# Лучше не возвращаться

Дик Фрэнсис

Волею случая английский дипломат Питер Дарвин узнает о необъяснимых фактах гибели породистых скакунов в ветеринарной клинике графства Глостершир. Вскоре события принимают еще более серьезный оборот — погибать начинают уже не только лошади, но и люди. Полиция, как всегда, оказывается абсолютно беспомощной. Выросшему в этих краях Питеру удается добиться существенно большего, чем нерасторопным «бобби». Настолько большего, что его собственная жизнь оказывается в опасности.

## ГЛАВА 1

Меня зовут Питер Дарвин.

Все задают мне один и тот же вопрос, поэтому я могу сразу сказать: нет, я не родственник знаменитого Чарлза.

На самом деле я урожденный Питер Перри, но Джон Дарвин, женившись на моей вдовствующей матушке, когда мне было двенадцать лет, дал мне, помимо многого другого, новую жизнь, новое имя, сделал из меня новую личность.

Я смутно помню дни моего далекого детства, которое прошло в Глостершире: с тех пор пролетело двадцать лет. И вот теперь мне, Питеру Дарвину, тридцать два года. Я приемный сын дипломата, и сам состою на дипломатической службе.

Сначала отчиму, потом и мне самому, подчиняясь непредсказуемым распоряжениям министерства, часто приходилось переезжать на место нового назначения. Так что все эти двадцать лет жизни за границей оказались разбитыми на трех четырехлетние промежутки времени, то яркие, то скучные. Я кочевал из Каракаса в Лиму, из Москвы — в Каир, потом в Мадрид. Жилье предоставляло министерство, однако, будь то квартирка в бетонном блоке или роскошный особняк, ни то, ни другое я не мог назвать своим домом.

Близких друзей у меня не было. Круг общения — представители местных органов власти, не получившие продвижения по службе. Другие дипломаты и их дети приезжали и уезжали. Ничто и нигде меня не держало, я был одиноким скитальцем, давно привык к этому и не сетовал на жизнь.

— Загляни к нам, если будешь во Флориде, — бросил на прощание Фред Хачингс, уезжая из Токио, чтобы принять консульство в Майами. — Погостишь денек-другой.

«Это твое „денек-другой“, — с досадой подумал я, — словно стрелка барометра, точно характеризует атмосферу наших взаимоотношений: умеренно теплую до прохладной».

Но вслух я сказал:

— Спасибо.

Он кивнул. Мы проработали вместе несколько месяцев и в общем-то ладили друг с другом. Но приглашение было не совсем искренним. Просто его, как и всех нас, специально учили быть вежливым.

Годом позже я получил неожиданное распределение: меня направляли в Англию, в Комиссию по делам Содружества при Уайтхолле.

— Неужто? — обрадовался отчим, когда я сообщил ему об этом по телефону. — Первым секретарем! Неплохо. Жалованье мизерное, зато сразу получишь небольшой отпуск. Нас навестишь. Мать по тебе скучает.

Итак, пробыв у них почти месяц, я отправился к месту моего назначения в Англию проездом через Майами. Из-за отложенного рейса я опоздал на пересадку, и мне предстояло целые сутки как-то убивать время. Вот тут я и вспомнил о приглашении Фреда Хачингса.

«Почему бы и нет?» — подумал я и, поддавшись минутному порыву, нашел его телефон в справочнике и позвонил.

Голос Фреда звучал неподдельно приветливо, казалось, он искренне мне обрадовался. Я представил его на другом конце провода: сорокалетнего, приземистого, веснушчатого, чересчур энергичного, с испариной на лбу, появлявшейся при малейшем нервном напряжении. Внезапно я вспомнил о наших весьма прохладных отношениях, но отступать было поздно.

— Вот здорово! — продолжал радоваться Фред. — Я бы пригласил тебя переночевать, да детишки приболели. Может, поужинаем вместе? Доедешь на такси до «Ныряющего пеликана», что на 186-й улице, это Северный Майами-Бич. Я буду ждать тебя там в восемь. Ну как, договорились?

— Отлично! — ответил я.

— Ладно-ладно. Всегда приятно повидать старых друзей. — Фред на всякий случай снова повторил адрес ресторана. — Мы там обычно обедаем. Постой… — Он вдруг оживился. — Двое наших друзей тоже уезжают завтра в Англию. Они тебе понравятся. Вдруг вы летите одним самолетом? Я вас познакомлю.

— Спасибо, — упавшим голосом сказал я.

— Не стоит. — Я ощутил, как он просиял на том конце провода, исполненный желания сделать доброе дело. — Ну, до встречи.

Я со вздохом повесил трубку, потом отправил вещи в гостиницу аэропорта, забронировал комнату на ночь и в условленное время подъехал, как и договаривались, к месту встречи.

Ресторанчик, с виду не такой претенциозный, как его название, тускло мерцал огнями в конце темного ряда магазинов. Место было малолюдным, однако у входа стояло около двадцати автомобилей. Я потянул на себя ручку открывающейся наружу двери, шагнул в маленькую прихожую и был встречен приветливо улыбающейся молодой женщиной, которая поинтересовалась:

— Ну, как дела сегодня? — так, будто мы много лет были знакомы.

— Прекрасно, — ответил я и спросил о Фреде. Ее улыбка стала еще шире: Фред уже прибыл.

Казалось, упоминание о нем было для девушки чем-то вроде приятного известия.

Фред сидел один за круглым столиком, застеленным кремовой кружевной скатертью поверх розовой. Ножи и вилки из нержавейки, розовые салфетки, простенькие стаканы, небольшие масляные лампы, гвоздика в овальной вазе — незамысловатая утварь и непритязательные украшения говорили о том, что это заведение среднего пошиба. Не такой уж большой, но уютно обставленный ресторанчик ничем не напоминал о ныряющем или каком бы то ни было еще пеликане.

Фред подхватился и сгреб мою руку, крепко пожав ее. «Улыбающаяся леди» отодвинула для меня стул и, продолжая улыбаться во все тридцать два зуба, предложила усеянное блесточками меню.

— Вот здорово! — повторял Фред. — Прости, я один: Мэг побоялась оставить детей. Ветрянку подхватили.

Я сочувственно вздохнул.

— Обсыпало сорванцов, — сетовал Фред. — Вино будешь?

Мы, по-американски, сначала съели салаты и выпили немного красного вина. Я поинтересовался, как Фреду работается в его нынешней должности.

— Как правило, — начал рассказывать он, — приходится иметь дело с туристами, обращающимися по поводу утерянных документов, украденных денег и сваливших ухажеров. Они обижаются на меня за нечуткость. А я, видите ли, должен десятками выслушивать все эти душещипательные истории, — он искоса глянул на меня. Ему было интересно, как я отреагирую на его высказывания. — Такие, как ты, прилежные секретари, привыкшие к тихой жизни в посольстве, сразу попадаетесь на удочку и проникаетесь сочувствием к вашим слезливым просителям. А все, что нужно половине из них, — это получить бесплатно обратный билет.

— В тебе прибавилось цинизма, Фред.

— Опыта, — парировал он.

«Всегда исходи из того, что тебе лгут, — сказал мне отчим, когда еще только начинал посвящать меня в тонкости своей профессии. — Политики и дипломаты лгуны до тех пор, пока не доказано обратное». «И ты тоже?» — спросил я, сбитый с толку. В ответ он одарил меня своей светской улыбкой и продолжал поучать: «Я не лгу ни тебе, ни твоей матери. И ты не будешь лгать нам. Однако, услышав, как я публично говорю неправду, не подавай виду, помалкивай и постарайся разобраться, зачем я это делаю».

Мы с ним сразу подружились. Я не мог помнить своего родного отца, который умер, когда я был совсем еще крошкой, и мне было все равно, кто займет его место. Конечно, мне очень хотелось иметь папу, как у других детей. А тут вдруг появился этот симпатичный великан, рассыпающий шутки. Как вихрь ворвался он в наши с матерью тихие серые будни и унес на самый экватор, прежде чем мы успели перевести дыхание. Но лишь постепенно, со временем, я понял, как бесповоротно он изменил мою жизнь и как мне на самом деле повезло.

— Куда же тебя посылают? — спросил Фред.

— Никуда. То есть в Англию. Первым секретарем.

— Повезло же тебе, старик!

В голосе Фреда слышались завистливые нотки. Его задело мое неожиданное продвижение, особенно после того, как он проехался насчет прилежных легковерных мальчиков из посольства, каким к тому же он и сам был когда-то.

— Может, в следующий раз меня в Улан-Батор зашлют, — утешал я Фреда. Улан-Батор все считали беспросветной дырой. Даже зло пошучивали, что там вместо автомобиля послу полагается специально обученный як. — Раз на раз не приходится.

Фред скорбно улыбнулся, сознавая, что я заметил его зависть. Он поспешил переключить внимание на наш феттючини, блюдо из продуктов моря, принимаясь за него с чавканьем и необычайным аппетитом. Это блюдо было визитной карточкой ресторана. Фред очень рекомендовал мне его, и, нужно сказать, не зря.

Мы успели наполовину разделаться с этой местной достопримечательностью, как вдруг послышались аплодисменты. Вилка Фреда, который всем своим видом источал удовольствие, застыла в воздухе.

— А, Викки Ларч и Грэг Уэйфилд, — по-хозяйски заметил он. — Это и есть те самые друзья, о которых я тебе говорил: они завтра уезжают в Великобританию, а живут здесь неподалеку, буквально за углом.

Викки Ларч и Грэг Уэйфилд были не просто друзьями Фреда: они здесь пели. Они незаметно появились из-за ширмы в глубине зала, она в белой, с блестками, тунике, он в пиджаке в Мадрасскую клетку, оба в светлых брюках. Но что в них действительно поражало, так это возраст. Артисты оказались немолодыми людьми, давно утратившими былую стройность.

Я подумал, что ничуть не жалел бы, если бы лишился возможности аплодировать почтенным труженикам сцены всю дорогу до Англии. Тем временем они шустро сновали по залу, постукивали по микрофонам, проверяя исправность усиливающей аппаратуры. Фред дружески приветствовал их кивком головы, подмигнул мне и вернулся к своему паштету.

Наконец артисты привели в рабочее состояние аппаратуру и включили музыку. Послышалась тихая, приятная мелодия из старого эстрадного шоу — такая знакомая, непритязательная — хороший фон для поглощения пищи. Немного погодя Уэйфилд взял несколько нот, пробуя голос, и запел. Я в изумлении оторвался от своего феттючини. Вопреки всем моим ожиданиям я услышал хорошо поставленный, чистый, нежный и вместе с тем мужественный голос, отличающийся приятным тембром.

Фред взглянул на меня и довольно улыбнулся. Песня окончилась, слушатели проаплодировали, а музыка продолжала звучать. Снова без объявления и лишнего шума, тихо, ровно запела женщина. Это была песня о любви, возвышенная и немного грустная. Захватывающее, приобретенное с опытом тонкое чувство ритма, выдержанность пауз придавали особую проникновенность ее пению. «Боже мой, — придя в себя от изумления, подумал я, — да они настоящие профи. Старые добрые профи, все еще пользующиеся успехом».

Они по очереди исполнили шесть песен, а напоследок спели дуэтом. Потом под восторженные аплодисменты прошли через зал и сели за наш столик.

Фред представил нас друг другу. Привстав, я пожал артистам руки и, ничуть не кривя душой, сказал, что мне очень понравилось их выступление.

— Они будут петь еще, — пообещал Фред и, словно по старой привычке, налил друзьям вина. — Это лишь небольшой антракт.

При более близком знакомстве они оказались такими же благообразными и немного старомодными, как и во время выступления: он — сохранивший остатки былой красоты мужчина, она — словно юная певичка в оковах стареющего тела.

— Вам приходилось петь в ночных клубах? — спросил я Викки.

Ее голубые глаза удивленно расширились.

— Как вы догадались?

— Что-то есть такое в вашей манере исполнения, нечто интимное, словно предназначенное для полумрака ночных залов. Что-то особенное в движении головы.

— Да, я действительно несколько лет пела в ночных клубах.

Несмотря на свой возраст, она, казалось, физически ощущала мое присутствие. «Единожды женщина — всегда женщина», — пришло мне в голову.

У Викки были совершенно белые волосы, пушистые, уложенные аккуратной шапочкой, и чистая, слегка припудренная кожа. Единственной данью сценическому гриму были шелковистые, темные, загибающиеся кверху накладные ресницы, которые придавали особую выразительность ее взгляду.

— Но я давным-давно ушла оттуда, — сказала она, с легким кокетством взмахнув ресницами. — Обросла детьми, располнела. Постарела. А здесь мы поем так, ради забавы.

У Викки была чистая английская речь, без местного акцента, четкая, хорошо поставленная дикция. Слегка подтрунивая над собой, она казалась такой спокойной, безмятежной и здравомыслящей. Я припомнил, в каких мрачных красках рисовал себе предстоящий полет. «Со стюардессами поболтаю как-нибудь в другой раз», — решил я.

— Моя жена готова кокетничать даже с ножкой стула, — сказал Грэг. Они оба, словно извиняясь, посмотрели на меня и улыбнулись.

— Вы поосторожнее с Питером, — шутя предостерег их Фред. — Он самый отменный лгун из всех, кого я знаю. А уж мне-то приходилось иметь с ними дело, поверьте.

— Как ты можешь! — упрекнула его Викки. — Питер безобиден, как ягненок.

Фред ехидно хмыкнул. Тут он решил убедиться, что мы действительно летим одним рейсом. В этом не было никаких сомнений. У нас были билеты на британский аэробус, прибывающий в Хитроу, и у всех — клуб-класс.

— Замечательно, — не унимался Фред.

«Грэг скорее всего американец, — думал я. — Хотя трудно судить наверняка». Он принадлежал к своеобразному межатлантическому типу людей: едва заметный акцент, американский стиль одежды, но английские черты лица. Он прекрасно держался на сцене, однако у него не было такого природного дара, как у его жены. «Он не был солистом», — подумал я.

— Вы тоже консул, Питер? — спросил Грэг.

— В настоящий момент — нет, — ответил я. Он, судя по всему, был озадачен, поэтому я решил пояснить:

— В системе британской дипломатической службы вы получаете звание, соответствующее вашей нынешней работе, но не всегда сохраняете его в дальнейшем. Вы можете быть вторым или первым секретарем, консулом или советником, генеральным консулом или министром, специальным уполномоченным или послом, но, кем бы вы ни были, по месту своего следующего назначения вы скорее всего получите другой чин. Звание закреплено за должностью. Вы получаете звание в зависимости от того, какую работу выполняете. Фред кивал:

— В Штатах ты становишься, например, послом раз и навсегда. «Господин посол» на веки вечные. Даже если ты был послом в крошечной стране каких-нибудь пару лет, а потом стал бом-жем, звание все равно сохраняется. А в Британии — нет.

— Это плохо, — заметил Грэг.

— Вовсе нет, — не согласился я. — Это даже лучше. Нет четкой иерархии, а следовательно, меньше подхалимажа и унижений.

Они изумленно смотрели на меня.

— Имейте в виду, — сказал Фред с напускной доверительностью, — отец Питера в настоящее время является послом. Для себя они ведут учет всех своих званий.

— Мои всегда ниже, — сказал я, улыбаясь. Викки успокоила меня:

— Я уверена, что в конце концов вы преуспеете. Фред рассмеялся.

Грэг отодвинул свой наполовину недопитый стакан и сказал, что им пора немного поработать, — к всеобщему удовольствию посетителей, которые с готовностью зааплодировали. Они спели еще по три песни. Последним был Грэг с новой версией «Последнего прощания». Он исполнил ее тихо и особенно проникновенно. Это была баллада о моряке, покидавшем свою возлюбленную в южных морях, чтобы вернуться на север, к берегам Британии, где шла война. «Закроешь глаза, — подумал я, — и можно вообразить, что Грэг — совсем еще молодой человек». Прекрасное исполнение. Женщина за соседним столиком вынула носовой платок и украдкой смахнула слезу.

Посетители сидели задумавшись, забыв о давно остывшем кофе. На мгновение в зале воцарилась тишина, лишь потом раздались восторженные аплодисменты.

«Все это, конечно, трогательно, — подумал я, — но как иногда бывает трудно отвлечься от острого ощущения реально окружающей действительности!»

Артисты вернулись за наш столик, сопровождаемые аплодисментами и возгласами одобрения, и теперь уже пили вино, особо не ограничиваясь.

Их подстегивал высокий уровень адреналина — неизбежное следствие всякого рода появлений на публике. Конечно, потребуется некоторое время, чтобы они успокоились. А пока они оживленно болтали, выплескивая о себе массу информации, и, если речь заходила о каком-нибудь курьезном случае, спешили убедить нас, что всегда руководствовались добрыми намерениями.

Я всегда считал добро более привлекательным, чем зло, но понимал, что не все придерживаются того же мнения. На мой взгляд, добро требует большей самоотдачи и мужества, и мои собственные недостатки убеждали меня в этом.

Грэг сказал, что сначала он учился на оперного певца. Но в театре на всех не хватало ролей.

— Предпочтение отдается итальянской школе. Однако далеко не всем она по плечу, — горестно вздохнул Грэг. — Я пел в хоре. Я тогда скорее бы умер с голоду, чем согласился спеть «Последнее прощание». В молодости я был снобом в том, что касалось музыки, — он улыбнулся, словно извиняя ошибки юности. — Так я попал в банк помощником младшего служащего в кредитном отделе и вскоре уже мог позволить себе билет в оперу.

— Но вы ведь продолжали петь? — спросил я. — Никто не смог бы спеть вот так без постоянной практики.

Он кивнул.

— Я пел в хоровых ансамблях, иногда — в соборах, словом, где только мог. Ну и, конечно же, в ванной.

Викки страдальчески вскинула ресницы.

— А сейчас они оба поют здесь два-три раза в неделю, — вставил Фред. — Если бы не они, это место заглохло бы.

— Ш-ш-ш… — одернула его Викки, озираясь по сторонам в страхе наткнуться на оскорбленные чувства разгневанного владельца, и, не обнаружив оных, добавила: — Нам здесь нравится.

Грэг сказал, что они уезжают в Англию на месяц. Одна из дочерей Викки выходит замуж.

— Дочь Викки? — переспросил я.

Викки пояснила, что Грэг не был отцом ее детей: двух мальчиков и двух девочек. Она развелась много лет назад. А с Грэгом познакомилась недавно: всего полтора года назад, так что медовый месяц у них еще продолжается.

— Белинда, моя младшая, выходит замуж за хирурга-ветеринара, — сказала Викки. — Она всегда была без ума от животных.

Я засмеялся.

— Ну да, — поправилась она, — надеюсь, от него она тоже без ума. Она так долго с ним работала — и ничего. Все началось буквально месяц назад. Скоро мы попадем в мир лошадей: он в основном имеет дело именно с этими животными, так как работает ветеринаром на Челтенхемских бегах.

Я с трудом подавил в себе возглас удивления, и они вопрошающе посмотрели на меня.

Я объяснил:

— Отец и мать познакомились на бегах в Челтенхеме.

Они так обрадовались этому совпадению, что я решил не уточнять, что это были мои мать и отчим, и не стал акцентировать на этом внимание. «Во всяком случае, — подумал я, — моим настоящим отцом был Джон Дарвин: единственный отец, которого я помню».

Фред, словно припоминая что-то, спросил:

— Если не ошибаюсь, твой отец всю молодость провел на бегах? Ты, помнится, сказал так в Токио, когда ходил на Кубок Японии.

— Я мог так сказать, — согласился я, — хотя это и было небольшим преувеличением. Да он и сейчас там бывает, если подворачивается такая возможность.

— А что, это общепринято среди послов — ходить на бега? — засомневалась Викки.

— Что касается конкретного отдельно взятого посла, — с добродушной иронией ответил я, — то он считает ипподромы прекрасным местом для дипломатической деятельности. Он приглашает шишек из местного жокей-клуба на вечера в посольство, а они в свою очередь приглашают его на бега. Отец говорит, что на бегах узнает о стране больше, чем за месяц дипломатических обменов рукопожатиями. И он, пожалуй, прав. Ты ведь знаешь, — продолжил я, обращаясь к Фреду, — что в Токио на ипподроме есть специально отведенные места для парковки велосипедов.

— Э-э-э… — промямлил Фред, — я прослушал.

— Не просто автомобильные стоянки, а специальные — для мотоциклов и велосипедов. Их выстраиваются целые ряды. И это может многое рассказать о японцах.

— Что же, например? — поинтересовалась Викки.

— То, что они непременно доберутся туда, куда им нужно, любым способом.

— Вы это серьезно?

— Разумеется, — сказал я с напускной важностью. — А еще у них есть места для «парковки» детей. Вы оставляете вашего малыша попрыгать в большом надувном Дональде Даке, а сами беззаботно отправляетесь проматывать денежки на бегах.

— А это о чем говорит? — поддразнивала меня Викки.

— О том, что детский парк приносит доход, намного превышающий расходы на его содержание.

— Вы за Питера не волнуйтесь, — успокоил Фред, — у него случаются подобные заскоки, но в ответственной ситуации на него всегда можно положиться.

— Спасибо на добром слове, — сказал я мрачно. Грэг задал нам еще несколько вопросов о днях нашего пребывания в Японии. Спросил, например, нравилось ли нам там. В этом мы с Фредом были единодушны: мы оба были в восторге от Страны восходящего солнца. А что касается языка, то и он, и я немного говорили по-японски. Фред был первым секретарем в отделе коммерции, в его задачу входило «смазывать» колеса торговли. Моя работа заключалась в том, чтобы разузнать, что может произойти в ближайшем будущем на политической арене.

— Другими словами, — пояснил Фред, — Питер ходил на обеды и коктейли и попивал сакэ из маленьких деревянных коробочек вместо стаканов.

Обычаи и традиции Японии произвели на меня такое сильное впечатление, что месяц пребывания в Мехико не вытеснил воспоминаний о них. Я испытывал странное чувство лишения, покинув культуру, которую долго и тщетно пытался постичь. Это была не столько ностальгия, вызванная расставанием, сколько расставание с самой ностальгией.

Посетители постепенно расходились, и в конце концов, кроме нас, в зале никого не осталось. Викки и Грэг отправились складывать аппаратуру, а мы с Фредом, как само собой разумеющееся, оплатили счет, разделив сумму пополам до последнего цента.

— В иенах возьмешь? — спросил я.

— Ради Бога, — взвыл Фред, — ты что, не мог поменять немного в аэропорту?

Мог. Просто привычка. Фред взял банкноты и вручил мне несколько монет сдачи, которые я невозмутимо положил в карман. В министерстве всегда не хватало наличных, и текущая оплата никак не соответствовала нашему положению и ответственности, возложенной на нас. Но я не жаловался. Никто не становится дипломатом в надежде разбогатеть. Чтобы я мог сэкономить на такси, Фред предложил подвезти меня до аэропорта, что было очень мило с его стороны.

Викки и Грэг вернулись к нам. У нее была большая белая сумка, украшенная блестящими разноцветными камешками, а он нес объемный рюкзак из мягкой ткани, по-мальчишески перебросив обе лямки через одно плечо. Вчетвером мы вышли из ресторана и еще долго стояли у входа, прощаясь друг с другом. Викки и Грэг строили планы на завтрашний день.

На стене у входа, в рамке под стеклом висело меню, а по бокам — небольшие черно-белые фотографии наших друзей. Было совершенно ясно, что все фотографии сделаны много лет назад.

Викки проследила за направлением моего взгляда и вздохнула с плохо скрываемой грустью. Несмотря на то что ее фото было изрядно подретушировано, оно все же сохраняло сходство с оригиналом. Однако такой блеск глаз, такое изящество в наклоне плеч, гладкий, без единой морщинки лоб могли быть у Викки лет двадцать назад. Фотография Грэга была не такой качественной, даже несколько расплывчатой, как будто увеличенной с не очень четкого отпечатка. С нее нам открыто улыбалось лицо молодого Грэга, красивое, мужественное, с темными, теперь исчезнувшими усами.

По фотографии Викки трудно было угадать ее характер, но фото Грэга могло рассказать о многом. Перед нами был довольно умный, уверенный в себе человек, очень артистичный, пользующийся успехом, отличающийся завидным оптимизмом, и, похоже, не любитель посплетничать за глаза.

Последние пожелания доброй ночи… Викки подставила щеку, а я с легкостью поцеловал ее.

— Наша машина там, — сказала она, указывая куда-то в темноту.

— А моя — вот, — Фред показал в другую сторону.

Мы кивнули друг другу и разошлись. Вечер был окончен.

— Какие милые люди, — довольно улыбался Фред.

— Да, — согласился я.

Мы сели в машину и благовоспитанно пристегнули ремни. Фред завел двигатель, включил фары, дал задний ход и развернул автомобиль в направлении аэропорта.

— Стой! — закричал я резко, силясь отстегнуть ремень. Защелка, которая так легко застегнулась, теперь не поддавалась.

— Что такое? — испугался Фред, автоматически нажимая на тормоз. — Что, черт возьми, случилось?!

Я ничего не ответил. Мне наконец-то удалось отстегнуть проклятый ремень. Открыв дверцу, я выбрался из машины и, едва коснувшись ногами земли, побежал.

Фред разворачивал автомобиль и в скользнувшем луче фар сверкнула усеянная блестками туника Викки. Я успел заметить, что она боролась с кем-то, потом упала, а чья-то темная фигура навалилась на нее сверху. Было ясно: на бедняжку напали.

Викки пронзительно закричала, и я бросился к ней.

Я изо всех сил заорал: «Викки! Викки!» — в надежде вспугнуть грабителя. Но не тут-то было. Злодей был полон решимости и не собирался отпускать свою жертву. Он черной громадой навис над Викки, которая изо всех сил брыкалась, пытаясь освободиться.

Где же Грэг?

Я с разгону налетел на бандита в надежде сбить его с ног. Но он оказался тяжелее, чем я предполагал. Мое появление его отнюдь не испугало, и он был далек от того, чтобы дать деру. Грабитель бросил на меня хищный взгляд: я был для него лишь еще одной жертвой. Огромный кулачище полетел мне в лицо, я инстинктивно присел, и это меня спасло. Схватив бандита за одежду, я пытался отбросить его к стоящей рядом машине.

Безуспешно. Тут последовал удар кулаком в грудь, и у меня перехватило дыхание. Было такое ощущение, будто мне размазали сердце по позвоночнику. Передо мной возникло лицо грабителя — нечто темное с узкими щелками глаз. Он был пониже меня, но крепче сложен.

Я проигрывал борьбу. Это меня, конечно, злило, но толку от моей ярости было мало. Я вдруг ощутил, что столкнулся не просто с жаждой наживы, а с какой-то непонятной враждебностью. Передо мной был не грабитель, а исполненный ненависти враг.

Викки со стоном отползла в сторону, но вдруг поднялась на ноги и, словно под гипнозом, двинулась в направлении бандита. Через его плечо я увидел, как сверкнули ее глаза, круглые от страха и одновременно полные решимости. Викки прицелилась и изо всех сил пнула негодяя ногой. Он зашипел от боли и повернулся. Я в свою очередь тоже ударил бандита, попав ему под колено.

Вдруг Викки вскинула руки, зловеще скрючив пальцы с накрашенными алым лаком ногтями. Ее туника была залита кровью, рот дико исказился, в тусклом свете фонарей напоминая волчий оскал. Она исторгла вопль, который, начиная от нижних регистров, дошел до фортиссимо — где-то в районе «си» последней октавы.

У меня самого волосы встали дыбом. Да и у грабителя нервы не выдержали. Он неуверенно попятился в сторону, стараясь обойти Викки, а потом спотыкаясь пустился наутек.

Викки бросилась мне на грудь и, содрогаясь всем телом, разразилась рыданиями, изливая невостребованную ярость боя.

— Боже… О Боже… — бормотала она сквозь слезы. — Их было двое… Грэг…

Нас ослепил свет фар быстро приближающегося автомобиля. Мы с Викки прижались друг к другу, словно испуганные крольчата. Я уже готов был отпрыгнуть в сторону, увлекая ее за собой, как вдруг завизжали тормоза, и машина остановилась. От нее отделилась темная фигура. В свете фар силуэт приобрел знакомые очертания: Фред собственной персоной. Консул приходит на помощь жертвам разбойного нападения! Старина Фред… Кружилась голова, и я был слегка не в себе от всего происшедшего.

— С ней все в порядке? — взволнованно спрашивал меня Фред. — Где Грэг?

Мы с Викки отпустили друг друга, и все втроем стали озираться по сторонам, высматривая Грэга.

Мы увидели почти одновременно: он лежал без сознания около заднего колеса темно-синего «БМВ», принадлежавшего ему и Викки. На мгновение мы замерли в ужасе, боясь поверить страшной догадке. Викки, вскрикнув, опустилась на колени. Я присел на корточки и нащупал пульс на шее Грэга.

— Он жив, — сказал я, с облегчением распрямляясь.

Викки снова разрыдалась от перенесенного потрясения. Неизменно практичный Фред заметил:

— Нужно вызвать «Скорую».

Я согласился, но, прежде чем мы успели что-либо предпринять, послышался вой сирены, и к нам подкатила полицейская машина, мигая красными, белыми и синими огнями на крыше.

Высокий полицейский в темно-синей, цвета ночного неба, униформе со знаками отличия на груди, держа наготове свою записную книжку, поинтересовался, что же произошло. Только что ему доложили, что здесь кричала женщина. «Молодцы, — подумал я, — быстро среагировали».

Мы еще не успели ответить на его вопрос, как вдруг Грэг застонал и попытался сесть. Он изумлено смотрел на нас и казался заметно постаревшим. Викки поддержала его за плечи. Грэг трагично, с болью и благодарностью во взгляде посмотрел на нее, увидел кровь на тунике и попросил прощения.

— Простить?! — воскликнула Викки. — За что? Грэг не ответил, но было ясно, что он имеет в виду: он просил прощения за то, что не сумел защитить ее. «Слава Богу, — подумал я, — он помнит, где он и что произошло».

Полицейский отстегнул от пояса рацию, вызвал «Скорую помощь» и, с необыкновенной мягкостью в голосе, еще раз спросил у Викки, что случилось. Она взглянула на него и, судорожно всхлипывая, попыталась ответить. Бедняжка так волновалась, что говорила сбивчиво и невнятно, получались лишь смутные обрывки фраз:

— Портмоне Грэга… стукнули его головой о машину… падала тень… я не разглядела… он пытался… понимаете, он пытался снять серьги… билеты на самолет… у дочки свадьба… гады… — Она вдруг замолчала, словно осознав, что несет чушь, и растерянно посмотрела на полицейского.

— Вам нужно успокоиться, мадам, — дружелюбно поддержал ее тот. — Продолжите, когда придете в себя.

Викки глубоко вздохнула и предприняла новую попытку рассказать о происшедшем:

— Они поджидали за машиной… подонки… набросились на Грэга, когда он обходил… ненавижу… чтоб им пусто было…

От волнения шея и скулы Викки покрылись красными пятнами, щеки пылали. Шея с одной стороны была залита кровью.

— Не волнуйтесь, все позади, — приговаривал полицейский с неподдельной мягкостью и сочувствием: видать, еще не успел очерстветь на службе. «Примерно моего возраста», — подумал я.

— Ухо болит, — пожаловалась Викки и зло добавила: — Подонок, убить мало!

— Твоя серьга! — спохватился Фред и стал шарить по карманам в поисках носового платка. — Нужно перевязать рану.

Викки осторожно потрогала пальцами ухо и вдруг отчаянно вскрикнула.

— Скотина… — проговорила она дрожащим голосом. — Чертова скотина… Он снял… Да он просто вырвал… Он порвал мне ухо!

— Неужели серьги так трудно снять? — как бы невзначай поинтересовался полицейский.

Викки, готовая снова расплакаться от горечи и возмущения, воскликнула:

— Мы купили их в Бразилии!

— Э-э-э… — растерянно промямлил блюститель порядка.

— Викки, — дружелюбно упрекнул ее Фред, — какое это имеет значение: в Бразилии или где…

Она изумленно взглянула на него, удивляясь его непониманию.

— Это значит, что они не защелкиваются с обратной стороны, — язвительно заметила она, — а завинчиваются. Как болт и гайка. Поэтому они не выпадают и не теряются, их трудно украсть…

Последнюю фразу Викки уже говорила сквозь слезы, но, словно спохватившись, взяла себя в руки, гордо шмыгнула носом и приосанилась. «Нужно отдать должное ее самообладанию, — подумал я. — На мгновение поддастся панике, но тут же снова приструнит себя. Ужасно взволнована, но контроль над собой не теряет».

— И еще, — плаксиво пожаловалась Викки (отчаяние на мгновение пересилило гнев), — они украли сумочку. Там был паспорт… и, о черт, моя грин-карта… и наши билеты!

Две слезинки просочились сквозь защитную оболочку самоконтроля.

— Что теперь делать? — простонала в отчаянии Викки.

Ее мольба не осталась без ответа. Спаситель в облике Фреда прагматично заметил, что он все-таки консул, что не напрасно ест свой хлеб и, так или иначе, непременно доставит ее на свадьбу к любимой доченьке.

— А теперь, мадам, — обратился к Викки полицейский, оставаясь безучастным к проблемам передвижения в пространстве, — не могли бы вы описать нападавших?

— Было темно.

Ее вдруг разозлил этот вопрос, разозлило все происшедшее. С досадой она бросила:

— Они были темнокожие.

— Черные?

— Да нет, — она сердилась еще и потому, что не знала, что отвечать.

— А какие, мэм?

— Темнокожие. Не знаю. У меня ухо болит.

— А одежда, мэм?

— Черная… Какая теперь разница?.. То есть, все произошло так быстро. Он пытался снять с меня кольца… — Викки вытянула пальчики. Что ж, если камни были настоящие, на них можно было позариться.

— Обручальное кольцо, — объяснила она, — этот подонок не успел его снять, спасибо Питеру.

Ночь расколола пронзительная сирена «скорой помощи», которая, ослепительно мигая вспышкой, подкатила к нам и выплеснула «десант» целеустремленных медработников, с профессиональной сердечностью принявших на себя заботу о Викки и Грэге и обращавшихся с ними как с малыми детьми. Полицейский сказал, что поедет в больницу и, как только ухо Викки и голова Грэга будут соответствующим образом обработаны, поможет им составить письменное заявление о нападении. Но Викки, похоже, пропустила его слова мимо ушей.

Мигая огнями и завывая сиренами, примчались еще две полицейские машины. Из них высыпалось столько парней в темно-синих униформах, что можно было арестовать половину всех жителей в окрестности. Наши с Фредом руки вдруг оказались прижатыми к крыше автомобиля. Нас обыскивали, а мы при этом отчаянно оправдывались, настаивая на том, что мы вовсе не грабители, а британский консул, свидетели и друзья потерпевших.

Очень кстати полицейский, прибывший первым, оглянулся и мимоходом сказал что-то, чего за общим шумом я не расслышал, но что, судя по всему, сняло с нас наиболее тяжкие подозрения. Фред во весь голос продолжал настаивать на идентификации своей личности как британского консула, пока наконец надменным тоном его не попросили подтвердить это документально. Ему позволили достать необычно больших размеров кредитную карточку, которая, благодаря наличию фотографии, подтвердила его дипломатический статус, что повлекло за собой постепенную и неохотную перемену в отношении к нему окружающих.

Грэгу помогли встать на ноги. Я направился к нему, но был тут же остановлен рукой в сумеречно-синем.

— Спросите у него ключи от машины, — подсказал я. — Если она останется здесь на всю ночь, ее угонят.

Нехотя сумеречно-синий крикнул что-то через плечо, и в ответ на наш запрос тут же поступила информация: Грэг обронил ключи, когда на него напали. Сумеречно-синий отправился посмотреть, нашел ключи и, получив соответствующие указания, вручил их Фреду.

Ребята в униформах действовали с необычайной скоростью, несомненно являвшейся результатом продолжительной практики и считавшейся нормальной в подобной ситуации.

Викки и Грэга посадили в машину «Скорой помощи», которая тут же отправилась. Следом за ней уехал прибывший первым полицейский. Остальные рассеялись по близлежащей территории в поисках грабителей. Предполагалось, что они могли спрятаться, оставаясь где-то рядом. «Черта с два», — подумал я.

Один из вновь прибывших записал мою фамилию под фамилией Фреда и был явно озадачен адресом, который я продиктовал: Англия, Лондон, Уайтхолл, Комиссия по делам Содружества.

— Дипломатическая неприкосновенность, как и у него? — он кивнул головой в сторону Фреда.

— Если я могу чем-нибудь помочь… — сказал я. Он задумчиво почмокал губами и спросил, что я видел.

Я рассказал все до мельчайших подробностей. Видел ли я грабителя вблизи? Ну да, он ведь меня ударил. Внешность?

— Темнокожий.

— Черный?

Я замешкался, испытывая в отношении цвета кожи те же затруднения, что и Викки.

— Не индиец и не африканец. Возможно, из Центральной Америки, — предположил я. — А может, латиноамериканец. Я не слышал, как он говорил. Точнее не могу сказать.

— Одежда?

— Черная. — Я мысленно вернулся к недавним событиям, вспоминая, как пытался отбросить его и вызывая в памяти ощущение от прикосновения к одежде, за которую я схватился. — Я бы сказал, черные джинсы, черная коттоновая водолазка, черные кроссовки. Когда он побежал, я не смог разглядеть его как следует.

Я высказал свои предположения относительно возраста грабителя, его роста и веса. Но, к сожалению, я не запомнил его лица настолько, чтобы с уверенностью сказать, что узнаю его в другой одежде и при дневном свете.

Сумеречно-синий закрыл записную книжку и вынул две визитки: одну для Фреда, другую для меня. Он был бы признателен, если бы мы явились в полицейский участок завтра утром, в десять. Он многозначительно посмотрел на нас: дескать, если бы не крыша министерства международных отношений, его просьбу следовало бы расценивать как приказ.

Принимавшие участие в облаве вернулись, конечно же, без бандита, но, к нашему удивлению, с серьгой Викки, которую нашли на земле. Ее описали и, снабдив ярлыком, оставили в распоряжении полиции как вещественное доказательство. Ничего, напоминающего белую сумку Викки, украшенную разноцветными камешками, или бумажник Грэга, или же его рюкзак, обнаружить не удалось.

Так же быстро, как и прибыли, ребята в униформах умчались, оставив нас с Фредом во внезапно навалившейся тишине. Мы стояли, слегка пришибленные всем происшедшим, и тупо смотрели друг на друга, пытаясь сообразить, как нам действовать дальше.

Несколько любопытных зевак из числа местных жителей скрылись за дверьми своих домов, продемонстрировав довольно низкий интерес к поднявшемуся было шуму и сине-бело-красной иллюминации, так, словно подобное представление было для них обычным делом. И это при том, что данный район, как удрученно заметил Фред, считался сравнительно спокойным.

— Ты бы подогнал «БМВ» к больнице, а потом забрал бы их и отвез домой.

— Э-э-м…

— Сам я не могу, — небезосновательно заметил Фред, — я обещал Мэг, что не задержусь. Она с ног сбилась. Дети все время плачут: прыщики чешутся.

— А разве их не отвезут домой в машине «Скорой помощи»?

Фред с жалостью посмотрел на меня.

— Это тебе не Национальная служба здравоохранения. В этой стране за все с тебя три шкуры сдерут.

— Ну ладно, где больница?

Он начал объяснять мне дорогу, но в конце концов сдался и сказал, что лучше сам покажет, как ехать. Так он сопроводил меня до самых ворот больницы, красноречиво указал на них через открытое окно машины и, не задерживаясь, укатил в направлении злополучной ветрянки. Я нашел Грэга и дружелюбного полисмена угрюмо сидящими бок о бок в зале ожидания, первого — бледным и изможденным, второго — пышущим здоровьем и наблюдающим за снующими мимо медсестрами, чем и я решил заняться, едва устроившись на соседнем сиденье.

— Как самочувствие? — спросил я Грэга, хотя ответ был налицо.

— Измучился, — ответил он, — но с головой вроде бы все в порядке. Врач сказал, что тут только кровоподтек. Некоторое время соблюдать покой, только и всего.

Я кивнул и сказал:

— Я пригнал вашу машину. Если хотите, отвезу вас домой.

— Спасибо, — вяло поблагодарил Грэг.

На этом диалог исчерпал себя. Соотношение медсестер преклонного возраста и способных продолжать род равнялось примерно десяти к одному. Грустно.

Спустя некоторое время наконец появилась Викки в кресле-каталке,. которое толкала (пожилая) медсестра, и в сопровождении юного доктора, чей белый, но изрядно запачканный халат говорил о долгих часах, проведенных на дежурстве. Викки была в залитой кровью блестящей тунике, а голову ее обхватывала основательная белая повязка. Она сидела с закрытыми глазами и прижимала ко рту салфетку. Лицо, очищенное от грима и накладных ресниц, выглядело морщинистым и дряблым. Артистка в ней перестала существовать, и в тот момент Викки превратилась в обыкновенную старушку.

Юный врач сказал Грэгу, что с его женой все в порядке, он зашил ухо под местным наркозом, и оно быстро заживет. Викки прописали болеутоляющее, успокоительное и антибиотики. Вечером следующего дня нужно прийти на перевязку. Наконец Викки открыла глаза, но от этого не стала выглядеть лучше.

Я взглянул на часы — как выяснилось, было уже почти два ночи. «Как летит время, когда не приходится скучать!» — с известной долей сарказма подумал я.

Врач ушел, и полицейский осторожно задал Викки несколько вопросов, на которые она тихо и безучастно ответила. Потом он вручил обоим артистам визитную карточку и попросил их завтра утром в десять зайти в полицейский участок для дополнительной дачи показаний.

— И вы тоже, — добавил он, обращаясь ко мне.

— Ваши ребята уже дали мне визитку, — сказал я, показывая ему карточку.

Полицейский, внимательно изучив ее, кивнул:

— То же место, то же время.

На этом он пожелал нам доброй ночи и откланялся. Я понял, что его доброта была лишь привычным стилем работы, а вовсе не проявлением искреннего сочувствия к каждому человеку, с которым ему приходилось иметь дело. И все же это было лучше, чем наглое бесцеремонное обращение, доведенное до автоматизма.

Снова появилась медсестра, на этот раз лишь для того, чтобы довезти Викки до порога и ни шагу дальше. Она решительно заявила, что на этом ее миссия закончена и дальше медицинская страховка не действует. Мы еле уговорили ее разрешить нам подогнать машину к двери, чтобы не заставлять Викки идти к ней самой. Медсестра нехотя и с раздражением пошла на эту уступку. Свои обязанности в плане медицинского обслуживания Грэга и Викки она уже выполнила.

Супруги решили сесть вместе, а я вкратце расспросил их, как проехать к их дому, по крайней мере узнал, в какую сторону двигаться. Удивительно, как нам вообще удалось добраться, потому что Викки сразу закрыла глаза и так и проспала всю дорогу, а Грэг то и дело начинал дремать. Лишь когда я останавливал машину, он просыпался и спрашивал, где мы находимся. Я бы сам был рад получить ответ на этот вопрос.

Я старался подавить в себе растущее раздражение и вел машину как можно аккуратнее, пока наконец мы не дотащились до их дома и не въехали в полукруглый двор у парадного входа. К счастью, ключи от двери оставались в кармане у Грэга. Не стоило сейчас рассуждать вслух о бандитах, которые, зная, что Викки и Грэг находятся в больнице, могли воспользоваться этим и ограбить дом в их отсутствие.

Попросив супругов оставаться пока в машине, я взял у Грэга ключ и с некоторой тревогой вставил его в замочную скважину. Внутри было темно и тихо. Я нащупал выключатель, зажег свет и окончательно убедился, что мои опасения напрасны. В доме все было в порядке.

Тем не менее я не мог избавиться от ощущения собственной уязвимости и в любой момент ожидал нападения, которое могло последовать из многочисленных кустов. Я поспешил проводить Викки и Грэга внутрь, не желая напугать их до потери сознания, но как же они были медлительны!

Супруги жили в одноэтажном доме, где между комнатами не было закрывающихся дверей. Ведь в Южной Флориде не существовало проблем, связанных с обогревом жилья и сохранением тепла.

Я обошел весь дом, чтобы убедиться, закрыты ли окна, и обнаружил, что во внутреннем убранстве помещения характерный вкус Уэйфилдов нашел выражение в ярких флористических картинках и мебели красного дерева.

Вернувшись, я нашел обоих хозяев в креслах около входной двери. Они сидели, словно не смогли сделать ни шагу дальше, а жизненная энергия, еще недавно бившая в них ключом, достигла своего нижнего предела. Я посоветовал им выпить горячего сладкого чая, прежде чем отправляться спать. Что же касается меня, я собирался вызвать такси.

Они в ужасе посмотрели на меня.

— О, нет, — сказала Викки дрожащим голосом, — оставайтесь здесь, прошу вас. Мне неприятно об этом говорить, но я чувствую себя такой разбитой. Я боюсь. Ничего не могу с собой поделать. Они могут появиться здесь. Мне пришло в голову, что они могут узнать наш адрес.

