы Хабибовны не видел, которая десантировала к нам из легендарного прошлого с туманными зловещими целями.

И вот в разгаре споров Удалов сказал:

— Эврика!

— Чего? — Спросил Ложкин.

— Все свидетели, что начальник экспедиции, — сказал он, — обещал выполнить любое мое желание за то, что я разгадал тайну золотого петушка.

— И что?

— А я пожелаю, чтобы он отдал мне… — тут Удалов понизил голос, чтобы его супруга Ксения не услышала и не истолковала ложно его слова: — чтобы он отдал мне шамаханскую царицу.

— Ну что ж, — сказал старик Ложкин. — Хоть разгадал первым тайну петушка я, а не ты, поглядим, хозяин ли он своему слову!

Наутро, когда Удалов и Ложкин в сопровождении Саши Грубина шагали к лагерю экспедиции, Ложкин выразил опасение:

— Ты только осторожнее, Корнелий. Он ведь расставаться с этой шамаханской соблазнительницей не захочет. Может быть, в отчаянии постарается тебя убить.

— Ничего, — сказал Удалов с наигранной храбростью, — в случае чего петушок за меня отомстит.

Ему было не по себе. Он уже раскаивался, что согласился идти. Но отступать было некуда. Раскопки следовало завершить — и этим исполнить долг Анатолия Борисовича перед наукой и Великим Гусляром.

Полог палатки был опущен. Возле палатки монотонно шагал — пять шагов направо — пять шагов налево, — бледный, лохматый остервеневший аспирант Лютый. На раскопе кто-то лениво копался в земле, но в целом работы затормозились.

— Они здесь? — спросил Удалов.

Лютый нервно кивнул. В подтверждение кивку из палатки донеслось: «Хи-хи-хи, ха-ха-ха». Это был голос шамаханской царицы.

Друзья Корнелия стояли за его спиной, готовые, если надо, придти Удалову на помощь.

— Анатолий Борисович! — позвал Удалов и отступил на шаг назад.

Никто не отозвался. Из палатки доносились тихие голоса. Потом снова зазвучал нежный женский смех, от которого у всех дрожь прошла по коже.

— Гамалеев, выйди! — еще громче закричал Удалов.

Полог палатки раздался и оттуда выглянул рыжий археолог. Он заморгал от солнечного света и улыбнулся.

— Доброе утро! — сказал он. — Вам чего?

— Выходите, разговор есть, — сказал Удалов. — От имени общественности.

Анатолий Борисович вышел из палатки и сказал:

— Только ненадолго. Я очень занят.

— Видим, — сказал Ложкин. — Весь город видит как вы заняты.

— Обещание давали? — спросил Удалов.

— Какое обещание?

— Выполнить любое мое желание. За петушка. — Удалов показал на золотую птичку, что по-прежнему вертелась на бревне.

— Разумеется, — сказал Анатолий Борисович, не удержавшись от смеха. — Так что же вы надумали?

— Отдавай мне шамаханскую девицу! — решительно произнес Удалов.

В этот момент полог еще раз шевельнулся и возникла шамаханская девица во всей своей свежей красоте. На этот раз она была облачена в розовую блузку и белые брюки.

— Кого надо отдать? — спросила она, посмеиваясь.

— Вас, гражданка, — сказал Удалов тверже.

— Зачем? — спросила девица, приподняв соболиные брови и сверкнув карими очами.

— Раскопки под угрозой, а петушок скоро сойдет с ума от опасности, которая грозит Анатолию Борисовичу. Вы только поглядите наверх.

— А что вы со мной будете делать? — спросила шамаханская девица.

— Я? С вами?

— Вот именно! — раздался сзади грозный голос Ксении, жены Удалова. — Что ты с ней делать намылился, старый распутник?

Удалов в некоторой растерянности бросил взор на красавицу шамаханского происхождения, затем метнул взгляд на собственную жену. Но нашелся:

— Отправлю обратно! — заявил он.

— Товарищи! Вы неправильно все поняли! — возмутился Гамалеев, который, видно, понял, что произошло. — Сейчас не легендарная эпоха! Салима Хабибовна — квалифицированный и уникальный специалист по археологии и биологии легендарной эпохи.

— Значит, не отдашь? — спросил Удалов зловещим тоном. — И не пытайся меня убить! Петушок жестоко отомстит!

От этих слов все внутренне сжались. Ложкин поглядел на петушка. Петушок тоже замер. Даже Ксения Удалова замерла.

— Товарищи! — сказала тогда прекрасная Салима Хабибовна. — Прошу минуту внимания. Я приехала сюда в командировку для оказания профессиональной помощи моему коллеге кандидату исторических наук Гамалееву. Двое суток мы с ним, практически не отрываясь, горя творческим энтузиазмом, проводили опыты над откопанным здесь материалом.