Грэг дотянулся до ее руки и пожал ее. Он, собственно, не сказал вслух, что боится, но тем не менее тоже просил меня остаться.

— Вы их напугали, — сказала Викки, — и, если вы будете здесь, они не придут.

Я с тоской подумал об уютной постели в гостинице аэропорта, понимая, что не могу оставить этих охваченных паникой стариков одних ночью. Я знал их не более шести часов, но казалось, что уже целую вечность.

— Хорошо, я останусь, — согласился я, — однако это вовсе не я их вспугнул. Это вы, — я посмотрел на Викки, — это сделали вы своим бесподобным воплем.

Я вспомнил, как она тогда выглядела — с алыми скрюченными ногтями и сверкающими глазами — живое воплощение всех темных сил женского пола, с доисторических времен заставлявших трепетать от ужаса мужскую половину человечества.

— Вы были великолепны, — сказал я и добавил бы «ужасны», если бы счел это необходимым.

При воспоминании о случившемся ее лицо прояснилось, в глазах блеснула озорная искорка.

— Дело не только в крике, — сказала она. — Дело в пинке.

— И куда же вы его?.. — поинтересовался я, начиная догадываться.

Она посмотрела на свои туфли с высокими каблуками и острыми носами.

— А как вы думаете? — спросила она. — Не забывайте, что я когда-то танцевала. Это называется «высокий кик». Я стояла сзади и целилась прямо ему в задницу. Я так разозлилась, что готова была его убить.

Она подняла глаза, в которых затаилась лукавая усмешка, и с чувством удовлетворенной жажды мести продолжала:

— Я попала. Это был пинок что надо — прямой и сильный. Он собирался вас ударить и для равновесия расставил ноги… — Она выжидательно посмотрела на меня, а потом договорила, утвердительно кивнув: — Я врезала ему по яйцам.

## ГЛАВА 2

Двумя сутками позже я сидел в самолете, следовавшем в Англию. Через проход доносилось мирное посапывание Викки и Грэга, закутанных одеялами до самых подбородков. Они спали, склонив головы друг к другу, словно невинные младенцы в колыбельке.

— Питер, тебе не очень сложно отложить свою поездку еще на денек? — спросил Фред. — Ведь тебя там не ждут какие-то срочные дела. А Грэг и Викки ужасно потрясены всем происшедшим, сам понимаешь.

Фред был искренен до самозабвения в своем порыве сделать доброе дело, а точнее, заставить меня сделать доброе дело. Вспомнив, что когда-то у меня была футболка с надписью: «Стресс — это когда твой кишечник говорит „нет“, а язык говорит: „да, с радостью“, — я улыбнулся. Фред спросил почему.

— Да так просто.

— Ну, подождешь денек?

— Ладно, договорились.

— Вот и здорово! Я был уверен, что ты согласишься. Я им сразу сказал.

Мы разговаривали у него в кабинете в консульстве на следующий день после нападения. Предыдущая ночь прошла спокойно. Грабители больше не появились. Но наутро несчастные супруги, одетые в халаты, шаркали по кухне, как дряхлые старички, пытаясь приготовить завтрак, который был так им необходим. У Викки болело ухо, у Грэга на лбу темнел огромный синяк, и оба выглядели подавленными и разбитыми.

— Все мои кредитные карточки… — уныло проговорил Грэг. — Нужно об этом позаботиться.

Он поднял телефонную трубку и принялся обзванивать все обслуживающие фирмы, сообщая им плохую новость.

Я вспомнил о своих вещах, которые оставались нетронутыми в моем номере, и позвонил в гостиницу. Нет проблем, я в любой момент могу забрать свой багаж, но все равно за предыдущую ночь придется заплатить. Вполне справедливо, согласился я.

Как только они оделись, я отвез Викки и Грэга к Фреду, а потом — в полицейский участок, как и было назначено. Нужно сказать, эта поездка окончательно подорвала и без того скудный запас жизненных сил Уэйфилдов. Единственным светлым моментом для Викки было возвращение ее серьги, хотя она понимала, что пройдет еще немало времени, прежде чем она снова сможет носить ее.

— Я хочу поскорее забыть о прошлой ночи, — вспылила она во время беседы в участке.

Но приветливый полицейский дружелюбно и настойчиво продолжал задавать ей свои вопросы. Наконец нас отпустили, и мы втроем — в «БМВ», а Фред — в своей машине поехали через весь город в его официальную резиденцию.

Как оказалось, консульство состояло из нескольких кабинетов, расположенных в высотном здании со стеклянными стенами. Туристы и многие британские фирмы долго требовали его открытия. Но финансирование консульства здесь, если верить местной сплетне, поведанной нам Фредом, предполагало его закрытие где-то в другом месте, где наплыв туристов спал. Поднявшись на двадцать первый этаж, мы протиснулись через узкую высокую дверь в небольшой холл, уже оккупированный исполненной негодования супружеской четой, которую ограбили в Дисней-парке, и человеком в инвалидной коляске, доставленным сюда полицией, потому что он позабыл, где остановился во Флориде, и ездил по улицам, то и дело повторяя свой британский адрес.

Две миловидные девушки за стеклянной перегородкой, тщетно пытавшиеся разобраться с поступившими жалобами, встретили Фреда вздохами облегчения.

— Бронированное стекло, — гордо пояснил нам Фред и знаками попросил девушек впустить нас через стеклянную дверь с электронным замком.

За этой дверью все пространство было разумно разделено на секции, повторяющие соответствующие отделы посольства в миниатюре: архив, шифровальная комната, конференц-зал, отдельные кабинеты, большая комната для деловых секретарей, кухня и более просторный кабинет с лучшим видом из окон для руководителя.

Сотрудниками этого разумно спланированного офиса были: сам Фред, два секретаря-референта и два вице-консула, один из которых занимался торговлей, а другой ведал такими деликатными вопросами, как нелегальная торговля наркотиками.

Фред провел Викки и Грэга в конференц-зал, достаточно просторный, чтобы в нем поместился круглый обеденный стол, окруженный стульями, а затем кивнул мне, приглашая в свои личные апартаменты, и, когда мы вошли, закрыл дверь.

— Они сегодня не смогут уехать, — сказал он. «Они» означало Грэг и Викки. — С билетами нет проблем, но необходим ее паспорт, и нужно сходить в больницу. Кроме того, она говорит, что еще не успела упаковать вещи.

— Не забудь поменять замки в доме, — добавил я.

— Так ты останешься еще на денек, чтобы помочь им, правда?

Я открыл было рот, чтобы возразить, но, подумав, снова закрыл его. И тут взгляд Фреда потеплел, он радовался, что ему удалось убедить меня.

Мы с Фредом относились к одному рангу в системе британской дипломатии. И консула, и первого секретаря можно было бы приравнять к званию полковника, если сравнивать с армией.

Как и в армии, следующий шаг являлся бы повышением. Первых секретарей и консулов было много, а вот советники, генеральные консулы и министры находились уже почти у самой вершины пирамиды. По всему миру можно было насчитать по меньшей мере шестьсот консулов и едва ли не больше первых секретарей, однако всего лишь около полутораста послов.

Фред посмотрел из окна на открывавшийся вид — пальмы, синее море с солнечными бликами на поверхности воды, небоскребы в деловом центре Майами — и сказал, что никогда не чувствовал себя более счастливым человеком.

— Рад за тебя, Фред, — произнес я и был в ту минуту совершенно искренен.

Он обернулся, грустно улыбаясь: его тело было неуклюжим и приземистым, но ум — подвижным и гибким, как акробат.

— Мы оба знаем, — сказал он, — что в конце концов ты преуспеешь больше, чем я.

Я хотел было возразить, но Фред жестом остановил меня.

— Здесь, — продолжал он, — впервые за всю мою жизнь я почувствовал себя у штурвала. Это необыкновенное чувство. Захватывающее. Я просто хотел поделиться с тобой. Я не многим могу это сказать. Другие не поймут. Но ты-то понимаешь, правда?

Я медленно кивнул:

— Мне никогда по настоящему не приходилось руководить. Такое случалось лишь изредка, и то Первый секретарь, консул — чиновники 7-го ранга категории «А» министерства по делам Содружества и международных отношений Великобритании. Ненадолго. Всегда нужно было перед кем-то отчитываться.

— А это гораздо легче, — и Фред усмехнулся совсем по-ребячьи. — Вспоминай обо мне иногда, расхаживая по Уайтхоллу.

Я вспоминал о нем, сидя в авиалайнере, когда Викки и Грэг спали по ту сторону прохода. Пожалуй, за последние несколько дней я узнал его лучше, чем за все время в Токио, и, конечно, теперь я относился к нему по-другому. Он понял, что такое быть самому себе начальником, и это отточило его характер, помогло избавиться от взвинченности и манерности, и, может, однажды настанет день, когда его лоб останется сухим.

Не знаю, как ему это удалось, он уговорил меня не только лететь в Англию вместе с его попавшими в беду друзьями, но и благополучно доставить их к дочери в Глостершир. Я сознавал, что если бы они направлялись куда-нибудь в Нортумберленд, я бы иначе отреагировал. Но было так любопытно снова попасть в провинцию, где прошло мое детство. Оставалось еще две недели отпуска, а никаких определенных планов относительно того, как их провести, у меня не было, разве что нужно было подыскать жилье в Лондоне. Итак, в Глостершир — почему бы нет?

По прибытии в Хитроу я взял напрокат машину и повез бесконечно благодарных Уэйфилдов на запад в сторону Челтенхема, туда, где проходили скачки. Викки сказала, что ее дочь жила едва ли не у самой беговой дорожки.

Так как Викки раньше здесь не бывала, а я весьма смутно помнил эти места, пришлось пару раз остановиться, чтобы свериться с картой. Мы не заблудились и добрались в Челтенхем к полудню.

Заехав на станцию техобслуживания, разузнали, как ехать дальше.

— Ветлечебница? Повернете направо, проедете пожарную станцию…

Строения, возвышавшиеся по обе стороны шоссе, представляли собой удивительную смесь веков: старые и ветхие дома затеняли агрессивные фасады магазинов и пабы, выстроенные в современном стиле. Это больше напоминало не поселок, а пригород: сказывалось отсутствие единого стиля.

Ветлечебница представляла собой основательное кирпичное здание, выстроенное вдали от дороги. Рядом было достаточно места для парковки не только нескольких автомобилей, но и целого фургона для перевозки лошадей. Кстати, подобный большой фургон как раз и стоял около дома. Неужели ветеринары больше не принимают вызовов на дом?

Я остановил взятую напрокат машину в свободном углу асфальтированной площадки и помог Викки выйти из автомобиля. Она отсидела ногу, а темные круги вокруг глаз, мешки под глазами и усталый, измученный вид свидетельствовали о том, что ее разбудили в два часа ночи, пусть даже часы показывали семь утра по местному времени.

Ее зашитое ухо было аккуратно заклеено пластырем, а большую бесформенную повязку уже сняли. Тем не менее Викки выглядела усталой пожилой женщиной. И даже ее попытка слегка преобразиться с помощью губной помады не возымела никакого результата.

Да и погода была не на нашей стороне. Из субтропиков Флориды — в серый холодный февральский день Англии — такая смена климата кого угодно выбила бы из колеи, а для наших героев с их травмами была просто губительна.

На Викки был темно-зеленый брючный костюм и белая рубашка — наряд, не соответствующий представлению англичан о выходной одежде. Она даже не удосужилась оживить этот ансамбль бижутерией или золотой цепочкой. Ей казалось достаточным просто сесть в самолет.

Грэг изо всех сил старался быть для Викки опорой, но, несмотря на все его возражения, было ясно — недавние события и потеря сознания здорово подорвали его силы. Так что многочисленные сумки и чемоданы мне пришлось перетаскивать самому, хоть Грэг и успел раз шесть извиниться, жалуясь на слабость.

Я никоим образом не рассчитывал, что они оба, словно резиновые, сразу же вернутся в прежнее состояние. Бандиты оказались сильными и жестокими. Мне достался всего один удар, и то было впечатление, будто заехали огромной дубиной. К тому же в полиции нас здорово огорчили, высказав предположение, что грабителей вряд ли поймают. В животной злобности и жестокости, исходивших от них, по-видимому, не было ничего необычного. Викки, во всяком случае, посоветовали больше не носить серег с резьбой вместо обычного замочка.

— Чтобы им было легче меня ограбить? — спросила она с горьким сарказмом.

— Лучше носите подделку вместо настоящих камней.

Она покачала головой:

— Не так-то просто иметь настоящую вещь. Грэг вышел из машины последним. Втроем мы направились к кирпичному зданию, вошли внутрь через стеклянную дверь и оказались в просторном вестибюле. На полу — коричневое ковровое покрытие, из мебели — два стула и деревянная стойка, на которую можно облокотиться, пока разговариваешь с девушкой, сидящей по ту сторону в глубине зала.

Девушка сидела за столом и разговаривала по телефону.

Мы подождали.

Тем временем она сделала какие-то заметки, положила трубку, обратила в нашу сторону вопросительный взгляд и произнесла:

— Слушаю вас.

— Белинда Ларч… — начала было Викки.

— К сожалению, в данный момент отсутствует, — холодно ответила девушка. Ее нельзя было упрекнуть в невежливости, но готовности помочь в ее голосе тоже не ощущалось. Взглянув на Викки, можно было понять: еще немного, и она расплачется.

— Будьте добры, подскажите, как нам ее найти, — заговорил я. — Это ее мать, она только что приехала из Америки. Белинда ждет ее.

— Ах, да, — тем не менее девушка не проявила особого радушия. — Если не ошибаюсь, вы должны были приехать вчера?

— Я звонила, — оправдывалась Викки.

— Присядьте, — сказал я ей. — Вы с Грэгом останетесь. Здесь как раз есть два стула, а я поищу вашу дочь.

Они сели. Я так долго опекал их, что, если бы я приказал им лечь на пол, они бы так и сделали.

— Итак, — сказал я, обращаясь к девушке, — где мне найти Белинду?

Она начала было отвечать с тем же безразличием, но вдруг увидела в моем взгляде нечто, что заставило ее изменить отношение. «Очень благоразумно», — подумал я.

— Вообще-то она в больнице, помогает ветеринару. Вы не сможете туда пройти. Они оперируют лошадь. Мне очень жаль, но вам придется подождать.

— Вы можете позвонить ей?

Она собиралась сказать «нет», но взглянула сначала на Уэйфилдов, потом на меня и, недовольно вскинув брови, подняла трубку телефона.

Разговор был коротким, однако не безрезультатным. Девушка положила трубку и достала из выдвижного ящика стола связку ключей с номерком.

— Белинда говорит, что будет занята еще в течение часа. Вот ключи от коттеджа. Она сказала, чтобы вы ехали туда, а она приедет, как только освободится.

— А где находится этот коттедж?

— Там на номерке указан адрес, но я не знаю, где это.

«И на том спасибо», — подумал я. Затем препроводил Грэга и Викки обратно в машину и принялся расспрашивать прохожих, как нам проехать. К сожалению, все они знали не больше нашего. Наконец мне удалось получить более или менее надежные сведения у монтера с телефонной станции, сидевшего на телеграфном столбе. Из его объяснений следовало, что надо ехать в гору, а после спуска на первом перекрестке — налево.

— Это будет первый дом справа, — прокричал мне монтер. — Вы его не пропустите.

На самом деле я все-таки чуть не пропустил его, потому что у меня было несколько иное представление о коттеджах. Ни соломенной крыши, ни розовых кустов у крыльца. Ни маленьких решетчатых окошек, ни чисто выбеленных стен. Коттедж Тетфорд представлял собой самый настоящий особняк, и лет ему было не больше, чем Викки или Грэгу.

Я неуверенно притормозил машину, однако ошибки быть не могло: на квадратных каменных колоннах виднелась надпись «Коттедж Тетфорд» — по одному слову на каждой половине внушительных каменных ворот. Я остановился, вышел, открыл ворота, въехал во двор и снова затормозил на посыпанной гравием площадке.

Передо мной стояло блекло-серое трехэтажное здание из камня, добытого в каменоломнях Котсвольда, неподалеку отсюда. Серая шиферная крыша, оконные рамы выкрашены в коричневый цвет. Единственным неожиданным элементом строгого фасада был расположенный над парадным входом, окруженный каменной балюстрадой крытый балкон, в глубине которого виднелись высокие окна.

Викки неуверенно выбралась из машины, опираясь на мою руку, ее буквально сдувало ветром.

— Это и есть тот самый коттедж? — растерянно спросила она.

Викки окинула взглядом пустые цветочные клумбы, голые деревья, замызганную траву, и ее плечи опустились еще ниже.

— Да не может быть, чтобы это…

— Если ключ подойдет, то может, — сказал я, стараясь придать своему голосу веселость. Ключ между тем подошел и совершенно свободно повернулся в замочной скважине.

Внутри было очень холодно. Похоже, здесь давно не топили. Мы стояли посреди прихожей с паркетным полом и смотрели на ряд закрытых дверей и деревянную лестницу, ведущую к неизведанным радостям верхних этажей.

— Ну что ж, — сказал я, чувствуя, как меня самого пробирает дрожь, — посмотрим, что мы тут имеем.

Я решительно открыл одну из дверей, ожидая увидеть по меньшей мере длинный коридор, но обнаружил всего лишь туалет.

— Слава Богу, — со вздохом облегчения сказал Грэг, осматривая все удобства. — Простите, Питер, — он протиснулся мимо меня, вошел и закрыл за собой дверь.

— Ну вот, один из нас вполне удовлетворен, — сострил я, едва удержавшись от ехидного смешка. — Теперь давайте поищем, где здесь камин.

Одна из двустворчатых дверей вела в большую гостиную, другая — в столовую, а третья — в маленькую гостиную с креслами, телевизором и, благодарение небесам, камином с газовой горелкой, так что ни дрова, ни уголь нам не понадобились.

Когда мы его включили, по комнате быстро распространилось приятное тепло, а на стене заплясали огненные блики. Викки молча опустилась в кресло возле камина. Она съежилась, дрожала и выглядела совсем больной.

— Я сейчас, — сказал я и отправился на разведку вверх по лестнице, в надежде найти одеяла или что-нибудь подобное.

Наверху все двери тоже были закрыты. Первая, которую я открыл, вела в ванную. Я напомнил себе прорицателя, предсказывающего местонахождение воды. В следующей комнате стояли рядом две кровати, застеленные чистым бельем.

Здесь я обнаружил нечто получше одеял: пледы королевского синего цвета, усеянные белыми маргаритками. Я сгреб их в охапку и очень аккуратно стал спускаться вниз по голым полированным ступенькам. Малейшая неосторожность — и можно грохнуться, как на катке.

Викки так и сидела у камина. Грэг с несчастным видом стоял около нее.

— Так, — сказал я, вручая им пледы, — укутайтесь хорошенько, а я посмотрю, что там есть на кухне в плане спиртного.

— Может быть, «Джонни Уокер»? — высказал пожелание Грэг.

— Поищу.

Теперь все двери были открыты, кроме двух, еще не исследованных. Как выяснилось, одна из них вела в кладовку, где хранились половые щетки, садовые принадлежности и цветочные горшки, а другая — в холодную, чистую кухню с белой пластиковой мебелью и полом, выложенным белым и черным кафелем. На стоящем посередине столе я обнаружил первые признаки недавнего присутствия человека: неначатую коробочку чая, какой-то заменитель сахара и раскрашенный в шотландскую клетку пакет с песочным печеньем. Холодильник был пуст, если не считать молока в картонной упаковке. Как выяснилось при более тщательном изучении содержимого буфета, кроме обычной кухонной утвари, там было много домашнего джема, всевозможных концентрированных супов и разных рыбных консервов, в основном тунца.

Я вернулся к Викки и Грэгу, которые теперь угрюмо сидели, закутавшись в синие, усеянные белыми маргаритками, пледы.

— Одноразовый чай или растворимый кофе? — предложил я.

— Чай, — отвечала Викки.

— А «Джонни Уокер»? — с надеждой поинтересовался Грэг.

Я улыбнулся, умиляясь его простодушию, и продолжил поиски. Но ни в столовой, ни в кухне, ни в гостиной ничего спиртного обнаружить не удалось. Я приготовил обоим чай и вместе с песочным печеньем и плохими новостями отнес его в маленькую гостиную.

— Вы имеете в виду, вообще ничего? — разочарованно воскликнул Грэг. — Даже пива?

— Я не нашел.

— Они его спрятали, — неожиданно вставила Викки. — Наверняка у них есть.

Может, они, то есть владельцы, кем бы они ни были, так и сделали, но, с другой стороны, набитые продуктами буфеты стояли незапертыми, и в доме не осталось ничего, что я не смог бы открыть.

Викки пила чай, держа чашку обеими руками, так, чтобы согреть их. В гостиной к тому времени стало ощутимо теплее, чем в других комнатах, и я начал подумывать о том, чтобы обойти весь дом и зажечь или включить все камины или обогревательные приборы, какие только удастся обнаружить.

Но осуществлению моих благородных намерений помешал шум подъехавшей машины. Хлопнула дверца, и послышались быстрые шаги молодой женщины, которая, похоже, очень спешила. Надо полагать, это была Белинда.

Мы услышали, как она позвала:

— Мать!

А вслед за этим на пороге появилась и она сама. Худенькая молодая женщина, одетая в потертые джинсы и выцветшую куртку оливкового цвета. Довольно миловидная, невысокого роста, но хорошо сложена. «Лет тридцать», — подумал я. Ее светло-русые волосы были стянуты в «конский хвост» — больше для удобства, нежели для красоты. Она казалась взволнованной, но, как вскоре выяснилось, не из-за приезда Викки.

— Мать! Слава Богу, вы нашли коттедж.

— Да, дорогая, — устало ответила Викки.

— Здравствуй, Грэг, — коротко бросила Белинда, мимоходом чмокнув его ради приличия. «Мать» в свою очередь получила причитающуюся ей долю радушия: поцелуй в щеку, однако никаких теплых объятий любящей дочери.

— Ладно, мама, прости, я не могу сейчас остаться, — сказала она. — У меня вчера был свободный день, я специально отложила все дела, но ты приехала только сегодня… — Она пожала плечами. — Мне нужно возвращаться. Погибла лошадь. Надо сделать заключение о смерти. — Она вдруг пристально посмотрела на мать: — Что у тебя с ухом?

— Я рассказывала по телефону…

— Ах да, помню. Я так волнуюсь из-за лошадей… И как ухо — заживает? Кстати, мы будем венчаться в церкви, а не расписываться в бюро регистрации. Гостей мы приглашаем сюда, в этот дом. Позднее поговорим об этом. А сейчас мне нужно обратно в больницу. Чувствуйте себя как дома. Можете съездить за продуктами, смотрите сами. Я там вчера принесла молока и кое-какой мелочи.

Тут наконец ее взгляд упал на меня.

— Простите, не расслышала, как вас зовут?

— Питер Дарвин, — представился я.

— Питер нам так помог, не знаю, что бы мы без него делали — устало проговорила Викки.

— Вот как? Что ж, очень мило с вашей стороны.

Ее взгляд скользнул дальше. Она не смотрела ни на кого конкретно, а как бы старалась охватить взглядом всю комнату.

— Сандерсоны, хозяева, уехали в Австралию на пару месяцев. Они сдают дом очень дешево, мама.

И я договорилась насчет продуктов… Ты всегда говорила, что хочешь, чтобы у меня была настоящая свадьба. Вот я и решила, что, в самом деле, было бы неплохо устроить все, как полагается.

— Да, дорогая, — отвечала Викки, вяло улыбаясь.

— Завтра — три недели, как мы помолвлены, — сообщила Белинда. — А теперь, мать, мне правда пора.

Я вдруг вспомнил, как когда-то давно, в Мадриде, отец сказал мне:

«Ребенок, который называет свою маму „мать“, хочет главенствовать над ней. Никогда не называй так свою маму».

«Не буду».

«Ты можешь называть ее мамой, мамочкой, душечкой, мамулей или даже глупой старой коровой, как однажды на прошлой неделе ты буркнул себе под нос, но никогда матерью. Понял?»

«Да».

«А кстати, почему ты назвал ее глупой старой коровой?»

Солгать ему было просто невозможно: он все видел по глазам. С трудом сглотнув слюну, я сказал правду:

«Она не отпустила меня в Памплону, поучаствовать в корриде, потому что мне только пятнадцать лет».

«Ну и правильно. Твоя мама, как всегда, права. Она сделала из тебя человека, и когда-нибудь ты поблагодаришь ее за это. И никогда не называй ее матерью».

«Не буду».

— Мать, — сказала Белинда, — Кен предлагает вместе поужинать. Он хотел, чтобы мы сегодня выбрались, но со всем этим переполохом… Я позвоню вам позже.

Она махнула рукой, развернулась и умчалась так же стремительно, как и появилась.

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Потом Викки, как бы оправдываясь, проговорила:

— Она была таким чудесным ребенком, такой нежной и ласковой. Но что поделаешь, девочки вырастают и становятся самостоятельными… — Она помолчала и вздохнула. — У нас с ней замечательные отношения. Просто мы очень мало видимся.

Грэг тайком многозначительно посмотрел на меня, но от комментариев воздержался. Было ясно, что он примерно того же мнения об этой «радушной» встрече. «Белинда, — подумал я, — ужасная эгоистка».

— Ну что ж, — я заговорил, стараясь приободрить их, — мы можем пока внести в дом чемоданы, а потом, если хотите, я схожу за продуктами.

Мы принялись устраиваться на новом месте, и суета помогла хотя бы отчасти заполнить образовавшийся эмоциональный вакуум. Через некоторое время Викки пришла в себя настолько, что изъявила желание осмотреть верхние этажи дома. Просторная кровать, на которой, похоже, почивали сами Сандерсоны, была застелена чистым бельем, и можно было хоть сейчас лечь спать. В шкафах по-прежнему находилась одежда старых хозяев. Викки не проявила интереса к принесенным мной наверх чемоданам, сказав, что распакует их позже. Она решила лечь спать прямо вот так, в одежде, поверх покрывала.

Предоставив Грэгу позаботиться о ней, я спустился вниз. Но вскоре Грэг появился, взволнованный и расстроенный.

— Белинда просто дрянь, — сказал он. — Викки плачет. Она не хочет оставаться в чужом доме. Я не знаю, как ее успокоить.

— Посидите у камина, а я позабочусь о еде.

Тут я подумал, что в Англии мне не довелось часто ходить по магазинам за продуктами, по крайней мере с тех пор, как я учился в Оксфорде. Я больше привык есть то, что дают, ведь жить в основном приходилось в гостиницах или общежитиях.

Я отправился обратно в поселок с разношерстной архитектурой и купил все необходимое, о чем только смог вспомнить. Надо же, у себя на родине я чувствовал себя иностранцем. Внутреннее устройство магазинчиков несколько изменилось с тех пор, как я бывал в них много лет назад. Продукты были иначе упакованы, иначе раскрашены, даже разменные монеты изменили форму.

Я обнаружил, что совершенно потерял представление, если только имел его раньше, о ценах в английских магазинах. Все казалось ужасно дорогим, даже если сравнивать со стандартами Токио. Моя неосведомленность озадачила продавцов, так как я выглядел англичанином. Никогда раньше я не попадал в подобную ситуацию. «Можно только догадываться, — подумал я, — как бы чувствовал себя человек, вернувшись на полвека назад, в то время, когда мои родители были детьми, время, которое миллионы людей еще очень хорошо помнят».

Мама рассказывала, что тогда зимой все дети отмораживали себе носы и щеки. Но я не мог себе представить, как это — ходить с отмороженным кончиком носа.

Я купил виски для Грэга, газеты, кое-какие предметы домашнего обихода и поспешил вернуться в коттедж Тетфорд, где все оставалось без изменений.

Грэг дремал, но, когда я приехал, проснулся и вышел в холл, дрожа от холода. При виде виски он заметно оживился, прошел за мной в кухню и наблюдал, как я раскладываю продукты.

— Ну вот, теперь у вас все есть, — сказал я, закрывая холодильник.

Он вдруг встревожился:

— Но вы ведь останетесь?

— Видите ли… Нет.

— Но… — в его голосе слышалось неподдельное огорчение. — Я понимаю, вы и так много для нас сделали, но прошу вас… Еще на одну ночь.

— Грэг…

— Прошу вас. Ради Викки. Пожалуйста. Было ясно, что и ради него тоже. Я мысленно вздохнул. Я успел к ним привязаться и подумал, что могу остаться на одну ночь здесь, а уж с утра начну мое новое знакомство с Глостерширом. Итак, в очередной раз, вопреки мнению моего кишечника, я сказал «да».

Викки проснулась в полседьмого вечера, и мы услышали, как она спускается вниз, осторожно переступая со ступеньки на ступеньку и жалуясь, что они такие скользкие.

Виски к тому времени в бутылке поубавилось, мы с Грэгом успели прочесть все газеты и разобраться, как работает телевизор. Мы сидели и слушали новости, которые были сплошь и рядом о смерти. Подумать только, сколько существует разных способов умереть!

Белинда так и не позвонила.

Тем не менее в семь часов подъехала машина, и вошла доченька собственной персоной. Как и в прошлый раз, она была преисполнена не столько любви и нежности, сколько желания покомандовать. Теперь, правда, она притащила с собой своего нареченного.

— Мать, ты виделась с Кеном два или три года назад, помнишь?

— Да, дорогая, — деликатно ответила Викки, хотя накануне сказала мне, что совершенно его не помнит. Она подставила щеку для поцелуя и после едва заметной паузы все-таки его получила.

— А это Грэг, — продолжала Белинда. — Получается, что он мой отчим, — она издала короткий смешок. — Так странно иметь отчима после всех этих лет.

— Очень приятно, — вежливо сказал Кен, — Рад с вами познакомиться, сэр.

Грэг одарил его своей американской улыбкой и объяснил, как приятно, что его привело в Англию такое счастливое событие.

В тот момент Кен едва ли походил на счастливого жениха. Каждый его жест выдавал волнение — не обычное нервное напряжение, которое может испытывать человек при встрече с родителями своей будущей жены, а целый букет страхов и опасений, слишком сильных, чтобы их можно было скрыть.

Угадывалось что-то норвежское в форме его головы, в бледно-голубых глазах и белокурых волосах, уже довольно редких. А вообще он был высоким, стройным, жилистым, как бегун на длинные дистанции, лет сорока, и, на мой взгляд, внешность его полностью соответствовала— его профессии.

— Простите, не запомнила, как вас зовут, — обратилась ко мне Белинда. Было ясно, что она совершенно не расстроена этим обстоятельством.

— Питер Дарвин.

— Ах да, — она кивнула Кену, — мамин помощник.

— Очень приятно, — он небрежно пожал мою руку, — Кен Макклюэр.

Имя казалось таким знакомым.

— Кении?

— Нет, Кен. Кении — мой отец.

— Ага.

Никто не заметил, но цепочка воспоминаний на мгновение забросила меня куда-то в область подсознания. Кении Макклюэр. Я слышал что-то о Кении Макклюэре. Но что? Какое-то далекое воспоминание…

Он покончил с собой.

Внезапно я вспомнил ощущение любопытства, которое испытывал в далеком детстве, когда впервые узнал, что люди, оказывается, могут себя убивать. Мне было интересно, как они это делают и что при этом чувствуют.

Кении Макклюэр работал ветеринаром на Челтенхемском ипподроме. Я помнил, что несколько раз объезжал с ним беговую дорожку в его «Ленд-ровере», но сейчас никак не мог представить, как он выглядел.

Кен по случаю встречи попытался приодеться: натянул костюм, рубашку и галстук, но вот с туфлями дал маху, один был черный, а другой — коричневый. Белинда пришла в синем шерстяном платье до середины икр и все в том же жакете бледно-оливкового цвета. И так как она сама попыталась принарядиться, то критично отнеслась к Викки, которая этого не сделала.

— Мама, ты выглядишь, как будто спала в этой одежде.

— Да, дорогая, это действительно так.

Белинда повела ее наверх, чтобы переодеть во что-нибудь не такое мятое, а Грэг тем временем предложил Кену немного выпить.

Кен с сожалением посмотрел на бутылку.

— Пожалуй, не стоит, — сказал он. — Я за рулем, так что…

Короткая пауза. На мгновение между ними образовался вакуум. Они смотрели друг на друга, не зная, как продолжить разговор.

— Белинда рассказала нам, — нашелся наконец Грэг, — что сегодня у вас случилось несчастье с лошадью.

— Она погибла. — Кен наглухо, чугунной крышкой, закрыл котел с бурлящими в нем треволнениями сегодняшнего дня, но напряжение все же просочилось в его речевом стаккато. — Я не смог спасти ее.

— Мне очень жаль, правда.

Кен кивнул. Его бледно-голубой взгляд обратился на меня.

— Я немного не в себе сегодня. Забыл, как вас зовут.

— Питер Дарвин.

— Ах да. Родственник Чарлза? —Нет.

Он изучающе смотрел на меня.

— Вас, наверное, и раньше спрашивали об этом?

— Пару раз.

Его интерес ко мне иссяк, однако мне подумалось, что при других обстоятельствах мы бы с ним нашли больше точек соприкосновения, чем он с Грэгом. Но Кен тем не менее старался:

— Белинда говорила, что вас ограбили, сэр, вас и… э-э… маму.

При воспоминании о недавних событиях Грэг переменился в лице и предоставил Кену краткий отчет о случившемся. Тот в ответ изобразил негодование и посочувствовал:

— Как вам не повезло!

Он говорил с глостерширским акцентом, не сильным, но заметным. Если попробовать, я бы тоже мог легко вспомнить это наречие, хотя давно сменил его на итонский английский, переняв его у отчима. Он сразу сказал, что у меня есть способности к языкам, и заставил меня выучить французский, испанский и русский, еще когда я был подростком. «Это самый подходящий возраст для изучения языков, — говорил он. — Я пошлю тебя в английскую школу поучиться два последних года, чтобы ты мог поступить в университет, но, чтобы стать настоящим полиглотом, языки нужно учить там, где они считаются родными».

Один за другим я всосал в себя французский — в Каире, русский — в Москве, испанский — в Мадриде. Отчим упустил из виду японский, но это скорее промах министерства иностранных дел, которое не направило его в соответствующую страну.

Наконец появились Викки и Белинда. На этот раз Викки была в красном. Мы решили отправиться куда-нибудь разлечься.

Кен ехал впереди и показывал дорогу к маленькой провинциальной гостинице, при которой был кабачок. Белинда сидела с ним рядом, а я во взятой напрокат машине снова вез Викки и Грэга, которые устроились вместе на заднем сиденье, из-за чего Белинда сделала вывод, что «помощник» значит «шофер». Когда, придя в бар, я поддержал предложение Кена выпить перед обедом, она наградила меня неприязненным взглядом.

Мы разместились за небольшим круглым столиком в углу зала, плотно заставленного тяжелой дубовой мебелью. На стенах висели бра с красными абажурами. Их света едва хватало, чтобы прочесть меню. Общая атмосфера производила впечатление такого тепла и уюта, которые можно встретить только в британском пабе.

Белинда уставилась на меня поверх своего стакана:

— Мать говорит, что вы ее секретарь, но я не могу понять, зачем она наняла вас.

— Нет, дорогая, — начала было Викки, однако Белинда жестом заставила ее замолчать.

— Секретарь, водитель, помощник вообще, какая разница? — сказала она. — Теперь, пока ты здесь, я могла бы прекрасно заботиться о тебе сама. Простите за откровенность, но я не могу понять, как ты оправдываешь эти дополнительные расходы?

У Грэга и Викки отвисли челюсти. Они совершенно растерялись, и было ясно, что им ужасно неловко.

— Питер… — Викки не знала, что ответить.

— Все в порядке, — успокоил я ее, а Белинде сказал миролюбиво: — Я государственный служащий, первый секретарь в министерстве иностранных дел, ваша мать не платит мне. Я здесь только для того, чтобы поддержать ее и Грэга в течение нескольких дней, пока они не придут в себя после нападения. Мне все равно нужно было ехать в Англию, и мы решили путешествовать вместе. Мне, наверное, следовало сразу все объяснить. Прошу прощения.

Я понял, что, если просишь прощения там, где не виноват, это непременно приводит в замешательство твоего оппонента. Японцы всегда так делают. Белинда пожала плечами и жеманно скривила губки.

— Если так, простите, — сказала она, глядя в мою сторону, но не на меня конкретно, а выдерживая лишь общее направление. — Но откуда мне было знать?

— Я же тебе говорила… — начала было Викки.

— Ничего страшного, — сказал я. — Что тут у нас интересного в меню?

Белинда была хорошо осведомлена в этом плане и принялась инструктировать мать и Грэга. Мысли Кена витали неизвестно где, но он изо всех сил старался на сегодняшний вечер отогнать мрачное настроение, и в некоторой степени ему это удалось.

— Какое вино вы предпочитаете за обедом… э-э-э… мама? — спросил Кен.

— Не называйте меня мамой, зовите просто Викки.

Он назвал ее Викки легко, безо всякого «э-э-э». Она сказала, что предпочитает красное вино. Любое. Он может выбрать сам. «Викки и Кен найдут общий язык», — подумал я, любуясь ею. За обедом Белинца немного смягчилась, и это придало особый шарм ее утонченной красоте, которая каким-то образом привлекла Кена. Грэг предложил тост за их бракосочетание.

— Вы женаты? — спросил его Кен, чокаясь с Викки.

— Пока нет.

— Подумываете об этом?

— Постольку — поскольку…

Он понимающе кивнул, а я вспомнил о молодой англичанке, с которой распрощался в Японии и которая переключила свое внимание на более крупную рыбину в дипломатическом пруду. Английские девушки — сотрудницы посольств — в основном представляли собой высококачественную продукцию престижных институтов, они были умны и, как правило, привлекательны. Союзы между ними и неженатыми дипломатами для обеих сторон делали жизнь интереснее и обычно распадались достойно, без слез. У меня были трогательные расставания в трех разных странах, и я нисколько не жалел об этом.

К тому времени, как подали кофе, отношения между Грэгом, Викки, Белиндой и Кеном приобрели те очертания, которые они и должны были сохранять в дальнейшем. Викки, как роза, которую поставили в свежую воду, ожила настолько, что ненавязчиво флиртовала с Кеном. Грэг и Кен внешне казались радушными, но не сумели избавиться от внутреннего напряжения. Белинда подавляла мать, была сдержанна с Грэгом и принимала Кена как само собой разумеющееся. В целом вполне приличный коллектив родственников.

Кен по-прежнему через каждые пять минут на мгновение предавался своим мрачным мыслям, но и не думал делиться ими. Вместо этого он рассказал о лошади, которую два года назад купил по дешевке, чтобы спасти ее от усыпления.

— Хорошая лошадка, — говорил он. — Она сломала берцовую кость, и владелец решил ее усыпить. Я сказал ему, что мог бы спасти лошадь, если бы он заплатил за операцию, но он пожалел денег. К тому же лошадь не смогла бы принимать участие в гонках еще в течение года. Владелец пришел к выводу, что нет смысла лечить животное, а выгоднее просто усыпить. Я предложил ему немного больше денег, чем он заработал бы, продав мясо на корм для собак, и он согласился. Я сделал операцию, выходил лошадь, отдал ее тренеру, а на днях она выиграла скачки. Теперь Ронни Апджон, это бывший хозяин, заговаривает со мной только для того, чтобы сказать, что пришьет мне дело.

— Вот свинья, — возмущенно вставила Викки. Ронни Апджон. Я пытался вспомнить.

Это имя было мне знакомо. Никаких четких ассоциаций не возникало, кроме того, что в моей памяти оно было связано с другим: Трэверс.

Апджон и Трэверс.

Кто или что были эти Апджон и Трэверс?

— Через пару недель мы собираемся выставить свою лошадь здесь, в Челтенхеме, — похвалился Кен. — Я запишу ее на имя Белинды, и, если она выиграет, это будет хорошим свадебным подарком нам обоим.

— А что это за скачки? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

— Бег с препятствиями на двухмильную дистанцию. Вы бываете на ипподроме?

— Хожу иногда, — ответил я. — Правда, я уже много лет не был в Челтенхеме.

— Родители Питера познакомились на бегах в Челтенхеме, — пояснила Викки, и после должных возгласов удивления со стороны Белинды и Кена, я предложил их вниманию полную версию цепочки событий, в которой не все было правдой, но которая была вполне приемлема для дружеской беседы за ужином со случайными знакомыми.

— Мама работала секретаршей, — сказал я, — а отец влетел к ней в офис с каким-то вопросом, и хлоп — любовь с первого взгляда.

— Ну, у нас все получилось далеко не с первого взгляда, — сказала Белинда, — а, наверное, с пятнадцатого или шестнадцатого.

Кен кивнул.

— Я ходил мимо нее несколько месяцев, а разглядел лишь недавно.

— Ты тогда волочился за этой отвратительной девчонкой — Иглвуд, — поддразнила его Белинда.

— Иззи Иглвуд далеко не отвратительна, — запротестовал Кен.

— Ой, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, — парировала его невеста, и, похоже, так оно и было на самом деле.

Я задумался. Иззи Иглвуд — опять знакомое имя, но что-то было не так. Оно звучит немного иначе. Иглвуд, да. Но не Иззи. Почему не Иззи? А как?

Рассет!

Я чуть не рассмеялся вслух, но благодаря длительной практике мне удалось сохранить невозмутимый вид. Имя Рассет Иглвуд было предметом насмешек в самых пошлых юношеских шутках. Какого цвета у Рассет Иглвуд трусики? Никакого, она их не носит. Рассет Иглвуд не нужен матрас. Она сама им является. Что Рассет Иглвуд делает по воскресеньям? То же, что и в остальные дни, только дважды. Мы, конечно, оставались в неведении относительно того, что же все-таки она делала. Мы называли это «ЭТО», и «ЭТО» проходило в любом контексте. Они «ЭТИМ» занимаются? Хи-хи-хи. Настанет день — этот невообразимый день — и мы на собственном опыте узнаем, что «ЭТО» такое. А тем временем об «ЭТОМ» говорили все в мире скачек, да и, как мы понимали, везде где бы то ни было.

Отец Рассет Иглвуд был одним из ведущих тренеров стипль-чеза. Этот факт и делал похабные истории еще более смешными.

Я продолжал вспоминать. На окраине поселка, в полумиле от нашего маленького дома, стояли конюшни Иглвудов. Каждое утро на рассвете мы слышали топот копыт их лошадей, которых выгоняли пастись. Во дворе конюшен я часто играл с Джимми Иглвудом, до тех пор пока его не сбил грузовик и он не умер после трех недель пребывания в коме. Я хорошо помнил это событие, но напрочь забыл лицо Джимми. Я вообще плохо запоминал лица, в памяти оставались лишь смутные черты.

— Твоя Иззи Иглвуд убежала с гитаристом, — брезгливо вставила Белинда.

— А что ты имеешь против гитаристов? — сказала Викки. — Твой отец был музыкантом.

— Вот именно. Это тоже не в их пользу.

Викки выглядела так, будто ее склонность защищать своего бывшего мужа, с которым она давным-давно развелась, от нападок Белинды была плохой привычкой.

Я обратился к Кену:

— Вы слышали, как поют Викки и Грэг? У них замечательные голоса.

— Нет, не слышал, — сказал он и при этом выглядел чрезвычайно удивленным.

— Мать, я бы хотела, чтобы ты этого не делала, — заявила Белинда властным тоном.

— Не делала чего? Не пела? — спросила Викки. — Но ты же знаешь, что мы любим петь.

— Вы уже не в том возрасте, — это был скорее не упрек, а мольба.

Викки внимательно смотрела на дочь, а потом, словно начиная понимать что-то, спросила:

— Ты стыдишься этого? Тебе не нравится, что твоя мать вырастила тебя, зарабатывая на жизнь пением в ночных клубах?

— Мама! — Белинда с ужасом посмотрела на Кена. Однако тот вовсе не был шокирован, а, напротив, проявил дружеский интерес:

— Неужели правда?

— Да, пока время не положило этому конец.

— Мне бы очень хотелось вас послушать, — сказал Кен.

Викки улыбнулась ему.

— Мать, пожалуйста, — взмолилась Белинда, — не нужно рассказывать этого всем подряд.

— Не буду, дорогая, раз тебе не нравится. Мне же хотелось крикнуть во всеуслышание:

«Белинда должна гордиться тобой! Прекрати потакать ее эгоистичной гордыне!» Хотя, учитывая то, как сильно Викки любила свою дочь, ее можно было понять.

Кен попросил счет и заплатил кредитными карточками. Но, прежде чем мы успели подняться, чтобы уйти, откуда-то из складок его одежды донесся настойчивый звонок.

— Черт, — выругался он, нащупывая под пиджаком и отстегивая от пояса маленький портативный телефон. — Мне звонят. Прошу прощения.

Он разложил трубку, ответил, назвав свое имя, и некоторое время слушал. Похоже, это был не обычный вызов к больному животному, потому что кровь внезапно отхлынула от лица Кена, он неловко вскочил и еле удержался на ногах, такой высокий и нескладный.

Окинув всех нас, сидящих за столом, безумным невидящим взглядом, он произнес:

— Клиника горит!

## ГЛАВА 3

В ветлечебнице был пожар. Но, как выяснилось, горело не само новое здание больницы, стоявшее особняком в глубине усадьбы.

Еще с дороги мы увидели, что огнем охвачен административный корпус вместе с пристроенным к нему приемным отделением. Это было квадратное одноэтажное здание, занимавшее большую площадь, и сейчас оно медленно умирало. С крыши высоко в небо взмывали алые языки пламени, рассыпая фейерверк золотистых искр. Зрелище было ужасное и вместе с тем величественное.

Узнав о происшедшем, Кен как безумный бросился к машине и умчался один, предоставив остальным следовать за ним. Белинда невыносимо страдала, так как она почувствовала себя ненужной.

— Почему он не подождал меня? — Она повторила свой вопрос четыре раза, но он так и остался без ответа.

Я превысил скорость, предельно допустимую в населенном пункте.

Мы не могли подъехать к ветлечебнице, потому что она была окружена пожарными и полицейскими машинами, а также просто любопытными, которые полностью блокировали подъездной путь. Шум стоял неимоверный.

В свете прожекторов, фар и уличных фонарей фигуры суетящихся людей отбрасывали густые черные тени, а от языков пламени на шлемы пожарных, на огромные лужи и на застывшие в ужасе лица стоявших за шнуром ограждения людей ложились огненные блики.

— О Боже, лошади… — проговорила Белинда, едва ли не на ходу выскакивая из машины, и побежала к толпе. Я видел, как она протискивалась вперед, расталкивая людей. Потом я потерял ее из виду, но вскоре снова заметил: Белинда спорила с человеком в униформе, преградившим ей путь. Кена нигде не было видно.

Один за другим громыхнули два взрыва, в результате которых мощные столбы огня вырвались наружу сквозь расплавленные окна, а вслед за ними — вихрь разъедающего глаза дыма.

— Назад! Назад! — послышались крики.

Еще два взрыва. Из окон, словно из огнемета, через всю площадку для парковки автомобилей к людям устремились гигантские языки ослепительного пламени, заставив всех в панике броситься врассыпную.

Снова взрыв. Снова неистовая вспышка разбушевавшегося огня. Пожарные собрались, совещаясь, как действовать дальше.

И тут с оглушительным треском рухнула вся крыша, выдавив из окон огонь, словно зубную пасту из тюбика. Это была кульминация, вслед за которой последовала драматическая развязка: бушующая огненная стихия уступила место огромным клубам непроглядного дыма. Казалось, мокрые черные развалины напичканы приспособлениями пиротехники. Запахло горечью.

В воздухе кружилась горящая зола, оседая на волосы людей серыми хлопьями Слышалось шипение воды, попадающей на раскаленные головни. Люди кашляли от дыма. Толпа начала постепенно рассеиваться. Наконец мы втроем смогли подойти ближе к дымящимся развалинам. Нужно было найти Белинду и Кена.

— Вы думаете, это не опасно? — забеспокоилась Викки. — Думаете, эти бомбы больше не будут взрываться?

— Это не бомбы, а скорее всего баки с краской, — заметил я.

Грэг был удивлен:

— Разве краска взрывается?

«Он что, с Луны свалился, — подумал я, — не знает таких простых вещей? Это в его-то возрасте». А вслух сказал:

— Даже мука взрывается.

Викки бросила на меня странный взгляд, в котором ясно читалось сомнение в моей честности. Однако на самом деле воздух, насыщенный мучной пылью, может взорваться от малейшей искры. То же касается многих других веществ, определенная концентрация которых в воздухе в виде пыли или тумана приводит к взрыву. Все, что для этого нужно, — кислород, огонь и какой-нибудь оболтус.

— Почему бы вам не вернуться в машину? — предложил я Викки и Грэгу. — А я поищу Белинду и Кена. Скажу им, что отвезу вас обратно в дом.

Они оба облегченно вздохнули и медленно пошли к машине. Толпа любопытных тем временем стала редеть. Я расспросил полицейских. Никаких следов Белинды или Кена не обнаружил, зато заметил справа от сгоревшего здания проход — продолжение парковочной площадки, — который вел в глубину усадьбы. Там я увидел какое-то движение, огни и людей.

В отдалении в луче света на мгновение возникла фигура Кена Я направился туда, не обращая внимания на предостерегающие окрики, доносившиеся сзади. Кирпичная стена излучала такой жар, что я едва не спекся. Наверное, об этом меня и хотели предупредить. Я ускорил шаг, надеясь, что вся эта громадина не рухнет и не сделает из меня цыпленка табака.

Кен заметил меня и застыл на месте с открытым ртом, в ужасе глядя туда, откуда я пришел.

— Боже правый! — воскликнул он. — Вы что, здесь? Это опасно. С той стороны есть другой путь.

Он указал назад, и я увидел еще один подъезд с другой дороги и еще одну пожарную машину, которая тушила огонь со двора.

— Чем я могу помочь? — спросил я.

— Лошади целы, — ответил Кен. — Но я должен… Должен…

Он замолчал, и его вдруг начало трясти. До сих пор нужно было быстро, не задумываясь действовать, и вот только теперь Кен осознал весь ужас происшедшего. Лицо его перекосилось, губы задрожали.

— Господи, помоги!

Это была мольба совершенно отчаявшегося человека, и, казалось, утрата больничного здания была не единственной потерей. Я, конечно, не мог заменить ему Бога, но, так или иначе, я не раз помогал людям выкручиваться из тяжелых ситуаций. Например, аварии автобусов, перевозивших багаж британских туристов, заканчивались, образно говоря, у порога посольства, и мне приходилось улаживать множество личных трагедий.

— Я отвезу Викки и Грэга обратно домой, а потом вернусь, — предложил я.

— Вернетесь? — Кен с благодарностью посмотрел на меня уже за одно мое доброе намерение. Его продолжало трясти. Еще немного, и он потеряет контроль над собой.

— Держитесь, — сказал я, и, не тратя времени даром, вышел через задние ворота и поспешил вдоль узкой подъездной дороги, потом свернул в аллею, которая и вывела меня к основной дороге. Я с радостью обнаружил, что нахожусь всего в нескольких шагах от нашей машины. Викки и Грэг совершенно не возражали, чтобы я отвез их домой и оставил одних. Они намеревались лечь в постель и проспать, не вставая, по меньшей мере неделю, и просили передать Белинде, чтобы она их не будила.

Собираясь покинуть Тетфорд, я еще раз быстро взглянул на них: они понуро стояли посреди полированного холла — такие слабые и беззащитные. Им пришлось пережить серьезное потрясение, но за все время, что я провел рядом с ними, они ни разу по-настоящему не пожаловались.

Я сказал, что вернусь утром, и взял с собой ключ от входной двери. Грэг и Викки проводили меня до порога, чтобы закрыть за мной дверь.

Отыскав объездную дорогу, я попал во двор ветлечебницы тем же путем, что и покинул его. Снова этот дымный воздух, от которого драло в горле, как при начинающейся ангине. Пожарная машина уехала, так как в шланге брандспойта появилась течь. Только один пожарный в шлеме и желтом комбинезоне дежурил около дымящихся развалин, следя, чтобы те не разгорелись снова. Я быстро окинул взглядом уцелевшую часть построек: новое одноэтажное здание, в окнах которого горел свет, конюшню под крышей с широким карнизом (все стойла были открыты и пустовали) и стеклянную галерею длиной в тридцать ярдов, соединявшую сгоревшее и уцелевшее здания. Как ни странно, галерея почти не пострадала. Лишь ближайшие к пожару стойки слегка покосились.

Вокруг все еще суетилось много народу. Казалось, что передвигаться спокойным шагом в данной ситуации считалось неприличным. Тем не менее самое страшное было уже позади. Оставалась лишь работа по уборке пожарища. Слава Богу, на этот раз дело обошлось без жертв, и одно это можно было считать удачей.

Поскольку Кен нигде не появлялся, а дверь в новое здание была открыта, я решил поискать его там. Войдя внутрь, я оказался в просторной прихожей, меблированной под приемную, с шестью откидными стульями и минимумом других удобств. Все, включая кафельный пол и кофеварку, стоявшую в углу, было залито водой. Человек, тщетно пытавшийся заставить кофеварку выполнять ее прежние функции, в сердцах стукнул ее кулаком так, словно она явилась последней каплей, переполнившей чашу его терпения.

— Где Кен? — спросил я его.

Он указал на распахнутую дверь и снова набросился на бедную кофеварку. Я же направился, куда мне было указано. Как выяснилось, выход вел в коридор, оканчивающийся с обеих сторон дверьми. Одна из них была открыта, и из нее лился яркий свет. Там, в небольшом кабинете, я и нашел Кена. К моменту моего появления людей в нем собралось явно больше, чем соответствовало замыслу архитектора.

Кен стоял у расшторенного окна и дрожал, как от холода. За металлическим столом, нахмурившись, сидел седой мужчина. Около него стояла женщина с выпачканным сажей лицом и гладила его по плечу. Еще двое мужчин и одна женщина стояли, кто опершись на крышку стола, кто прислонившись к стене. В комнате пахло дымом, который они внесли сюда вместе с одеждой. К тому же было довольно зябко, чем сторонний наблюдатель вполне мог объяснить дрожь Кена.

Когда я появился в дверном проеме, головы всех присутствующих повернулись в мою сторону — всех, кроме самого Кена. Я окликнул его. Он обернулся и посмотрел на меня. Однако ему понадобилось секунды две, прежде чем он узнал меня.

— Входите, — сказал он и коротко объяснил остальным: — Он нам помогает.

Те кивнули, не задавая лишних вопросов. Все выглядели изможденными и молчали, словно зажатые в сандвиче из лихорадочной деятельности во время пожара и понимания того, что нужно как-то жить дальше. Мне часто приходилось иметь дело с людьми, находящимися в таком вот подвешенном состоянии. Впервые я столкнулся с этим, когда мне было двадцать три года, во время моего первого назначения. Тогда я работал в консульстве в одной забытой Богом стране. Консул находился в отъезде, и мне пришлось самому разбираться с разбившимся британским аэропланом, который в темноте врезался в лесистый склон, разбросав изувеченные тела пассажиров по росшим вокруг деревьям. Кроме всего прочего, я выехал на место аварии и дежурил там, отгоняя мародеров. Потом в город прибыли родственники погибших, чтобы опознать то, что осталось от пассажиров аэроплана, и, как само собой разумеющееся, они обратились ко мне за утешением. Все это лишь к слову о том, как иногда люди взрослеют в одно мгновение. С тех пор на мою долю не выпадало более серьезных испытаний.

В кабинет вошел человек, сражавшийся с кофеваркой. Он прошел мимо и сел прямо на пол, прислонившись спиной к стене.

— Кто вы? — спросил он, глядя на меня снизу.

— Друг Кена.

— Питер, — добавил Кен.

Человек пожал плечами, не выказав большого интереса в мой адрес.

— Кофеварку угробили, — объявил он.

Это был человек неопределенного возраста, от тридцати до пятидесяти лет, с рыжими ресницами и выпачканными в золе лицом и руками. Новость, принесенная им, была безрадостно воспринята окружающими.

Сидевший за столом седовласый мужчина, наверное, являлся старшим не только по возрасту, но и по положению. Он окинул взглядом присутствующих и устало спросил:

— Какие будут предложения?

— Отправляться спать, — высказал свое мнение обидчик кофеварки.

— Купить нормальный компьютер, — сказал другой мужчина, — записывать информацию на диски и в будущем хранить их в подвале.

— Запоздалое предложение, — возразила одна из женщин, — все записи сгорели.

— Так ведь новые будут.

— Если мы не потеряем работу, — с горечью сказал Кен.

То же подумали и остальные, и их лица стали мрачнее прежнего.

— Как начался пожар? — спросил я. Седовласый мужчина с глубокой усталостью в голосе ответил:

— У нас шли покрасочные работы. Сами мы придерживаемся правила не курить в помещении, но вот рабочие с их сигаретами… — Он не договорил, так как ситуация не нуждалась в дальнейших комментариях.

— Значит, это не поджог, — сказал я.

— Вы что, репортер? — подозрительно поинтересовалась одна из женщин.

— Вовсе нет.

Кен покачал головой:

— Он дипломат, улаживает всякие дела.

Это сообщение ни на кого не произвело особого впечатления. Женщины заявили, что дипломат — это последняя вещь, в которой они нуждаются в эту минуту. Но седовласый мужчина заметил, что, если у меня есть какое-то дельное предложение, меня готовы выслушать. Поколебавшись, я сказал:

— Я бы оставил здесь на всю ночь дежурного и включенный свет.

— Э-э-э… Зачем?

— А если это поджог?

— Не может быть, — возразил седовласый. — Кто бы стал поджигать здание больницы?

— К тому же тут трудно рассчитывать на успех, ведь больница построена из огнеупорных материалов. Она не должна была загореться, — поддержал его другой мужчина.

— Так ведь сгорело только одно здание, — заметила одна из женщин. — Благодаря противопожарной двери галерея не пострадала. Правда, пожарные вылили тонны воды на тот край…

— И угробили кофеварку, — вставил мужчина, сидевший на полу.

Лишь некоторые из присутствующих измученно улыбнулись.

— Так что больница, можно сказать, уцелела, — сказал, обращаясь ко мне, седовласый. — Но мы потеряли медикаменты, лабораторию, операционные для мелких животных и, как вы слышали, все записи, которые у нас хранились. Одна только налоговая ситуация… — Он замолчал, обреченно покачав головой. — Пожалуй, предложение отправляться спать самое разумное. Есть смысл поработать в этом направлении. Однако, если есть добровольцы остаться здесь на всю ночь…

С каждого из них на сегодня было довольно, поэтому все молчали.

После заметной паузы Кен отрывисто проговорил:

— Я останусь, если останется Питер. «Вляпался, что называется, — подумал я. — Ну хорошо». А вслух сказал:

— О'кей.

— Кто завтра по вызовам? — спросил седовласый мужчина.

— Я, — ответил Кен.

— И я, — отозвалась темноволосая молодая женщина.

Седовласый кивнул.

— Договорились, Кен остается. Остальным спать. — Он поднялся на ноги, устало опираясь на крышку стола. — Военный совет здесь, завтра в девять.

Он обошел стол и остановился напротив меня.

— Кем бы вы ни были, спасибо, — и он коротко пожал мне руку. — Кэри Хьюэтт, — представился он.

— Питер Дарвин.

— О, вы родственник… Я покачал головой.

— Нет. Конечно, нет. Уже поздно. Всем домой. Он первым вышел из кабинета, а остальные, зевая, последовали за ним. Все мимоходом кивали мне, но уже не представлялись. Никто из них не проявил особого интереса к незнакомцу, на которого они так запросто оставляли свою собственность. Очевидно, они верили Кену, и автоматически это доверие распространялось на его друзей.

— Где Белинда? — спросил я, когда все наконец разошлись.

— Белинда? — Кен, казалось, не сразу понял, о чем его спрашивают. — Белинда… Она с лошадьми.

Он помолчал, а потом объяснил:

— В стойлах находились три лошади, наши пациенты. Им был нужен постоянный уход. Мы отвели их к одному тренеру, у него во дворе есть место. Белинда за ними присмотрит. Снова пауза.

— Они начали беспокоиться, сами понимаете. Учуяли запах дыма. И мы ведь не знали… То есть больничный корпус тоже мог сгореть. Да и стойла…

— Ну да.

Он все еще слегка дрожал.

— Здесь довольно прохладно, — заметил я.

— Что? Да, пожалуй. Пожарные велели не включать центральное отопление до тех пор, пока его не проверят. Тут газовая горелка.

— А в административном корпусе тоже?

— Да, но она была выключена. На ночь газ всегда выключают: пожарные требуют. Они даже грозились перекрыть основной вентиль.

Кена снова начало трясти.

— Это просто какой-то кошмар. Это… это…

— Понимаю, — сказал я, — присядьте.

Я указал на стул, на котором прежде сидел седовласый мужчина — единственное в комнате, на чем можно было сидеть. Кен подошел и упал на него как подкошенный. У него были длиннющие ноги, которые, казалось, вот-вот развинтятся в тазобедренном суставе, в коленях и в щиколотках. Такой себе разборный скелет. Удлиненный скандинавский череп еще больше подчеркивал это ощущение. А по тонким, с крупными костяшками пальцам просто можно было изучать анатомию.

— Если не считать самого пожара, — спросил я, — что-то еще произошло?

Он поставил локти на стол, обхватил руками голову и в течение минуты ничего не отвечал. Когда же наконец он заговорил, голос его был низким. Казалось, ему с трудом удается себя контролировать.

— Мне приходится оперировать лошадей примерно пять раз в неделю. Считается нормальным, если на операционном столе погибает примерно одна из двухсот. У меня выходило где-то одна-две смерти в год. И с этим ничего не поделаешь: лошади тяжело переносят наркоз. Но дело в том, — он тяжело глотнул, — что за последние два месяца я потерял таким образом четверых.

Я бы воспринял это скорее как невезение, чем как злой рок, и спросил:

— А это считается слишком много?

— Вы не понимаете! — воскликнул Кен, как если бы у него ком застрял в горле. Ему с трудом удавалось себя сдерживать. — Ведь слухи распространяются мгновенно, как огонь в лесу. Начинаются пересуды. А когда плохие отзывы о враче постоянно у всех на слуху, ему перестают присылать своих лошадей. Люди обращаются к другому ветеринару. На создание репутации уходят годы, а рухнуть все может в один момент, вот так, — и он щелкнул своими длинными пальцами. — Я-то знаю, что я хороший хирург. Кэри знает, все знают, иначе бы меня давно вышвырнули. Пусть сами решают. Но, как бы там ни было, они тоже к этому причастны.

Я обвел рукой пустой кабинет:

— Люди, которые здесь были?.. Кен кивнул.

— Шесть ветеринаров, включая меня, а также Скотт, анестезиолог. Я знаю, о чем вы хотите спросить, и сразу скажу вам, нет, его я не виню. Он хорошо знает аппаратуру и опытный помощник ветеринара, как и Белинда.

— Что случилось этим утром? — спросил я.

— То же, что и в прошлый раз, — удрученно проговорил Кен. — Я стягивал винтами расколовшуюся берцовую кость. Обычная операция. Но пульс у лошади вдруг снизился, давление упало, и мы так и не сумели его восстановить.

— Мы?

— Обычно мы оперируем втроем: Белинда, Скотт и я. Но сегодня моим ассистентом был Оливер Квинси. И это по настоянию владельца, потому что до него дошли нехорошие слухи. Однако лошадь все-таки погибла. И я не могу… я не… в этом вся моя жизнь.

После небольшой паузы я заметил:

— Надо полагать, вы проверили оборудование и медикаменты, которые были использованы.

— Естественно, причем не раз. Этим утром мы дважды все проверили, прежде чем приступить к работе. Даже трижды: я, Скотт и Оливер. И каждый делал это отдельно.

— А кто проверял последним?

— Я.

Он ответил не задумываясь, но потом понял всю важность заданного мной вопроса и, уже медленнее, повторил:

— Последним проверял я. Понимаю, что, может быть, мне не следовало этого делать, но я должен был убедиться.

«Реплика и поведение человека, у которого совесть чиста», — подумал я и сказал:

— Вам не кажется, что в сложившихся обстоятельствах было бы благоразумнее предоставить оперировать эту лошадь кому-нибудь из ваших коллег?

— Что? — Он непонимающе посмотрел на меня, но. вспомнив, что я не разбираюсь в тонкостях его профессии, пояснил: — Мы коллеги лишь в широком смысле этого слова, ведь у каждого своя специальность. Кэри и те две женщины специализируются на мелких животных, правда Люси Амхерст может прооперировать овцу или даже пони. Джей Жарден заведует крупным рогатым скотом. У меня — лошади. А Оливер Квинси работает со всеми крупными животными и ассистирует как Джею, так и мне, но он недостаточно опытен как хирург. По крайней мере, здесь, в клинике, он выполняет в основном амбулаторную работу. Он может сделать простую операцию, кастрацию, например, но ее мы делаем на дому.

Кен наконец-то перестал дрожать. Скорее всего возможность излить душу помогла ему снять нервное напряжение.

— Все мы до определенной степени взаимозаменяемы, — продолжал он. — То есть любой из нас может закрыть рану и остановить кровотечение, будь то у хорька или у ломовой лошади. Каждый знает все наиболее частые заболевания животных и как их лечить, но дальше мы уже специализируемся каждый в своей сфере. — Он помолчал. — На самом деле во всей округе не много таких хирургов, как я. Случалось, другие ветеринары направляли ко мне сложных животных. Клиника приобрела солидную репутацию, и мы просто не можем допустить ее потери.

Я поразмыслил немного и спросил:

— А в отделениях для кошек и собак случались какие-нибудь чрезвычайные ситуации?

Кен удрученно покачал головой:

— Нет, только лошади.

— Те, которые участвуют в скачках?

— В основном. Правда, пару недель назад был случай с лошадью, принимавшей участие в показательных прыжках по олимпийским стандартам, и то она умерла не во время операции. Мне пришлось ее усыпить, — он скорбно смотрел перед собой. — Неделей раньше я порядочно повозился с ее задней ногой, которую она поранила во время неудачного прыжка. Ее уже отправили домой, так как дело шло на поправку. И тут меня срочно вызвали к ней на дом. Приехав, я увидел, что ногу раздуло, как воздушный шар, и все сухожилие воспалилось к чертовой матери. Бедняжка не могла даже встать. Я дал ей болеутоляющее, привез сюда, вскрыл ногу, но бесполезно… Сухожилие отошло от кости. Уже ничего нельзя было поделать.

— И часто такое случается? — спросил я.

— Да нет, черт его подери. Хозяин лошади просто взбесился, приехала его дочь, вся в слезах. Тут такой стоял трам-тарарам! Слава Богу, лошадь была застрахована, иначе было бы еще одно судебное разбирательство. Нам бы следовало застраховаться от несчастных случаев во время практики, так, как это делают в Америке. В мире скачек иногда приходится иметь дело с такими скандалистами! И в ста процентах случаев они требуют, чтобы результат лечения был успешным. Но в действительности это невозможно.

У меня было смутное чувство, что кое-какие подробности он опустил, но я решил, что это сугубо профессиональные нюансы, которых я бы все равно не понял. Как бы там ни было, я понимал, что он вовсе не обязан посвящать меня во все подробности сложившейся ситуации.

Ночь становилась все холоднее. Кен ушел в себя, погрузившись в раздумья. У меня было большое желание немного поспать. Ну кто явится сюда среди ночи поджигать больницу? С моей стороны было большой глупостью предположить подобное.

И все же я встряхнулся и вышел в галерею. Все спокойно, повсюду яркий свет. Я вернулся в прихожую и убедился, что коллеги Кена, когда уходили, заперли входную дверь.

Все абсолютно надежно.

Несмотря на то что в прихожей было сыро, здесь казалось значительно теплее, чем в галерее и кабинете. Я прислонил ладонь к стене, обращенной к сгоревшему зданию. Она была горячей, но не настолько, чтобы вызвать опасения. Тепло скорее успокаивало. На тяжелой двери, ведущей в стеклянную галерею, стянутой болтами, висела пластиковая табличка с надписью: «Противопожарную дверь держать закрытой». Дверь была значительно горячее, чем стена, но вряд ли на ней можно было поджарить яичницу. Третья дверь из прихожей вела в просторную, без особых удобств душевую, а четвертая выходила в стерилизационную. Никаких притаившихся поджигателей ни здесь, ни там не наблюдалось.

Мимо испорченной кофеварки я вернулся обратно в кабинет и попросил Кена, чтобы он показал мне оставшуюся часть помещения. Он, словно в летаргическом сне, поднялся со стула и начал рассказывать мне, что любой врач, оперирующий в данный момент, мог использовать кабинет, в котором мы находились, чтобы записывать ход операции и выписывать рецепты.

— Потом все записи, — добавил он, сокрушенно качая головой, — относились секретарю и помещались в базу данных.

— В компьютер? — спросил я, щелкнув пальцами в направлении монитора, стоявшего на специальном столике около письменного стола.

— Да, в основной компьютер, который находился в административном корпусе. Но секретарь вносил только дату, кличку животного, имя владельца, тип операции и номер дела. На то, чтобы внести в компьютер все записи, понадобилось бы слишком много времени, да и ошибок было бы немало. Если кто-то хочет навести справки, он просто узнает номер дела и находит нужную папку. — Кен беспомощно развел руками. — Только теперь все папки уничтожены, да и сам компьютер, конечно, тоже. По крайней мере, этот терминал сдох. Таким образом, уже не на что сослаться, чтобы доказать, что все операции, оканчивавшиеся смертельным исходом, проводились как положено, с выполнением всех необходимых требований.

Я про себя подумал, что, с другой стороны, если имели место отступления от необходимых требований, то все записи, фиксирующие это, тоже благополучно исчезли. Все же я верил в искренность Кена, иначе с чего бы это я разгуливал среди ночи по ветеринарной больнице в поисках охотников пошалить со спичками?

— Досаднее всего то, — сказал Кен, — что архитектор, которого мы наняли для постройки клинического отделения, предупреждал нас о несоответствии этого здания требованиям противопожарной безопасности. Он сказал, что везде нужно установить тяжелые огнеупорные двери, а нам, если честно, совершенно не хотелось этого делать. Такие двери очень мешают передвигаться… Мы понимали, что просто будем оставлять их открытыми. И вот пожалуйста — архитектор оказался прав! Слава Богу, он потребовал, чтобы мы установили эти двери по крайней мере в обоих концах галереи. Пожарные сказали, что именно двери да еще длина коридора буквально спасли клиническое отделение.

— А почему галерея такая длинная?

— Это как-то связано с подземными магистралями. Ближе не оказалось подходящего места для фундамента — вот и пришлось построить галерею, не то бегали бы под дождем от одного здания к другому.

— К лучшему.

— Как оказалось.

— А как давно построили клинику?

— Три или четыре года назад. Да, точно. Три с половиной года.

— И все сотрудники ее используют? Кен кивнул.

— Только не для мелких операций. Бывает, приходится оказывать срочную медицинскую помощь прямо на месте, если, например, собаку переедет машина или еще что-нибудь в этом роде. Вообще-то тут есть операционный блок для мелких животных. А еще в основном здании есть… были небольшие кабинеты, там мы проводили вакцинацию и все такое.

Кен замолчал.

— Господи, как это все ужасно!

Он встал, медленно вышел из комнаты и направился к центральному коридору. Пол везде был выложен черной, с серыми вкраплениями, виниловой плиткой, стены — безукоризненно белые. Клиника явно не предназначалась для удовлетворения прихотей пациента-человека, здесь все подчинялось требованиям практичности и противопожарной безопасности.

В помещении не было ничего, сделанного из дерева. Везде металлические двери в металлических косяках, выкрашенные коричневой краской. Как сказал Кен, три из них, слева, вели в кладовки. Все они были заперты. Кен открыл их, и мы все осмотрели — нигде никого. Справа от входа в кабинет располагалась комната побольше, разделенная на две части. В одной части находилось стационарное рентген-оборудование, а в другой — передвижной аппарат на колесах. Еще там стоял топчан со сложенными и, похоже, неиспользованными простынями. Дверь, которая сейчас была закрыта, вела на площадку для парковки автомобилей и предназначалась для пациентов.

— Приходится запирать все эти двери, включая и ту, что ведет в кабинет, — мрачно прокомментировал Кен. — Мы обнаружили, что, когда мы заняты в операционной, отсюда пропадают вещи. Вы себе не представляете, что только может украсть человек!

«Стремление подобрать то, что плохо лежит, — это что-то вроде врожденного инстинкта», — подумал я.

Сразу за рентген-кабинетом находилась тяжелая противопожарная дверь, которая, по идее, должна была преградить нам дорогу. Она была на месте, но оказалась распахнутой, а между ней и косяком был вставлен приличных размеров деревянный клин. Кен проследил за моим взглядом и пожал плечами.

— В этом-то вся проблема. Трудно открывать эту дверь, когда твои руки заняты инструментами. Как только приехали пожарные, они сразу ее закрыли, но кто-то успел ее снова открыть. Сила привычки!

Впереди была очень широкая дверь, на которую, по всей видимости, эта привычка не распространялась. Коридор же поворачивал вправо.

— Эта дверь, — сказал Кен, — ведет из этой части здания к операционному блоку. А коридор поворачивает к наружной двери.

Он открыл дверь, прошелся рукой по ряду выключателей, чтобы осветить нам дальнейший путь, и вывел меня в вестибюль с большим количеством дверей.

— Здесь у нас комнаты для переодевания, — говорил Кен, по очереди открывая двери слева и справа, — а впереди — предоперационная, где мы надеваем халаты, перчатки и тому подобное. Будет лучше, если мы сейчас наденем халаты и чехлы для обуви. Это в целях соблюдения чистоты в операционной.

Вручив мне пару одноразовых полиэтиленовых чехлов и какую-то хлопчатобумажную робу, он и сам экипировался аналогичным образом. Потом мы надели шапочки наподобие тех, которыми пользуются в душе, и специальные маски. Я представил себя актером, снимающимся в медицинском фильме, в сцене, где играют одни глаза.

— Здесь также находятся инструменты и медикаменты, — продолжал Кен, указывая на стеклянные шкафы, запиравшиеся на ключ. — Вот этот шкаф открывается с двух сторон: отсюда, а также из операционной. Шкаф с медикаментами сделан из небьющегося стекла и запирается на два замка.

— Настоящая крепость! — не удержался я.

— Кэри прислушивается к советам наших страховых агентов, так же, как участковых и инспекторов пожарного надзора, — все они тут побывали.

Кен указал на дверь слева:

— Эта ведет в операционную для мелких животных.

Дверь справа вела в подсобку.

— В операционную можно попасть через подсобку, — сказал он, — но мы пройдем туда прямо отсюда.

Он толкнул двухстворчатую дверь, которая была прямо перед нами и, как ни странно, оказалась незапертой, и шагнул на арену всех своих несчастий.

С первого взгляда стало ясно, что мы попали в операционную, несмотря на то что стол в центре зала был футов девять в длину, со стойками на каждом углу, как у кровати с пологом. Вдоль стен расположились непонятно для чего предназначенные тележки, повозки и столы на колесиках, полностью из металла. У меня было ощущение гораздо большего пространства, чем я ожидал.

Явно не испытывая к столу особого благоговения, Кен обогнул его и прошел к дальней стене. Снова звякнули ключи — и целая секция отъехала в сторону, открывая нашему взору еще одну комнату. Я прошел внутрь вслед за Кеном и, к своему удивлению, обнаружил, что пол здесь очень мягкий. Я вопросительно посмотрел на Кена. Он кивнул и пояснил:

— Стены также покрыты мягкой обивкой, — он ткнул кулаком в обтянутую серым полиэтиленом панель. — Это все равно что маты в спортзале. Снижает шок. Здесь мы усыпляем лошадей, а мягкая обивка предотвращает ушибы, когда они падают.

— Уютная комнатка, — с издевкой заметил я. Кен едва заметно кивнул и указал наверх:

— Видите вон те рельсы на потолке и цепи, что свисают вниз? Мы стягиваем копыта лошади металлическими манжетами, обитыми мягким, прикрепляем их к цепям, поднимаем лошадь, и ее везут по этим рельсам в операционную, — он указал на раздвижную дверь, — прямо к столу. Потом мы опускаем лошадь так, как нам надо. Стол передвижной, и его также при необходимости можно перемещать.

«Век живи, век учись, — подумал я. — И такое узнаешь!»

— Приходится, правда, поддерживать, э-э-э… переносить… голову, — сказал Кен.

— Ну да, конечно.

Он вернул на место раздвижную дверь и снова запер ее. Потом прошел по топкому покрытию к другой двери, также обитой мягким и выходившей в небольшой коридор. Мы пересекли его и попали в комнату, которую Кен назвал залом подготовки к операции.

— Здесь все необходимое для оказания первой помощи, — вкратце объяснил он. — Тут мы принимаем вновь прибывших животных.

Кен снял чехлы и бросил их в специальный контейнер, жестом предложив мне сделать то же самое.

— Отсюда можно выйти в коридор и дальше — на улицу.

Порыв ветра внес через открытую входную дверь хлопья тлеющей золы. Мы пошли дальше, и Кен снова запирал все двери, которые мы миновали. На каждом ключе у Кена висел цветной брелок с приклеенным к нему ярлыком, содержащим краткую информацию о назначении того или иного ключа в общей схеме больничных замков. Кен бренчал ключами, как заправский тюремщик.

Выйдя на улицу, мы все же оставались под широким карнизом, который тянулся вдоль четырех новых боксов, выстроившихся в ряд слева от нас. Ворота боксов по-прежнему оставались открытыми, пациентов в них не было.

— Ну, вот и все, — вздохнул Кен, оглянувшись вокруг. — Здесь мы принимаем больных животных и заводим их прямо в приемное отделение. Как правило, мы не можем терять время.

— И почти всегда вам приводят лошадей? Кен кивнул.

— Очень редко — крупный рогатый скот. Это зависит от ценности животного, если расходы себя оправдывают. А так — да, в основном лошади. Здесь люди любят поохотиться, и часто лошади прокалывают копыта. Бывает — ранятся о колючую проволоку. Если мы не можем оказать необходимую помощь в домашних условиях, мы приводим их сюда. Например, при ранениях брюшной полости, и тому подобном. И опять-таки, многое зависит от того, насколько хозяин дорожит животным.

Размышляя над тем, что я узнал, я спросил:

— А сколько лошадей на вашем участке?

— Точно не могу сказать. Мы постоянно обслуживаем где-то полдесятка или больше конюшен скаковых лошадей, пять школ верховой езды, несколько пони-клубов, а также бесчисленных охотников, артистов, спортивных наездников и просто тех, кто держит пару рысаков, чтобы время от времени прокатиться… Ах да, еще приют для престарелых стиплеров. Так что лошадей в Глостершире хватает.

— Как и любящих хозяев, — вставил я. И надо же, Кен улыбнулся:

— Да, и именно это держит нас на плаву. — Улыбка исчезла. — До сегодняшнего дня.

— Закон равновесия, — попытался успокоить его я. — Теперь несколько месяцев кряду дело будет обходиться без смертельных случаев.

— Сомневаюсь.

Я прислушался к безнадежности и страху, звучавшим в его голосе, и подумал: «А что, если они вызваны чем-то, чего Кен так и не рассказал мне?»

— Вряд ли кто-нибудь прячется в стойлах, — сказал вдруг Кен.

— Мы можем проверить.

Он пожал плечами, но мы все-таки прошлись вдоль боксов и убедились, что они пусты, включая небольшие отсеки для корма.

— Вот так-то, — сказал Кен на обратном пути. Он закрыл и запер на щеколды все боксы, а потом повел меня не обратно в операционный блок, а к другому входу, который находился в нише, слева от операционного блока и через который мы попали в конец выложенного черной плиткой коридора. Оттуда через расшторенные окна было видно место, где стояла пожарная машина. На стене напротив окон расположился длинный ряд крючков. Там висели две куртки с капюшонами, пара полотняных кепок и хомут. Внизу на полу стояли несколько пар высоких резиновых сапог, а на полочке сверху — сменная обувь.

Кен тщательно вытер ноги о коврик у входной двери и подождал, пока я сделаю то же самое. Затем он открыл очередную дверь, и мы оказались всего в нескольких шагах от того места, с которого начали. Кен отнес халаты обратно в комнату для переодевания и вернулся.

— Как непривычно тихо повсюду, — сказал он, — а ведь обычно здесь довольно шумно.

Я согласился и заметил, что, наверное, можно больше не опасаться вторжения незваных гостей. При этом я пожалел о своем предложении установить круглосуточное дежурство. Накануне я не подумал о том, что может быть холодно. Однако уже в три часа утра зуб на зуб не попадал, а на рассвете могло стать еще холоднее.

— Что, если мы воспользуемся теми куртками, — предложил я, — и еще завернемся в одеяла?

— Можно, — начал говорить Кен, но был прерван тем же приглушенным зуммером, что и в ресторане. Звонил телефон, висящий у него на поясе.

Он посмотрел на меня невидящим взглядом, словно задумавшись на мгновение, кому мог понадобиться в такое время, но потом все же отстегнул телефон и ответил:

— Хьюэтт и партнеры. Да… Это Кен.

Я не предполагал, что он способен побледнеть еще больше, однако это случилось. Его снова начало трясти.

— Да, — сказал он. — Хорошо. Выезжаю немедленно.

Пальцы не слушались его, когда он пристегивал телефон обратно к поясу. Он три или четыре раза глубоко вздохнул, чтобы прийти в себя, но в бледно-голубых глазах по-прежнему сквозила тревога.

— Это из вернонсайдской конюшни, — сказал Кен. — У них там племенная кобыла с коликами. Конюх выгуливал ее, а ей стало хуже. Я должен ехать.

— Может, лучше послать кого-нибудь другого? — подсказал я.

— Нет. Если я пошлю кого-то другого — можете считать, что меня уволили.

Кен посмотрел на меня безумным взглядом человека, стоящего перед необходимостью принять решение, требующее большого мужества. Потом, словно у него не было выбора, он решительно зашагал вдоль коридора к комнате, где хранились медикаменты. Там он быстро выбрал несколько пузырьков, взял шприцы и другие необходимые инструменты.

Пальцы дрожали.

Он ничего не уронил.

— Меня не будет в течение часа, — сказал Кен. — Это в лучшем случае.

Он посмотрел на меня, но тут же отвел глаза.

— Ничего, что я оставляю вас здесь? Вы ведь не обязаны… Я едва знаком с вами.

— Ничего, я останусь, — кивнул я.

— Если что, вызывайте полицию, — и Кен стремительно двинулся по коридору в направлении пальто, висевших у двери. Уже на ходу он бросил через плечо, что мне не нужно отвечать на телефонные звонки, потому что они все равно будут переадресованы на его мобильный телефон. Они так обычно и делали, адресат менялся в зависимости от того, кто был на дежурстве.

— Сами можете звонить, — добавил он, взяв с вешалки куртку. Затем он снял с ног туфли и скользнул в резиновые сапоги. — Ключи я вам лучше оставлю.

И он бросил мне тяжелую связку.

— До встречи.

Он выбежал через дальнюю дверь, загремев щеколдой. Через несколько секунд заработал двигатель его автомобиля, и я услышал, как он выезжает со двора.

Когда шум машины стих, я попытался натянуть на себя оставшуюся куртку оливкового цвета, но она была впору женщине невысокого роста, такой, как Белинда, а мне совершенно не годилась. Недолго думая, я отправился в рентген-кабинет за одеялом, завернулся в него до самого подбородка, уселся на мягкий стул, стоявший в кабинете, закинул ноги на стол и погрузился в чтение статьи в ветеринарном журнале о перемещении зародыша в бесплодных кобыл из других конематок для вынашивания и возможных влияниях этого перемещения на породистость плода.

Нельзя сказать, чтоб это было захватывающим развлечением.

Пару раз я повторял обход, уже не опасаясь обнаружить где-нибудь новый костерок. Я по-прежнему не был уверен, что здесь имел место поджог. Однако Кену так не везло последнее время, что трудно было считать этот пожар случайностью.

Я прочел еще одну статью, на этот раз об иммуносорбентной пробе как экспресс-тесте на антитела в медикаментозном лечении скаковых лошадей. К сожалению, под рукой не оказалось ничего другого, что можно было бы почитать. Я вспомнил одного приятеля, так он вообще мог читать расписание автобусов при отсутствии других текстов.

Хьюэтт и компания автобусом не ездили.

И тут я заметил телефон. Кому бы позвонить в три часа утра? В Мехико сейчас около девяти часов вечера. Можно позвонить родителям. Хотя нет, пожалуй, не стоит.

Я сонно просмотрел отчет о трехмерном компьютерном сканировании костных стрессовых факторов в коленном сухожилии. Неожиданный стук в окно заставил меня очнуться. Стучали сильно, чем-то металлическим, похоже монетой.

Приблизившись к стеклу, из темноты возникло лицо стучавшего, и я услышал:

— Откройте!

Он энергично тыкал пальцем в направлении задней двери. Пока я шел по коридору, я вспомнил, что стучавший был тем самым человеком, который молотил по кофеварке. Затем он вместе со всеми присутствовал в кабинете, то есть являлся сослуживцем Кена.

Человек вошел, шумно топая ногами и жалуясь на холод. В руках он держал два больших термоса. Он объяснил, что в спешке забыл дома ключи.

— Но я знал, что ничего страшного: Кен сказал, что вы здесь.

— Кен? — удивился я. Человек кивнул.

— Да, он уже возвращается: везет кобылу.

Он сунул мне оба термоса, сбросил боты и потянулся за сменной обувью, которая стояла на полке над вешалкой. Сунув ноги в туфли, он снял свою теплую куртку на подкладке. Но тут же заметил:

— Да здесь холодина, — и надел ее обратно. — Кен позвонит Белинде, а я должен подготовить операционную.

Он шел и продолжал говорить:

— Ненавижу эти вызовы среди ночи! — Мы вошли в центральный коридор. — Ненавижу сломанные кофеварки.

Он прошагал в кабинет, забрал у меня один термос, отвинтил крышку и использовал ее вместо чашки. Он пил, а от кофе струился пар и запах уюта.

— Хотите? — спросил он, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— С удовольствием.

Он наполнил крышечку снова и осторожно протянул ее мне. Это был несладкий растворимый кофе, довольно крепкий и с молоком. Что ж, в данный момент лучше, чем шампанское.

— Прекрасно! — сказал я, завинчивая крышку обратно.

— Так. Я полагаю, вы ничего не знаете об анестезии лошадей?

— Ничего.

— Очень плохо. Ключи Кена? Хорошо.

Он подхватил связку и быстро вышел. Это был высокий, широкоплечий, темноволосый человек лет сорока. Движения его были отрывистыми и резкими. Казалось, в его мышцах накопилось гораздо больше энергии, чем ему было необходимо, и она то и дело рвалась наружу.

Я вышел за ним в коридор и увидел, что он открывает одну из подсобок.

— Так, — сказал он, — нам нужен физраствор. Он вошел внутрь и вскоре появился снова с пластиковыми канистрами, наполненными прозрачной жидкостью.

— Не поможете мне поднести вот это?

Не дожидаясь ответа, он, не глядя, сунул мне обе канистры и нырнул обратно, чтобы взять еще, а потом рванул вдоль коридора, набирая скорость. Продолжая вполголоса ругаться, он открыл широкую дверь, которая вела в вестибюль, а оттуда — в операционную.

— Ненавижу все эти двери, — неистовствовал он, запихивая канистры в шкафы, открывавшиеся одновременно и сюда, и в операционную, а потом снова закрыл дверцу на крючок.

— Вы не могли бы надеть халат и чехлы?

Мы подготовили все необходимые принадлежности, и после того, как сами переоделись, он, пятясь, прошел через двухстворчатую дверь в операционную, придержав одну половинку двери для меня.

— Так, — он продолжал суетиться, — вентилятор.

Он подкатил одну из металлических тележек, стоявших у стены, к изголовью операционного стола.

— Во время анестезии у лошадей нарушается дыхание, — объяснил он, — как и у большинства млекопитающих. Впрочем, и у птиц тоже. Приходится накачивать в них воздух. Ничего, что я все это вам рассказываю?

— Продолжайте.

Он быстро взлянул на меня и, поняв, что мне действительно интересно, продолжил:

— Мы подаем анестезирующее вещество вместе с кислородом. Как правило, это галотан. Мы стараемся применять минимальное количество, делаем лишь легкую анестезию, потому что лошади очень плохо ее переносят.

Он со знанием дела соединил вместе трубочки вентилятора и воткнул электрический шнур в розетку, расположенную на полу.

— Мы все это ad infinitum перепроверили вчера утром. Просмотрели каждую мембрану, помпу, проверили кислород, который поступает из внешних цилиндров, когда мы поворачиваем вот этот кран, — он показал какой. — Если, случается, сердце начинает останавливаться, то черта с два мы можем с этим что-то поделать. Совсем недавно нам пришлось хлебнуть лиха.

Он резко оборвал свой рассказ, словно вспомнив, что я здесь не совсем свой.

— Во всяком случае, я все проверяю дважды.

Он сновал туда-сюда, подготавливая необходимое оборудование, а я стоял около, чувствуя, что надо бы помочь, но понимал недостаточную для этого свою компетентность.

Снаружи донесся звук хлопнувшей дверцы машины. Скотт — судя по всему, это был именно Скотт, анестезиолог, — поднял голову, а потом откатил раздвижную перегородку настолько, чтобы мы могли пройти в обитое мягким помещение. Он пересек топкий пол своей энергичной походкой и открыл дверь, ведущую в коридор. Я двигался за ним по пятам, то и дело наступая на чехлы. Вместе мы прошли по коридору и вышли наружу, окунувшись в холодный предрассветный воздух. Кен в куртке и сапогах спускал трап с небольшого трейлера для перевозки лошадей, который он прибуксировал сюда своим «Лендровером».