— Знаем мы ваши опыты! — ревниво вякнул аспирант Лютый. — Зачем в палатке прятались от общественности?

— Мы не хотели знакомить общественность с опытами до тех пор, пока они не будут завершены. Однако недоразумение, возникшее здесь, хоть и не делает чести вам, товарищи, должно быть рассеяно. Попрошу желающих пройти в палатку.

Желающие вошли в палатку и остановились у входа.

И замерли. Было от чего удивиться.

На рабочем столе, рядом со старой темней бутылью, сидел маленький человечек с длиннющей белой бородой, в красной чалме и цветастом, поношенном халатике. Перед ним стояло блюдце с клубникой, которую он ел, хватая каждую ягоду двумя руками. На вошедших он не обратил ровным счетом никакого внимания.

— Не бойтесь, подходите ближе, — сказала Салима Хабибовна. — Как вы видите, вокруг джинна, обнаруженного в черной бутыли при раскопках дворца, проведен мелом круг волшебного свойства, который создает силовое поле, за пределы которого он выйти не в состоянии. Этот волшебник — последний представитель разумной фауны эпохи легенд. Его показания при нашем совместном докладе в Академии наук, будут неопровержимыми свидетельствами правильности нашей с Анатолием Борисовичем теории. Поэтому мы, — тут Салима Хабибовна показала на видеомагнитофон в углу палатки и ворох кассет возле него, — двое суток непрерывно записываем все, что нам говорит этот волшебник. Если же вы подозреваете что у нас, охваченных научным энтузиазмом, было время, чтобы предаваться личным отношениям, вы глубоко заблуждаетесь.

— Куда им предаваться! — сказал джинн, дожевывая ягоду. Сок стекал по бороде, окрашивая ее в розовый цвет. — Я им ни одной минуты отдыха не дал! То излагаю, то словесно хулиганю!

Говорил он по-русски, но с сильным восточным акцентом.

— Я понимаю, — виновато сказал Удалов. — Мы вас оторвали от работы. Простите нас!

Ксения, которой было страшно глядеть на джинна, взяла мужа за руку.

— В частности, — сказал Анатолий Борисович, — без помощи Салимы Хабибовны мне никогда бы не извлечь джинна из бутылки. И я не смог бы заставить его держать себя в рамках. Что касается беспокойства золотого петушка, то оно вызвано присутствием джинна, которого золотой петушок не выносит, потому что джинн многократно навязывал петушку свою недобрую волю.

— Я до тебя доберусь, археолог, — грозно сказал джинн. — Мне смертельно надоели твои разоблачения!

Он запустил пальцы в бороду и невнятно завопил на восточном языке.

— Осторожно! — крикнула Салима Хабибовна, которая единственная поняла угрозу джинна.

Раздался треск, что-то тяжелое ударилось о крышу палатки, в крыше возникла дыра и внутрь, словно метеор, свалился золотой петушок. Судя по всему он намеревался ударить клювом по голове Анатолия Борисовича, однако присутствие шамаханской сотрудницы спасло археолога. Она успела оттолкнуть Гамалеева, тот упал на Удалова, а петушок ушел по плечи в земляной пол.

Джинн расхохотался и принялся доедать клубнику.

Завершение этой истории буднично, как сама наша жизнь.

Раскопки под Великим Гусляром более не дали любопытных находок, но и то, что удалось найти, вызвало бурю восторгов и споров среди археологов и журналистов. Трудно поверить, но рок безвестности, преследующий Гамалеева, вновь догнал его. Отчет об экспедиции был подписан Салимой и Толей. Фамилия дамы стояла первой, поэтому эпоха легенд, как вам известно, называется теперь эпохой Мансуровой. Доклад об экспедиции на общем собрании академии наук сделала Салима и степень доктора «гонорис кауза» была присвоена ей. В этом году доктор Мансурова уезжает копать эпоху легенд (эпоху Мансуровой) на остров Сопотру где-то в Красном море и неизвестно, возьмет ли она с собой Гамалеева или оставит его дома с близнецами Толенькой и Салимочкой.

Старый джинн прожил осень в академическом санатория «Узкое» и всем смертельно надоел своими дешевыми фокусами. Особенно невзлюбили его академики и обслуживающий персонал за то, что он в больших количествах сотворял из воздуха рахат-лукум и трюфели, жрал их килограммами и ни с кем не делился.

Спасла всех сестра-хозяйка, которая хитростью заманила джинна в бутылку из-под шампанского, заткнула его пробкой и бросила в верхний пруд.

Петушок хранится в Историческом музее, на шкафу в кабинете директора, предупреждая его об опасных визитерах.