— А, Скотт, — сказал Кен, с шумом сбрасывая трап. — Мне пришлось самому тащить эту телегу. В Вернонсайде жеребятся сразу две кобылы, и нет свободного персонала. Они там с ума сходят. Эта кобыла умирает на глазах, а она вынашивает жеребенка, который стоит Бог его знает сколько — от Рэйнбоу Квеста.

И он вернулся в трейлер за своей пациенткой, которая, пятясь и спотыкаясь, спустилась по трапу. Я не предполагал, что животные могут выглядеть настолько больными. Жеребая кобыла казалась непомерно раздутой. Мокрая от пота, с мутным взглядом, она шла, свесив голову и издавая звуки, напоминавшие стон.

— Ее накачали болеутоляющим, — сказал Кен. Потом он увидел меня и мрачным голосом добавил: — На сердце большая нагрузка. Ее раздуло от газов, началась интоксикация. Это говорит о том, что нарушена проходимость кишечника. И значит, она протянет не больше часа, если я ее не прооперирую. Но даже если я это сделаю, шансов на успех мало.

— Было бы разумным заручиться мнением другого хирурга, — сказал я.

— Конечно. Я позвонил Кэри и попросил, чтобы он прислал кого-нибудь или приехал сам. Он же велел мне всецело полагаться на собственный опыт и сказал, что я лучший хирург по лошадям в округе. Но я и так это знаю, хоть и не люблю говорить об этом вслух.

— Значит, нужно действовать, — сказал я.

— Ничего другого не остается. Только посмотрите на нее.

Он передал уздечку Скотту, который сообщил:

— Белинды еще нет.

— Она не приедет, — сказал Кен. — Я не нашел ее. Я позвонил тренеру, к которому мы отвели лошадей, а он сказал, что не знает, где она ночует, и не собирается в это время отправляться на розыски.

— Но… — начал было Скотт и тут же сник.

— Вот именно. — Кен посмотрел на меня в упор. — Все, что нам потребуется от вас, — вести наблюдения и делать заметки. Вы будете свидетелем. Просто записывайте все, что я буду говорить или что скажет Скотт. Вы нормально переносите вид крови?

Я вспомнил изуродованные тела, разбросанные по склону, и ответил: —Да.

## ГЛАВА 4

В обитой мягким комнате, пока Скотт удерживал кобылу за хомут, Кен чуткими пальцами отыскал на ее шее яремную вену и воткнул туда что-то вроде длинной иглы, покрытой пластиком, причем наконечник оставался снаружи, на поверхности кожи.

— Катетер, — пояснил он, вынимая иглу и оставляя пластиковую трубочку в вене.

Я кивнул.

— Внутривенное вливание, — продолжал он, присоединяя к катетеру трубочку, тянущуюся от одной из емкостей, которые Скотт деловито подвешивал к потолку. — Необходимо поддерживать уровень жидкости в организме.

Он исчез в операционной, но тут же вернулся с небольшим шприцем и сделал инъекцию в шею кобылы, воспользовавшись катетером.

— Полкубика домоседана, — сказал Кен, а потом произнес последнее слово по буквам, так как я записывал все, что он говорил. — Это успокоительное, чтобы мы могли с ней потом справиться. Имейте в виду, не подходите к ней слишком близко. Даже в таком состоянии лошадь может здорово лягнуть. Отойдите за перегородку, там она вас не достанет.

Я послушно шагнул за свободно стоявшую перегородку, также обитую мягким. Оттуда мне было хорошо видно все происходящее, и в то же время я чувствовал себя в полной безопасности: как за щитом в корриде, где человек может укрыться от острых рогов.

— Что вы теперь собираетесь сделать со шприцем? — спросил я.

— Выбросить. Он одноразовый.

— Сохраните его.

Кен пристально посмотрел на меня своими бледно-голубыми глазами, взвесил ситуацию и кивнул:

— Правильно.

Он отнес шприц в операционную и положил его в судок на одном из столов, стоявших вдоль стен. Кен был одет так же, как и я: поверх туфель одноразовые чехлы, зеленые хлопчатобумажные брюки, зеленая рубашка с короткими рукавами, сверху — халат, на шее — хирургическая маска, а волосы спрятаны под мягкую белую хлопчатобумажную шапочку.

Скотт, в такой же одежде, гладил лошадь по переносице, трепал за ухом и успокаивал тихим голосом. Постепенно все тревоги покидали ее возбужденный мозг, лошадь на глазах затихала, пока наконец не стало ясно, что она едва держится на ногах.

Пристально глядя на животное, подошел Кен, неся другой, больших размеров, шприц.

— Антибиотик, — сказал он, сделав инъекцию, и отправился за третьим шприцем.

— А это — кетамин гидрохлорид, — вернувшись, он снова произнес название препарата по буквам. — Это ее окончательно усыпит.

Я кивнул. Скотт закрыл раздвижную дверь в операционную. Кен временно отсоединил капельницу и рукой опытного хирурга сделал очередную инъекцию через катетер, введенный в шею кобылы. Почти мгновенно ее повело в сторону, она оступилась, пошатнулась, и наконец огромное тело рухнуло на бок. Заднее копыто дернулось от мышечного спазма, голова звучно шлепнулась на упругий пол.

«Драматичное зрелище, — подумал я, — но для Скотта и Кена, по-видимому, обычное дело».

— Интубация, — скомандовал Кен.

Скотт кивнул и просунул через ротовую полость и дальше, в горло животного необычайно толстую трубку.

— Для кислорода и галотана, — быстро прокомментировал Кен.

Скотт широко открыл раздвижную дверь, отнес в операционную судок со шприцем и вернулся с металлическими манжетами и чехлами для копыт.

Вдвоем с Кеном они надели все это на ноги кобыле, потянули вниз цепи, свисавшие с потолка, и присоединили их к манжетам. Скотт принес специальное полотно с пришитыми по краям ручками, чтобы поддерживать голову животного, и Кен, не теряя времени, нажал кнопки на панели управления, висевшей на стене, и включил лебедку.

Цепи натянулись и легко подняли в воздух полутонное тело лошади. Пока Кен присоединял обратно капельницу, Скот поддерживал голову кобылы. После этого Кен нажал еще одну кнопку, и расположенная под потолком вагонетка двинулась по рельсам, унося висящее тело, капельницу и все остальное в операционную.

Больное животное было доставлено прямо к операционному столу. Кен снова нажал кнопки. Цепи начали разматываться, опуская свой груз дюйм за дюймом до тех пор, пока лошадь не оказалась лежащей на столе с поднятыми кверху ногами, между которыми высился коричневый округлый бугор раздувшегося живота. Скотт осторожно опустил голову животного и помог Кену пристегнуть копыта к четырем стойкам, расположенным по углам стола таким образом, чтобы ноги лошади были удобно согнутыми, а не прямыми и вытянутыми. Мужчины работали молча, аккуратно выполняя привычные действия.

— Включить компрессор, — скомандовал Кен. — Подать газ.

Скотт соединил трубку, торчащую изо рта лошади с трубкой, ведущей к компрессору, после этого нажал выключатель и повернул кран. В легкие животного медленно, но ритмично стала поступать кислородно-галотановая смесь.

Кен скороговоркой спросил меня:

— Вам понятно все, что мы делаем?

— Да.

— Хорошо. Сейчас я введу еще один катетер в лицевую артерию под нижней челюстью. Он будет непосредственно контролировать кровяное давление. Обычно это делает Белинда, но сегодня я сделаю это сам.

Я кивнул и пронаблюдал, как его проворные пальцы вставили крошечную трубочку в челюсть животного и соединили ее с измерительным прибором, который Скотт подкатил в нужное место. Вместе они с очевидным волнением следили за двумя кривыми, появившимися на экране монитора. Но, похоже, все шло нормально, по крайней мере, до сих пор.

— Окончательная подготовка, — с расстановкой сказал Кен. — Вам лучше пройти со мной и проследить.

Я прошел за ними в препараторскую, где Кен долго и тщательно мыл руки. Потом вытер их стерильным полотенцем. После этого я помог ему надеть свежий стерильный халат и завязал его на спине. Наконец он просунул руки в стерильные резиновые перчатки. Все это было извлечено из отдельных герметичных упаковок и предназначалось для одноразового использования.

— Если эта племенная кобыла погибнет, мне конец, — сказал Кен.

— Не думайте об этом.

На мгновение в его глазах отразились напряжение и тревога, охватившие его. Но он несколько раз моргнул, с силой сжимая веки, и сделал глубокий вдох.

— Что ж, поехали.

Он повернулся и зашагал к операционной, попросив меня открыть дверь, чтобы самому ни к чему не прикасаться.

Сначала он подошел к Скотту, стоявшему напротив монитора и следившему за изменением кровяного давления.

— Стабилизировалось, — сказал Скотт с видимым облегчением. — Я уже побрил ее.

И в самом деле, через все огромное брюхо кобылы тянулась выбритая полоска. Обращаясь ко мне, Кен сказал:

— Скотт должен ассистировать мне, а вы, пожалуйста, следите за монитором. Следите непрерывно. Кровяное давление у лошадей примерно такое же, как и у людей, в норме — сто двадцать на восемьдесят, но, как и у людей, под наркозом оно падает. Если оно опустится ниже семидесяти, это опасно, зазвенит сигнальный звонок. Нужно, чтобы оно держалось между восьмьюдесятью и девяноста, как сейчас. А вот это — показатель частоты пульса. Если появятся какие-то изменения, немедленно сообщите мне.

— Хорошо.

— Запишите время, частоту пульса и кровяное давление.

Я кивнул и сделал то, о чем он просил.

Кен обошел стол и подошел к нему с другой стороны, туда, где Скотт разложил на передвижных тележках необходимые инструменты и создал так называемую стерильную зону. Вдвоем они вынули из стерильной упаковки одноразовые зеленые салфетки и покрыли ими все чрево лошади. Видимой оставалась лишь узкая выбритая полоска в верхней части.

— Все готово? — спросил Кен Скотта, и тот кивнул.

Это был последний момент, когда еще можно было отступить. Но Кен принял решение и менять его не собирался.

— Надрез, — диктовал он мне, беря в руки скальпель. Его действия в точности соответствовали словам. — Десять дюймов, в районе пупка.

Я быстро записывал все, что он говорил, следя краем глаза за тем, что происходило в операционной. Тем временем Скотт ушел в препараторскую.

— Следите за давлением, — сердито бросил Кен, не поднимая глаз. — Смотрите не на меня, а на монитор, если не записываете. — Я посмотрел на монитор, на котором все оставалось без изменений. Все же я не мог удержаться, чтобы не наблюдать украдкой за течением процесса, в котором, вопреки моим ожиданиям, не было ничего ужасного — лишь небольшой запах. А я-то приготовился к жуткой вони. Не было ни судорог, ни зажимов, ни пинцетов, ни тампонов, ни даже сильного кровотечения.

— Продлеваем надрез вдоль linea alba, — сказал Кен, продолжая комментировать свои действия. — Это центральное фиброзное соединение между мышечными группами. Если в этом месте вскрыть брюшную полость, будет небольшое кровотечение.

Кен повернулся к Скотту, который только что вернулся, и тот, зная, что от него требуется, надел на его правую руку до самого локтевого сгиба длинную резиновую перчатку.

— Водонепроницаемая, — кратко объяснил Кен, — и, конечно же, стерильная, для погружения в брюшную полость.

Я совершенно не был готов к тому, что мне придется вот так, воочию, познакомиться с содержимым конского живота. Из сравнительно небольшого надреза вдруг вылезла толстенная, со стяжками, кишка. Следом за ней Кен медленно вытащил широкую трубу в десять или больше дюймов в диаметре, казавшуюся бесконечной. Она была розовая, с выпуклостями и лоснилась. Наверное, мои глаза тоже стали огромными от изумления.

— Следите за экраном, — напомнил Кен.

Это толстая кишка, теперь раздувшаяся от газа. Конский толстый кишечник не закреплен на одном месте соединительной тканью, как у людей. Он свободно ложится зигзагами. Половина случаев заворота кишок приходится на долю толстого кишечника.

Он вытащил по меньшей мере еще целый ярд толстенной кишки и передал ее Скотту, который поддерживал ее в зеленой салфетке, пока Кен ощупывал то место, где она до этого находилась.

— Меньше чем через месяц кобыла должна ожеребиться, — сказал он. — Плод довольно крупных размеров.

Кен помолчал секунду-две, а потом безрадостно продолжил:

— Если она не выдержит и я не смогу ее спасти, придется делать кесарево сечение, чтобы сохранить плод. Этот жеребенок может выжить: у него сильное, ровное сердцебиение.

Скотт быстро взглянул на него, но тут же отвел глаза, зная, как мне показалось, гораздо больше, чем я, о риске подобного рода операций.

Время от времени, когда емкость капельницы пустела, Скотт заменял ее новой, которую я подавал ему из шкафа с двойным выходом. Пустую он бросал в сторону.

— Монитор? — спрашивал Кен после каждой замены.

— Без изменений, — отвечал я.

Он кивал, медленно и внимательно ощупывая внутренние органы. Его глазами, казалось, были кончики пальцев.

— Ага, — сказал он наконец. — Вот оно что. Господи, какой узел!

Он принялся рассматривать что-то, чего я не мог видеть, внутри живота кобылы. Не раздумывая, он решил полностью удалить участок, где была нарушена проходимость.

— Смотрите на экран! — резко скомандовал он. Я повиновался, и теперь лишь боковым зрением наблюдал за происходящим.

Скотт подавал Кену инструменты, и тот уверенно и сосредоточенно работал: ставил зажимы, тампоны, скобы, удалял ткани, периодически бормоча что-то невнятное. Время шло. Наконец он снял два зажима и стал пристально изучать результаты своего труда.

— Монитор?

— Без изменений.

Он что-то отметил про себя и наконец поднял глаза.

— Порядок. Узел удален, проходимость кишечника восстановлена. Излияний в брюшную полость нет. — Казалось, он старался подавить в себе все растущую надежду, но ему это не удавалось. — Можно закрывать.

Я посмотрел на длинную, толстую кишку, которую поддерживал Скотт, и не мог понять, каким невероятным образом они собирались запихнуть все это обратно.

Словно читая мои мысли, Кен сказал:

— Мы опорожним толстую кишку.

Скотт кивнул. Кен попросил меня поднести мусорный контейнер и поставить его у передвижного стола. Потом я должен был поставить на стол поднос. Совсем как столики в самолетах!

— Это поднос для кишки, — пояснил Кен и кивнул в знак благодарности.

— Вы не относитесь к стерильной зоне, — почти весело сказал он. — Отправляйтесь-ка обратно к монитору.

Он распрямил кишку так, что часть ее оказалась на подносе и свисала над контейнером. Потом быстро сделал надрез, и вместе со Скоттом они стали последовательно выдавливать содержимое кишечника.

Вот теперь запах стал ощутимым, но напоминал запах выгона — сравнительно свежий и здоровый. Я поймал себя на том, что едва сдерживаю смех: процесс был весьма прозаичен, а контейнер очень быстро наполнялся.

— Монитор? — сурово спросил Кен.

— Без изменений.

Скотт промыл специальным раствором теперь пустую, дряблую и легкую кишку, а Кен, в свежем халате и перчатках, зашил надрез, который он в ней сделал. Потом, аккуратно складывая кишку зигзагом, он уложил ее на место. Быстро, скороговоркой, чтобы проконтролировать самого себя, Кен повторил вслух все, что он только что сделал — почти как пилот, заходящий на посадку. Потом быстро и аккуратно зашил разрез на трех уровнях: сначала linea alba — широкими, завязывающимися на отдельные узелки стежками, потом подкожную соединительную ткань — одной длинной ниткой, и, наконец, саму кожу — рядом маленьких стальных скобок, по три на одном дюйме. Даже степлер был извлечен из отдельной стерильной упаковки и после использования подлежал утилизации. Он был сделан из белого пластика и казался очень легким и удобным.

Когда все закончилось, Кен на мгновение замер, потом стянул маску и посмотрел на меня с триумфом.

— Заворот был так глубоко, — сказал он. — Скотт, выключи газ.

Скотт, который откатывал в сторону ароматный контейнер, накрыв его крышкой, вернулся к компрессору и отключил галотан.

— Давление? — спросил Кен.

— Без изменений, — доложил я.

— Компрессор выключен, — сообщил Скотт. — Отсоединить катетер.

Кен кивнул.

— У нее сильное сердце. Запишите время, — сказал он мне.

Я посмотрел на часы и вписал время в свои заметки.

— Девяносто одна минута от вскрытия до конца операции.

Кен удовлетворенно улыбнулся, как профессионал, сознающий, что хорошо выполнил свою работу. Сомнения и тревоги на время покинули его. Он с облегчением снял зеленые салфетки с круглого живота кобылы и бросил их в контейнер.

Вместе со Скоттом они отстегнули ноги лошади от стоек. С помощью лебедки ее приподняли над столом, причем Скотт, как и в прошлый раз, поддерживал кобыле голову. Затем в обратном направлении она проследовала по рельсам, мимо раздвижной двери, в обитую мягким комнату, где Кен бросил на пол еще один дополнительный мат. Кобылу аккуратно опустили, удобно уложив ее на бок и вытянув в привычном для нее положении ноги.

Скотт снял с ее ног манжеты и надел на голову веревочный недоуздок, протянув конец веревки через кольцо, прикрепленное в верхней части перегородки таким образом, что человек, стоявший за перегородкой, мог частично контролировать движения лошади и при необходимости придержать ее.

— Ей понадобится минут двадцать, чтобы прийти в себя, — сказал Кен. — Через полчаса она уже может встать на ноги. Но пройдет немало времени, прежде чем у нее окончательно восстановится координация движений. Мы оставим ее здесь еще на час после того, как она поднимется, а потом отведем в стойло.

— И это все? — переспросил я, несколько удивившись.

— Нет, конечно. Мы оставим желудочный зонд, чтобы убедиться, что содержимое кишечника не движется в обратном направлении, как это было до операции — это называется рефлюкс. А поскольку мы не сможем давать ей ни воды, ни жидкости в течение еще двенадцати часов, придется оставить капельницу. Кроме того, будем продолжать вводить антибиотики, болеутоляющее и успокоительное и, конечно, надо следить за пульсом. А сегодня вечером, если все будет в порядке, удалим зонд и попробуем скормить ей немного сена.

Сено после всего, что произошло? Это все равно что в литературе — переход от возвышенного к комическому.

— А сколько еще вы ее здесь продержите? — поинтересовался я.

— Наверное, с неделю. Сами понимаете, подобный стресс может надолго выбить из колеи.

Кен говорил искренне и самозабвенно, как настоящий врач, которому небезразлична судьба пациента. Я прошел за ним в операционную, а оттуда — в вестибюль, где он снял все одноразовые принадлежности и бросил их в стоявший там мусорный контейнер. Мы со Скоттом сделали то же самое. Кен тут же пошел обратно, чтобы понаблюдать за своей пациенткой.

— Он ее не оставит, — сказал Скотт. — Он всегда сам следит за их пробуждением. Может, по чашечке кофе?

Он сходил в кабинет, вернулся с термосами, и втроем мы выпили их содержимое, наблюдая за кобылой. Постепенно она оживала. Сначала зашевелились голова и шея, потом — передние копыта. Вдруг она вскинулась и стала передними ногами на мягкую подстилку. Круп и задние копыта по-прежнему оставались без движения.

— Прекрасно, — сказал Кен. — Великолепно. А теперь давайте зайдем за перегородку.

Он первым сделал это и взял в руки веревку.

Еще минут десять лошадь не меняла положения, а потом, словно повинуясь врожденному инстинкту, встала на все четыре ноги. Затем неуверенно переступила и повела головой, натянув веревку. На мгновение показалось, что она сейчас упадет. Но, пошатнувшись, она все же удержалась на ногах. Я подумал, что у нее наверняка кружится голова и она не понимает, что с ней. Однако было видно, что ужасные боли уже не мучают ее.

Обращаясь ко мне, Кен сказал:

— Спасибо, — и потер глаза. — Вы поверили мне, не знаю почему.

Он передал Скотту веревку и оставил его наблюдать за кобылой, а меня пригласил в операционную.

— Я хочу кое на что взглянуть, — сказал он. — Не возражаете, если я и вам покажу?

— Конечно, нет.

Кен подошел к столу, на котором все еще стояли судки с использованными инструментами. В одном из них лежал бесформенный кусок скрученной живой ткани с выступающими концами обрезанной толстой кишки — зрелище, на мой взгляд, отвратительное.

— Вот то, что я удалил во время операции, — сказал Кен.

— Это?! Такую груду!

— М-да.

Я стоял, уставившись на судок.

— И что же это?

— Запутавшаяся часть кишечника. Но что-то здесь не так. Подождите — я схожу за перчатками и разберусь.

Он ушел и вскоре вернулся с чистыми перчатками. Потом с помощью специальной лопатки с большим трудом он ослабил ужасный узел, в котором одна петля кишки, как силок, затянулась вокруг другой, полностью блокировав проход пищи. Невероятно! Мне показалось, что в живых тканях запуталась белая прочная нить, наподобие нейлоновой. Кен расправил один из концов кишки, чтобы взглянуть на ее содержимое. И тут его лицо застыло от изумления.

— Вы только посмотрите, — сказал он, не веря своим глазам. Через руку Кена я заглянул в растянутое им отверстие и с еще большим изумлением увидел трехдюймовую иглу — толстую и прочную — из тех, какими вышивают ковры.

Кен, словно чулок, растянул кишку дальше, и мы оба увидели, что в иглу вдета нейлоновая нить. Игла, путешествуя по кишечнику, накрепко сшила его в прочный узел.

— Иногда это случается с кошками и собаками, — сказал Кен. — Они проглатывают швейные иглы, которые случайно падают на пол, и буквально сшивают себе внутренности. Но я никогда не сталкивался с подобным у лошадей. Наверное, потому, что в конюшнях никто не теряет иголок.

Кен завороженно смотрел на свое открытие.

— Я, пожалуй, не стану вынимать иглу. Она представляет больший интерес, оставаясь там, где есть.

Он замолчал, глубоко задумавшись.

— Это весьма любопытный случай. Я постараюсь сделать фотоснимки для нашей картотеки и, возможно, для медицинских журналов. Однако для этого мне нужно сохранить все в хорошем состоянии. Черт возьми, холодильник был в другом здании. Мы решили не тратиться на оборудование еще одной лаборатории здесь, в больнице. Да в этом и не было необходимости.

Я кивнул и сказал:

— А что, если вам забрать это домой?

— Я не поеду домой. После установки капельницы прилягу на койке в рентген-кабинете. Я иногда так делаю. А потом буду следить за монитором до приезда Белинды.

— За каким монитором?

— Надеюсь, с Божьей помощью, он все еще работает. Он соединен с монитором в основном здании.

Кен увидел, что я снова собираюсь задать вопрос, и опередил меня:

— В отсеке интенсивной терапии есть скрытая телекамера. Ближайший монитор установлен здесь, в кабинете. Еще один стоит, точнее, стоял в приемном отделении. Таким образом, чтобы следить за состоянием животного, нам не нужно было постоянно ходить туда-сюда.

Я посмотрел на причину страданий несчастной кобылы и быстро сказал:

— Я бы мог положить это в холодильник в Тетфорде, только нужно как-нибудь пометить сверток, чтобы никто по ошибке его не тронул.

— Боже мой! — Лицо Кена покрылось морщинками улыбки. — Почему бы нет?

Он аккуратно завернул вырезанный кусок кишечника и, уже в кабинете, привязал к нему ярлык с краткой информацией о содержимом пакета, чтобы предотвратить излишнее любопытство будущих тестя и тещи.

Кен включил монитор, ни на что особо не надеясь, но, как оказалось, телесеть была в действии, хотя в данный момент на экране была видна лишь часть зарешеченного окна в пустом стойле.

— Если бы завтра все было так же просто, — сказал он.

В коттедже Тетфорд я как убитый проспал четыре часа и был разбужен тихим, но настойчивым стуком в дверь спальни. Нехотя поднимаясь, я покосился на часы и выдавил из себя хриплое «Да?»

Это была Викки. Она, извиняясь, приоткрыла дверь и сказала, что звонил Кен и просил меня подъехать в клинику.

— Господи, только не еще один срочный вызов! Я сел, пригладил волосы и с ужасом прокрутил в памяти события сегодняшней ночи.

— У них там какое-то собрание, — объяснила Викки. — Я не хотела вас будить, но Кен сказал, что вы не откажетесь.

Викки уже сняла повязку и вымыла волосы, которые теперь снова были белыми и пушистыми, и в целом больше стала походить на певицу Викки Ларч.

— Вам уже лучше? — спросил я, хотя это было очевидно.

— Намного, — ответила Викки. — Впрочем, я еще не совсем поправилась, да и Грэг тоже. Для этого нам потребуется несколько дней. К тому же мне совершенно не нравится этот дом, что, конечно, неблагодарно с моей стороны.

— Он довольно неприветливый, — согласился я — У вас с ним личностный конфликт.

— Здесь так скучно! А это вы положили в холодильник этот ужасный пакет с надписью «Не трогать ни при каких обстоятельствах»?

— Да, — сказал я, вспомнив. — Там кое-какие конские внутренности.

Я объяснил, что лаборатория с холодильником сгорела и Кену негде их хранить.

— Фу, — скривилась Викки и вышла.

Я натянул какую-то одежду и потащился в ванную. Вскоре из зеркала на меня смотрело гладко выбритое лицо темноволосого человека, в зеленовато-коричневых глазах которого по-прежнему сквозила усталость. Тщательно вычищенные зубы казались непривычно большими под одеревеневшими мышцами лица. Я постарался придать физиономии в зеркале свойственную мне форму и примерил дипломатическое выражение, чтобы с ним идти на собрание.

Что значит дипломатическое выражение? Дух доброжелательного интереса с непроницаемым взглядом. При продолжительном использовании приобретает статус привычки.

Викки была в кухне и уже приготовила мне кофе и горячий тост. Я выпил кофе, чмокнул ее в щечку, а тост взял с собой в машину и с благодарностью хрустел им всю дорогу.

Заднюю площадку для стоянки автомобилей наполнило беспорядочное движение. Грузовик с вагончиком на прицепе пытался припарковать его, но ему мешали другие машины, водители которых маневрировали, пытаясь освободить путь. Повсюду сновали животные, в основном на поводках, и люди с озабоченными лицами или открытыми ртами, или и тем и другим вместе.

Я поспешил выбраться из этой катавасии и оставил машину прямо на дороге. Когда я входил во двор, ко мне пристала взволнованная дама с накрытой тканью клеткой и сообщила мне, что у нее заболел попугай.

С трудом подавив смех, я выразил ей свое сочувствие.

— А вы не ветеринар? — допытывалась она.

— Боюсь, что нет.

Я вновь попытался придать лицу дипломатическое выражение, но до конца мне это не удалось.

— Давайте-ка заглянем вон в ту дверь, — предложил я, показывая на вход для посетителей. — Думаю, там вы найдете ответ на свой вопрос.

— Этот пожар так некстати, — возмущенно сказала она. — И я считаю, что они могли бы позвонить, чтобы я не ехала напрасно.

— Журнал предварительной записи тоже сгорел, — ответил я.

Она запнулась.

— Об этом я не подумала.

Во дворе в глаза сразу бросались огромные черные языки сажи над оконными проемами — основное напоминание о веселенькой ночи, оставленное пожаром. Крыши не было, дневной свет лился в дом прямо сверху, и окна казались освещенными изнутри. От залитого водой пепла исходил горький и едкий запах, от которого во рту появлялся неприятный привкус. Я препроводил даму с больным попугаем в приемную, где царил свой неповторимый хаос. Вдоль стен расположились посетители с котами и лающими собаками на руках. Центральное место в этой мизансцене занимал Кэри Хьюэтт в белом халате, препиравшийся с офицером пожарной службы. Одна из сотрудниц пыталась восстановить очередность приема. Та же регистраторша, что и вчера, бесстрастно записывала имена и адреса, а обширный мужчина в твидовом костюме пытался привлечь к себе внимание Кэри Хьюэтта.

Спеша отделаться от попугая и выбраться из этого бедлама, я прошел к кабинету, в котором было не менее многолюдно, но не так шумно.

На экране монитора, это я сразу заметил, была видна кобыла, уныло стоявшая в боксе. Ее голова представляла собой сплошное сплетение трубочек, полосок и кожаных ремней с застежками. «Бедняжка, — подумал я, — но по крайней мере она жива».

Состав присутствующих отличался от того, что был накануне вечером. За столом сидела степенная леди и отвечала на непрерывные телефонные звонки:

— Хьюэтт и компания… Да, к сожалению, сообщение о пожаре соответствует действительности… если это срочно, мы сегодня же вышлем к вам Люси, а если нет, то следующий обход будет в понедельник… Не срочно… Вы не могли бы записаться на прием?

Она была спокойной и уверенной, склеивая обломки развалившейся практики. Ее окружили многочисленные управляющие. Один из них вслух составлял перечень наиболее важных неполадок, требующих срочного устранения, другой — жалостливого вида мужчина — требовал мельчайшие подробности того, что было утеряно, для улаживания вопросов со страховыми компаниями.

Белинда была здесь, но без Кена. Она не сразу заметила меня, но на ее хорошеньком личике мелькнула тень раздражения. Волосы, как и прежде, были стянуты назад. Никакой губной помады.

— Что вы здесь делаете? — поинтересовалась она. — Неужели вы не видите, что мы заняты?

— Где Кен? — спросил я.

— Спит. Оставьте его в покое.

Я вышел из кабинета и пошел по коридору в направлении операционной. Дверь в рентген-кабинет была распахнута. Я заглянул внутрь, однако Кена там не нашел.

Дверь в операционный блок была заперта. Развернувшись, я пошел к заднему входу, туда, где висели куртки и стояли сапоги, и вышел во двор конюшни. Там я и увидел Кена. Он стоял, облокотившись на ворота первого бокса, и наблюдал за своей пациенткой.

Выглядел он смертельно уставшим, линия плеч и шеи красноречиво свидетельствовала о пределах возможностей мышц человека. «Интересно, — подумал я, — в какой момент они полностью откажут?»

— Как она? — спросил я, подойдя к Кену.

Он узнал меня по голосу, даже не поворачивая головы.

— А, здравствуйте. Спасибо, что пришли. Слава Богу, она держится отлично.

На мой взгляд, выглядела она как угодно, только не отлично. Из емкости, закрепленной на потолке, к ее шее спускалась трубочка капельницы. Из ноздри торчала еще одна трубочка, кроме того, на ней был намордник, фиксирующий катетеры.

— Сейчас приедет ее хозяин, — сказал Кен. — Кэри говорит, что он очень расстроен.

— Его можно понять.

Кен устало покачал головой:

— Не из-за лошади. Из-за меня. До него дошли сплетни. И, по-моему, он сказал Кэри, что следует искать другого хирурга.

— Ему придется изменить свое мнение.

— Он захочет посмотреть на нее и увидит ее в таком состоянии. Он собирается поговорить со мной и просил, чтобы я был на месте. Я прошу вас остаться и поддержать меня. Надеюсь, вы не откажете?

— Вам нужен свидетель? Лучше меня, пожалуй, не найти.

Он наконец обернулся и пристально посмотрел мне в глаза.

— Вы не обязаны этого делать, — сказал он.

— Меня заинтересовало то, что здесь происходит, — ответил я, ничуть не лукавя. — Сколько вам лет?

— Тридцать четыре, только что исполнилось, — удивленно ответил он. — А что?

Я думал, он намного старше. Однако было бы нетактично так прямо ему это сказать. Дело в удлиненной костной структуре и редеющих волосах — они прибавляли ему лет. Что касается меня, то, напротив, люди, как правило, сомневались в моей профессиональной зрелости.

— А мне почти тридцать три, — сказал я в ответ на его откровенность. И после минутного колебания, словно осознав как прямой, так и скрытый смысл моих слов, он вдруг протянул мне руку для рукопожатия. Узы общего возраста — это нечто непостижимое, и все же они существуют. С этой минуты мы с Кеном, пусть не став еще близкими друзьями, были заодно.

С парковочной площадки по-прежнему доносились шум и гам. Вагончик, ко всеобщему удовлетворению, наконец-то установили и отсоединили грузовик. Люди переносили из кузова в фургон раскладные стулья, разборные столы и газовую печь.

— Временный офис, — пояснил Кен. Но все это больше напоминало временную клинику, потому что сейчас к ней устремился поток животных и их хозяев, а вовсе не секретарей и администраторов.

— Оливер Квинси и Джей Жарден оба на вызовах, — сказал Кен, наблюдая за происходящим на стоянке. — Скотт уехал домой отдохнуть. Люси вызвали к какой-то овечке. Я просто валюсь с ног. Получается, что разбираться со всем этим некому, кроме самого Кэри и Айвонн Флойд. Было бы неплохо, если бы им помогала медсестра, но она неделю назад со скандалом уволилась, — он вздохнул. — Мне, наверное, не следует жаловаться, но у нас слишком много работы.

— А что Белинда? — поинтересовался я. — Она ведь здесь, я ее видел.

Кен кивнул.

— Сегодня утром она привезла обратно остальных трех лошадей, — он указал на ряд боксов. — Правда, двух мы отправляем домой. Белинда должна присматривать за этой кобылой, но, думаю, Кэри захочет, чтобы она помогала ему.

В этот момент появилась Белинда, чтобы проверить свою подопечную. Она раздраженно глянула на меня, что заставило Кена нахмуриться.

— Питер здесь чужой, — сказала Белинда, — и мы не нуждаемся в его помощи.

— Не уверен. Во всяком случае, это я попросил его прийти.

Белинда прикусила язык, оставив при себе то, что хотела сказать, и, поджав губки, открыла дверцу. Войдя в бокс, она небрежно бросила через плечо, будто только что вспомнив:

— Кэри уже минут пять ждет тебя в приемной. Кен улыбнулся ей более нежно и приветливо, чем это получилось у меня, и пошел в обход здания. Как само собой разумеющееся, я должен был следовать за ним.

В приемной, освобожденной от кошек, собак, попугая и их разношерстных хозяев, находились: сам Кэри Хьюэтт, вздорный пожарный, женщина-ветеринар, регистраторша и грузный мужчина в твидовом костюме. Кэри Хьюэтт в белом халате вел беседу одновременно в нескольких направлениях, по очереди адресуя по одному предложению каждому собеседнику. Он был средоточием спокойствия в истерической круговерти.

— Айвонн, сделайте все, что в ваших силах. Возьмите лекарства у меня в машине. Используйте все, что найдете в арсенале клиники. Сегодня вечером доставят новую партию медикаментов. Да нет, конечно. Причины возгорания нам не известны. Ваша кобыла прекрасно перенесла операцию. Айвонн, пошевеливайтесь, не то мы проторчим здесь до полуночи… А, Кен, наконец-то.

Его взгляд переместился с Кена на меня и замер на пару секунд, прежде чем он вспомнил, кто я. Он кивнул головой, но ничего не сказал насчет моего присутствия, возможно, потому, что и так уже говорило несколько человек одновременно.

Пожарный был повержен и ушел. Обе женщины отправились к вагончику с видом жертв, примирившихся с участью быть брошенными львам. А преисполненный чувства собственной значимости толстяк наконец всецело завладел вниманием Кэри. Он обернулся и злобно уставился на Кена.

— Это вы Кен Макклюэр?

Кен согласно кивнул.

Кэри Хьюэтт опередил толстяка и, прежде чем тот успел что-либо сказать, представил его Кену:

— Это Винн Лиз, хозяин кобылы. Винн Лиз.

И снова завертелись воспоминания. Я много слышал о Винне Лизе, если только это был тот самый человек. Тот Винн Лиз, о котором мне рассказывали двадцать пять лет назад, был героем притчи, к которой мама всякий раз прибегала, чтобы заставить меня хорошо себя вести. «Если ты будешь водиться с Грибблом и его дружками, то, когда вырастешь, станешь как Винн Лиз». «Если начнешь курить в этом возрасте… если будешь мучить насекомых… если украдешь… если будешь прогуливать уроки… если станешь кидать камнями в поезд (все это мне в свое время приходилось делать)… то вырастешь как Винн Лиз».

Этот Винн Лиз был обладателем упрямого выражения на тяжелом неподвижном лице. Его щеки были покрыты сеточкой расширившихся от непогоды и ветра капилляров. Голова, посаженная на толстую шею, упорно выдавалась вперед. И этот бычара с одной извилиной в мозгах злобно выговаривал Кену:

— Вы не имели права оперировать мою лошадь, не получив моего согласия, а я вам его, конечно, не давал. Кэри Хьюэтт терпеливо объяснил:

— Если бы не Кен, она давно была бы мертва.

— Он не получил разрешения, — настаивал Лиз.

— Получил, — возразил Кен.

— От кого?

— От вашей жены.

Винн Лиз не сразу нашелся, что ответить, но потом сказал:

— Моя жена не могла этого сделать.

Кен объяснил:

— У конюха был номер вашего телефона. Он стоял рядом, пока я звонил. Ответила ваша жена.

— Когда это было? — перебил его Лиз.

— Сегодня утром, примерно в пятнадцать минут четвертого.

— Она не могла ответить. Она принимает снотворное.

— Тем не менее она ответила. Конюх может это подтвердить. Она сказала, что вас нет дома и она не знает, где вы. Я объяснил, что у кобылы колики и ей нужна срочная операция. Она спросила, сколько это будет стоить, я ответил, а конюх объяснил, что это единственный способ спасти саму кобылу и плод. Ваша супруга велела действовать.

Винн Лиз был до смешного удивлен тем, что его жена не спала. Последовало запоздалое признание того, что он обязан Кену.

— Что ж, если жена сказала… и с лошадью все в порядке… в таком случае не будем горячиться.

Я не считал, что подобного полуизвинения было достаточно. Чувствовалось, что Кен придерживается того же мнения. Однако из профессиональной осмотрительности я ничего не сказал. У Кэри Хьюэтта камень с души свалился, и он заметил:

— Насколько я понимаю, операция прошла исключительно успешно.

— Откуда вам знать? — усомнился Лиз. Его агрессивность проявлялась как условный рефлекс, поэтому даже самое простое утверждение вызывало у него подозрения и недовольство.

— Я прочел записи.

— Какие записи?

— Кен предусмотрительно попросил своего друга присутствовать и вести подробные записи о ходе операции. Сомнений быть не может. От самого начала и до конца операция велась безупречно.

— Э-э-м… — Лиз потерпел поражение. — Ладно, я должен взглянуть на свою собственность.

— Ну конечно, — примирительно сказал Кэри. — Сюда, пожалуйста.

Он провел собственника через переднюю дверь на стоянку машин и повернул налево, к конюшне. Мы с Кеном пошли следом, но на полпути я взял его за локоть, заставив замедлить шаг: я должен был сказать ему пару слов наедине.

— В чем дело? — спросил Кен.

— Не верь Винну Лизу.

— Почему? То есть, он, конечно, противный, но не более того.

— Дело не в этом. Не верь ему. И не говори, что ты нашел в кишечнике у лошади.

— Почему?

— На тот случай, если он об этом знает.

Кен был ошарашен и недоуменно уставился на меня. Однако к этому времени мы уже приблизились к боксу, и Лиз мог нас услышать.

Лиз был шокирован внешним видом кобылы, как Кен и предсказывал. Но Кэри поспешил успокоить его, а Белинда, которая все еще была здесь, с силой похлопала кобылу по крупу, сказав, что старушка быстро поправляется. Лиз, несколько раз пожав плечами, не выказал ни малейших признаков радости, что жизнь его лошади вне опасности.

«Притворщик из него никудышный, — подумал я. — Для министерства международных отношений не годится».

— А жеребенок родится здоровым? — спросил он.

Кэри вопросительно посмотрел на Кена, и тот ответил, что не видит никаких причин, которые бы этому помешали.

А Кэри добавил:

— Лишь очень опытный хирург мог успешно провести подобную операцию на столь позднем этапе вынашивания.

Кен ничуть не смутился, услышав похвалу в свой адрес. Он знал, что заслужил ее. Ему даже в голову не пришло изобразить ложную скромность. Накануне он ужасно боялся, а не утратил ли каким-то образом свои способности. И я догадывался: теперь он доволен, ведь доказал и самому себе, и Кэри, что это не так. Прошло время, и я понял, что успешное проведение операции имело иное, более важное значение. Но тогда мое скептическое отношение к жизни только складывалось.

— Надо полагать, кобыла застрахована, — как бы невзначай бросил я.

Все трое глянули на меня, но больше всех моим присутствием заинтересовался Лиз.

— А кто вы такой? — грубо спросил он. — И не ваше дело, застрахована она или нет.

— Разумеется, — согласился я. — Так, просто в голову пришло.

— Вы не представляете, сколько может стоить жеребенок Рэйнбоу Квеста, — мягко упрекнул меня Кэри.

Лиз открыл было рот, но подумал и снова закрыл его. Вместо этого он спросил Кена:

— Вы нашли причину колик?

Я даже не взглянул на Кена. После едва заметной паузы он сказал:

— Причиной колик обычно является заворот кишок. Если он долго не проходит, как в данном случае, приходится оперировать, чтобы его распутать. Иногда, как у вашей кобылы, узел бывает так сильно затянут, что запутавшийся участок буквально отмирает, и возникает необходимость его удалить.

— Об этом говорится в заметках, — кивнул Кэ-рИ «Удаление запутавшейся части кишечника».

Записи заканчивались пробуждением кобылы. Я ничего не написал об обнаруженных игле и нитке, рассчитывая внести это позже и не придавая большого значения записям, коль скоро кобыла осталась жива.

— А что вы сделали с вырезанным участком? — спросил Кэри.

— Мы поместили его в холодильник, — сказал Кен, — на случай, если кто-нибудь захочет посмотреть.

— Какая гадость! — воскликнул Лиз. — Выбросьте его.

Кэри кивнул в знак согласия, но Кен ничего не ответил.

Винн Лиз повернулся, собираясь уходить, и попросил Кэри лично проследить за выздоровлением лошади, что я расценил как принятие существующего положения вещей.

Кен молчал. Кэри с тревогой посмотрел на него, но, казалось, был благодарен ему за сдержанность. Он заверил Лиза, что Кен, конечно, отвечает за лошадь, но он, Кэри, в любой момент готов предоставить необходимую консультацию. Лиз напоследок все-таки смерил Кена злобным взглядом, в конце переведя его на меня. Я же ответил своим фирменным — безмятежно-миролюбивым, который, надо сказать, удался мне на славу. И с удовлетворением понял, что Винн Лиз списал меня со счетов, как не представляющего особой опасности противника.

Он распрощался с Кэри, проявив минимум сердечности, Кена проигнорировал вообще, сделал вид, что незнаком с Белиндой, чинно продефилировал через всю стоянку и укатил на сверкающем «Роллс-Ройсе».

Кэри наблюдал за его отъездом со свойственным ему непроницаемым выражением лица, потом поблагодарил Кена за терпение и пошел к вагончику, прихватив с собой Белинду. Она ушла, несколько раз недовольно оглянувшись через плечо. Ей очень не нравилось, что у Кена были какие-то отношения с кем бы то ни было еще, кроме нее самой. «Ее жизнь будет полна разочарований, — подумал я, — если она попытается воздвигнуть вокруг их брака слишком много оград».

Кен недоумевая спросил:

— Почему ты не веришь господину Лизу?

— Он ведет себя так, будто заинтересован в гибели кобылы.

Кен задумчиво сказал:

— Что ж, вполне возможно. Ты хочешь сказать… из-за страховки?

— Не знаю. Похоже, он действительно застраховал кобылу. Вопрос в том, что ему нужно больше — сумма страховки или само животное.

— Кобыла и жеребенок, — не задумываясь, сказал Кен так, словно он один знал правильный ответ. — И он не нуждается в деньгах, не забудь, он ездит на «Роллсе». Я не представляю себе, что кто-то захочет убить лошадь, скормив ей нечто, что вызвало бы у нее заворот кишок. Ты ведь именно это имеешь в виду?

— Ты не можешь быть так наивен, — сказал я.

— Но я не хочу в это верить!

— Это не одно и то же.

— Что правда, то правда, — задумался Кен. — Я никогда прежде не сталкивался с тем, чтобы лошадь проглотила швейную иглу.

— А можно заставить лошадь проглотить что-либо, чего она сама не захочет?

— Легко. Упаковать во что-нибудь круглое и гладкое, что растворится в желудке или дальше, закинуть лошади в глотку и тут же скормить ей что-нибудь вкусненькое, орехи, например. Так им обычно дают таблетки. Лошади не могут отрыгивать. Если уж они что-то проглотили, обратно оно не вернется.

— Наш господин Лиз и представить себе не мог, что его супруга не будет спать и даст «добро» на операцию.

— Это уж точно, — улыбнулся Кен. — Для него это был настоящий шок. А голос его жены звучал не так, как после приема снотворного. Я уверен на все сто, что с ней был мужчина. Я слышал его голос.

Нас позабавила мысль о том, что Лиз рогоносец. Так ему и надо.

Кен зевнул и сказал, что дежурство он сдал и собирается домой — поесть и выспаться.

— Если ночью на вызове, то на следующий день после обеда свободен. Я обещал завтра сводить Белинду на скачки. Не хочешь присоединиться к нам?

— Белинда не очень этому обрадуется.

— Что? Ерунда! Смотри, может, и Викки с Грэгом тоже пойдут. Это в Стрэтфорде-на-Эйвоне. Шекспир, все такое… Совсем рядом. Мы все могли бы поехать в моей машине. А что? И правда, — он улыбнулся и снова зевнул. — Мне понравилась Викки. Славная женщина! И, по-моему, я тоже пришелся теще по душе, как считаешь?

— Пожалуй, — согласился я.

— Тут мне повезло. Грэг, правда, какой-то непонятный. Ходячий костюм.

«Неплохо подмечено», — подумал я, а вслух сказал:

— Он поет.

— Скворец тоже поет. — В глазах Кена сверкнули озорные искорки. — До мордобоя у нас с ним дело не дойдет, но сводить его в паб на кружечку пива я бы не смог.

— Кстати, о кружечках… Кен глянул на часы и зевнул:

— Должны быть еще открыты. Ну что? По пирожку и по пинте пива?

— В этом что-то есть.

Наш культурный план пришлось все же отложить из-за пожарного, который, праздной походкой обогнув угол здания, подошел и поинтересовался, нет ли здесь поблизости шефа. Они хотели что-то показать ему со стороны парадного входа.

Кен вызвал Кэри из вагончика, и мы втроем пошли вслед за пожарным к подъездному пути, по которому я въезжал накануне вечером. Когда мы проходили мимо, я прислонил ладонь к кирпичной стене — она была еще теплая, почти горячая, но уже не раскаленная. Со стороны парадного входа царили тишина и порядок. Все автомобили были припаркованы прямо на дороге, а во дворе стояли лишь одна полицейская машина и одна пожарная — большая и глянцевая. Еще там было шесть пожарных в защитных комбинезонах и три или четыре полисмена в темно-синем, с клетчатыми околышами на остроконечных фуражках.

Завидя Кэри Хьюэтта, один из пожарных пошел ему навстречу. К нему тут же присоединился полицейский. Последовал краткий обмен рукопожатиями, и полицейский с пожарным дружно закачали головами в качестве прелюдии к сообщению о том, что здание подожгли.

Кэри был озадачен.

— Поджог, — однозначно сказал пожарный.

— Понимаю, — ответил Кэри, — но я просто не могу поверить. Что заставило вас так думать?

На чистом глостерширском наречии пожарный объяснил, что внутри пока еще очень жарко (он указал на обгоревшие стены), чтобы тщательно все осмотреть, но они нашли большие бутылки с растворителем. Жидкость для удаления пятен или что-то в этом роде.

Теперь уже не только Кэри выглядел озадаченным.

— Легковоспламеняющаяся, — объяснил пожарный, — на бутылках всегда пишут.

— У нас вполне мог быть растворитель, — задумчиво проговорил Кэри, — я не имею ни малейшего представления, что хранится в хозяйственном шкафу.

— Да, однако мы нашли три бутылки и все пустые. И знаете, что? Если бы этот поджигатель просто разбил их, мы бы, может, и не заметили. Но на этих бутылках не было крышечек. И они стояли вовсе не в шкафу. Мы нашли их, потому что они валялись посреди большой комнаты, которая, если верить словам одной из ваших девушек, была секретарской. Гореть там особо нечему, разве только бумаге. А она не поддерживает высокую температуру. Кроме того, часть крыши упала наискось, упершись в стену, и, к счастью, это дало нам возможность пробраться внутрь.

— Простите, я потерял ход ваших рассуждений.

Пожарный посмотрел на него открытым взглядом человека, которому часто приходится сталкиваться с мерзостью и злодейством.

— Видите ли, сэр, мы хорошо разбираемся в том, что касается пожаров. Поджигатель совершил обычную ошибку, не завинтив обратно крышечки. Вы были бы удивлены, если бы узнали, как часто мы находим бутылки из-под горючего без крышечек. Злоумышленники всегда так спешат, что забывают о них. У вас ведь шли покрасочные работы? А дерево покрывали лаком? Кэри кивнул.

— Так вот, сэр, — мы нашли банки из-под краски с открытыми крышками. То же самое с лаком. А хорошие рабочие не бросают пустые банки где попало и, конечно же, они не оставляют открытыми емкости, в которых еще есть краска.

Кэри оптимистично заметил:

— Говорили, что банки с краской взорвались.

— Похоже на то, — согласился пожарный, — но, насколько нам известно, эти банки стояли в одном месте, там, где их сложили рабочие, а вовсе не были разбросаны по вашему кабинету.

— По моему кабинету? — переспросил Кэри. — Вы хотите сказать, что их нашли в моем собственном кабинете? Не понимаю.

— Ваша девушка нарисовала нам план, — пожарный засунул руку в куртку и вынул обтрепавшийся листок бумаги, который и показал Кэри. — Разве не здесь был ваш кабинет? В переднем левом углу.

В течение нескольких секунд Кэри внимательно смотрел на листок через свои очки и наконец сказал:

— Примерно так. И что… там что-нибудь уцелело?

Пожарный покачал головой:

— Не много.

— Я делал кое-какие заметки для книги… — с надеждой в голосе проговорил Кэри.

Пожарный выдержал паузу, уместную при таком сообщении, и заметил, что к следующему утру они будут знать чуть больше, после того как смогут просеять шлак. Но пока они вынуждены сообщить страховым агентам Кэри, что это предполагаемый поджог.

— Мы застрахованы на случай поджога, — грустно сказал Кэри. — Мы можем все восстановить и отстроить, но никакая страховка не вернет мне мои записи. Столько лет труда…

Он замолчал и выглядел уставшим и подавленным. Если быть более точным, огонь поглотил вовсе не труд его жизни, а данные, свидетельствующие о нем. Я попытался представить всю величину потери, но это трудно сделать тому, кто не пережил подобного.

Кэри, старший сотрудник клиники, осунувшийся и расстроенный, уныло стоял посреди двора. Поднялся легкий прохладный ветерок. Он шевелил наши волосы и бил в ноздри едким запахом пожарища.

## ГЛАВА 5

Поездка в Стрэтфорд-на-Эйвоне была достаточно короткой, поэтому Белинде удалось остаться если не сердечной, то по крайней мере вежливой по отношению ко мне. Она больше не высказывалась насчет бесполезности моего присутствия и, казалось, временно смирилась с тем, что я буду частью ее окружения. Я наконец решился заговорить о своем скором отъезде в Лондон.

— Когда? — прямо спросил Кен.

— Я должен позвонить в понедельник, и мне назовут точную дату.

— Я надеялся… — Он вдруг замолчал, потом глянул на меня и договорил: — Как насчет того, чтобы провести небольшое расследование?

— Насчет чего?! — переспросила Белинда.

— Да так…

— Кен! — Ее раздражение можно было понять. — Если ты имеешь в виду то, что происходит в лечебнице, то Питеру будет трудно понять это с точки зрения ветеринарии, а тем более найти этому объяснение.

— Речь идет о пожаре, дорогая, — тихо сказала Викки.

— Да, мама, но этим займется полиция. Белинда, сидевшая на переднем сиденье рядом с Кеном, была одета в кожаную юбку каштанового цвета, объемный белый свитер, высокие, до колен, сапоги и кожаную куртку. Она выглядела хорошенькой и изящной: волосы свободно спадали на плечи, губы слегка оживлены помадой. Кен, явно любуясь ею, то и дело поглаживал ее по коленке.

Я сидел между Викки и Грэгом сзади, где нам троим было, по правде говоря, тесновато. Мы с Грэгом неловко терлись друг о друга ляжками, а время от времени Викки прикасалась ко мне коленкой. Она была одета в ярко-красное, что подчеркивало белизну ее волос. Если не считать небольшого пластыря на ухе, к ней, похоже, снова вернулось былое жизнелюбие, хотя она и продолжала жаловаться, что в самый непредсказуемый момент может неожиданно задремать.

Я справился о здоровье кобылы. Белинда со знанием дела ответила:

— Никаких признаков рефлексии, поэтому вчера вечером мы убрали желудочный зонд. Этим утром она уже ела сено и пила, как обычно. Так что все в порядке, — она с обожанием посмотрела на Кена: любовь придавала ей уверенности в себе.

Что касается Кена, то он выглядел не таким озабоченным, как обычно, словно решил на время отложить в сторону самые тревожные мысли, искренне желая, чтобы его пассажиры весело провели время. Он даже предложил сделать небольшую прогулку по Стрэтфорду, посмотреть на театр, лебедей и множество деревянных построек эпохи Тюдоров, некоторые из которых в самом деле были построены в то время.

На ипподроме мы разбрелись кто куда: Викки и Грэг отправились поискать, где можно перекусить, оставив меня одного бродить и радоваться своему первому за много лет посещению соревнований по стипль-чезу. Челтенхемский ипподром был игровой площадкой, до боли знакомыми задворками моего детства. Мамина помощь с секретарской работой была на самом деле полным рабочим днем в конторе управляющего ипподромом. На ее зарплату мы и жили. Во время школьных каникул, пока мама трудилась за письменным столом, я с разрешения управляющего лазил, где мне вздумается: среди построек и по беговым дорожкам. Причем единственным условием было, чтобы я не надоедал. Начни я надоедать — и это означало бы немедленную ссылку к бабушке (настоящему тирану), где я проводил бы бесконечно скучные дни под ее бдительным наблюдением в маленьком затхлом домишке. Поэтому я изо всех силах старался делать все, что угодно, только не надоедать. И, нужно отдать должное моему рвению, во многом преуспел.

Дни скачек были настоящей сказкой (и причиной прогулов в школе), и до тех пор, пока на горизонте не появился Джон Дарвин, я воспринимал как само собой разумеющееся, что однажды я окажусь среди тех мужественных жокеев, что взмывали в воздух над турникетами. Я стоял у входных ворот и ждал, пока мимо пронесутся великолепные скакуны. Я слышал ругань жокеев, а вечером под одеялом повторял бранные слова. Я читал спортивные газеты, смотрел соревнования по телику; знал кличку и награды каждой скаковой лошади, ее тренера и жокея; вечно мечтал о том, как стану знаменитым жокеем и выиграю все первенства, а особенно то, что проводилось у нас — Золотой кубок Челтенхема.

Существовало два препятствия, которые если не убили мою мечту, то помешали ее осуществлению. Во-первых, у меня не было своего пони, и мне редко выпадала возможность поездить верхом вообще, не говоря уже о серьезной практике, в которой я так нуждался и которую так хотел получить. А во-вторых, я столкнулся с непреклонностью матери, решившей, что я ни в коем случае не должен достичь своей цели.

— Это у меня в крови, — возмущался я, когда мне было десять лет, едва выучив эту так волнующе звучащую фразу. — Попробуй докажи, что нет!

— В крови или нет, но посмотри, до чего это довело твоего отца!

Оно довело его до могилы. Человек, который произвел меня на свет и которого я знал только по фотографиям, проработал жокеем в скачках с препятствиями всего один короткий год. Однажды утром он, как обычно, выехал верхом, ведя связку лошадей учебным галопом. Говорили, что лошадь, шедшую под ним, вспугнула птица, неожиданно вылетевшая из кустов. Его выбросило из седла прямо на дорогу, под колеса проезжающей мимо машины. Когда другие ребята подбежали к нему, он уже скончался.

Не было ни сообщений в газетах, ни большого шума, непременно поднявшегося бы, погибни кто-то на скачках. Мать до сих пор хранит пожелтевшую от времени вырезку из местной газеты, в которой очень кратко сообщалось: «Пол Перри, 21 год, подающий надежды молодой жокей, погиб утром прошлого вторника на Бейдон-Роуд, в Ламбурне, в результате несчастного случая, происшедшего при столкновении лошади, на которой он ехал, и проезжающей мимо машины. Ни лошадь, ни водитель не пострадали. Выражаем соболезнования вдове Пола Перри и его малолетнему сыну».

Вдова же, которой самой едва исполнилось двадцать лет, в течение нескольких месяцев получала пособие от Фонда жокеев-инвалидов — этой замечательной организации, со временем нашедшей для нее, квалифицированного секретаря, работу на Челтенхемском ипподроме. Все говорили, что это хорошее решение проблемы — тактичное и результативное. Ребенок Перри — то есть я — мог при этом расти и воспитываться в мире своего отца, чтобы со временем пойти по его стопам.

Очень долго я не осознавал, насколько чистым был этот мир и как я обязан ему. Лишь вернувшись в Англию уже как Питер Дарвин, чтобы сдать вступительные экзамены в Оксфорд, я понял, почему о раннем детстве у меня остались в основном светлые воспоминания. С тех пор если я и жертвовал что-либо на благотворительные цели, то это были взносы в Фонд жокеев-инвалидов.

В Стрэтфорде, когда я вновь окунулся в давно забытый мир моего отца, от которого меня отделяли двадцать долгих лет, мне стало казаться, что время каким-то странным образом остановилось. На информационном щите многие фамилии жокеев остались прежними, должно быть, сыновья и Дочери тех, перед кем я преклонялся. В программе забегов то же самое было с фамилиями тренеров. Впоследствии я узнал, что многие из них относились к прежнему составу.

Старик Иглвуд, например, которого я увидел, когда он перед первым забегом стоял, опираясь на трость, рядом со своим скакуном. Дж. Ролле Иглвуд, отец Рассет Иглвуд, это ее мы называли между собой «голой задницей». А еще он доводился родней Иззи, бывшей пассии Кена Макклюэра. Да, безусловно, это был все тот же человек, которого я знал раньше. Но, признаюсь, никогда бы не вспомнил о нем просто так. А вот теперь будто нажали какую-то клавишу в мозгу, и мигом все поднялось из глубин памяти. Кстати, помимо прочего, имя Иглвуда ассоциировалось у меня с властью и страхом.

Только вот среди самих лошадей не было ни одной знакомой, даже если проследить их родословную. Слишком много поколений скакунов сменили друг друга. Многих владельцев тем не менее я узнавал, они служили живыми примерами верности любимому делу.

Я поискал в программке имя Ронни Апджона, грозившего пришить Кену дело за то, что он посмел выиграть скачки с лошадью, от которой Ап-джон отказался. Но сегодня он не принимал участия в скачках.

Апджон… и Трэверс. Апджон и Трэверс. Эти имена вертелись у меня в голове в неразрывной связи друг с другом, как Абботт и Костелло, но только не в комическом ракурсе.

Я развернулся и начал прокладывать себе путь через толпу, чтобы найти хорошее место на трибунах. Публика, посещавшая скачки, совсем не изменилась: было, может, немного меньше шляп, немного больше футболок, но производители таких знакомых пальто и теплых курток, по-видимому, весьма преуспевали в своем бизнесе. На лицах людей, снующих туда-сюда, чтобы как-то убить время, застыла все та же печать беспокойного ожидания. Букмекеры выкрикивали из-под щитов все те же вымышленные имена. Обрывки фраз, доносящиеся из толпы, были словно эхо голосов, звучавших здесь больше четверти века назад.

— …вырвался, когда выходил на прямую…

— …как можно ехать в качалке, если…

— …прямой, как штопор…

— …какая низость…

— …гандикап его доконал…

Я улыбнулся, чувствуя себя чужаком, вернувшимся на когда-то любимую, но потерянную планету. И так как я не смотрел, куда иду, то буквально врезался в двух невысоких мужчин в темно-синих пальто, которые, как выяснилось, были японцами.

Я попросил прощения на английском языке. Они молча поклонились мне, и я пошел вверх, на трибуны.

Двое японцев, стоявших внизу немного слева от меня, выглядели обеспокоенными и потерянными, и у меня возникло чувство, что одного из них я встречал раньше. Тем не менее быстрый перебор правительственных чиновников, с которыми мне приходилось работать, не прояснил ситуацию. Я пожал плечами и посмотрел в сторону, на лошадей, готовящихся принять участие в забеге и трусцой сбегавшихся к стартовому столбу.

Жокей, ведущий лошадь Дж. Роллса Иглвуда, одетый в пурпурно-белый костюм, ни разу за всю дистанцию не вырвался вперед. И этот ничем не примечательный забег был выигран общепризнанным фаворитом, который к тому же особо не выкладывался.

Трибуны взревели возгласами одобрения, и толпа довольных болельщиков ринулась вниз за выигрышами. Как только улегся первый переполох, я взглянул вниз, туда, где стояли японцы.

Они все еще были там, все еще казались потерянными, но теперь к ним присоединилась девушка, пытавшаяся разговаривать с ними с помощью жестов. Склонив друг к другу свои черные головы, двое мужчин серьезно о чем-то посовещались и несколько раз кивнули собеседнице, но было ясно, что никто из них так ничего и не понял.

Я подумал, что стремление помочь заложено в нас генетически. Спустившись вниз, я остановился в двух шагах от девушки. На таком расстоянии было видно, что она нервничает и не знает, что делать.

— Могу ли я быть чем-нибудь вам полезен? — спросил я на добром старом английском министерства иностранных дел.

Она бросила на меня уничтожающий взгляд, который бы остановил самого Казанову, и с упреком ответила:

— Если только вы говорите по-японски.

— Немного. Поэтому я и спросил.

На этот раз она внимательно и с надеждой посмотрела на меня, ухватившись за мои слова, как тонущий хватается за спасательный круг, словно я был единственной ее надеждой.

— В таком случае, пожалуйста, спросите у них, что им нужно. Они чего-то хотят и не могут объяснить, что именно.

Я поклонился японцам и задал им соответствующий вопрос. Они с таким облегчением вздохнули, услышав родную речь, что это могло показаться комичным, как, впрочем, и их ответ. Я кивнул и показал, где находится то, что им нужно. Они спешно покинули нас, едва кивнув на прощание.

Девушка проводила их взглядом, открыв рот от удивления.

— Им был нужен туалет, — объяснил я. — Они чуть не обделались.

— Господи, почему же они сразу не сказали!

— Жестами? — спросил я.

Она какое-то мгновение недоуменно смотрела на меня, а потом, сообразив, рассмеялась.

— Что ж, спасибо, — сказала она. — А какие у вас планы на оставшуюся часть дня?

— Побуду здесь, посмотрю на скачки.

— А я должна была сопровождать трех японцев, — сообщила она легко и непринужденно, сразу возвысив меня до ранга своего друга. — Третий как раз и говорит по-английски. В течение трех дней я показывала им достопримечательности Лондона, а сегодня утром у господина Комато, того, что знает английский, начался понос. Но эти двое не хотели пропустить экскурсию в Стрэтфорд. Если вам когда-нибудь доводилось рассказывать про особняк Анны Хэтэвэй жестами, можете себе представить, что за утро у меня было. Они такие милые, но думают, что я недоразвитая.

— Они бизнесмены? — спросил я.

— Нет, они члены японского жокей-клуба.

— А-а, понятно, — протянул я.

— Что понятно?

— Мне показалось, я встречал одного из них.

— Правда? Где?

— В Японии. Я там работал.

Она посмотрела на меня с нескрываемым интересом, а я в свою очередь обратил внимание на ее маленький ротик, огромные голубые глаза и густые завитые пряди светло-русых волос, которые были коротко подстрижены и едва доходили до мочек ушей, спадая на лоб челкой. Лицо на первый взгляд казалось кукольным, но японцы ошиблись: в этой хорошенькой головке скрывался далеко не кукольный ум.

— Я работаю в Британском жокей-клубе, — сообщила девушка. — Встречаю всяких важных персон, приезжающих к нам. Транспорт, гостиницы, туристические маршруты, всякое такое. Нянчусь с ними.

Я и не мечтал, чтобы такая девушка, как она, скрасила мое пребывание здесь.

— Меня зовут Питер, — представился я.

— А меня — Аннабель.

Обмен одними лишь именами говорил о том, что сегодняшний вечер скорей всего ни во что не выльется в дальнейшем. Однако теперь я мог предложить ей помочь сегодня с работой. Отношения на этом уровне были словно правильный танец: шаг вперед, шаг назад и раз-два-три. И никто не собирался сбиваться с шага.

Мы ждали возвращения ее подопечных.

— Они должны были смотреть скачки из кабинета директора, но захотели слиться с толпой. Мы только что выпили немного, вон в том баре наверху.

— Японцы чувствуют себя в толпе, как рыба в воде.

— А что вы делали в Японии? — спросила Аннабель невзначай.

— Работал для министерства иностранных дел.

Она сморщила носик:

— Делаете карьеру?

— М-м…

— Вы ведь знаете известное определение дипломата?

Я знал. Все в министерстве знали. Я процитировал:

— …Честный человек, которого посылают за границу лгать во имя своей страны.

Она улыбнулась

— И вы так делаете?

— Иногда.

— Министерство иностранных дел причиняет больше хлопот, чем оно того стоит.

— А это еще чьи слова?

Она недоуменно посмотрела на меня, а потом, как бы защищаясь, сказала:

— Вообще-то, моего отца.

Я не стал спорить или комментировать. Каждая догма на чем-то основывалась. Было, например, время, когда и британские, и послы других стран, вводили в заблуждение предполагаемых агрессоров, давая понять, что сопротивление им будет слабым, если вообще будет. И кайзер, и Гитлер испытали запоздалое удивление, когда, казалось бы, усмиренный британский лев вдруг проснулся и заревел.

Послы любой страны могли спутывать карты и часто это делали. Это зависело от приказов из родной страны и от информации, которую они добывали на месте. Во время каждого назначения в мои прямые обязанности входило пытаться выяснить, что на самом деле происходит на скрытой политической арене той страны, куда меня послали, и держать в курсе моих начальников. Я ходил на всякие вечеринки, обеды, сам принимал гостей с единственной целью — собирать и проверять сплетни, узнавать, у кого в руках рычаги, а у кого — идеалы, кто чем страдает, кто с кем спит, кто сидит на наркотиках, кто пьет, кто бьет своих жен, кто подает надежды, кто задиристый, кто жадный, кого можно купить или шантажировать, кто сдастся, кто откажется, чьим словам иногда можно верить, чьим — никогда, чья показная дружба может быть искренней, чья — нет.

Я хорошо освоил правила этой игры, но не всегда удавалось хорошо сыграть. Даже если посол заранее получал безупречную информацию, не было гарантии, что правительство его родной страны ему поверит или будет действовать соответствующим образом. Послу, которого проигнорировали, ничего не оставалось, кроме как рвать на себе волосы. И, надо сказать, такое довольно часто случалось. Ни одна страна в мире не лишена недостатков.

Вернулись представители Японского жокей-клуба и несколько раз поклонились, выразив особую радость, когда я сказал, что узнал одного из них. Он извинился, что сам не сразу узнал меня. Мы обменялись кучей банальностей и поклонов. Наконец я спросил у них, не могу ли я еще чем-нибудь помочь. Они ответили с видимой готовностью, что хотели бы горячего некрепкого чая без молока и без сахара, изысканно пошутив, что были бы рады японской чайной церемонии. Я часто и с удовольствием присутствовал на таких церемониях и, зная обычаи, спросил:

— А можно мисс Аннабель принять в ней участие? Хотя надо помнить, что у нее нет кимоно и оби.

Их восточные глаза заулыбались. При этом они серьезно ответили, что были бы очень рады. Я спросил, не хотят ли они для этого случая воспользоваться комнатой директора. Похоже, эта перспектива их не прельщала.

Я сказал Аннабелы

— Они хотят выпить чаю — некрепкого, без молока и без сахара, и были бы вам признательны, если бы вы принесли его прямо сюда.

— И это все?

— Не совсем. В Японии существует традиция проведения чайных церемоний прямо на скачках в качестве времяпрепровождения между забегами. По-моему, они скучают по родине.

— Вы, наверное, не пойдете со мной… — сказала Аннабель.

— Подумаем над этим вопросом. Где тут у нас чайная?

Мы принесли заказанный напиток и за чашкой чая неспешно вели беседу. Потом, когда я уходил, Аннабель спросила:

— Почему вы кланяетесь им больше, чем они вам? Это не по-английски.

— Они старше, являются членами жокей-клуба, и сейчас мы на скачках. Так они чувствуют себя увереннее, а меня это ничуть не унижает.

— Вы прекрасный дипломат и, наверное, сумеете помочь в любой ситуации.

Я улыбнулся и, получив в ответ живую, теплую улыбку, подумал: «Это уже что-то». Она прочла мои мысли, поджала губки и покачала головой.

И все же.

Аннабель снова занялась своими подопечными, которые знаками высказали желание посмотреть вблизи на букмекеров. Я наблюдал за ними с трибуны, а тем временем участники предстоящего забега выстраивались на старте. Аннабель была выше своих спутников, и комбинацию из двух темноволосых голов и одной белокурой и кудрявой было легко отыскать в толпе. Они не спеша переходили от одного букмекера к другому, показывали на ставки, записанные мелом на щитах, пока наконец один из мужчин не вынул деньги, которые Аннабель передала букмекеру. Ставка была сделана, билет выдан. Все трое поднялись на таттерсальскую трибуну и смотрели скачки оттуда. Вскоре ко мне подошли Грэг и Викки. Вид они имели утомленный, и я спросил:

— Что, поднадоело?

Но Викки объяснила, что дело не в этом — просто не хватает сидячих мест. Они сделали ставку еще в первом забеге, но проиграли, и лишь третий забег принес им победу. Настроение поднялось, но усталость накапливалась.

Кена и Белинды не было видно. Позже я выяснил, что они прошли к финишу, чтобы быть ближе к барьерам. Аннабель отвела своих японцев к выводке — посмотреть участников следующего забега, и я присоединился к ним, не столько из желания помочь, сколько из интереса.

Все трое мне обрадовались, мужчины, пожалуй, даже проявили излишнюю эмоциональность. Я стал для них самым родным представителем Запада. Они надеялись, что я подскажу, какая лошадь выиграет следующий забег, потому что предыдущий они проиграли.

Я долго следовал правилу: выбирай ту лошадь, что наиболее хорошо сложена. Наверное, это было как-то связано с моей новой фамилией. Я внимательно посмотрел выводку и указал на поджарую лошадку с хорошо развитой мускулатурой, которая флегматично ходила по кругу, опустив голову. Японцы поклонились в знак благодарности и побежали делать ставки. Как они сказали, система ставок через букмекеров была для них в новинку. Аннабель спросила, почему я выбрал именно эту лошадь.

— Она хорошо выглядит, — ответил я.

— Так вы разбираетесь в лошадях?

— Когда-то я хотел стать жокеем. Она смерила меня взглядом.

— Надеюсь, бывают жокеи в шесть футов ростом.

Я кивнул.

— Но можно сказать, что я перерос в другом плане.

— В каком?

— В плане полного отсутствия возможности.

— Раньше я безумно любила пони, — понимающе кивая, сказала Аннабель, — но однажды поняла, что жизнь — это гораздо больше, чем просто верховая езда.

Она с ног до головы была одета в черно-белое: черные ботинки и чулки на стройных ножках, клетчатая юбка, свитер с большим отворотом, короткое черное пальто, большой пушистый белый шарф с черной бахромой. Порой ей можно было дать лет шестнадцать, порой в два раза больше. Однако в целом она производила впечатление вполне сведущего в своем деле человека, если только не натыкалась на языковой барьер.

— Вы живете в Лондоне? — спросил я Аннабель.

— На Фулхем-Роуд, если это можно назвать Лондоном. А вы?

— Бездомный.

На меня бросили презрительный взгляд, достойный моего ответа.

— Вы хотите сказать, что ночуете на вентиляционной решетке на Трафальгарской площади?

— А на Фулхем-Роуд, случайно, не найдется подходящей решетки?

Она ответила взглядом, который ясно говорил, что игра зашла слишком далеко. Я же подумал, что если всерьез не начну искать, где можно преклонить голову, чудесная теплая решетка, через которую из подземных туннелей поднимается горячий воздух, будет представлять для меня определенный интерес. В студенческие годы мне случалось несколько раз проводить в столице ночь без конкретного ночлега, но сейчас я, пожалуй, был староват для этого.

Японцы вернулись, радостно размахивая билетами, и все вместе мы поднялись на трибуну, чтобы полюбоваться нашей лошадкой. Она продержалась до последнего барьера, на котором кувыркнулась через голову — только копыта в воздухе мелькнули.

Я извинился. Они сказали, что тут нет моей вины. Лошадь поднялась на ноги и без всадника помчалась галопом вдоль трибун. Казалось, она была готова, не переводя дыхания, сделать еще два круга. Японцы сунули свои, теперь уже бесполезные билеты вместе с обманутыми надеждами в карман и решили, что в следующий раз они спустятся прямо к ограде, как делали другие зрители. Я собирался было сказать, что пойду с ними, как вдруг заприметил Кена, который в одиночестве медленно шел, то и дело заглядывая в свою программку, и наконец остановился в нерешительности.

— Я буду здесь, когда вы вернетесь, — быстро сказал я на двух языках, — а сейчас мне нужно поговорить с одним человеком, прошу извинить.

Я оставил их, едва кивнув на прощание, и поравнялся с Кеном, прежде чем он тронулся с места.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказал я.

— Только не о пожаре, — он оторвал глаза от своей программки.

— С глазу на глаз, так, чтобы нам не мешали.

— Но Белинда…

— Если ты хочешь, чтобы я как-нибудь тебе помог, удели мне какое-то время.

— Хорошо, — он принял решение. — Может, зайдем в бар?

Лучше бы мы этого не делали, потому что у самой двери мы столкнулись лицом к лицу с Дж. Роллсом Иглвудом, который как раз выходил, хромая, со своей тростью.

— Добрый день, сэр, — сказал Кен.

Я надеялся, что то, как он вздрогнул, заметил я один. Я видел, как в его глазах, словно внезапно налетевшее облачко, мелькнула тревога. Его желание развернуться и убежать было очевидным.

Дж. Ролле замер, вперив в Кена зловещий взгляд.

— Ты убил мою лошадь, — проскрипел он. Кен едва заметно покачал головой.

— Она погибла. Мы не смогли спасти ее.

— Откровенное невежество, и больше я этого не потерплю!

Я пользовался возможностью рассмотреть Иглвуда вблизи. Этот худой, седоволосый, со старческими пигментными пятнами человек источал непонятную силу и внушал страх, невольно ассоциировавшиеся с его именем. Его голос, будто специально предназначенный для подчинения других людей, был жестким и скрипучим, и в нем звучала реальная угроза в адрес ветеринара, который был почти в два раза моложе его.

— До сих пор я терпел тебя лишь потому, что моя внучка была к тебе неравнодушна, — сказал он, — а также из уважения к памяти твоего отца. Но мне пришлось сказать Кэри, чтобы ты больше не подходил к моим лошадям, а не то я передам свои дела в другую клинику. Хотя мне не хотелось бы этого делать после стольких лет. Я так и сказал ему. Настало время прекратить это живодерство.

Кен даже не пытался защищаться. Иглвуд угрожающе кивнул в его направлении, сделал жест тростью, приказывая освободить дорогу, и захромал прочь.

— Вот видишь… — сказал Кен, побледнев и дрожа, как во время пожара. — Я ведь его понимаю. Лошадь, которая погибла в четверг утром, была из его конюшни.

— Со стороны мне показалось, что это не первый неприятный случай.

— Ты прав, не первый. Еще одна его лошадь скончалась на столе около месяца назад, когда я делал ей операцию дыхательных путей. А одна умерла прямо у него в боксе… — В голосе Кена зазвучали теперь уже ставшие знакомыми нотки отчаяния. — Я не допустил ни одной ошибки, я всегда работаю с максимальной осторожностью. Они просто умерли.

— М-м… Почему бы тебе не рассказать обо всех неожиданных смертельных исходах, соблюдая точную хронологию? Назови имена всех владельцев и тренеров, расскажи все, что ты знаешь о них особенного или необычного. Если ты уверен, что все делал правильно, мы должны найти этому другое объяснение.

— Какое объяснение?

— Ведь это могло быть преднамеренное убийство.

— Невозможно. В этом-то вся беда. Я сто раз все перепроверил. Сто раз прокрутил все в голове. Я не мог уснуть… Да и какой смысл было их убивать?

Я вздохнул.

— Давай начнем с перечисления событий.

— Мне потребуются мои записи… — Он запнулся, еще больше помрачнев. — Все мои записи сгорели.

Мы отошли в сторону от двери в бар и остановились у комнаты для взвешивания. Я заметил, как несколько человек покосились на Кена, но решил, что это из-за его расстроенного вида. Однако впоследствии я не раз слышал, как Иглвуд, характерно глядя, делился своим мнением: «…развалить такую фирму…», «…я потерял троих… не может продолжаться». «Интересно, — подумал я, — в какой момент мнение превращалось в клевету?»

— Ты должен перестать докапываться, в чем ты ошибся, — сказал я Кену. — И постарайся поразмыслить, как можно подготовить убийство тех лошадей, которые погибли. Вспомни об игле и нитке, которые ты нашел в кишечнике. То есть подумай обо всех известных тебе способах убийства лошадей.

— Но я… — Он умолк в нерешительности.

— Знание еще не вина, — сказал я. — Знать, как всадить нож между ребер, вовсе не означает совершить преступление.

— Однако, если ты знаешь, как это сделать, всегда можно предположить, что это был именно ты.

— А ты знаешь как.

— Ну… каждый ветеринар знает.

Я посмотрел на его вытянувшееся несчастное лицо с обеспокоенными светлыми глазами и понял, что он не хочет делиться информацией, которая могла звучать как признание. Это были те же сомнения, что и в ночь пожара. «Рано или поздно, он скажет, — подумал я. — Но чем скорее, тем лучше».

У него за спиной я увидел Белинду, целеустремленно пробиравшуюся к нам, и пожалел, что мы не забрались подальше в глубь бара.

— Подумай над перечнем, — напомнил я Кену. — Встретимся завтра рано утром в клинике. Будь один.

— Во сколько?

— В восемь сможешь?

— Ладно… — Он оглянулся, чтобы понять, куда я смотрю. Белинда была от нас шагах в шести. — Хорошо, в восемь.

— Что восемь? — спросила Белинда, услышав конец фразы.

— Номер восемь в следующем забеге, — объяснил я.

Кен закрыл глаза.

— В чем дело? — спросила Белинда.

— Ни в чем. — Он открыл глаза, улыбнулся и полез за бумажником. — Солнышко, сходи, поставь для меня пятерочку на номер восемь. Ты же знаешь, я не люблю, когда люди видят, как я делаю ставки.

— Восьмой безнадежен, — заявила она.

— Все равно…

— Ладно, но ты сумасшедший.

Она пошла к кассам тотализатора, а Кен тут же спросил:

— Почему ты не хочешь, чтобы она тоже пришла?

— Если ты будешь один, ты расскажешь мне больше и подробнее. А с ней я поговорю в другой раз.

Он подумал и сказал:

— Может, ты и прав. Ты потрясающий врун.

— Я решил, что так будет лучше.

— Все равно, ты меня удивил. Так быстро нашелся!

— Годы практики.

— Надо же.

Когда Белинда вернулась, мы поднялись на трибуну, чтобы посмотреть забег. Ко всеобщему удивлению, номер восемь пришел первым. Трибуны встретили победу безнадежного участника молчанием. А довольная улыбка Кена потухла, когда он узнал, что Белинда поставила его пятерку не на номер восемь, а на фаворита.

— Люди и из-за меньшего разводились, — сказал Кен, стараясь сохранить доброе расположение духа.

— Восьмой никуда не годился, — настаивала Белинда. — Я хотела, чтобы ты выиграл.

Восьмой номер принес целое состояние тотализатору и стал причиной ссоры между обрученными. Я оставил их одних решать возникшую проблему, а сам отправился искать Аннабель. Я нашел ее возле загона, куда она привела своих подопечных.

После двадцатиминутной разлуки мы приветствовали друг друга, как старые друзья. Экспедиция к призовому столбу заставила быстрее забиться наши сердца и явно подняла настроение. Наши японцы оживленно спорили о том, на кого ставить в следующем забеге. А мы с Аннабель смотрели друг на друга, и масса невысказанных вопросов переполняла нас.

Наконец Аннабель задала один из них:

— С кем это вы разговаривали, когда мы вернулись? Какой-то высокий светловолосый молодой человек и норовистая девушка.

— Норовистая?

Она пожала плечами:

— Называйте, как хотите.

— Это Кен Макклюэр и Белинда Ларч. Свадьба через три недели.

Аннабель нахмурилась, но вовсе не из-за того что услышала.

— Он ветеринар?

— Да.

— Ваш друг?

— Я познакомился с ним позавчера и, насколько это возможно, подружился.

Она помолчала, а потом сказала:

— Спасибо, что помогли мне. Но я бы не хотела, чтобы вы совершили ошибку, общаясь с этим ветеринаром. Там, наверху, о нем говорили.

— Кто?

— Директора и распорядители. По крайней мере один из них. Он показал его другим, когда они стояли у окна и выпивали перед обедом. Он сказал, что ваш приятель скоро будет отстранен от практики или что-то в этом роде, так как он убивает лошадей направо и налево, нечестен, вороват и вообще является позором своей профессии.

— Так и сказал?

— Пожалуй, еще покруче. В его словах слышалась какая-то ненависть.

— Правда? — заинтересовался я. — И кто же это был?

— Мне представили сразу человек восемь, а я, в свою очередь, спешила представить наших гостей, — она кивнула в сторону японцев, — так что я не запомнила его имени, но, по-моему, он один из распорядителей.

— Давайте посмотрим, — сказал я и открыл первую страничку своей программки. Там, как ни досадно, в списке распорядителей я нашел имя, которое тщетно искал на остальных страницах.

Р. Д. Апджон, эсквайр.

— Ронни! — воскликнула Аннабель. — Не могу вспомнить его фамилии, но они называли его Ронни, — она внимательно посмотрела мне в глаза. — Это о чем-нибудь вам говорит?

Я объяснил, почему Ронни Апджон ненавидел Кена Макклюэра:

— Кен поставил его в дурацкое положение, а некоторые этого не прощают.

Аннабель с открытым ртом слушала сагу о торжестве справедливости и восстановлении чести изгнанника, одержавшего победу в борьбе со злом.

— Я понимаю досаду недоброжелателей, вызванную спасением лошади, но почему же погибли остальные? Ведь не только Ронни говорил об этом, другие тоже.

— А как этот Ронии выглядит? — спросил я.

— Вы отвлекаетесь от темы.

— Почему умерли лошади, не знаю ни я, ни Кен. Мы пока еще работаем в этом направлении. Вы при случае узнаете Ронни Апджона?

Она поправила рукой прическу.

— На скачках все распорядители так похожи друг на друга.

— Иногда люди говорят то же о японцах.

— Ну уж нет, — мгновенно возразила Аннабель, — своих троих я узнаю где угодно.

Она взглянула на часы.

— А сейчас мне нужно отвести этих двоих наверх, там должны собраться все местные шишки. Ничего, если я вас покину?

Они пошли туда, как мне показалось, из чувства вежливости. Гораздо интереснее было проводить время здесь, в толпе, с такой милашкой, как Аннабель. Неожиданно я заметил, что с их уходом для меня тоже потускнели все краски праздника. И я сказал себе: «Так, так, так, Питер, дружище, не увлекайся. За ней бы пол-Лондона увязалось, к тому же ты ничего о ней не знаешь, кроме того, как она выглядит и говорит…»

А нужно ли знать больше? В конце концов, все должно иметь свое начало.

Я поднялся на трибуны и присоединился к Викки и Грэгу. Они рассказали, что нашли в баре два свободных места и просидели там целый час, потягивая джин с тоником и наблюдая за скачками по телевизору. Они играли в тотализатор, не задумываясь поставили на двух победителей и сорвали большой куш на восьмом номере.

— У меня день рождения восьмого числа восьмого месяца, — сказала Викки. — Восемь — мое счастливое число.

Они признались, что в целом неплохо проводили время.

К ним подошла Белинда, выглядевшая довольно мрачно, поинтересовалась, как дела, и была вне себя, узнав, что они много выиграли, поставив на восьмерку.

— Эта скотина никуда не годится, — не соглашалась Белинда, — а Кен теперь рвет и мечет.

— Почему, дорогая? — озадаченно спросила Викки.

— Он дал мне пятерку, чтобы я поставила за него на восьмой номер, а я вместо этого взяла и поставила на фаворита. Так он теперь ходит с таким видом, будто из-за меня потерял мешок золота.

— Ему сейчас несладко приходится, — тихо сказал Грэг. — Ты ведь и сама это знаешь.

— Он гордец и упрямец, — возразила Белинда, — и со мной не разговаривает.

Тут все заметили, как у нее в глазах блеснули две слезинки. Она вскинула голову так, словно хотела загнать их обратно, и с силой сжала ресницы.

Викки облегченно вздохнула при таком проявлении эмоций со стороны ее властной доченьки.

— Ничего, это пройдет, — успокоила она Белинду.

Та продолжала жаловаться:

— Я предложила вернуть ему те несчастные деньги, которые он мог бы выиграть. А он сказал, что не в этом дело. Хорошо, если не в этом, то в чем?

— Дело в его собственном «я», дорогая, — сказала Викки. — Ты попыталась оспорить принятое им решение. Более того, ты его переиграла. Вот из-за чего он бесится, а вовсе не из-за денег.

Белинда смотрела на мать широко раскрытыми, полными удивления глазами. И я подумал, что, возможно, сейчас впервые за свою жизнь, уже будучи взрослым человеком, она прислушалась к словам Викки. После длительной паузы ее взгляд скользнул на меня, и к нему вернулась вся его прежняя едкость и непримиримость.

— А вы, — спросила она, всем своим видом выражая антипатию, — вы что скажете обо всем этом?

— Я скажу, — ответил я без особого энтузиазма, — что он слишком привык, что вы безоговорочно подчиняетесь ему в работе.

— Я хотела сделать, как лучше, — оправдывалась она.

«А заодно доказать превосходство своего мнения», — подумал я, но понял, что вслух этого лучше не говорить.

Белинда поспешила сменить тему разговора, чтобы оградить свое внутреннее достоинство от дальнейших посягательств.

— Кстати, мы все хотели бы знать, что это за таинственная незнакомка, с которой вы разговаривали весь день.

«Все мы хотели бы знать» — это был эвфемизм придуманный Белиндой вместо «я сгораю от любопытства». Грэг и Викки казались заинтригованными. Судя по всему, они не заметили Аннабель.

— Какая незнакомка? — непосредственно поинтересовалась Викки.

— Она работает в жокей-клубе, — ответил я, — сопровождает иностранцев, приезжающих с официальным визитом. Сегодня у нее японцы. Я помог ей как переводчик, вот и все.

— В жокей-клубе? — пожала плечами Белинда. Не похоже на них. Разве на скачки являются в подобном наряде?

— Обязательно покажите ее мне, — попросила Викки.

Аннабель появилась только после последнего забега. Она спустилась сверху и проводила своих подопечных к выходу. Я уже поджидал ее там, заставляя Кена и остальных ждать. Увидев меня, она подошла, кокетливо улыбаясь.

— Ронни Апджон — вон тот человек, впереди, рядом с женщиной в оранжевом пальто.

Мы вместе вышли на площадку для парковки автомобилей в сопровождении двух японцев.

— Я не могла с ним нормально поговорить: он все время то выходил, то возвращался, а я была занята с нашими друзьями. Но на первый взгляд ничего необычного в нем нет. Не без предрассудков, конечно. Он считает, что жокеи играют со смертью, а кто нет?

— Кто не играет со смертью или кто так не думает?

— Выбирайте.

Мы подошли к большому автомобилю, в котором должны были уехать наши важные гости из Японии. Я поклонился им на прощание, а сам старался не упустить из виду все удаляющееся оранжевое пальто.

— Ну, бегите догоняйте его, — сказала Аннабель, — если это необходимо.

Я улыбнулся, глядя в ее голубые глаза.

— Я позвоню вам, — сказал я.

— Смотрите не забудьте.

Вслед за своими подопечными Аннабель села в машину и закрыла дверцу. Я помчался догонять оранжевое пальто так быстро, как только мог, чтобы не привлекать при этом к себе внимание.

Пальто остановилось у большой серой машины, и мужчина, сопровождавший его, он же Ронни Апджон, открыл дверцу. Потом он открыл багажник, снял шляпу, бинокль в футляре, пальто и бросил их туда. Оранжевое пальто сдвинулось с места и сделало то же самое. Я получил возможность подойти ближе и получше разглядеть Апджона, прежде чем он уселся в автомобиль. Когда же это случилось, оказалось, что он сел не за руль, а на пассажирское сиденье. Вести машину должна была хозяйка оранжевого пальто, теперь одетая в серое платье с жемчужными украшениями.

Ронни Апджону, обладателю самой заурядной внешности, на вид было около шестидесяти, и мне пришлось мысленно разложить по полочкам его черты, чтобы понять, встречал ли я его прежде. Волосы седые. Лоб не очень высокий, в морщинах. Брови не так чтоб очень густые. Глаза слегка раскосые. На веках складки, появившиеся с возрастом. Нос крупный, слегка картошкой. Средних Размеров коричневатые усы. Рот строгий. Скулы… Я сдался. В его скулах ничего примечательного не было. К тому же он теперь сидел в машине, и разглядеть его можно было только через стекло.

Я развернулся и пошел к машине Кена. Он стоял, облокотившись на крышу автомобиля, с удивлением наблюдая за моими виражами.

— Ты знаешь, за кем ты следил? — спросил он, не понимая, что происходит. — Это был Ронни Апджон.

— Я, вообще-то, на это надеялся.

— Но почему?

— Я хотел сопоставить лицо с именем. Я задумался.

— Кроме того, что он выполняет обязанности распорядителя, чем он еще занимается?

— Держит нескольких лошадей, — Кен размышлял, — имеет какое-то отношение к финансированию и к администрации. Точно не знаю. Я чувствую, еще немного — и его отправят на пенсию. Но в деньгах он не нуждается. Похоже, получил наследство, так как я бы не сказал, что сам он очень сообразителен.

— Он может здорово навредить тебе, — сказал я. Кен вздохнул.

— Все сейчас против меня. — Он выпрямился и собирался сесть в машину. — Кроме того, я устроил Белинде взбучку, а я ведь даже не знал, кто выступает под восьмым номером, не говоря уже об уверенности в победе. Я ужасно ее расстроил, и сам теперь по уши в дерьме.

Я покачал головой.

— Это не совсем так. Тебе достаточно просто погладить ее по коленке.

Я уже привык к тому, что время от времени он смотрит на меня так, будто я чокнутый. Но по дороге домой он все-таки не говоря ни слова погладил Белинду по коленке, та разрыдалась, и на этом ссора исчерпала себя.

В тот вечер, когда все разошлись, я съел тост с сыром, выпил немного вина и позвонил маме. Давно сложившаяся система моих международных звонков к родителям заключалась в том, что всякий раз, когда я звоню, платят они.

Все, что требовалось от меня, — это дозвониться и сообщить номер, с которого я говорю, а они тут же мне перезванивали. Таким образом, мне приходилось платить максимум за три минуты, а разговаривать мы могли по целому часу. Отец как-то поиронизировал, что для них это единственный способ узнать, что я жив.

Я посчитал, во сколько обойдется трехминутный звонок в Мехико, и оставил деньги в конверте около телефона. Вскоре я уже разговаривал с моей мамулей.

Я представил ее на другом конце провода — такую же красивую, как и прежде. У нее всегда было то, что, повзрослев, я определил для себя как стиль — врожденное качество, которое позволило легко сменить внешность скромной секретарши на имидж супруги посла. Для нее это было заслуженное повышение. Я со знакомым чувством умиротворения прислушивался к ее такому легкому, элегантному, не подверженному действию времени, вечно молодому голосу.

— Винн Лиз? — удивленно переспросила она уже после того, как набрала мой номер в Тетфорде. — С чего это тебе вздумалось о нем расспрашивать?

Объяснения стоили ей кучу денег, но очень заинтересовали и обеспокоили ее.

— Это замечательно, что ты познакомился с Кеном Макклюэром. Но мне бы в самом деле не хотелось, чтобы ты связывался с Винном Лизом сынок. Вряд ли он сменил свою шкуру.

— Да, но почему? — спросил я. — Что такого ужасного он сделал?

— Господи, все это было так давно!

— Но помнишь, ты частенько меня стращала, что если я не исправлю своего поведения, то, когда вырасту, стану таким, как Винн Лиз. Будто он был самым большим злом в этом мире. И все, что я о нем помню, это смутное впечатление, что его посадили.

— Да, он действительно сидел.

— И за что же?

— За жестокое обращение с лошадьми.

— За что?! — Я был ошеломлен.

— В первый раз его посадили за жестокое обращение с лошадьми. Это случилось задолго до твоего рождения. Тогда Винну Лизу было, наверное, лет двадцать. Он и еще один юнец вырезали у лошади язык. И мне кажется, они делали это не раз, прежде чем их поймали. Я не знала об этом до тех пор, пока мы не переехали в Челтенхем. К тому времени Винну Лизу было уже за тридцать, и он во второй раз попал в тюрьму, теперь уже за драку. Боже мой, я столько лет об этом не вспоминала! Это был ужасный человек. Он иногда заходил в офис, потому что в то время жил на дальнем конце ипподрома. Только вот потом он уехал куда-то, по-моему, в Австралию. Он вечно жаловался на «бюрократические преграды», и я терпеть его не могла. Он разговаривал по телефону, а я ни о чем другом не могла думать, кроме как о тех несчастных лошадях, которые медленно умирали, потому что он вырезал им язык. Люди говорили, что он поплатился. Это, конечно, быльем поросло, но я считаю, что прошлое людей — часть их самих. И если это было в нем, когда ему было двадцать, то останется и в пятьдесят, и в шестьдесят, даже если он и не делает ничего подобного сейчас. Ты понимаешь меня? Если он снова в Англии, постарайся с ним не сталкиваться, сынок, постарайся.

— Хорошо, мамуль, — пообещал я. — А с кем он дрался?

— Что? Боже мой… Я не помню. Он вышел из тюрьмы незадолго до нашего приезда в Челтенхем. Работая на ипподроме, невозможно было не слышать о нем. Дай-ка подумать… Точно! — вдруг вспомнила она. — Его посадили не просто за драку. Он со строительным пистолетом, ну, знаешь, которым доски скрепляют, напал на какого-то молодого человека и прострелил ему скобками джинсы, буквально пришил их к телу. Винн Лиз мстил ему, ведь тот переспал с его девушкой, а скобки — чтобы впредь не мог спустить штаны.

— О Господи!

— Сейчас это может показаться забавным, но тогда человеку со скобками в теле пришлось лечь в больницу, чтобы их вынуть. И поговаривали, что они попали в самые болезненные места, так что этому парню вряд ли удастся лечь в постель с кем бы то ни было вообще, не говоря уже о девушке Винна Лиза.

— А почему я никогда об этом не слышал?

— Не знаю, сынок, может, и слышал, только не от меня. Я бы ни за что не стала тебе такое рассказывать. Ты был тогда совсем еще крошкой. Хотя ты и так очень не любил Винна Лиза, прятался, если он заходил в офис. Ты делал это интуитивно, ты его просто не переваривал. Вот я и стала пугать тебя им. Для этого мне даже не пришлось говорить про все эти ужасы. Я боялась, что, если расскажу, как он вырезал у лошадей языки, ты не сможешь спать спокойно по ночам. Да и теперь я ни за что не стала бы рассказывать подобное ребенку, пусть даже современные дети и так знают, что в мире полно всякой грязи.

— Спасибо, что не рассказала, — сказал я. — Мне было бы очень неприятно знать об этом.

— Ты всегда был чудесным ребенком. Погладили по головке. А что? Мы ведь всегда были друзьями.

— Ладно, — сказал я. — Давай-ка вспомним еще пару имен. Что ты помнишь о Ронни Апджоне?

— Апджон… — Было ясно, что у нее возникли неприятные ассоциации, но вспомнить точно она пока не могла.

— Апджон и Трэверс, — подсказал я. — Кто такие Апджон и Трэверс?

— Родненький, понятия не имею. Трэверс — так звали мальчика, с которым ты ходил в школу. Ты его так и звал Трэверс — по фамилии. Он, бывало, заходил поиграть с тобой. А его мать разводила сиамских котов.

— Я его не помню.

— Это было так давно! Словно в другом мире.

— И сейчас я снова в него вернулся, в этот мир.

— Правда. Тебе это, наверное, кажется странным?

— Да, — невольно согласился я, — ты права.

— Кого ты еще там встретил? Ведь встретил?

— Дж. Роллса Иглвуда. Я помню его. Только теперь он постарел и ходит с тростью.

— Дж. Роллса! Ну, Рассет ты вряд ли помнишь.

— Голую Задницу?

— Конечно, как ты мог забыть!

— Я помню, как погиб Джимми.

— Бедняжка. Такой был милый ребенок!

— В Дж. Роллсе есть что-то от тирана, — сказал я.

— А у него это было всегда. Он и у себя во дворе командовал, и во всем поселке. Так это старое чудовище все еще тренирует… Он не допустил бы в своем присутствии ни одного плохого слова о Рассет. Одного жокея он вышвырнул только за то, что тот смеялся над сальной шуточкой, отпущенной в ее адрес. Об этом ходило столько разговоров. И что же сталось с Рассет?

— Еще не знаю. Тут теперь фигурирует внучка по имени Иззи. Некоторое время они встречались с Кеном Макклюэром. — Я помолчал. — Мам, ты не знаешь, случайно, почему наложил на себя руки Кении Макклюэр?

На какое-то мгновение она задумалась.

— По-моему, из-за депрессии. Ему пришлось пережить сильное потрясение. Его все любили. Он частенько брал тебя с собой на объезды, покататься в джипе. Я никогда не верила сплетням.

— Каким сплетням?

— Что-то, связанное с медикаментами. Он выписал не то лекарство, какое-то ужасное лекарство. Но это всего лишь сплетня. Люди никак не могли понять, почему он наложил на себя руки, если все его так любили. Это было так ужасно.

— А как он убил себя?

— Выстрелом из пистолета. Разнес себе голову. Солнышко, не заставляй меня вспоминать. Мне так больно об этом думать.

— Прости.

Ее реакция удивила меня. Я никогда не задумывался над ее любовными увлечениями, потому что, насколько я знал, в промежутке между первым и вторым замужеством их просто не было. Но теперь, судя по ее фотографиям, на которых ей было двадцать с чем-то лет, я понимал, что в то время она была открыта для любви. Она всей душой ждала своего Джона Дарвина.

Мама всегда очень чутко понимала мое молчание. И сейчас она сказала:

— Кении был женат. Я не хотела, чтобы он оставлял жену и детей. Это длилось недолго и было за много лет до того, как он покончил с собой. Мы часто виделись, но остались просто друзьями. Ты это хотел узнать?

— Думаю, да.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты рассказал об этом своему другу Кену.

Я улыбнулся.

— Хорошо, не буду.

— Он был замечательным человеком, сынок.

— Я тебе верю.

— Знаешь, — сказала она проникновенно, — ты должен помочь Кену выкарабкаться из беды. Не позволь ему повторить ошибку своего отца. Я бы все на свете отдала, чтобы узнать, что беспокоило Кении… Чтобы остановить его. Но он так и не сказал мне… Мы больше не были так близки, как раньше… Помоги его сыну ради меня и Кении, ладно?

Я был ужасно тронут. Родители иногда подбрасывают нам такие сюрпризы!

— Если сумею, обязательно помогу ему, — пообещал я.

На следующий день, в восемь часов утра я отправился в клинику с твердым намерением выпытать у Кена все, что только смогу. Но вместо спокойной конфиденциальной беседы ранним воскресным утром я обнаружил, что в клинике полно народу и все ужасно чем-то обеспокоены.

Полиция преградила въезд на парковочную площадку, но вся она и так была заполнена полицейскими машинами, на некоторых из которых работали мигалки.

Я хотел было пройти пешком, но меня остановил представитель закона. В глубине двора я увидел Кэри Хьюэтта в его, теперь уже привычном для меня, состоянии отчаяния. Другим я его просто не видел. Рядом стоял Кен, и было видно, что он напряжен до предела.

— Туда нельзя, сэр, — сказал представитель власти.

Я крикнул:

— Кен!

Он услышал, поднял голову, помахал и пошел ко мне.

— Бог его знает, что творится, — сказал он. — Пожарные и страховые агенты провели здесь вчера весь день, искали неопровержимые доказательства поджога.

— И нашли?

— Не знаю. Они не говорят. Зато они нашли труп.

## ГЛАВА 6

— Чье тело? — автоматически спросил я.

— Никто не знает, — ответил Кен. — Кэри только что приехал, сразу после меня. — Мы разговаривали через барьер, так как полицейский заявил, что я, как неуполномоченное лицо, не могу войти. — Я его уполномочиваю, — серьезно сказал Кен. — Я здесь работаю, и он мне очень нужен.

Полицейский немного поколебался, быстро огляделся вокруг и, не увидев поблизости ни одного вышестоящего чина, позволил мне войти, как бы не заметив этого. Я прошел с Кеном и присоединился к группе людей, окруживших Кэри Хьюэтта, который взглянул на меня невидящими глазами и не пытался опротестовать мое присутствие.

Он был одет по-воскресному небрежно: в клетчатую рубашку и свитер — в отличие от его строгой рубашки с галстуком под белым медицинским халатом. Он утратил былую авторитетность и теперь превратился в чем-то обеспокоенного и озадаченного человека. «У него, наверное, не было времени побриться, — подумал я, увидев его лицо, покрытое серой щетиной, — да и позавтракать не успел, потому и выглядит осунувшимся и голодным». Это новое потрясение заметно состарило его.

— Я не представляю себе, кто мог оставаться в здании так поздно, — говорил он. — Когда мы уходили, мы все заперли, как обычно. И проверили, все ли вышли. Если же кто-то и был внутри, то это не наши.

— А может, это сам поджигатель, — высказал предположение один из стоявших рядом людей. — Часто негодяи попадают в ими же подстроенную ловушку.

Как я потом выяснил, это был полицейский в обычной одежде, но мне его никто не представил, и я так и не узнал его имени. Терпимое отношение Кэри к моему присутствию повлияло на отношение ко мне остальных. Позднее он даже заметил, что рад за Кена, что у него есть друг, который может его поддержать, и сокрушался о своем одиночестве.

В это время внутри обгоревшего здания работая патологоанатом. Но передвигаться нужно было очень осторожно, так как стены в любой момент могли завалиться от самого легкого прикосновения. Позднее я выяснил, что обгоревший труп нашли в той части, которая раньше служила аптекой.

Тело было изуродовано до неузнаваемости, даже его пол пока не определили.

— Похоже, тело нашли еще вчера вечером, — тихо сказал мне Кен. — Но, поскольку было уже темно, да и место небезопасно, решили оставить все как есть до утра и уже при дневном свете во всем как следует разобраться. Поэтому тут установили патруль и вернулись утром, незадолго до моего приезда. Черт его знает, что творится!

— Могло бы быть и хуже, — сказал я.

— Что ты имеешь в виду?

— Там мог оказаться один из вас. Кто-нибудь из ваших сотрудников мог потревожить поджигателя, и он поспешил бы от него избавиться.

— Да уж. — Но это предположение было для него не ново. — Если в боксах остаются пациенты, то кто-нибудь из нас обычно остается дежурить на ночь. Скотт вчера целый день присматривал за кобылой, да и я несколько раз заходил к ней. Мы с Белиндой навестили ее вчера, вернувшись из Стрэтфорда, а потом еще раз перед сном. Оба раза мы видели полицию, но я решил, что они здесь дежурят, потому что здание небезопасно. — Кен вдруг замолчал, словно подумав о чем-то другом. — Скотт должен быть здесь с минуты на минуту.

— Так с кобылой все в порядке?

— Плюнь три раза через левое плечо.

Мы с Кеном решили проверить, как чувствуют себя обе пациентки. Они, казалось, спали, мирно стоя в своих боксах, живые и выздоравливающие.

— А с этой что? — спросил я, подойдя к соседним воротам.

— У нее что-то с легкими. Дисфункция на вдохе при физической нагрузке: одна сторона глотки парализована. У крупных лошадей это часто встречается. Я вставил распорку, чтобы поддерживать эту часть глотки постоянно открытой, это значительно облегчит ей дыхание. Мы бы еще вчера отправили ее домой, но тренер сказал, что ему некогда будет за ней присматривать, и попросил оставить ее до завтра. Слава Богу, с ней не было никаких проблем.

— Ты оперировал ее здесь, в больнице?

— Конечно.

— Под полным наркозом?

— Да. Операция была довольно длительной, что-то около пятидесяти минут. Я оперировал ее в среду утром. Она была предварительно записана на операцию недели за две. Это не срочный случай.

— А те лошади, что погибли, требовали неотложного хирургического вмешательства?

Он подумал и покачал головой:

— Один жеребец скончался уже здесь, в боксе, от сердечного приступа, который случился после успешной операции на коленном суставе. Там не было ничего сложного: тридцатиминутная артроскопия. Я вынул у него из колена осколок отколовшейся кости.

— Скончался здесь? Кен кивнул.

— Это был ценный жеребец. Мы все делали с особой тщательностью. После операции Скотт оставался здесь всю ночь, заходил к нему постоянно, следил за монитором. Он скончался совершенно неожиданно, еще за минуту до этого с ним было все в порядке.

— Ты в этом никак не можешь быть виноват.

— Скажи об этом его владельцу. Когда жеребец умер, он был здесь, в этом вся беда.

— Это произошло на глазах у Скотта?

— Нет, не думаю. Честно говоря, по-моему, Скотт уснул, хотя клянется, что нет. Но трудно не спать всю ночь, если ничего особенного не происходит. К тому же он проработал весь день. Когда я уходил, он не спал, а это было вскоре после того, как я заглянул к лошади — где-то около одиннадцати. В пять утра Скотт позвонил мне весь в панике, однако полагаю, что жеребец к тому времени был уже мертв около часа. Мы сделали аутопсию, но, — он пожал плечами, — не обнаружили никаких промахов. Его сердце просто остановилось.

— Это нормальное явление?

— Не совсем. Такое может случиться после тяжелой физической нагрузки. Лошади иногда гибнут в стойлах после скачек.

— Ты составил перечень, о котором я тебя просил?

— У меня не было ни минутки свободной.

Он отвел глаза от пациента, который выжил, и погрузился в тягостные раздумья о тех, что погибли. Он выглядел подавленным, как никогда прежде.

— В чем была твоя ошибка?

Он порывисто посмотрел на меня, сник и тихо сказал:

— Ни в чем.

— Что-то же было не так.

Мне показалось, что он собирался уже кивнуть, но решил еще раз все взвесить. Я сказал:

— Почему бы тебе просто не рассказать мне обо всем?

Кен грустно посмотрел на меня и пожал плечами.

— Первый случай… — неуверенно начал он, еще не решив окончательно, стоит ли рассказывать. — Я потом долго думал… Может, я прозевал… Но это невозможно… Во всяком случае, не может быть, чтобы смерть наступила от этого, он должен уже давно выйти из организма.

— Что, Кен? Что должно было выйти?

— Атропин, — сказал он.

Я понял, почему Белинда была так уверена, что я не смогу во всем разобраться с точки зрения ветеринарии. Для меня «атропин» — было словом, которое я слышал прежде, но не удосужился узнать, что оно означает.

— Это что, яд? — спросил я и понял, что Кен засомневался, сможет ли он объяснить мне все.

Но он терпеливо ответил:

— Он может воздействовать на организм как яд. Это белладонна. Но, с другой стороны, он все же используется в медицине. Он снимает мышечное напряжение, устраняет судороги.

— И может вызвать остановку сердца? Кен покачал головой.

— Определенная его концентрация в организме лошади может вызвать илеус.

Я с недоумением посмотрел на него.

— Прости, он может остановить продвижение пищи в кишечнике. При определенной концентрации атропина кишечник перестает работать и переполняется жидкостью и газами, а это вызывает жуткие боли. При подобных симптомах мы срочно оперируем животное. Но никаких внешних признаков непроходимости или заворотов обнаружить не удается. Во время операции можно выпустить газы, опорожнить толстую кишку, как я и сделал это в прошлый раз, и все… Потом зашить. Кишечник начнет работать нормально, как только атропин прекратит свое действие. Однако произошло другое. Они обе умерли под наркозом.

— Обе!

— Я не уверен.

В этот момент, так некстати, появился Скотт и окликнул Кена, чтобы тот подошел к полицейскому и попросил пропустить его за барьер. Кен ушел и вернулся не только со Скоттом, а еще с двумя ветеринарами: Оливером Квинси и Люси Амхерст, живыми доказательствами того, что новости распространяются со скоростью света даже по воскресеньям и даже до завтрака.

— Вы ведь знаете Питера? — представил меня Кен двум своим коллегам. Те безразлично кивнули. В данный момент их волновало лишь то, кто погиб во время пожара.

Оливеру Квинси разболтал об обнаруженном трупе его приятель, работавший в полиции. Квинси тут же позвонил всем сотрудникам клиники. Не успел он договорить, как появились еще двое: Джей Жарден и Айвонн Флойд. За ними следом шла Белинда, расстроенная, что узнала новость не от Кена, а от Айвонн.

Стоило мне один раз разобраться, кто из них кто, и больше я уже не путал их. В отличие от Ронни Апджона, обладателя безликой внешности, все ветеринары отличались выразительными чертами лица.

Посовещавшись, они двинулись к центральному входу. Мы с Белиндой и Скоттом шли следом. Из приемной в кабинет были принесены стулья, и там состоялось небольшое собрание. Не было лишь Кэри Хьюэтта: он остался снаружи, с представителями официальных властей. Его коллеги решили, что он немногим мог бы им помочь, и начали без него.

Люси Амхерст потребовала объяснений, что же происходит. Но, конечно, никто не смог этого сделать.

— У нас лошади гибнут чаще, чем на мясокомбинате, — возмущенно говорила она. — Теперь эти разборки с поджогом, а тут еще труп вдобавок. Это, черт возьми, не смешно.

Люси была приятной женщиной среднего возраста, с практичным складом ума. У нее были здоровые, чистые ногти, крепкое телосложение сельской женщины и приходящая с возрастом благосклонность к пони-клубам в глазах.

Она уселась в кресло за письменным столом, будто имела на это первоочередное право. Все относились к ней с уважением, как к старшей, если не по возрасту, то по продолжительности работы в фирме. Она остановила на мне свой начальственный взгляд и сказала:

— Простите, мы знаем, что вы друг Кена, что вы помогали ему, и что Кэри относится благосклонно к вашему присутствию, но, мне кажется, вы могли бы рассказать о себе поподробнее. Мы просто не знаем вас, понимаете? Нам вовсе не хотелось, чтобы посторонние слышали, о чем мы говорим между собой.

— Я полностью вас понимаю, — сказал я нейтрально. — И, конечно, уйду, если вы так решите. Но, э-э-э, возможно, я сумел бы помочь вам кое-что прояснить.

— Вы что, частный детектив? — Она нахмурилась: эта мысль пришлась ей не по душе.

— Нет, но так или иначе, мне приходится проводить расследования. Моя работа и заключается в том, чтобы прояснять ситуации.

— Он государственный служащий, — сухо сказала Белинда. — Какой-то там секретарь.

Как правило, британцы не имеют ни малейшего представления о служебных рангах. Однажды специального уполномоченного, этого ужасно строгого господина, который сам назначал на руководящие должности знатных господ, спросили, в каком отеле он работает и как скоро может вызвать такси. Ветеринары, правда, не интересовались моими способностями в машинописи и стенографии, но решили, что это и есть то, чем мне приходится большей частью заниматься.

— Сыщик, — презрительно фыркнул Джей Жарден.

Люси Амхерст оценивающе посмотрела на меня.

— В сложившейся ситуации мы не сможем вам заплатить.

— Это будет моим свадебным подарком Кену и Белинде.

Она едва заметно улыбнулась и начальственно окинула взглядом присутствующих:

— Если он хороший сыщик, почему бы нам не принять его предложение? Бог свидетель, нам в самом деле есть в чем разобраться. А если он так ничего и не выяснит, все равно хуже не будет.

Присутствующие пожимали плечами. Никто не проявил особого энтузиазма. Я просто тихо остался, и больше к этому вопросу не возвращались.

Джей Жарден, специалист по крупному рогатому скоту, был невысоким, худощавым, уверенным в себе молодым человеком, совсем недавно окончившим ветеринарный колледж. Его речь настолько изобиловала суперсовременной технологической терминологией, что иногда даже его коллеги просили разъяснений. Он был самым молодым в коллективе, и мне показалось, что коллеги его не особенно любили.

— Кэри тянет резину, — возмущался он. — Нам просто необходимо отвести место для лаборатории. Вы сами это знаете. Я звонил ему вчера вечером, но он до сих пор ничего не сделал. Я предложил взять это на себя, но он сказал, что сам все уладит.

— У него и так полно забот, — вступилась за Кэри Люси Амхерст.

— Я могу привести три или четыре довода в пользу того, что нам необходимо арендовать помещение. Если мы не сделаем лабораторию, мы потеряем клиентов, неужели он этого не понимает? Мне и так постоянно приходится повторять тесты, а отсрочка никому не понравится. Кэри слишком стар, чтобы справляться со всем, это очевидно.

Присутствующие отнеслись к его словам по-разному: от откровенного неприятия (Люси), до беспокойства (Айвонн Флойд).

— Ему ведь шестьдесят? — тревожно спросила Айвон.

Она была примерно моей ровесницей и, наверное, считала, что шестьдесят лет — это возраст дряхлого старика, но мой отец в пятьдесят шесть был всего лишь четыре года как на пенсии, и я хорошо знал, что он еще неплохо соображает. Возможно причиной нерешительности Кэри был не только возраст, но и психическая усталость от серьезных утрат. Многие люди, с которыми мне приходилось сталкиваться, заболевали после перенесенного стресса.

У тридцатилетней Айвонн Флойд было на руке обручальное кольцо. И ее женственность подчеркивала роскошная копна почти черных волос. На шее и на висках вились кудряшки. Даже в этот ранний час, несмотря на столь чрезвычайные обстоятельства, заставившие сюда приехать, ее глаза были аккуратно подведены, а губы накрашены. Когда она закидывала ногу на ногу, из-под юбки выглядывал край отделанного кружевом нижнего белья.

Оливер Квинси не отводил глаз от ее ножек, то ли из вожделения, то ли просто от рассеянности. Из всех присутствующих он спокойнее всего воспринял происшедшее. Хотя казалось, что, как ветеринар, специализирующийся на лошадях, он должен был одним из первых разделить беспокойство Кена, а на самом деле был единственным, кто не падал духом.

— Назовите четырех любимых животных женщины, — пошутил он.

— Перестань, Оливер, — одернула его Люси. — Не до этого.

— Так забавно! — настаивал он. — Это всех нас подбодрит.

Он был невысокого роста, темноволосый, полноватый человек средних лет — этакий пончик, от которого в большей степени, чем от других присутствующих, исходила положительная энергия. Он привносил в общение особые тепло и уют, что, конечно, располагало к нему клиентов.

— Любимые животные женщины, — сказал он с расстановкой, — это норка — в шкафу, ягуар — в гараже, тигр — в постели и осел, который за все это платит.

«Превосходно», — подумал я, но никто не засмеялся.

— Я это уже слышала неделю назад, — вздохнула Люси.

А Белинда строго его одернула:

— Как ты можешь шутить, когда совсем рядом лежит труп какого-то несчастного.

— Этот несчастный, возможно, попал в им же подстроенную ловушку.

Я понял, что Белинда и Оливер не ладили, и решил, что это из-за обычной ревности Белинды к любому, кто отнимал время Кена.

Айвонн взволнованно сказала:

— Что же будет, если вся фирма развалится? Все посмотрели на нее и тут же отвели глаза, так, будто она высказала вслух то, что волновало всех.

На мгновение в комнате воцарилось молчание затем Люси заявила твердо:

— У нас есть вагончик. Купим новое оборудование. Здание застраховано, все мы живы. Кроме того, клиника уцелела. Кэри сам говорил об этом. Фирма и не собирается разваливаться.

— Если так, я согласен, — непринужденно кивнул Оливер.

— Ты о чем? — спросила Люси.

— Я согласен возглавить «Квинси и партнеров». Я здесь старше всех. Никто из нас не хочет потерять работу. Мы знаем всех наших клиентов. И если Кэри свалит, мы будем продолжать работать без него, со мной в качестве старшего партнера.

— Он не собирается сваливать, — огорченно заметила Люси.

Остроумный Джей Жарден парировал:

— В таком случае мы можем сами его свалить. Скажем, что он стар и потерял наше доверие. Кстати, неплохая идея.

— Подлая идея, — сказал Кен. — Кэри создал эту практику. Это его дело.

— Но это нормально, — возразил Оливер. — Молодой пастух всегда избавляется от старого быка.

— Старик на это не пойдет, — уверенно возразил Скотт, — вот увидите.

— Вы хороший ассистент, — сказал ему Оливер, — но вам придется выбирать — оставаться или уходить.

— Мы все останемся. И останемся с Кэри, — заявил Скотт.

Оливер перевел свой бесстрастный взгляд со Скотта на Кена.

— «Квинси и партнеры», — сказал он, — не сможет работать с ненадежным хирургом. Так что прости и все такое.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Люси раздраженно спросила:

— Это что, очередная шутка?

Оливер мог вызывающе рассмеяться и сказать им, что в гробу их всех видел, но он этого не сделал.

— Кто владелец клиники? — спросил я. Головы присутствующих дружно повернулись в мою сторону. Все были удивлены, что я оказался таким разговорчивым.

— Кто был владельцем сгоревшего здания? — повторил я. — Кто получит страховку?

— Банк, — растерянно ответила Люси. — В основном.

— Банк, — подтвердил Кен. — Мы брали кредит, когда строили оба здания. У них остаются наши закладные. И каждый из нас ежемесячно отчисляет часть зарплаты в их погашение.

— Организатором всего этого много лет назад был Кэри, — сказала Люси. — Из всех нас я одна работала тогда с ним. Когда мы только начали сотрудничать, он держал практику у себя на дому. Потом его жена умерла, и он решил переехать… А почему вы спрашиваете?

— Я просто хотел узнать, не был ли кто-нибудь заинтересован в том, чтобы клиника сгорела.

Они задумались. Было ясно, что их волновала в основном забота о больных животных, а вовсе не Финансовая сторона дела. Грубо говоря, даже Оливер Квинси не мог спланировать свое повышение ради денег.

Люси заговорила первой.

— Нам придется расспросить Кэри, — с облегчением сказала она. — Он все еще наш руководитель.

Тем не менее зерна сомнения были посеяны. Закат карьеры Кэри казался неизбежным Квинси и Жардену, вероятным — Айвонн Флойд, невозможным — Люси Амхерст и подлым — Кену. Но слова произнесены, их не возьмешь обратно. Они могут стать губительными для их партнерства, разрушить его изнутри.

Кена ждала мрачная перспектива. Теперь я понимал, чего он боялся все это время. Он не мог постоянно рассчитывать на поддержку Кэри, а другие его непременно предадут. После такого постыдного изгнания, которое ему угрожало, ни одно более-менее уважаемое заведение не возьмет его на работу.

Мне вспомнилась шутка, ходившая в министерстве: непригодность человека к дипломатической службе определялась как «получивший отказ в Лаосе». Каждая страна имеет право отказываться от дипломата, которого в нее направляют. Никто не поехал бы в Лаос добровольно, ибо это было все равно что похоронить свою карьеру. Лаосу приходилось брать то, что давали. Получить же распределение в Лаос и оказаться отвергнутым означало полный крах и потерю дипломатического лица. Перспективы в работе, соответственно, нулевые.

В комнате воцарилась тишина. В то время, как пятеро партнеров сидели, задумавшись о своем будущем, на пороге появился Кэри собственной персоной.

— А, вы все здесь… — сказал он, не обращая внимания на атмосферу, царившую в комнате. — Полиция приглашает всех в вагончик. У них там что-то вроде черезвычайного совета. Я, конечно, пытался им втолковать, что это помещение необходимо нам для приема посетителей, но они меня не послушали.

Его голос был голосом бесконечно уставшего человека. Потерянный, безразличный взгляд… «Интересно, — подумал я, — как бы он повел себя, если бы узнал, о чем тут говорили его коллеги: ушел бы в себя или открыто скорбел над собственным поражением? Трудно представить».

Во главе с Кэри его партнеры и средний медицинский персонал побрели через асфальтированную площадку к вагончику.

Кен шел последним. Я пристроился рядом и заставил его замедлить шаг.

— Полиция может не пустить меня со всеми, — сказал я. — Если что, я вернусь в кабинет и подожду тебя там. Дело принимает серьезный оборот. Ты должен, не откладывая, рассказать мне все до мельчайших подробностей.

— Все с самого начала было достаточно серьезно, — возразил он.

— В таком случае, сейчас развязка приближается.

Он сглотнул, и острый кадык совершил путешествие вверх-вниз по его длинной шее.

— Ладно, — согласился он.

Белинда оглянулась, подождала, пока мы не поравнялись с ней, и демонстративно сунула свою Руку в ладонь Кена. Нужно отдать ей должное, она все еще безгранично ему доверяла и была уверена, что им предстоит идти по жизни вместе, вот так, Рука об руку.

Мы вошли в вагончик, где сидел констебль и записывал фамилию каждого, предлагая после этого присесть на один из стульев, стоявших вдоль стен. Я назвал свою фамилию, сел, как и все остальные, и решил постараться как можно дольше не высовываться.

Старший детектив — мужчина средних лет, говоривший с местным акцентом и производивший впечатление здравомыслящего и надежного человека, изъявил желание узнать, кто в четверг, перед пожаром, последним ушел из клиники.

Айвонн Флойд сказала, что в семь часов вечера, когда она уходила домой, Кэри еще работал у себя в кабинете.

— В семь часов? — переспросил представитель закона. — Вы что, всегда уходите в это время?

— По понедельникам и четвергам с пяти до семи мы принимаем мелких животных. Мой день — четверг.

Детектив посмотрел на ее выглядывавшие из-под юбки кружева, перевел взгляд на длинные ноги и решил во чтобы то ни стало завести собаку. Потом он неохотно взглянул на Кэри, предлагая ему подтвердить слова коллеги.

— Да, — устало согласился Кэри. — В четверг выдался долгий утомительный день. Маляры все время мешали работать. Утром во время операции погибла лошадь. Я помогал Айвонн во время приема, потому что у нас недавно уволилась медсестра, потом меня ждало много телефонных звонков и бумажной работы. Я ушел уже после восьми. Но сначала я проверил все комнаты и убедился, что в помещении никого не осталось. Потом я вышел сам и запер входную дверь снаружи. После этого я вернулся к зданию клиники, которое было закрыто, однако в окнах кабинета горел свет. Я прошел дальше к боксам, где обнаружил Скотта, осматривавшего трех лошадей, находившихся там в то время. Я попрощался со Скоттом и уехал домой.

— А что было после этого, сэр?

Кэри удивленно посмотрел на детектива:

— Вас интересует, что у меня было на ужин?

— Нет, сэр, не совсем. Я имею в виду, как вы узнали, что здание горит?

— А, понятно. Мне позвонили люди, которые живут через дорогу, рядом с обувным магазином. Они сказали, что уже вызвали пожарную машину.

Детектив кивнул, будто уже это слышал, и спросил, кто из нас Скотт. Тот представился — широкоплечий, стройный, сплошной сгусток энергии.

— Скотт Сильвестр, квалифицированный ветеринарный фельдшер.

— Специализируется на крупных животных, — уточнил Кэри.

— Сэр, вы видели на территории лечебницы еще кого-нибудь после того, как господин Хьюэтт ушел?

Скотт сказал, что больше никого не было. Он позаботился о своих подопечных, сделав все необходимые приготовления на ночь, и отправился в кабачок «Красный лев», стоявший неподалеку у дороги, выпить пивка. День выдался гадкий: погибла лошадь. Уже перед самым закрытием кто-то вбежал в паб с криком: «Ветлечебница горит». Скотт не мешкая побежал туда, но пожарные приехали раньше.

Детектив спросил, у кого были ключи от сгоревшего здания.

— У всех нас, — ответил Кэри. — А еще у секретаря-референта и у уборщиц, конечно.

Детектив вздохнул, словно набираясь тепения.

— Когда приходят уборщицы?

— Каждый день в восемь часов.

— Так они… э-э-э… Они что, пришли сразу после вашего ухода?

— Что? — не сразу сообразил Кэри. — Да нет, они приходят в восемь утра.

Детектив сделал для себя заметку, я предположил, для того, чтобы не забыть проверить, не пропал ли кто из уборщиц. В аптеке клиники были медикаменты, предназначавшиеся для продажи. Проворовавшуюся уборщицу можно было вычислить с помощью списка имевшихся в продаже медикаментов. Но подобная кража вовсе не обязательно должна была повлечь за собой пожар.

— А проверить, не пролез ли поджигатель через окно, невозможно? — спросил Кэри.

Детектив кивнул.

— Скажите, сэр, а внутренние двери запирались? — спросил он.

— Только аптека и лаборатория, — ответил Кэри, покачав головой. — Остальные двери могли быть прикрыты, но мы редко запирали их на замок. В четверг, когда я уходил, были заперты только аптека и лаборатория.

— А какие были замки: с защелкой или без? Кери задумался.

— По-моему, без.

— А ключи теперь с вами?

Кэри кивнул и извлек связку ключей, еще более увесистую, чем у Кена. У него также на каждом ключе висел номерок, и по просьбе детектива он показал ему те ключи, о которых шла речь.

— Без защелок, — кивнув, констатировал детектив.

— А какая разница? — спросил Кэри.

— Видите ли, сэр, — последовало терпеливое объяснение, — когда деревянная дверь и косяк сгорают, сам замок часто остается целым. Он падает на пол и может даже не расплавиться, понимаете?

Все кивнули.

— Только что наши эксперты обнаружили в сгоревшем здании замок, который, по их мнению, лежал в том месте, где была раньше дверь в аптеку. Это замок без защелки, и он находится в положении «открыто».

Вся важность этого сообщения словно чугунной плитой свалилась на голову присутствующих.

— Сэр, мы хотели бы взять у вас на время ключи, чтобы убедиться, что это именно тот замок.

Кэри, не сказав ни слова, вручил ключи старшему детективу. Тот молча передал их констеблю, показав необходимый ключ, и попросил отнести его экспертам, подождать, пока те сопоставят его с замком, и принести обратно. Констебль взял связку и вышел, а детектив спросил, у кого еще были ключи от аптеки.

— У всех нас, — ответил, вздыхая, Кэри.

— Включая секретаря? Кэри кивнул.

— И убощиц?

— Мы должны были поддерживать помещение в идеальной чистоте, — сказал, оправдываясь, Кэри. — Каждый шкаф закрывался на отдельный замок. От них у секретаря и убощиц ключей нет.

— Шкафы были стеклянные? Кэри кивнул.

— Эксперты говорят, что в том месте было много расплавленного стекла. Огонь уничтожил все. Крыша, упав, довершила дело. Пожарные выкачали помпами из развалин тонны воды. Определить, какие медикаменты находились в аптеке, не представляется возможным, а следовательно, мы не сможем узнать, чего не хватает, в том случае если была совершена кража. Поэтому я попрошу каждого из вас составить список медикаментов, находившихся в аптеке. Если мы обнаружим названные препараты где-нибудь в другом месте, нам будет от чего оттолкнуться в нашем расследовании.

— Это безнадежно, — возразила Люси.

— И все-таки попытайтесь.

Мне пришел в голову быстрый способ получить ответы на некоторые вопросы, но я решил позднее поговорить об этом с Кэри. «Если я сейчас привлеку к себе внимание, — подумал я, — меня могут быстренько выставить за дверь, а гораздо интереснее остаться».

Люси спросила:

— А правда, что труп нашли в аптеке?

— Да, его нашли в той зоне, — подтвердил полицейский.

— Что значит — в той зоне?

Детектив, казалось, взвесил все «за» и «против», стоит ли отвечать, и наконец решился:

— Часть внутренних стен рухнула под тяжестью упавшей крыши. И аптека как таковая больше не существует.

— О Господи, — воскликнула Люси.

— А тело погибшего сильно обгорело? — поинтересовался Джей Жарден.

— Эксперты все еще над ним работают, сэр.

— И сколько же времени понадобится, чтобы определить, чей это труп? — снова спросил Джей.

— Трудно сказать, сэр. — Короткая пауза. — Иногда тело так и не удается опознать.

— Но ведь исчезновение человека рано или поздно обнаружится? — спросила Люси.

— Бродяги, бездомные, беглые, нелегальные эмигранты — таких людей, мадам, никогда не встретишь в списках пропавших.

—А-а…

— Я хотел бы спросить, — продолжал детектив, — не знаете ли вы кого-нибудь, кто был бы в обиде на всех вас или на кого-нибудь конкретно? Вы никого не увольняли в последнее время? Не получали ли вы угрожающих писем? Не пытался ли кто вас запугать? Не были ли вы вовлечены в судебные тяжбы? Не было ли в истории вашей практики людей, которые считали бы вас ответственными за гибель своих питомцев? Нет ли среди ваших знакомых таких, кого можно назвать неуравновешенным или одержимым?

— Ого, — вставила Айвонн. — Да таких половина всего человечества.

Оливер Квинси многозначительно посмотрел на Кена и сказал:

— У нас тут в клинике недавно погибло несколько лошадей, и владельцы на ушах.

— Подробнее, сэр.

Слово взял Кэри и объяснил, как тяжело лошади переносят наркоз. Детектив делал пометки.

— Никто из бывших владельцев не пытался вам угрожать?

Кэри покачал головой.

— Если бы это было дело рук бывших владельцев, — выдавил из себя Кен, — они бы сожгли клинику, а труп, обнаруженный в ней, был бы моим трупом.

Никто не засмеялся.

— Они не угрожали вам, сэр, — детектив справился со списком присутствующих, — Кеннет Макклюэр, хирург, специализирующийся на лошадях?

— Это я. И никаких угроз я не получал. Никаких, имеющих отношение к пожару.

— Но какие-то угрозы все-таки были?

— А, просто они говорили, что никогда не обратятся ко мне в будущем, и всякое такое.

Детектив явно придавал подобным угрозам большее значение, нежели Кен. Но в одном Кен был прав: если бы дело было в нем, то красного петуха пустили бы в клинику и сгорел бы в ней он. Детектив пробежал взглядом по своим заметкам и после короткой паузы спросил Кэри:

— Когда вы перед уходом проверяли дверь аптеки, она уже была заперта?

— Да, — ответил Кэри, — я же сказал.

— Совершенно верно, сэр. Но меня интересует, кто именно ее закрыл. Скажите, это вы сами закрыли ее накануне?

Кэри покачал головой.

— Аптеку закрыла я, — сказала Айвонн. — Я, как обычно, закрыла ее после окончания приема.

Детектив с сожалением взглянул на ее ножки, но тут же взял себя в руки, вздохнул и потер пальцами переносицу.

— А кто закрыл лабораторию?

— Кажется, я, — откликнулся Джей Жарден. — У меня там были кое-какие тесты, и я не хотел, чтобы с ними что-нибудь случилось. — Он засмеялся. — Но, полагаю, результаты мне уже узнать не удастся.

— Похоже на то, сэр, — сказал детектив и прокашлялся. — В котором часу вы покинули территорию лечебницы?

Джей Жарден возмущенно уставился на него.

— Вы что же, предполагаете, что это я устроил пожар?

— Я пытаюсь ясно представить себе картину, сэр.

— Ах, да, — Жарден все еще выглядел обиженныМ. Я запер лабораторию, когда уходил. Это было где-то около четырех. Меня вызвали к больной корове. Что-нибудь еще?

— Я хотел бы точно знать, где каждый из вас находился в течение всего вечера, — детектив перевернул страничку в своем отрывном блокноте — Начнем с господина Хьюэтта. Прошу вас, сэр.

— Я уже сказал, что ушел после восьми и поехал домой.

— Где вы живете, сэр?

— Неужели это так важно? — возмутился Кэри. — Ведь и в самом деле, не можете же вы предполагать, что это кто-то из нас поджег здание.

— Мы пока не можем сказать, кто его поджег, сэр, но нужно постараться исключить как можно большее количество людей.

— Ну да, понимаю. Я живу в пяти минутах отсюда.

— В пяти минутах езды?

— Естественно.

— И вы провели весь вечер со своей женой? Детектив был достаточно наблюдателен, чтобы заметить скрытую реакцию всех присутствующих, и уже был готов к ответу Кэри.

— Моя жена умерла.

— Простите, сэр. Так, значит, вы оставались в одиночестве?

— Надо полагать, да. Я поужинал, послушал музыку, почитал газеты. Я не назвал бы это одиночеством, но если вас интересует, был ли со мной еще кто-нибудь, то нет.

Детектив кивнул, сделал пометки и перешел к следующей фамилии в своем списке.

— Миссис Амхерст.

— Мисс, — поправила Люси.

Детектив внимательно посмотрел на нее, как бы формируя основу, от которой он собирался отталкиваться, задавая ей вопросы. «Хороший следователь, — подумал я. — Очень опытный».

— Итак, в четверг вечером, вы… — спросил он лаконично.

Она ответила прямо, без заносчивости Жардена.

— Я ушла вскоре после полудня, так как во второй половине дня у меня было около четырех вызовов, последний — к больной овце, на пригорке над Бердлифом. Оттуда я ушла, когда уже начало смеркаться, скажем, где-то около семи, и заглянула к владельцам бассет-хаунда, которого оперировала утром. С ним было все в порядке. Я выпила с хозяевами чаю и ушла домой. На время не посмотрела.

— Вы живете одна?

— Я живу с сестрой, но она сейчас путешествует.

— Итак, в тот вечер…

— То же, что и у Кэри, только в моем случае вместо музыки был просмотр телепередач.

Она с улыбкой попыталась предугадать его следующий вопрос:

— Только не спрашивайте меня, какую программу я смотрела, я вам все равно не отвечу. У меня ужасная привычка, если я устану, засыпать прямо в кресле.

— Как далеко отсюда вы живете?

— Чуть больше мили. В Риддлзкомбе.

Я с интересом помотрел на нее. Риддлзкомб — это деревенька, в которой мы жили с матерью и в которой Иглвуды до сих пор держали конюшню. Я даже не думал, что это так близко от Челтенхема. Наверное, детям все расстояния кажутся гораздо большими, чем взрослым. Детектив снова заглянул в свой список.

— Миссис Флойд.

— Да, — откликнулась Айвонн, сменив положение своих обольстительных ножек. — Как я вам уже сказала, я ушла домой в семь.

— А домой — это…

— Я живу на Пейнсвик-Роуд. Примерно, две мили отсюда. Муж уезжал по делам, но дети были дома.

— Э-э… Сколько лет вашим детям?

— Они не мои. Это дети мужа. Пятнадцать и шестнадцать. Мальчики. Как и все в их возрасте, постоянно слушают поп-музыку и жуют жвачку. — Обобщение сделанное ею в последних словах, вызвало на лицах присутствующих первые за все утро улыбки.

— И они смогут за вас поручиться?

— Поручиться! — Айвонн с ухмылкой посмотрела на детектива. — Они делали домашние задания. Как можно делать уроки в то время, как у тебя в наушниках гремит миллион децибелл, ума не приложу, однако находиться в тишине они не могут. У них у каждого своя комната. Когда я прихожу, я всегда поднимаюсь наверх и говорю, что я дома. Они машут мне рукой. Мы с ними прекрасно ладим.

— Итак, мадам, вы, должно быть, спустились, приготовили поесть и весь вечер были, можно сказать, одни?

— Так оно и было. Я прочитала свежие письма и журнал, посмотрела по телевизору новости. Потом позвонил Оливер и сказал, что в лечебнице пожар. Я подхватилась, побежала наверх и сказала мальчикам, что ухожу. У них к тому времени уже были включены видики. Естественно, они хотели пойти со мной, но я им не разрешила, потому что было уже поздно, а у них на следующий день —контрольная. Я велела им отправляться спать, ну а меня, соответственно, на прощание обозвали дерьмом.

Детектив и не пытался подавить свою глупую улыбку.

— Оливер Квинси, специалист по крупным животным, — назвал он следующую фамилию.

— Это я, — откликнулся Оливер.

На него, как и на Люси, некоторое время был обращен созерцательно-изучающий взгляд.

— Сэр, в четверг вечером…

— Значит так, в тот день я чертовски устал. Утром погибла эта кобыла, будь она неладна, и нужно было сделать заключение о смерти, а это, я вам скажу… Потом мы провозились с оборудованием, но так и не обнаружили никакой ошибки. В конце концов я просто валился с ног, да все прилично устали. В тот день меня пригласили на празднование годовщины регби-клуба, но меня просто тошнит от костюмов, торжественных речей и прочей мишуры. Поэтому я отправился в паб, перекусил и выпил пару кружек пива.

— Вы расплачивались кредитной карточкой?

— Нет, наличными.

— Вы женаты, сэр?

— Мы с женой живем каждый своей жизнью.

В его голосе было нечто, противоречащее внешнему спокойствию и напоминающее о безжалостности, с которой он собирался выжить Кэри.

— Сэр, как вы узнали, что здание горит?

— Это я позвонил ему, — сказал Кэри. — Он долго не отвечал, но был первым, к кому мне удалось дозвониться. Я всегда считал Оливера своей правой рукой. Понятно, что я решил связаться сначала с ним и попросить его сообщить всем остальным.

Все опустили глаза. Типичный случай «и ты, Брут!» в развитии. Бедняга Кэри!

— Когда я пришел домой, телефон звонил, — подтвердил Оливер, стараясь не смотреть на своего Цезаря. — Я позвонил Айвонн, Люси и Джею и сообщил им, но к другим так и не дозвонился.

— Я был в пабе, — сказал Скотт. Детектив кивнул и посмотрел в список.

— Господин Макклюэр, — пришла очередь Кена.

— Я был со своей невестой, Белиндой, которая находится здесь, и ее родителями в ресторане. Питер тоже был с нами.

— Белинда Ларч, квалифицированный ветеринарный фельдшер? Питер Дарвин, помощник?

Мы оба молча кивнули.

— И вы втроем весь вечер были вместе, с родителями мисс Ларч? В ресторане?

— Верно, — сказал Кен. — Мы уже собирались уходить, когда Люси позвонила мне.

Люси кивнула.

— Когда мы собрались здесь, я поняла, что Кена нет. Я вспомнила, что он в тот вечер был на дежурстве, и позвонила ему на портативный телефон из кабинета в клинике. Это что, так важно?

— Что-то важно, что-то нет, — ответил наш склонный к философским рассуждениям детектив, — мы еще не знаем.

Он заглянул в список.

— Господин Джей Жарден.

Джей, единственный из присутствующих, противился допросу.

— Я уже говорил вам.

— Да, сэр. Не могли бы вы продолжить, начиная с визита к больной корове?

С нескрываемым раздражением Джей сквозь зубы процедил, что после этого он отправился домой и провел время со своей девушкой, которая живет у него.

Его ответ был записан без каких-либо комментариев. И, похоже, на этом наше заседание подошло к концу. Тут как раз и констебль подоспел с ключами. Он тихо сказал что-то на ухо своему начальнику, так тихо, что, наверное, один только Кэри, сидевший ближе всех, мог что-то услышать.

Старший детектив кивнул, повернулся и вручил связку ключей ее хозяину. Затем, окинув взглядом наши любопытные лица, он сообщил, что ключ от аптеки подошел к найденному замку. Так как никто в этом и не сомневался, эта новость не произвела большого фурора. Кэри, засуетившись, сказал, что дверь как будто была заперта, когда он ее проверял, но у него было столько других забот, что теперь он не уверен…

— Но я закрывала ее, — повторила Айвонн. — Я-то в этом уверена. Я всегда это делаю.

— Не принимайте близко к сердцу, мадам. В том, чтобы сделать дубликат, нет ничего сложного. И, откровенно говоря, у вас на руках так много ключей, что у предполагаемого взломщика не было бы особых проблем с тем, чтобы изготовить копию всей связки.

В воцарившейся тишине он позволил себе профессиональный совет:

— Если вы собираетесь отстраивать здание, сэр, я бы на вашем месте подумал об электронных замках. По крайней мере, такой ключ в ближайшей лавочке не подделаешь.

Ему и констеблю нужно было идти. Кэри встал и вышел вместе с ними, оставив присутствующих погруженными в тягостные раздумья.

— Я точно ее закрыла, — растерянно проговорила Айвонн, — я всегда это делаю.

— Ну, конечно, закрыла, — успокоил ее Оливер— — Это так похоже на Кэри — не помнить, проверял он или нет. Я об этом и говорю. Он свое отработал. Чем скорее мы ему скажем, тем лучше Он встал, потягиваясь. — Нечего тут сидеть и ждать у моря погоды. Я, например, собираюсь пойти поиграть в гольф. Кто на дежурстве?

— Кэри, — сказала Люси, — и Кен.

— В таком случае, будем надеяться, что воскресенье выдастся спокойным, — без капли юмора сказал Оливер.

Не задерживаясь, он вышел из вагончика, а вслед за ним — его главный сторонник Джей. Остальные так и сидели, озадаченные в той или иной мере, медленно приходя в себя. У Скотта после временного бездействия снова включился его внутренний моторчик, и он сообщил, что собирается провести день у озера: будет готовить свой катер к сезону водных лыж. Он порывисто вышел из вагончика и пошел через парковочную площадку. Мы услышали звук заводимого мотора и увидели, как Скотт выехал через ворота на своем мотоцикле.

— Он всегда ездит на мотоцикле? — спросил я.

— У него нет машины, — ответил Кен.

— Он качает гири, — вставила Люси. — У него такие мускулы, что вам и не снилось. Крепыш — не то слово!

— Он хороший фельдшер, — добавил Кен. — Ты ведь видел его в работе.

Я кивнул.

— К тому же верен Кэри, — одобрительно продолжала Люси. — Я бы, конечно, не смогла жить так, как он, однако он, похоже, вполне счастлив.

— А как он живет? — поинтересовался я.

— В парке автофургонов, — ответила Айвонн. — Скотт говорит, что не любит постоянства Но он славный парень. Однажды мы поехали с мальчиками к нему на озеро, так он несколько часов кряду провозился с ними: учил кататься на лыжах.

Люси кивнула:

— Его не поймешь.

— Не женат? — спросил я.

— Он женоненавистник, — заявила Белинда, и две другие женщины согласно кивнули.

— Нам тоже можно отправляться домой, — предложила Айвонн, — Оливер прав, нечего здесь делать.

— Пожалуй, — невольно согласилась Люси. — Как это все печально!

Обе женщины медленно пошли к воротам. Белинда сказала Кену, что им пора ехать в Тетфорд, потому что ее мать ужасно готовит, и она должна сама приготовить воскресный обед.

— Поезжай, дорогая, — Кен замялся. — Я только хочу обсудить кое-что с Питером.

Белинда, задрав нос, ушла, недовольно бросив на прощание, чтобы мы не опаздывали. Кен с нежностью помахал ей и целеустремленно направился в кабинет.

— Значит, так, — сказал он, усаживаясь за письменный стол, и потянулся за листом бумаги. — Никаких секретов, никаких недоговорок, но прошу тебя не использовать то, что ты услышишь, против меня.

— Ни в коем случае.

Он, должно быть, услышал в моем голосе больше доверия, чем ожидал, потому что озадаченно посмотрел на меня и сказал:

— Ты ведь знаешь меня менее трех дней.

— М-мм… — Я сделал двусмысленный жест головой и подумал о его отце и моей матери и о том, что я ей обещал.

## ГЛАВА 7

— Хронологически, — начал Кен, — если вспомнить всех лошадей, которые погибли неожиданно для меня, то первый случай произошел много месяцев назад, еще в прошлом году, где-то в сентябре. Но без моих записей я не могу точно сказать когда.

— И что это был за случай?

— Меня вызвали к Иглвудам в шесть часов утра. Мне позвонил главный конюх. Старика Иглвуда в ту ночь не было дома, и на хозяйстве остался главный конюх. Он сказал, что одна из лошадей слегла и ей очень плохо. Я выехал на место, и оказалось, что конюх не преувеличивал. Это был жеребец-трехлетка, которому накануне я лечил растяжение сухожилия. В остальном он был в полном порядке. Однако теперь он лежал у себя в стойле в коматозном состоянии. Время от времени его тело сводило судорогой. Было ясно, что он умирал. Я спросил у конюха, как давно жеребец находится в таком состоянии, но он не мог точно ответить. Рано утром он, как обычно, пришел, чтобы дать корма, и обнаружил его в таком виде, но с еще большими судорогами.

— И что ты сделал? — спросил я.

— Я не знал, что с ним, однако что-либо предпринимать было уже поздно. Я только взял у него кРовь для анализа и избавил его от дальнейших страданий.

— Так что же с ним было?

Кен покачал головой.

— В крови у него все было в пределах нормы Сахар, правда, низковат, хотя… — Он замолчал.

— Хотя что?

— Еще кое-что насторожило меня. До травмы сухожилия это был чудесный жеребец. Многократный победитель. Но, даже если бы сухожилие пришло в норму, трудно было поверить, что он когда-нибудь снова сможет участвовать в соревнованиях. Я спросил у конюха, был ли жеребец застрахован, я ведь очень переживал, однако тот не знал. Позднее я задал этот же вопрос Иглвуду, но он сказал, что это не мое дело. Перед самой смертью частота пульса у жеребца очень повысилась, а вокруг глаз образовалась небольшая припухлость.

Кен замолчал, и я попросил его объяснить.

— Когда я приехал, жеребец выглядел так, будто он страдал уже довольно долго. Я начал вспоминать, какой яд мог бы вызвать подобные спазмы и высокий пульс и стать причиной комы. Я решил сделать специальный лабораторный анализ крови, он дорого нам обошелся, хотя так ничего и не показал. Однако лошади не умирают вот так, без видимой причины. Я несколько раз говорил об этом Кэри, и он наконец сам спросил Иглвуда о страховке. Оказалось, что владелец вовсе не застраховал жеребца.

— Тебя такой ответ не удовлетворил?

— Понимаешь, это была настоящая загадка. Я начал думать о том, что происходило с бедным животным, прежде чем главный конюх нашел его. Как он себя чувствовал до того, как наступила конечная стадия. Что, если у него были приступы наподобие эпилептических припадков? Судороги, которые я видел, могли быть лишь отголосками чего-то совершенно ужасного. Я не выношу, когда лошади так страдают… Вот я и решил, что, если этот жеребец мучился так, как я это себе представлял, и если это было результатом действия яда, то я не остановлюсь, пока не выясню, кто обрек его на такие страдания, — он пожал плечами. — Но мне так и не удалось никого разоблачить, потому что я не смог выяснить, кто же это сделал. Однажды утром я проснулся с готовым ответом. Я уверен, что тот жеребец был преднамеренно убит, даже если нет видимой причины.

— И что же его убило? — спросил я, предвкушая неожиданное открытие.

— Инсулин, — ответил Кен. — Хотя доказать это я теперь не смогу.

— Инсулин!

— Да. Понимаешь, лошади не болеют диабетом, за исключением очень редких случаев, которые можно не считать. Лошадям никогда не прописывают инсулин. Если ввести ей большую дозу, то уровень сахара в крови упадет настолько, что это повлечет за собой гипогликемический шок, затем конвульсии и кому. Смерть будет неизбежна. Все это совпадает с симптомами, которые я наблюдал у жеребца. Я начал искать ссылки на инсулин в отчетах по ветеринарии, но находил только информацию о нормальных уровнях инсулина в крови лошадей. Поскольку они не болеют диабетом, не было необходимости в исследованиях в этой сфере. Однако я узнал достаточно много, чтобы понять, на какие биохимические показатели крови мне обратить внимание в следующий раз, если такой случай повторится. Кроме того, я обнаружил, что в Америке три или четыре скаковых лошади почти наверняка были убиты подобным способом ради получения страховки. Я показал Кэри сообщения об этих случаях и поделился своими соображениями с Оливером затем, чтобы он был настороже. Но больше ничего подобного не было.

— Такое можно совершить только ради страховки, — размышлял я.

— Но Иглвуд сказал, что жеребец не застрахован.

— А он сам был его владельцем?

— Нет. Вообще-то жеребец принадлежал тому же человеку, который является хозяином кобылы, — Винну Лизу.

Я резко вдохнул, так что Кен не мог этого не заметить. Поняв мою реакцию, он пристально посмотрел на меня.

— Я думаю, это совпадение, — сказал он. — К тому же кобыла осталась жива.

— Только благодаря тебе.

— Та часть кишечника сохранилась? — спросил Кен.

— Я переложил ее в морозильную камеру.

— Ага, — кивнул он. — Правильно.

— Что ты знаешь о Винне Лизе? — спросил я.

— Почти ничего. В пятницу утром я увидел его впервые. Ты сказал, что ему нельзя верить. Почему?

Я подумал было рассказать ему все, что знаю, но решил пока этого не делать. Еще рано. Нужно подождать более подходящего случая. Существует много других способов раскрывать правду, кроме того, чтобы сразу и открыто ее выкладывать. И если кто-то получает возможность узнать истину, не раскрывая своего места в ней, в будущем у него появится серьезное преимущество. Кен ждал ответа.

— Инстинкт, — сказал я. — Природная антипатия. Враждебное биополе — называй это как хочешь. У меня от него мурашки по коже.

В моих словах было достаточно правды, чтобы они показались убедительными. Кен кивнул, сказав, что этот человек и на него произвел такое же впечатление.

После небольшой паузы я спросил:

— Твоя мать еще жива?

— Да. А почему ты спрашиваешь?

— Не знаю… Я просто подумал, что неплохо, если бы она встретилась с Викки и Грэгом. Им есть о чем поговорить, ведь свадьба не за горами. Да и мне хотелось бы с ней познакомиться.

Кен с растерянностью посмотрел на меня:

— Как я до сих пор об этом не подумал! Совсем чокнулся. У меня голова другим забита. А что, если пригласить ее сегодня на обед? — Он потянулся к телефону. — Нужно сразу позвонить старушке.

— Посоветуйся сначала с Белиндой, — сказал я. — Э-э… чтобы убедиться, что еды будет достаточно.

Кен искоса посмотрел на меня, но понял, что действительно разумно сначала посоветоваться с Белиндой. На его звонок ответила Викки, которая отнеслась к этому предложению с энтузиазмом, сказав, что это замечательная идея и что она сама передаст Белинде, и все уже решено. Кен, довольно улыбаясь, нажал рычажок и набрал номер своей мамы. Тут он наткнулся на более сдержанную реакцию. Он был достаточно убедителен, и его мать неохотно позволила уговорить себя. Кен пообещал, что заедет за ней, а после отвезет домой, так что ей не придется ни о чем заботиться.

— Мама совсем не такая, как Викки, — сказал Кен, положив трубку. — Она любит, чтобы все было спланировано заранее. То есть хотя бы за несколько дней, если не недель. Она считает, что мы поспешили со свадьбой. Но, честно говоря, она вообще была против того, чтобы я женился на ком бы то ни было, — он вздохнул. — Они никогда не подружатся с Белиндой. Она через раз называет ее мисс Ларч. Ох уж эти родители!

— Ты помнишь своего отца?

— Лишь смутно. Мне было десять лет, когда он умер. Казалось бы, я должен хорошо его помнить, но, увы. Я знаю его по фотографиям. Помню, как мы играли и как было весело. Жаль, что… — Он замолчал. — Но что толку жалеть? Жаль, что я не знаю, почему он умер.

Я замер, а Кен продолжал:

— Он покончил с собой. — Было ясно, что ему все еще больно об этом думать. — И чем старше я становлюсь, тем больше хочу разобраться в этом. Обидно, что я не могу поговорить с ним. Глупо, правда?

— Нет.

— Во всяком случае, это во многом объясняет поведение мамы.

Я посмотрел в его блокнот, в котором он написал единственное слово — «инсулин», и сказал:

— Что, если я сам буду делать заметки, пока ты будешь рассказывать?

Он с готовностью подвинул мне блокнот и ручку. Я перевернул страничку, а Кен, немного подумав, возобновил свой рассказ.

— Следующий случай, который я не могу объяснить, произошел вскоре после Рождества. Тогда я понял, что лошадь отравили атропином.

— Что это была за лошадь? — спросил я, записывая.

— Скаковая, принимавшая участие в скачках с препятствиями. Ее тренировала Зои Макинтош из Риддлзкомба.

— Зои Макинтош? — переспросил я.

— Среди тренеров довольно много женщин, — резонно заметил Кен.

«Конечно, — подумал я. — Но в моих смутных воспоминаниях эта фамилия принадлежала мужчине».

— А отец у нее тоже тренер? — поинтересовался я.

Кен кивнул.

— Ее отец, старина Мак, все еще работает, но уже начал выживать из ума. У Зои на руках лицензия, и за спиной у отца она все делает по-своему. А вообще, он ужасно вредный старикашка и следит за каждым ее шагом. Зои все еще сотрудничает с нами, потому что она знает Кэри сколько себя помнит. Они с ее отцом старые приятели. Правда, она косо смотрит на меня из-за погибших лошадей, но я не виню ее.

— Так это был не единственный смертельный исход с ее лошадьми?

— Нет, погибли две лошади. И я готов поклясться, что обеим дали атропин. После того как погибла вторая, я намекнул об этом Зои. Однако она буквально перебросила меня через левое плечо. Мускулистая леди, эта наша Зои! И вот чего я добился: теперь она ходит и всем рассказывает, что я не только некомпетентный хирург, но и просто сумасшедший.

Я подумал и спросил:

— Обе лошади принадлежали одному и тому же человеку?

— Понятия не имею.

— А они были застрахованы?

— Не думаю. Если хочешь знать точно, тебе придется расспросить об этом Зои или самих владельцев. Если честно, я не хочу этого делать.

— Ты боишься!

— Ты ее не видел.

— А как звали лошадей?

— Нашел о чем спрашивать! Мне всегда говорят их клички, но я забываю сразу после того, как перестаю их лечить. Ну, иногда помню, конечно. Если они относятся к высшей лиге. Через мои руки за год проходят сотни лошадей. Их клички записаны в компьютере… ну да, были записаны… А для себя я их запоминаю, скажем, так: «Кобыла-трехлетка, с белыми манжетами, кишечник уложен „елочкой“, — так я сразу понимаю, о ком идет речь.

— Опиши лошадей, которые погибли от атропина.

— Первый — гнедой мерин-четырехлетка с широкой белой полосой на носу. Второй — каштановый мерин пяти лет с двумя белыми манжетами на передних копытах и белой мордой.

— Так, — я записал все, что касается внешнего вида животных. — И как они погибли?

— Колики, оба раза одно и то же. Мы вынимали толстый кишечник, как при тебе, и я пальпировал… ощупывал его, стараясь отыскать место, где была нарушена проходимость, но так ничего и не находил. Как вдруг, ни с того ни с сего, сердце лошади начинало останавливаться, давление резко падало, потом звенел сигнал тревоги, и мы их теряли. Ничего нельзя было поделать. Я уже говорил тебе, что иногда подобное случается, поэтому в первый раз я не особенно задумывался о происшедшем.

— Вплоть до настоящего времени сколько было подобных случаев?

— Четыре — за восемь недель, — Кен тяжело глотнул. — Это просто невозможно.

— И всегда одно и то же?

— Да, более или менее.

— Что значит более или менее?

— Операции проводились не только на брюшной полости. Как я уже говорил, в последний раз я стягивал винтами расколовшуюся берцовую кость. А перед этим был порок дыхательных путей, как в этот раз, с западающей гортанью. Эти две принадлежали Иглвуду, что я и сказал тебе в Стрэтфорде.

— М-м-м… — промычал я, просматривая свои становившиеся все более хаотичными записи. — Ты можешь вспомнить очередность этих операций?

— Значит, так, — Кен задумался. — Жеребец, погибший от инсулина, — первый, пусть даже он погиб не в клинике.

— Угу.

— Потом идет четырехлетка Зои Макинтош.

— Так.

— Потом… лошадь Иглвуда с пороком дыхания.

— Хорошо, — сказал я, — а тебе приходилось делать тюбинг? Я помню, в детстве я был так поражен, что в трахею лошади можно вставить трубочку, с тем чтобы ей было легче дышать, а к ней — пробка, как в ванной. Ее можно закрывать при спокойной ходьбе и вынимать во время галопа.

— Не часто. Здесь это еще иногда делают, но в Америке запрещено выставлять на бегах таких лошадей. Да и тут этому скоро положат конец.

— А здесь был случай, что лошадь с трубкой вбежала в канал и утонула?

— Да, давным-давно, — кивнул он. — В Гранд-Национале. Она забыла повернуть на излучине канала и влетела прямо в воду.

— Это был 1930 год, День дерби, — сказал я, припоминая.

Кен был поражен.

— Откуда ты знаешь?

— У меня хорошая память на тривиа, — это было задумано как шутка, но я понял, что в ней большая доля правды. — А тривиа, — напомнил я, — по-латински буквально означает «три дороги». Там, где встречались три дороги, римляне выставляли таблички с новостями — краткими сообщениями о недавних событиях.

— Боже правый… — удивлялся Кен.

Я засмеялся.

— А что после случая с пороком дыхания?

Он надолго задумался.

— Следующей была лошадь Нэгреббов, принимавшая участие в показательных прыжках. Лошадь, которая наколола себя. Я тебе рассказывал. Дома, во время тренировок она сломала один из барьеров и, когда я приехал, все еще оставалась на поле с деревянной щепкой в фут длиной, которую вогнала себе в заднюю ногу чуть выше колена. Из ноги лилась кровь, а лошадь была возбуждена и старалась избавиться от двух людей, удерживавших ее за гриву. Один из них был конюхом, а вторая — девушка, которая ехала верхом. Она была вся в слезах, что могло только навредить животному. Лошади сразу чувствуют, когда их хозяин встревожен, и реагируют аналогичным образом. Эти животные чуют страх. Они очень восприимчивы. Девушка боялась, что лошадь придется усыпить, а ее папаша прыгал вокруг меня и орал: «Сделайте же что-нибудь!» — чем тоже беспокоил пострадавшую. Они сами довели ее до такого состояния, что сначала мне пришлось ввести ей транквилизатор и подождать, пока она успокоится, что само по себе не очень хорошо. В конце концов я заставил старика Нэгребба увести свою дочь в дом, так как мне вполне было достаточно помощи конюха. Потом я извлек из ноги щепку и внимательно изучил полученные повреждения. К счастью, задеты были только мышцы. Щепа повредила несколько крупных кровеносных сосудов, но не затронула ни одной вены или артерии. Я почистил и зашил рану, наложив прочный шов. Скобки, которые мы использовали, когда оперировали кобылу, для такой раны не годятся. Я сказал Нэгреббам, что нога на некоторое время воспалится и распухнет, но с помощью антибиотиков она должна благополучно зажить. А через неделю я сниму швы. Они хотели, чтобы я пообещал им, что нога будет как новенькая, но разве я мог? Я не знал этого наверняка. Более того, я очень сомневался, но огорчать их тоже не хотел. Я сказал, что должно пройти какое-то время.

Кен замолчал, окунувшись в воспоминания.

— И, как я уже рассказывал, нога благополучно заживала. Я несколько раз приезжал к ним. Снял швы. Дело подходило к концу. Потом мне вдруг позвонили и попросили срочно приехать. Нога раздулась, и бедное животное не могло подняться. Пришлось привезти ее сюда, и уже здесь прооперировать, так как я боялся, что воспалительный процесс заденет сухожилие. Но, как я уже рассказывал, сухожилие к тому времени отошло от кости. Уже ничего нельзя было поделать. Я никогда еще не сталкивался с таким тяжелым случаем. Я попросил Кэри приехать и взглянуть на лошадь, потому что мне казалось, что Нэгребб скорее поверит ему, чем мне. Ведь нам ничего не оставалось, как усыпить лошадь, а она очень славилась в округе. Нэгребб застраховал ее, и мы сообщили страховым агентам, что лошадь нельзя спасти. Они дали свое согласие на усыпление, и я сделал необходимую инъекцию. Вскоре после этого старик Нэгребб начал сетовать, что это я каким-то образом сам повредил сухожилие, когда вынимал щепку. Но я-то знаю, что это не так.

Кен замолчал и открыто посмотрел на меня.

— Я хочу рассказать тебе одну вещь, я ведь обещал, что ничего не скрою. Только не считай меня сумасшедшим.

— Ты не безнадежен, — сказал я.

— Так вот, я буквально заболел этой лошадью, все думал, что же могло произойти с сухожилием. И наконец я понял, что послужило причиной.

— И что же? — спросил я. — Есть такое вещество, называется коллагеназа, — он тяжело глотнул. — После инъекции, скажем, двух кубиков коллагеназы в сухожилие результат был бы аналогичным. — Что ты имеешь в виду? — Речь идет о ферменте, разрушающем коллаген, из которого состоят сухожилия и хрящи.

Я пристально посмотрел на Кена. Он в ответ вопросительно посмотрел на меня.

— Ты не сумасшедший, — успокоил его я.

— Но коллагеназу просто так не купишь в магазине, — продолжал Кен. — Ее поставляют химические предприятия, и она используется только в лабораторных исследованиях. Это довольно опасное вещество. То есть оно разрушает и сухожилия человека. Уж лучше не пытаться вкалывать его себе в вену.

«О Господи», — подумал я.

— Коллагеназу можно купить в концентрированном виде, в маленьких пузырьках, — сказал Кен. — Я узнавал. Достаточно одного кубика воды, чтобы довести ее до нужной концентрации. Потребуется только очень маленькая игла.

«О Господи», — снова подумал я.

— О чем ты думаешь? — спросил Кен.

Я думал о том, что он попал в серьезную переделку, но вслух сказал:

— Продолжай.

— Не забудь, — сказал он, — что в промежутках между этими случаями у меня были десятки других лошадей — скаковых, охотничьих и так далее — и с ними все было в порядке. На каждый несчастный случай приходилось много успешных операций. Несколько раз нам присылали пациентов из других ветлечебниц, и ни одно животное не погибло. Когда я рассказываю о смертельных исходах, то можно подумать, что все они происходили один за другим.

— Я понимаю.

— Так-то. Следующей была лошадь, которая скончалась в боксе интенсивной терапии. Я рассказывал тебе о ней сегодня утром.

Я кивнул. Он, похоже, не собирался повторять свой рассказ, но я спросил:

— Кто был владельцем?

— Один парень по фамилии Фитцуолтер. Порядочный человек. Он отнесся к этому философски и меня не винил.

— У тебя есть какие-то соображения на этот счет? Или ты считаешь, что эта умерла естественной смертью?

Он тяжело вздохнул.

— Я провел анализ крови этого жеребца, но я слишком поздно взял пробу. Результат неизбежно был бы отрицательным.

Я внимательно посмотрел на его бледное взволнованное лицо.

— Даже если результат был отрицательным, у тебя ведь есть какие-то подозрения?

— Подозрения есть уже хотя бы потому, что это случилось.

Такой ответ казался резонным в сложившихся обстоятельствах.

— Вскоре после этого случая от Макинтоша поступила вторая лошадь и тоже скончалась на операционном столе, как и первая. — Он покачал головой. — Только тогда мне пришла в голову мысль об атропине. Зрачки были расширены, понимаешь? Я не обратил на это внимания в первый раз или же просто не придал значения, потому что еще не было оснований для подозрения.

— Ты прав, — вздохнул я.

— Потом, в четверг, в день твоего приезда мы потеряли лошадь Иглвуда, случай с берцовой костью. Симптомы те же. Остановка сердца и падение давления. Перед операцией я взял кровь для анализа, а Оливер еще раз сделал это, когда стало ясно, что лошадь нельзя спасти. Но результатов мы уже никогда не узнаем, потому что тесты лежали в холодильнике в лаборатории сгоревшего здания. Я собирался послать их для анализа в специализированную лабораторию.

— Скажи, были ли какие-нибудь существенные отличия в случаях с двумя лошадьми Макинтоша от той операции, которую ты проводил при мне, если не считать отсутствия физического нарушения проходимости кишечника?

— Никаких, кроме того, что вместо тебя была Белинда. Скотт занимался наркозом, а Белинда готовила инструменты. Мы всегда так работаем.

— Втроем?

— Не всегда. Бывает, присутствует кто-то еще. Например, Люси помогает во время операций на пони. Часто ассистирует Оливер. Я, в свою очередь, помогаю Джею с коровами и быками. Кэри всегда следит, чтобы все шло как нужно. Он при необходимости может вмешаться, но последнее время он работает только с мелкими животными. Айвонн, несмотря на все ее кокетство, замечательный тонкий хирург, приятно смотреть, когда она работает. Я видел, как она, словно играя в разрезную головоломку, по частям собирала кошек и собак, попавших под машины. Однажды ей принесли любимца одного мальчика — маленького кролика. Она под микроскопом пришила ему обратно лапку. Прошло немного времени, и крольчонок уже прыгал по клинике. — Кен помолчал. — Клиника всегда была нашей гордостью и радостью, понимаешь? Не всякая ветлечебница располагает таким хорошим оборудованием. Поэтому к нам часто обращаются за помощью наши коллеги из других клиник.

— Давай вернемся к четвергу, — сказал я. — К тому времени все вы почувствовали неладное и дрожали над каждой операцией, так?

Он молча кивнул.

— Поэтому вы все проверяли дважды. С вами был Оливер. Вы оперировали на конечности, а не на брюшной полости. Постарайся вспомнить все до мельчайших подробностей, начиная с того момента, как привезли лошадь. Смотри, ничего не Упусти. Не спеши. Я подожду. У тебя есть время.

Кен не спорил. Пока он думал, я следил за ним, замечая мельчайшие движения мускулов его лица, видя, как он переходит от одной процедуры к другой. Потом он покачал головой, нахмурился и огорченно откинулся на спинку стула.

— Ничего, абсолютно, — отрезал Кен. — Ничего, кроме… — Он замолчал в нерешительности, неуверенный в своей догадке.

— Кроме чего? — спросил я.

— Видишь ли, Оливер следил за экраном, как ты. Пару раз я тоже поглядывал на него. Сейчас я не могу поклясться, но мне показалось, что кривая электрокардиографа — линия, которая отражает частоту пульса, — несколько изменилась. Стоять и следить за ней я не мог. Может, мне и следовало это сделать. А потом, конечно, кривая заметно изменилась, так как была нарушена работа сердца. — Кен нахмурился, серьезно задумавшись. — Мне нужно будет кое-что проверить.

— Здесь? — спросил я, оглядываясь.

— Нет, дома. Все мои книги дома. И слава Богу, что они там. Кэри держал свои у себя в кабинете, и все мы могли ими пользоваться, если наталкивались на что-то такое, в чем мы сомневались. То, что не унес пожар, уничтожила вода, — он покачал головой. — Некоторые из тех книг невозможно будет заменить.

— Не повезло вам, — сказал я. — И на этом неприятности не закончились. — Во всяком случае, еще предстоит опознать труп, который обнаружили вечером.

Кен устало потер ладонями лицо.

— Поехали в Тетфорд.

— Ладно. Но, Кен…

— Что?

— До тех пор, пока они не выяснят, чье это тело, не ходи один по темным улицам.

Кен удивленно посмотрел на меня. Он как-то не задумывался над тем, что найденный труп может служить сигналом опасности.

— Это наверняка поджигатель, — возразил он.

— Возможно. Но зачем ему понадобилось устраивать пожар?

— Понятия не имею. Этого никто не знает.

— У меня складывается впечатление, что поджигатель сам не знал, что начнется пожар, до тех пор, пока уже ничего нельзя было поделать.

— Почему ты так считаешь?

— Растворитель, краска — они почему-то оказались там. Если бы ты собирался поджечь здание, разве ты решился бы бросить спичку, зная, что вокруг полно легковоспламеняющихся веществ?

Он подумал и сказал:

— Пожалуй, нет.

— Так что будь осторожен.

— Знаешь, ты напугал меня.

— Вот и хорошо.

Он пристально посмотрел на меня.

— Не ожидал, что ты окажешься таким…

— Каким?

— Таким… таким пронырливым.

Я криво улыбнулся.

— Как коварная игла? Но ведь никто из нас не может всего упомнить. Мы не сразу придаем значение многим серьезным вещам. Понимание, что ты запомнил что-то важное, часто приходит неожиданно и с большим опозданием. Поэтому, если ты вспомнишь что-нибудь такое, что упустил из виду, обязательно расскажи.

— Хорошо, — сказал он твердо, — расскажу.


Викки старалась изо всех сил понравиться Жозефине, матери Кена. Но, что правда, то правда — у них были несовместимые характеры. Викки, порывистой, щедрой, внутренне молодой, несмотря на седину, приходилось искать общий язык с обидчивой, скромно одетой, угловатой женщиной, для которой неодобрительное отношение к тому, что ее окружало, было привычкой. Белинда, отбывающая срок изгнания в кухне решила подзарядиться стаканчиком «Кровавой Мэри» (чтобы успокоить нервы и перестать визжать как сказал Кен, который и приготовил для нее напиток). Стаканчик возымел свое действие, и Белинда заметно подобрела. Мы с Грэгом разговаривали о том о сем, не произнося ничего такого, что стоило бы запомнить. Наконец все уселись за стол и принялись за жареного ягненка с картофелем, горошком, морковью и подливой. Признаться, я уже стал забывать о существовании подобных блюд. За столом все были настолько увлечены процессом поглощения пищи — передавали, подливали, подклады-вали, — что я счел возможным безо всяких прелюдий заговорить на тему блестящей работы Кена, встреченной подозрительной неблагодарностью хозяина кобылы.

— Уникальный человек, — сказал я. — Винн Лиз, так, кажется, его зовут. Он мне ужасно не нравится.

Жозефина Макклюэр, сидевшая рядом со мной, отвлеклась от вилки с аппетитным кусочком, который она собиралась положить себе в рот, и посмотрела на меня. Я как ни в чем не бывало продолжал:

— Он проявил удивительное равнодушие к своей лошади. Ему было наплевать на нее. У меня даже сложилось впечатление, что он желал ее смерти.

— Это невозможно! Такая бессердечность! — воскликнула Викки.

Жозефина Макклюэр положила в рот свой кусочек.

— У некоторых это от рождения, — сказал я.

Кен в очередной раз рассказал о том, как он получил разрешение на операцию от жены Винна Лиза. Он улыбнулся:

— Он сказал, что я не мог разговаривать с его женой посреди ночи, так как она всегда принимает снотворное.

Жозефина Макклюэр язвительно вставила: — Быть женой Винна Лиза — тут без снотворного не обойдешься.

«Вот ты и завелась, уважаемая», — подумал я и в один голос с другими присутствующими спросил почему.

— Кен, — сурово обратилась она к сыну, — ты не говорил мне, что делал какую-то работу для Винна Лиза. Одно это имя! То, что он вытворял, в голове не укладывается. Я думала, он уехал за границу. Держись от него подальше.

Кен уязвленно ответил: — Я не знал, что вы с ним знакомы.

— Я с ним не знакома. Я его знаю. Это не одно и то же.

— А что вы о нем знаете? — спросил я, придав своему голосу такую проникновенность, на какую только был способен. — Расскажите нам.

Она фыркнула.

— Он издевался над лошадьми, и за это его отправили в тюрьму.

Викки издала возглас, полный ужаса, а я спросил — Когда?

— Много лет тому назад. Возможно, лет сорок. Был ужасный скандал, потому что его отец был мировым судьей.

Кен, открыв рот, уставился на нее.

— Ты никогда не говорила мне об этом.

— Не было повода. Я много лет не слышала его вмени. Уж забыла и думать. К тому же он уезжал. Но если этот ваш владелец был так бессердечен наверняка это он и есть. Не так уж много людей носят имя Винн Лиз.

— У вас хорошая память, — сказал я.

— Я ей горжусь.

— А еще у Кена были неприятности с Роном Апджоном, — сказал я. — А о нем вы никаких скандальных историй не знаете?

— Ронни Апджон? — Она слегка нахмурилась. — Мой муж был с ним знаком. И с его стороны было глупо упрекать Кена, что та лошадь выиграла скачки. Кен мне рассказывал.

Я старался ее разговорить: — Он все еще работает? Наверное, у него есть партнеры?

— А, вы имеете в виду старого господина Трэверса? Нет, он был партнером отца Ронни.

Я затаил дыхание. Жозефина отрезала кусочек мяса и положила его себе в рот.

— Я прослушал, — сказал Кен. — О чем вы говорили?

— Старик Трэверс, — продолжала его мать, — был большим бабником.

Викки поразил контраст между высокомерностью Жозефины и скудностью ее словарного запаса. При слове «бабник» Викки едва не рассмеялась. Но Жозефина говорила серьезно. Грэг, наверное, улыбаясь про себя, подумал, что Жозефине уже нечего бояться бабников. Но когда-то она была молодой и счастливой женой и, несмотря на складочки вокруг рта, многое от той женщины оставалось в ней и сейчас.

— Апджон и Трэверс, — задумчиво произнес я. — Да, они работали вместе. — Жозефина продолжала бесстрастно пережевывать свой кусочек. — И чем они занимались? — спросил я.

— Не знаю. Что-то связанное с финансами. — В ее голосе можно было прочесть, что финансы ее ничуть не интересуют. — Насколько я знаю, ронни Апджон не работал ни одного дня в своей жизни. Его отец и старик Трэверс не имели постоянного дела.

— Вы столько можете рассказать! — восхищенно заметил я. — А имя Иглвуд ничего вам не говорит?

— О, нет, только не Иглвуды! — взмолилась Белинда.

Жозефина злобно посмотрела на свою будущую невестку и сказала такое, от чего у всех кусок в горле застрял: — Надеюсь, вы лучше, чем эта девка Иззи. Белинда не могла не согласиться, тем не менее была ошарашена. Ей высказали комплимент, который можно было расценивать как удар ниже пояса.

— А что не так с этой Иззи Иглвуд? — спросил я Жозефину.

— Дело в ее матери.

Викки чуть не подавилась горошком, и Грэг постучал ее по спине.

Когда переполох улегся, я спросил: — И что же у нее за мать?

Жозефина поджала губы, но не могла удержаться, чтобы не посплетничать на эту тему. Она выпалила:

— Мать Иззи была и есть шлюха.

К счастью, в тот момент Викки успела проглотить свой горошек. Она довольно улыбнулась и сказала Жозефине, что давно не получала такого наслаждения от приема пищи. Бледные щеки Жозефины слегка порозовели.

— Мама, не будь такой, — возмутился Кен. — Иззи не виновата, что у нее такая мать.

— Наследственность, — мрачно парировала Жозефина.

— А как звали ее мать? — ненавязчиво поинтересовался я.

— Рассет Иглвуд, — с готовностью ответила Жозефина. — Дурацкое имя. Иззи, конечно, ее внебрачная дочь.

— Перестань, — взмолился Кен. Он посмотрел на меня: — Послушай, смени тему.

Я сделал ему одолжение: — А как насчет Зои Макинтош?

— Кого? Ах, да. Эта должна была родиться мальчиком. Насколько мне известно, она никогда не пыталась строить глазки Кену.

— Я имел в виду… — Я покачал головой. — То есть не порадуете ли вы нас какой-нибудь скандальной историей о ней самой или о ее семье?

— Отец у нее, говорят, двинулся, если это можно назвать скандалом. Он всегда был негодяем. Говорят, что букмекеры ему приплачивали за то, что он сообщал им, когда его жоккей собирается придержать принадлежавшего ему фаворита.

— Это интересно, — увлеченно отозвалась Викки.

— Но жокей-клуб так этого и не доказал. Макинтошу удалось выкрутиться. Я слышала, что несколько месяцев назад он потерял много денег. Никогда бы не подумала, что можно потерять деньги, повысив арендную плату, но со многими в округе это случилось. И мне их не жаль, не нужно было жадничать.

— А что произошло? — спросил я.

— Я точно не знаю. Мой сосед, например, потерял все. Он сокрушался: «Никогда не давай взаймы. Я помню, как он это говорил. Ему пришлось продать свой дом.

— Бедняга, — сказала Викки. — Нужно было быть осторожнее.

— Даже миллионеры совершают ошибки, — сказал я.

Жозефина фыркнула.

— А что вы знаете о семье Нэгребб? — спросил я.

— Если не ошибаюсь, их девчонка принимает участие в показательных прыжках. Я как-то видела ее по телевизору. Кен наблюдает ее лошадей.

— А… Фицуолтер?

— Никогда о нем не слышала.

— Она доела все, что было на тарелке, аккуратно сложила нож и вилку и повернулась к Кену. — Этот человек, Нэгребб, — спросила она, — это не он был замешан в истории о жестоком обращении с лошадьми во время тренировок?

Кен кивнул.

— А что он сделал? — спросил я.

— Он бил их по ногам палкой, когда они прыгали, чтобы заставить их прыгать как можно выше, — ответил Кен. — Это трудно доказать. Лошади, принимающие участие в показательных прыжках, часто сбивают ноги, как и стиплеры. У лошадей Нэгребба всегда были ссадины на ногах. Но, после того как он получил предупреждение, это случается все реже и реже.

Белинда сказала: — Дочь Нэгребба клялась, что он этого не делал.

Кен улыбнулся: — Она слушается его беспрекословно. Она ведь выступает с его лошадьми и хочет победить, а папаша учит, как этого добиться. Нет, она не станет на него стучать.

— В каком порочном мире мы живем! — печально вставила Викки.

Отец как-то сказал: «Определенная доля зла яляется нормой. Абсолютная добродетель — это аберрация». — «А что такое аберрация?» — спросил я. «Посмотри в словаре, лучше запомнишь. Аберрация — это отклонение от общепринятых норм. Принимай мир таким, какой он есть, — сказал он, — и постарайся понять, сможешь ли ты сделать его лучше. Работая за границей, лги, если это необходимо для блага твоей страны». Эти обрывочные мысли были прерваны неожиданным пониманием того, что я, как и дочь Нэгребба, в юности находился под сильным влиянием своего отца.

Когда обед закончился, я покинул Тетфорд и отправился в Риддлзкомб. Хотелось увидеть, все ли я помню. Перед глазами проплывали лишь смутные картины. Но когда я приехал на место, то удивился, насколько все оказалось знакомым. Почта, гараж, пабы — все оставалось на месте. Время не разрушило коттеджи, не изменило каменные дома. Пруд, в который я бросал камешки, теперь высох. А небольшое деревце, на коре которого я вырезал буквы «П.П.», теперь превратилось в великана с раскидистой тенистой кроной. Я припарковал машину и решил пройтись пешком, вспоминая всех тех, кто жил здесь и кто теперь умер или уехал. Казалось, я очутился в затерянной стране, которая в течение двадцати лет стояла, пересыпанная нафталином. Небольшой магазинчик «Хенли» все еще продавал разноцветные леденцы и комиксы. Козырек навеса на автобусной остановке по-прежнему был покрыт рисунками и надписями, предупреждавшими о большом штрафе за мусор. Требовались добровольцы для отстройки игрового павильона. Все в поселке оставалось знакомым, хотя красная телефонная будка исчезла, а на месте старого дома, где жил врач, появилось новое здание медпункта. Нетронутая столетиями, не говоря уже об этих двадцати годах, стояла небольшая древняя церквушка, в которую я ходил на Рождество, но не чаще. Она стояла, по-прежнему окруженная невысокой каменной изгородью, за которой простирался небольшой газончик, а дальше — несколько покрытых мхом памятников безымянных могил. От нее по-прежнему исходил дух немеркнущей надежды и вечной жизни. Я подумал, что в дни признания нормальной дозы зла церквушка должна быть закрыта между службами. Я прошел по ведущей в глубь двора усыпанной фавием дорожке, ни на что особо не надеясь, но, к моему удивлению, старая щеколда звякнула, и тяжелая дубовая дверь подалась. Я снова очутился в мире, где пахло старыми псалтырями, подушечками для коленопреклонения и алтарными цветами — всем тем, что я считал присутствием Божьим, когда мне было шесть лет.

Когда я вошел, пожилая женщина, поправлявшая стопку псалтырей, оглянулась и сказала:

— Вы рано. Вечернее песнопение только через три часа.

— А можно, я пока просто побуду здесь, — спросил я.

— Отчего же нет, — сказала она, — если только не будете шуметь.

В моем распоряжении было десять минут, а потом она собиралась уйти и выключить свет. Я присел на скамью и некоторое время наблюдал за женщиной, пока она вытирала на кафедре пыль, пробегая влажной тряпкой по медной ограде, над которой возникал бюст викария, и монотонным голосом он читал непонятные стихи, гулким эхом отдававшиеся в зале, и которую я воспринимал как ширму кукольного театра.

«Помолиться сейчас было бы в самый раз», — подумал я, но, давно разучившись это делать, я редко чувствовал в себе подобную потребность. Пусть церковные стены и оказывали духовную поддержку, однако, чтобы ее получить, нужна была тишина и много времени, а за десять минут этого не достигнешь. Я обошел церковь и снова прочел маленькую медную табличку, едва заметную снизу: «Пол Перри», даты жизни и смерти, «Покойся с миром». Мама уговорила викария поместить ее здесь, несмотря на то что Пол Перри жил в Ламбурне. Каждое Рождество мама посылала табличке воздушный поцелуй. Хотя сейчас я этого и не сделал, я все же пожелал добра юному наезднику, который подарил мне жизнь.

Я поблагодарил старушку.

— Ящик для пожертвований у входа, — сказала она.

Я снова поблагодарил ее, заплатил дань своему прошлому и пошел дальше, вдоль дороги к домику, в котором мы когда-то жили. Конечно, он казался маленьким и выглядел бедным родственником среди других домов поселка. Краска выцвела, сад был пустым, но опрятным. Ворота, на которых я любил раскачиваться, и вовсе отсутствовали. Я остановился и засомневался, стоит ли входить во двор. Там, наверное, живут совсем другие люди, и мне придется объяснять, кто я. В конце концов я направился обратно к машине, решив более не тревожить свои воспоминания. Однако, прежде чем уезжать, я хотел заглянуть в конюшни Иглвуда. Воскресный вечер считался запретным временем для посещения конюшен скаковых лошадей, но я все же оставил машину снаружи и вошел во двор в надежде, что кто-то увидит меня из окон. Я старался производить впечатление безобидного заблудившегося туриста. Не успел я сделать и шести шагов внутрь двора, как был остановлен властным голосом:

— Да? Чем могу помочь вам?

Я обернулся. Голос принадлежал худенькой сорокалетней женщине в джинсах и свитере, стоявшей на стремянке и крепившей к стене конюшни табличку, которая белыми буквами на свежелакированном дереве предупреждала: «Лошадей не кормить!»

— Э-э-э… Я бы хотел поговорить с мистером Иглвудом, — нашелся я.

— О чем?

Я прокашлялся.

— О страховке, — это было первое, что пришло мне в голову.

— Нашли тоже время для подобных разговоров. К тому же у нас есть все необходимые страховки. Наклонив голову, она полюбовалась табличкой, удовлетворенно кивнула и спустилась со стремянки. Еще две такие же таблички стояли внизу у стены.

— Я насчет страховки лошадей, — сказал я, начиная понимать цель своего визита.

— Уходите, а? Вы напрасно теряете время.

Легкое дуновение ветра сделало еще более прохладным и без того нежаркий февральский день и набросило ей на лицо прядь густых рыжеватых волос. По тому, как она убирала волосы, было ясно: она уверена, что выглядит хорошо. Ее жизненная энергия и природный магнетизм создавали вокруг нее особое поле. В тот момент она показалась мне очень привлекательной. Она взяла лестницу в одну руку, а другой попыталась захватить обе таблички. Одна из них выскользнула, но я успел ее подхватить.

— Спасибо, — коротко бросила она. — Вы можете помочь мне ее поднести, но это позволит вам проникнуть не дальше противоположной стены.

Улыбнувшись, я проследовал за ней через двор, где из старой кирпичной стены на высоте человеческого роста торчали два штырька. Установив стремянку, она поднялась на несколько ступеней и начала двигать табличкой до тех пор, пока штырьки не вошли в пазы. Табличка стала на место, и женщина, выразив свое одобрение формальным кивком, спустилась на твердую землю. Потом, протянув руку за следующей, которую я все еще держал, сказала:

— Спасибо. Дальше я сама справлюсь.

— Я помогу вам — отнесу табличку.

Она пожала плечами и прошла через арку в маленький задний дворик, а я поспешил за ней. Я знал, где хранилось сено и как через маленький люк в потолке попасть на чердак. И как потом подглядывать оттуда за конюхами, которые не подозревали, что мы с Джимми сидим и исподтишка следим за ними. Самое страшное, что они делали, так это мочились в стойлах, нас же с Джимми захватывала сама тайна нашего присутствия. Третье требование «Лошадей не кормить!» также было повешено на видном месте на заранее вбитые штыри.

— Раз в четверть у нас бывают школьные экскурсии, — объяснила она. — Мы принимаем меры, чтобы маленькие разбойники не скармливали животным сладости. Я их всегда пугаю, что они могут остаться без пальцев. Они, правда, все равно не слушаются. — Она смерила меня с головы до ног взглядом, который, словно рентген, видел насквозь мое тело и мысли. — Какая страховка?

— Против смерти.

Она покачала головой: — Мы этого не делаем. Этим занимаются хозяева.

— Может быть, мистер Иглвуд…

— Он спит, — перебила меня она. — А я финансовый менеджер. Когда хозяева хотят застраховать лошадь, мы направляем их к страховому агенту. Бесполезно связываться с мистером Иглвудом. Подобные вопросы он предоставляет решать мне.

— В таком случае… не могли бы вы мне подсказать, был ли застрахован жеребец Винна Лиза, который умер здесь в сентябре?

— Чего!

Я не стал повторять вопрос, но видел, как всевозможные догадки промелькнули у нее в голове одна за другой.

— Или, может, вы знаете, — продолжал я, — не была ли застрахована лошадь, погибшая во время операции на дыхательных путях? И, э-э-э… В прошлый четверг тоже была операция со смертельным исходом. Меня интересует, задолго ли до операции эта лошадь расколола кость? Она, словно не веря своим ушам, молча уставилась на меня. — У Кена Макклюэра серьезные неприятности, — сказал я. — И я не думаю, что это его рук Дело.

К ней вернулся дар речи, который нашел выражение в не столько сердитом, сколько любопытном вопросе: — А кто вы, собственно, такой?

— Друг Кена.

— Полицейский?

— Нет, друг. Полиция редко интересуется на первый взгляд обычными смертями лошадей.

— Как вас зовут?

— Питер Дарвин.

— Родственник Чарлза?

— Нет.

— И вы знаете, кто я? — спросила она. — Дочь мистера Иглвуда? — осторожно предположил я.

Я постарался убрать с лица всякое подобие улыбки, но она, должно быть, знала о своей репутации: — Что бы вы обо мне ни слышали, — строго сказала она, — не думайте обо мне плохо.

— Я и не думаю.

Она, казалось, была удовлетворена. А что касается меня, то я говорил правду.

— Если вы знакомы с Кеном, то должны знать, что он пытался ухаживать за моей дочерью, — заявила она.

— Она ему очень нравится, — сообщил я.

Рассет скептически пожала плечами: — Иззи влюбилась в него по уши. Глупая маленькая сучка. Ей всего семнадцать — в два раза моложе его. Он обращался с ней вполне порядочно. Девчонка просто переросла.

— Он не любит, когда плохо отзываются о ней… или о вас.

Она протестировала услышанное на цинизм, но, казалось, осталась довольна.

— Здесь ветрено, — сказала она. — С минуты на минуту придут конюхи для вечерней уборки и начнут галдеть. Отец скоро выйдет. Почему бы нам не пройти в дом и не поговорить спокойно? Не дожидаясь моего согласия, она, подхватив стремянку, повела меня не в большой дом, а в маленькую двухэтажную пристройку, где, по ее словам, жила она сама.

— Иззи ушла в музыкальную школу. Она такая увлекающаяся! Постоянно сообщает, что встретила идеального мужчину. Но идеальных мужчин в мире не существует.

Что касается интерьера, вкус ее нашел отражение в антикварной мебели с классической, ультраконсервативной обивкой в холодной цветовой гамме и горячем центральном отоплении. На стенах — оригинальные полотна, в основном с изображениями лошадей. В целом внешнее убранство производило впечатление привычного расслабленного богатства. Хозяйка предложила мне кресло, а сама села в другое — с противоположной стороны от камина, скрестив свои облаченные в голубое ноги. Под рукой, на маленьком столике удобно расположились телефон и записная книжка.

— Я не собираюсь иметь дело с Винном Лизом, если только в этом не будет прямой необходимости, — сказала она. — Мы больше не тренируем его лошадей, и ноги его здесь не будет. Я не понимаю, почему отец связался с ним, зная его репутацию. Но жеребец умер от припадков? Или Кену пришлось усыпить его?

— Кен говорил, что жеребец не был застрахован. А вы не знаете насчет двух других?

— Ничего об этом не слышала.

Рассет подняла трубку телефона, нашла в записной книжке номер, нажала ряд клавиш и вскоре уже говорила с хозяином лошади, перенесшей операцию на дыхательных путях. Разговор казался теплым и дружелюбным, и, как выяснилось, лошадь не была застрахована. Аналогичная беседа состоялась с владельцем лошади с треснувшей берцовой костью, и закончилась тем же результатом.

— Между несчастным случаем и операцией прошло три дня, — сказала Рассет. — Перелом произошел из-за перенагрузки на скачках. Сначала все как будто было в порядке, но на следующий день она начала хромать. Пришел Кен с переносным рентген-аппаратом. Отец поговорил с Кеном и Кэри, и они оба сказали, что лошадь можно спасти, стянув ногу винтами. Владелец согласился оплатить расходы, потому что лошадь была спокойной и надежной, и ее можно было отправить на конный завод, даже если ей больше не придется принимать участия в скачках. Эти две лошади просто погибли в клинике, они не были застрахованы. Отец, да и все остальные считают, что Кен проявил неосторожность, если не откровенную халатность.

Я покачал головой:

— Я видел, как он провел сложнейшую и ответственную операцию на жеребой кобыле, и знаю, что он не может быть неосторожным или небрежным. Он проверяет каждый свой шаг.

Некоторое время она сидела задумавшись.

— Вы что, серьезно считаете, что кто-то подстроил обе смерти? — спросила она.

— Пытаюсь это выяснить.

— А у Кена есть какие-то догадки?

— Пока нет.

— Но если не из-за страховки, то зачем было их убивать?

Я вздохнул. — Возможно, чтобы дискредитировать Кена.

— Но зачем?

— Он не знает.

Рассет задумчиво посмотрела на меня. «Если верить сплетням, то скольких же мужчин она успела осчастливить», — подумал я.

— Конечно, — наконец проговорила она, — кто-то другой мог застраховать тех лошадей помимо самого хозяина.

— Каким образом? — поинтересовался я.

— Когда-то мы работали с одним владельцем, который не оплачивал счета. В конце концов он задолжал нам кругленькую сумму. Но у него неважно шли дела, и он не мог найти денег. Его самым ценным имуществом была лошадь, которую мы для него тренировали. Мы могли отобрать у него лошадь в уплату долгов. Но нам бы пришлось продать ее, чтобы вернуть деньги. А отец надеялся, что она может выиграть Гранд-Националь и не хотел с ней расставаться. Вы слушаете?

— Да, — ответил я.

— Так вот, она должна была бежать в предварительном забеге. Но, вы ведь сами знаете, у лошадей часто бывают несчастные случаи, и мне было не по себе. Я застраховала ее на сумму, покрывающую ту, что задолжал нам владелец, но ему ничего не сказала.

— И что же, лошадь не умерла?

— Не на скачках. На них она одержала победу. Она погибла в автокатастрофе по пути домой.

Я сочувственно вздохнул. Рассет кивнула:

— Лошадь мы потеряли. А владелец был поражен, когда я призналась ему, что оформила страховку. Я сделала это от его имени, и он мог на законных основаниях забрать все деньги и не заплатить нам. Но он был честным человеком и вернул весь долг сполна. С другой стороны, я могла так и не сказать ему, что застраховала лошадь, и прикарманить деньги.

Я глубоко вздохнул. — Спасибо вам.

— Страховые агенты, — продолжала она, — могут сличить имя настоящего владельца с именем, записанным в полисе. Но даже в этом случае они не станут звонить каждому владельцу, чтобы убедиться, что он в курсе предстоящей страховки.

— Не станут, — уточнил я, — если только не заподозрят неладное.

— Ни одна страховая компания ни разу не обращалась к нам за подтверждением права собственности.

— Что ж, — сказал я, вставая, — не знаю, как вас и благодарить.

— Хотите выпить?

Я внимательно прислушался к полутонам и скрытым намекам в ее голосе, но не обнаружил оных.

— Неплохо бы, — согласился я.

— Скотч или вино?

— Все равно.

Она плавно встала, подошла к подносу с бутылками, стоявшему на столе, и вернулась с двумя стаканами, наполненными темным терпким бордо. «Вино под стать самой женщине, — подумал я, — зрелое, но сохранившее качество, грубоватое, но гармоничное».

— Вы давно знаете Кена? — спросила Рассет, снова опускаясь в кресло. Я подумал, что ответ: «Четыре дня» был бы неуместным, поэтому сказал:

— Я знаю мать его невесты немного больше, — что вполне соответствовало действительности, но было не совсем правдой.

— Белинда! — задумчиво произнесла хозяйка. — Эта медсестра, любящая покомандовать… Не самый лучший вариант.

— Она не так уж и плоха.

Рассет пожала плечами: — До тех пор, пока они счастливы вместе.

Я сделал глоток вина.

— Что-то они говорили о мальчике, который жил здесь когда-то. Джимми, кажется, так его звали?

Ее лицо смягчилось, и в голосе послышались нотки сожаления: — Мой младший братишка. — Она кивнула. — Он был настоящим маленьким сорвиголовой.

Мне очень хотелось попросить ее продолжать, но в воцарившейся тишине я не решался этого сделать.

Вскоре она заговорила сама: — Вечно носился по двору с одним мальчиком из поселка. Как-то они нашалили: бросали камни в проезжавшие поезда. Пришел полицейский и отчитал Джимми. А на другой день его сбил грузовик. Он так и умер, не приходя в сознание, — она с нежностью улыбнулась. — Странно, иногда кажется, что все это было только вчера.

— М-м…

— Я на десять лет старше Джимми. Отец всегда хотел иметь сына и так до конца не оправился после его смерти. Вдруг она встряхнулась: — Не знаю, зачем я вам это рассказываю.

— Потому что я вас сам попросил.

— И правда.

Меня одолевал соблазн сказать, что я и был тем самым мальчиком из поселка, но я понимал, что анонимность Питера Дарвина, дипломата, может сыграть мне на руку в раскрытии несчастий, преследовавших Кена, поэтому сдержался. Тут как раз Рассет поинтересовалась, чем я зарабатываю себе на жизнь, и я рассказал. Потом она принялась расспрашивать меня о Японии и о ее обычаях.

— Все, что только можно, сделано у них из дерева и бумаги, — начал я, — потому что деревья растут, умирают и вырастают снова. Это очень экономная, дисциплинированная нация, которая привыкла подавлять в себе всякие эмоции из-за нехватки места. Японцы живут в крохотных домишках, работают не покладая рук. Это страна с преобладанием мужского населения и особым пристрастием к гольфу, которому даже покровительствует их основная религия — синтаизм.

— Но вы говорите о них с уважением.

— Да. И с любовью. Там у меня осталось много друзей.

— А вы хотели бы вернуться туда?

— Если пошлют.

— Вы что же, всегда безропотно едете, куда вас посылают? — спросила она, забавляясь.

— Это условие моей работы, и для меня это нормально. Приходится ехать.

— Я бы так не смогла. Стоит мне одну ночь переночевать в номере гостиницы, как я уже корнями к нему прирастаю.

Рассет снова наполнила наши стаканы, задернула шторы и включила настольную лампу. За окном темнело, а мы все продолжали болтать. Я понимал, что мне пора уходить, но не мог сдвинуться с места. В ее поведении я тоже не видел ничего такого, что бы говорило: «Пора и честь знать». «Мудр тот человек, — подумал я, — который понимает, когда его соблазняют». Бутылка опустела и наступило время принятия решения. Она не делала открытого предложения, но к тому времени все свободное пространство комнаты буквально было наполнено всевозможными способами проявить инициативу. Я мысленно перебрал различные формы словесного приглашения и остановился на наименее сентиментальной, наименее похотливой, наиболее веселой и наиболее легко поддающейся отказу. В затянувшейся тишине, откинувшись на спинку кресла, я непринужденно спросил:

— Как насчет того, чтобы трахнуться?

Она рассмеялась: — Это профессиональный жаргон министерства иностранных дел?

— В посольстве на каждом углу можно услышать.

Я не ошибся, прочитав ее мысли. Она давно этого ждала.

— Запросто, — ответила Рассет. — Открывай шлюзы.

Я кивнул.

— Наверх, — скомандовала она, забирая у меня стакан.

Итак, мы с Рассет Иглвуд прекрасно провели время, занимаясь «ЭТИМ» долго и запросто. И, надо же, в самом деле — никаких трусиков в поле зрения!

## ГЛАВА 8

На следующее утро я поехал в клинику, чтобы встретиться с Кеном, но, как оказалось, он уехал на вызов к лошади с острым воспалением копыта.

Эти сведения я получил от Оливера Квинси, который занял свое излюбленное место в мягком кресле за столом.

— Потом, — сказал он, — у него по расписанию — операция по поводу запала, а днем — еще одна. Работенку опять подкинули соседские ветеринары, и это будет продолжаться, пока всем не надоест. Поэтому ждать тебе придется до тех пор, пока не завершится очередная катастрофа.

Он был не особенно приветлив: спинка кресла не откидывалась и не давала ему возможности развалиться с полным комфортом.

— У тебя что, есть претензии к Кену? — поинтересовался я.

— Ты их прекрасно знаешь. У него руки из задницы растут.

— Он хороший хирург.

— Был когда-то. — Он осуждающе посмотрел на меня. — Ты всего лишь раз видел, как он оперирует. Что ты знаешь? И вообще, не тебе судить. Если он такой хороший хирург, почему же та лошадь с переломом умерла в прошлый четверг?

— Но ты же там был. Разве ты не мог это предотвратить?

— Конечно, нет. Это не мое дело. Я никогда не лезу в чужие дела.

— А почему лошадь умерла, как ты думаешь? Он опять уставился на меня, но не ответил.

Если он и знал что-то, то не хотел говорить. И Кену ничего не сказал, даже если знал, как предотвратить эту смерть. Я был не в восторге от его общества и поплелся назад на стоянку, где немного поглазел на поток посетителей с мелкими животными, которые шли на прием и возвращались обратно.

Там работала Белинда: я мельком видел ее белый халат, когда она время от времени подходила к двери вагончика, чтобы помочь людям с кошками или собаками на руках одолеть ступеньки.

Полицейские установили заграждение вдоль задней стены сгоревшего здания как предостережение праздным зевакам. Вдалеке, на боковой аллее, представители официальных властей с подобающей им серьезностью, кропотливо и методично рылись повсюду в поисках чьей-то вины.

Возле конюшни я увидел Скотта — он выгружал из трейлера норовистую лошадь, которая раздувала ноздри и трясла головой. Мне показалось, что она не выглядит больной — столько в ней энергии и силы. Сопровождающий ее конюх отвел лошадь в один из пустых боксов и там запер, оставив верхнюю половину ворот открытой. Лошадь немедленно высунула голову, чтобы посмотреть, что же делается снаружи.

Я прошел мимо отъезжающего трейлера с конюхом и, приблизившись к Скотту, осведомился, все ли в порядке у племенной кобылы.

— Она идет на поправку, — ответил он. — Ее пришел навестить хозяин.

— Неужели? — Я был встревожен.

Скотт, не видя никакой опасности, лишь пожал плечами.

— Он имеет право. Она принадлежит ему. Верхняя створка ворот стойла, где содержалась кобыла, тоже была открыта, и я без промедления пошел и заглянул внутрь.

Винн Лиз критически обозревал большой живот кобылы, выпятив при этом свой зад так, что его живот казался ненамного меньше лошадиного. Подойдя к двери, я заслонил ему свет. Он вопросительно обернулся, на мясистом лице застыло выражение недовольства.

Если он и запомнил меня в то утро, то скорее всего решил, что я какой-нибудь помощник. Он тут же набросился на меня в своей обычной манере.

— Скажи Кэри, чтобы пришел сюда, — резко бросил он. — Мне это все не нравится.

Я повернул назад и спросил Скотта о местонахождении Кэри. Скотт ответил, что из вагончика тот поднялся в клинику, поэтому я пошел туда передать требование клиента.

— Что ему нужно? — спросил Кэри, спускаясь со мной вниз. — Вот зануда, пришел и капает тут всем на мозги!

Он зашел в бокс к кобыле, и до меня донеслись обрывки разговора о продлении курса антибиотиков, о снятии скобок и приближающемся рождении жеребенка. Пару минут спустя они оба вышли, судя по их виду, не в восторге друг от друга. Один уселся в «Роллс-Ройс» и уехал, а другой вернулся к своим пациентам. Скотт и я посмотрели на кобылу еще раз, и Скотт решил перевести ее в дальний бокс, чтобы освободить бокс интенсивной терапии для новых пациентов. Я увязался за ним и, пока он осторожно вел эту огромную жеребую махину, задал ему еще один вопрос.

— Когда во вторник умерла лошадь с переломом берцовой кости, ты не заметил ничего странного на экране? Я имею в виду электрокардиограмму.

— Я ничего такого не заметил. Все как и раньше. Никаких причин для беспокойства.

— Ну… а ты часто раньше следил за кардиограммой?

Это его задело.

— Даже очень. Послушай, Кен что, пытается переложить вину за смерть лошади на меня? Скажу тебе прямо — я ни при чем.

— Кен говорит, что ты очень хороший анестезиолог, — успокоил его я.

— И, кроме того, Оливер тоже смотрел на экран.

— М-м-м…

Я вспомнил, как сам наблюдал за кардиограммой. Я обращал внимание только на частоту и интенсивность сердцебиений, а не на форму волновых колебаний. Даже если бы она изменилась и стала похожей на кардиограмму утенка Дональда, я и тогда ничего бы не заметил. Звук сигналов был прежним, а если и были какие-нибудь слабые изменения, то даже Кен не придал им значения, пока я не напомнил ему об этом много дней спустя.

Скотт завел кобылу в стойло и запер нижнюю створку ворот. Пока я соображал, о чем бы его еще спросить, на стоянку влетел маленький белый фургончик и резко затормозил. Скотт пренебрежительно посмотрел на него и, легко перепрыгнув через загородку, подошел поприветствовать водителя.

— Извините, что задерживаем вас.

— Нет, ты послушай, парень, — водитель воинственно выпрыгнул из машины. — Вся моя жизнь — сплошные срочные вызовы, а взамен — никакой благодарности.

Тут из приемной выбежал Кэри в белом халате с таким видом, будто он еле дождался этой минуты и выразил водителю всю благодарность, которая тому причиталась.

— Отлично. Отлично. Молодец, — приговаривал Кэри, бегая у задней дверцы автомобиля. — Отнесите это в офис клиники. Там мы все распакуем и разложим.

Как выяснилось, в фургончике были лекарства на замену сгоревшим в аптеке. Это напомнило мне предыдущее утро в вагончике, и я подошел к Кэри поделиться с ним своими соображениями по поводу составления списка «утерянных» препаратов который требовался полиции.

— Я как раз подумал, — сказал я без особой убежденности, — а что, если вам попросить всех ваших поставщиков прислать копии заявок, скажем, за последние шесть месяцев или за любой другой период, тогда у вас была бы полная и точная картина того, что вы использовали ежедневно или еженедельно.

Он одарил меня таким долгим и рассеянным взглядом. Я уже было подумал, что он пропустил мои слова мимо ушей, но тут его взгляд вновь приобрел осмысленность, и он заинтересованно ответил:

— Неплохая мысль. Да. Полный список от всех поставщиков — и нам не нужно ломать мозги. Я не сразу понял, о чем это вы. Прекрасно. Пусть Кен и займется этим.

Он поспешил вслед за шофером, который с коробками в руках направился в клинику, а я удрученно подумал, что Кен не скажет мне спасибо за сверхурочную работу. Я последовал за ними в офис и обнаружил там Скотта, тщательно проверявшего каждый вновь прибывший ящик и сверявшегося с длинной, в несколько страниц, накладной.

Вклад Оливера Квинси в общее дело был практически нулевым. Он проворчал, что ждет порошок от глистов, без которого не может пойти на свой первый утренний вызов. Когда же порошок был распакован, он взял то, что ему нужно, и был таков. Кэри удивленно и разочарованно посмотрел ему в спину.

В это время как раз вернулся Кен. Он с довольным видом оглядел вновь пополнившиеся запасы препаратов и спросил:

— Лошадь с запалом уже прибыла?

— Она в боксе, — ответил Скотт. Кэри прочистил горло.

— К сожалению, я сказал ему… То есть мне пришлось пообещать хозяину, что я… э-э-э… буду присутствовать на операции.

— Вы хотите сказать, что сами будете оперировать? — спросил Кен.

— Нет, что ты. Только ассистировать. — Однако по его тону можно было понять, что это уже дело решенное.

Кен проглотил обвинение в непрофессионализме как еще одну горькую пилюлю в своей растущей цепи неудач и попросил меня тоже присутствовать, чтобы делать заметки.

Скотт был удивлен, а Кэри сказал, что в этом нет необходимости, но Кен стоял на своем.

— Пожалуйста, — обратился он ко мне, и я согласился. На том и порешили.

Вошла Люси Амхерст за какими-то лекарствами и дружески мне кивнула.

— Как продвигается расследование? — спросила она.

— Шаг за шагом, — ответил я. — Потихоньку.

— Какое расследование? — спросил Кэри.

— Разве вы забыли? — удивилась Люси. — Мы же вчера утром попросили его помочь Кену. Ах, да! — воскликнула она. — Вас же здесь не было.

Я подумал, что она вспомнила тот разговор по поводу Кэри, потому что ее щеки порозовели.

— Нам кажется, нет ничего страшного, если Питер выяснит что-то, что может помочь Кену, — продолжила она миролюбиво.

— Нет, конечно же, ничего страшного, — кивнул Кэри. — Я не против. Вперед! Сделайте все, что в ваших силах, детектив-любитель!

— Он на государственной службе, — сказала Люси.

— Сыщик, — добавил Скотт, употребив определение Джея Жардена.

Кэри, взглянув на меня, удивленно поднял брови. Потом заметил, что остатки лекарств уже, наверно, закончились, и вернулся к своим кошкам и собакам, напомнив Кену, чтобы тот позвал его, когда подготовится к операции.

— Какие остатки? — спросил Скотт после ухода Кэри, совершенно сбитый с толку.

— Это все бюрократизм, — ответил я. — Угу.

Люси (о мудрая женщина!) предложила Кену и Скотту сложить все лекарства в безопасное место, взяла то, за чем пришла, и последовала за Кэри.

— А вы отмечаете, кто и что берет? — поинтересовался я.

— Обычно да, — сказал Кен. — У нас есть журнал. Был. — Он вздохнул. — Но ты же знаешь, кучу лекарств мы возим с собой в машине. И я никогда не знаю точно, что у меня есть на данный момент.

Он решил разместить все на полках в одной из кладовых, потому что в шкафу для лекарств места уже не было, и я помог ему и Скотту таскать коробки и расставлять их в нужном порядке.

Я попросил Кена уделить мне примерно час, но из этого ничего не вышло. Он уселся в мягкое кресло и решил сделать заметки в истории болезни стиплера с диагнозом «ламинит». Кен как раз только что вернулся оттуда.

— Интересно получается, — сказал он, сделав паузу и глядя на меня, — они утверждают, что еще вчера лошадь была в полном порядке.

— Ну и что из этого? — спросил я.

— Мне это напомнило… — Он остановился, вздрогнул и медленно продолжил: — Ты заставляешь меня видеть все в ином свете.

«Продолжай в том же духе», — подумал я, но вслух выразился более осторожно:

— И о чем же ты подумал?

— О другой лошади Нэгребба.

— Кен! — Вероятно, мое нетерпение было настолько очевидным, что он передернул плечами и выложил мне свои соображения.

— У одного из стиплеров Нэгребба был ламинит…

— Что такое ламинит?

— Воспаление ламины, или тканевой перегородки между копытной частью и костью стопы. Иногда он распространяется на соседние ткани, иногда все обходится. Ноги лошади могут онеметь и не сгибаться. Если заставить ее двигаться, делать пробежки, то онемение пройдет, но потом все равно опять наступит снова. Итак, это случилось с одной из лошадей Нэгребба, и он до смерти надоедал мне советами по поводу ее лечения. Однажды прошлой осенью он опять вызвал меня. И на этот раз это была та же лошадь. Она лежала в поле буквально без движения. Нэгребб сказал, что он оставил лошадь пастись на всю ночь, так как было довольно тепло, а утром обнаружил ее в состоянии сильнейшего ламинита. Как я уже говорил, бедное животное не могло даже пошевелиться. Я предупреждал Нэггребба, чтобы не давал ей слишком много травы, так как лошади от этого может стать хуже, но он не послушал меня и оставил ее в поле. Я сказал, что мы могли бы попытаться спасти лошадь, но ее ноги просто разъезжались в разные стороны, да и прогноз был неутешительный. Нэгребб решил избавить ее от мук и тотчас же вызвал живодеров. Но сейчас, благодаря тебе… Хотел бы я знать… Даже Нэгребб не смог бы это сделать… Но то сухожилие…

— Кен! — воскликнул я.

— Да-да. Как видишь, можно довольно легко устроить лошади ламинит.

— Как?

— Нужно всего лишь засунуть зонд ей в пищевод и влить в желудок примерно галлон сахарного сиропа.

— Что?

Он предвидел этот вопрос.

— Растворите несколько фунтов сахара в воде, чтобы получился сироп. Большое количество сахара или любого другого углевода может вызвать очень сильный ламинит спустя несколько часов.

«Господи, — мысленно содрогнулся я. — Всех возможностей зла не перечесть».

— Полная противоположность инсулину, — сказал я.

— Что? Да, мне тоже так кажется. Но с инсулином это случилось у жеребчика Винна Лиза, когда он был у Иглвуда.

— Ты сказал, что засунуть зонд лошади в пищевод очень легко, но я бы, например, не смог.

— Для Нэгребба это пара пустяков. Он мог это сделать при помощи удавки. Это такое приспособление…

Я кивком дал понять, что знаю. Удавка представляла собой короткую веревочную петлю, закрепленную на маленьком колышке, которая обвязывалась вокруг мягкого кончика лошадиного носа и верхней губы. С такой удавкой любая лошадь стояла смирно, потому что малейшее движение причиняло ей нестерпимую боль. Я сказал:

— Если даже он так сделал, это недоказуемо. Кен уныло кивнул.

— Но ради чего?

— Страховка, — сказал я.

— Ты зациклился на страховке.

Я вытащил из кармана пару сложенных вдвое листков бумаги и попросил его просмотреть кое-какие списки.

— Нет-нет, не сейчас. Я просто хочу сделать эти записи перед операцией, я и так потратил впустую слишком много времени. Покажешь мне списки позже, ладно?

— О'кей. — Я наблюдал, как он торопливо что-то пишет, и попросил разрешения воспользоваться телефоном. Он молча указал на аппарат, и я позвонил в министерство иностранных дел, чтобы отметиться.

Я не сразу попал на нужного мне чиновника. Сообщив, что нахожусь в Англии, я поинтересовался, когда мне нужно явиться в Уайтхолл.

— Минуточку. — Было слышно, как зашелестели бумаги. — Так, Дарвин. Четыре года в Токио. В текущем отпуске на восемь недель. — Он прочистил горло. — И как долго вы уже в отпуске?

— Сегодня будет три недели.

— Чудесно. — Он вздохнул с облегчением. — Допустим… сегодня три недели. Прекрасно. Так и запишем.

— Большое спасибо.

— Не за что.

Улыбаясь, я положил трубку. Они мне дали на две недели больше, чем я ожидал, и это значило, что я могу поехать на Челтенхемские скачки, которые состоятся в последнюю из этих недель, и мне не нужно будет нарушать свой долг.

Кен закончил писать.

Я опять поднял трубку телефона.

— Можно еще один звонок, по-быстрому?

— Хорошо, давай, и начнем.

Я узнал в справочном телефон жокей-клуба, дозвонился и пригласил Аннабель.

— Аннабель?

— Да, по связям с общественностью.

— Подождите, не кладите трубку. Она оказалась на месте.

— Это Питер, — назвался я. — Как там японцы?

— Они сегодня уезжают.

— А что, если нам пообедать завтра в Лондоне?

— Завтра я не смогу Может, сегодня?

— Где мы встретимся? Ее это удивило.

— Ресторан «Дафниз» на Дрэйкотт-авеню.

— В восемь?

— До встречи, — сказала она. — Я должна бежать. — Она бросила трубку, и я даже не успел попрощаться.

Кен наблюдал за выражением моего лица.

— Подумать только — две хорошие новости за одно утро! Тебе везет, как кошке, что поймала золотую рыбку. — В нем вдруг проснулось беспокойство: — Ты же не уезжаешь?

— Пока еще нет. — Он не успокоился, поэтому я добавил: — Я не уеду, если будет нужна моя помощь.

— Я рассчитываю на тебя, — сказал он.

Я мог бы сказать, что все это очень похоже на поиски иголки в стогу сена, но ему от моих слов не стало бы легче. Еще я подумал, что ему не нужно так нервничать по поводу предстоящей операции. Несмотря на успешное лечение племенной кобылы, он все равно был бледным и подавленным.

Однако операция прошла гладко от начала и до конца. Кэри пристально наблюдал. Я тоже наблюдал и делал заметки. Скотт и Белинда двигались слаженно, как два спутника Кена. Брыкающуюся лошадь усыпили, придержали ей гортань и расширили ее, чтобы лошади легче дышалось.

Мы отошли на безопасное расстояние за ограждающую стену и наблюдали, как она отходит после наркоза. Скотт придерживал веревку, продетую в кольцо, чтобы лошадь стояла смирно. Она, пошатываясь, встала на ноги. Вид у нее был довольно жалкий, но тем не менее она была жива.

— Хорошо, — сказал Кэри, возвращаясь назад в офис. — Я пообещал позвонить ее хозяину.

Кен с грустным облегчением посмотрел на меня. Мы с ним стянули свои робы и предоставили Скотту с Белиндой убирать операционную и готовить ее к дневной операции, да еще и постоянно наведываться к пациенту.

— Ну, вашей работе не позавидуешь, — не удержался я от комментариев.

— Так у нас же штат не укомплектован. Парочка санитаров не помешала бы. А тебе не нужна постоянная работа?

Он и не ожидал никакого ответа. Мы пошли в офис, где Кэри давал подробный отчет, и, после того как он ушел, Кен наконец вспомнил о моем списке. Я вытащил его из кармана, весь смятый, и, разгладив на столе, дописал еще одну строку. Мы Уселись рядышком в кресла, и я объяснил ему мои записи.

— Список слева страницы, — сказал я, — это фамилии владельцев или тренеров, чьи лошади погибли при странных обстоятельствах, чтобы не сказать больше. Список справа — это… ну, в общем… ты поймешь.

Посмотрев на этот список, Кен немедленно возмутился, потому что там были фамилии всех его партнеров, и даже Скотт с Белиндой.

— Они тут ни при чем, — настаивал он.

— Хорошо, тогда посмотри первую и вторую колонки.

— Ладно.

Я написал в виде таблицы:

Винн Лиз Жеребчик с инсулином Умерщвлен в конюшне

Винн Лиз Племенная кобыла Выжила

Макинтош Колики от атропина Умерла на столе

Макинтош Колики от атропина Умерла на столе

Иглвуд Дыхательный тракт Умерла на столе

Иглвуд Берцовая кость Умерла на столе

Фитцуолтер Трещина в колене Умерла в боксе интенсивной терапии

Нэгребб Растяжение сухожилий Усыплена на столе

Нэгребб Ламинит Усыплена в поле

— Ффу-у . — задумчиво выдохнул Кен, дочитав до конца.

— А есть другие случаи?

— Нет, насколько мне известно. — Он помолчал. — Здесь одна лошадь размозжила себе ногу, когда металась по стойлу, отходя от наркоза после успешной операции по поводу коликов. Ты дважды имел возможность наблюдать эти пробуждения, и оба они были удачными, но так бывает не всегда. Эту лошадь нам пришлось усыпить.

— Все лошади, умершие на операционном столе, были заранее записаны на операцию. — Я опередил его. — Если две из них получили атропин, то это было подстроено. Это же были не неотложные случаи.

— Конечно же, нет.

— Операция у лошади на дыхательном тракте тоже была плановой, — заметил я, — а перелом берцовой кости случился за три дня до того, как ты им занялся.

— А ты откуда знаешь? — Он был ошарашен. — Я думал, что лошадь повредила ногу за день до того.

— Это произошло из-за перенагрузки на скачках в прошлый понедельник.

— Да откуда тебе известно?! — Он был окончательно сбит с толку.

— Я… одним словом, я… заскочил вчера днем в конюшню Иглвуда и навел справки.

— Ты… Что?! И Иглвуд не вышвырнул тебя?

— Я с ним не виделся. Это мне поведал… ну, в общем, кое-кто из конюшни.

— Боже правый!

— Похоже, что все случаи смерти на операционном столе были предумышленными, и ты должен выяснить, что же это было.

— Ох, ничего я не знаю, — он опять впал в отчаяние. — Если бы знал, не был бы сейчас в таком Дерьме.

— Мне все-таки кажется, что подсознательно ты о чем-то догадываешься. Я уверен — однажды у тебя в мозгу произойдет что-то вроде вспышки, и ты сразу все поймешь.

— Но я же только об этом и думаю.

— М-м-м… Давай вернемся к третьему списку.

— Нет.

— Нам придется, — резонно заметил я. — Разве Лиз, Иглвуд, Макинтош, Фитцуолтер или, скажем, Нэгребб в состоянии это сделать? У них что, была такая возможность?

Он отрицательно покачал головой.

— Здесь нужно быть ветеринаром, — сказал я.

— Хватит об этом.

— Я же ради тебя стараюсь.

— Нет. Они мои друзья. Мои партнеры, понятно?

«Партнеры не всегда бывают друзьями, — подумал я. — Он все еще никак не может в это поверить. Такая простая штука не укладывается в его голове».

Я не хотел с ним спорить или толкать его на путь самобичевания. Он все поймет со временем. Как я убедился на собственном опыте, понимание часто приходит постепенно, шаг за шагом, с небольшими порциями озарения, с неожиданными проблесками типа «Ах, да!». Занявшись проблемами Кена, я сам еще был далек от разгадки. Я надеялся, что мы достигнем ее вместе.

— Кстати, — сказал я, — ты знаешь, что полицейским нужен список сгоревших препаратов?

Он кивнул.

— Кэри дал «добро» на то, чтобы попросить ваших поставщиков прислать копии заявок за последние шесть месяцев или даже раньше. Он сказал, чтобы я поручил тебе заняться этим.

Кен застонал.

— Это же работа для одной из секретарш!

— Я тут подумал, — вскользь заметил я, — что если ты сам этим займешься, то можешь попросить, чтобы счета прислали тебе на дом.

— Зачем?

— Ну… вот представь… — я не спеша подбирался к интересующей меня теме, — представь себе, что здесь кто-то мог заказать что-нибудь типа… коллагеназы.

Он уставился на меня немигающими глазами. После долгой паузы он наконец обрел дар речи:

— Наши обычные поставщики такого не присылают. Это могло прийти только от химической компании, выпускающей исследовательские реактивы для лабораторного применения.

— Вы что-нибудь заказываете в таких компаниях для вашей лаборатории?

— Конечно.

Воцарилось молчание. Затем он тяжело вздохнул.

— Ладно, — процедил он, — я им напишу. Напишу куда только можно. Надеюсь, что все ответы будут отрицательными. Я просто уверен, что так оно и будет.

— Вполне возможно, — согласился я, втайне надеясь, что все будет как раз наоборот.

Затем последовала дневная операция. Кэри был усталым, но бдительным. Я опять делал пометки. Все прошло без эксцессов. Чем дольше я наблюдал за привычным ходом операции, тем больше поражался работе Кена: его руки с длинными пальцами действовали уверенно и ловко; его высокий рост, из-за которого он всегда казался неуклюжим, позволял ему избегать лишних движений. Я подумал, что все его сомнения исчезали всякий раз, когда он брался за скальпель. Вполне возможно, так оно и было, ведь сомнения приходили к нему извне, а не зарождались внутри.

Он скрепил разрез аккуратным рядом скобок.

Затем подъемник приподнял эту огромную недвижимую тушу на ноги и протянул в послеоперационную, где пол и стены были обиты мягким. Все двинулись следом и, стоя в безопасности за перегородкой, ждали, пока лошадь начнет приходить в сознание. Перегородка была высотой мне по грудь. Все стояли в каком-то оцепенении, с выражением скорбного удивления на лицах.

— Хорошо, хорошо, — со вздохом сказал Кэри. — Все в порядке.

У него был какой-то измотанный, серый вид. Казалось, он живет только на редких всплесках энергии, в отличие от неизменно бодрого и полного сил Скотта.

Как бы в подтверждение моих слов, он потер рукой лицо и шею, словно хотел снять тяжесть, и сказал:

— Я попросил Люси подежурить вместо меня. Значит, сегодня дежурят Люси и Джей. Надеюсь, все будет тихо. Я же поехал домой.

Мы с Кеном пошли в офис вместе с ним, где он позвонил соседским ветеринарам и сообщил, что их лошадь идет на поправку. Я не заметил никакого облегчения в его голосе, он говорил об этом, как о чем-то само собой разумеющемся. Оливер Квинси, вернувшись с вызова, только и делал, что писал истории болезни, в то же время следя по монитору системы внутреннего наблюдения за состоянием утреннего пациента. Наконец он раздраженно заметил, что его давно пора уже освободить.

— Джей обещал сменить меня, — пожаловался он. — Это же не моя работа. Пусть этим занимается Скотт. Или Белинда.

— Мы все вынуждены копаться в этой грязи, — возразил Кэри. — А где Джей?

— Отбирает себе нужные лекарства. Айвонн и Дюси заняты тем же. Я заставил их записать все, что они взяли.

— Хорошо, хорошо, — сказал Кэри.

Оливер весьма недружелюбно посмотрел на него, но он этого не заметил. Сказав, что по пути домой ему еще нужно заехать по двум вызовам, Кэри собрался уйти. Джей мельком заглянул и сообщил, что тоже идет домой. Они ушли вместе, как закадычные друзья.

Кен начал писать свои собственные заметки в дополнение к тем, что сделал я. Посмотрев в окно, я увидел, как Кэри садится в свою машину и уезжает. Я опять схватил телефон и, позвонив Викки, сообщил, что еду в Лондон и чтобы она не пугалась, если услышит, как я возвращаюсь рано утром.

— Спасибо, дорогой, что предупредил, — сказала она.

Я подумал, что ей, наверное, чертовски скучно. Кен оторвался от своих записей.

— Везет же некоторым, — задумчиво проговорил он.

— Твое везение — вон, на крылечке стоит. Он ухмыльнулся.

— Аннабель — это девушка из Стрэтфорда? —Да.

— Ты не теряешь времени даром.

— Мы просто знакомы, и все.

— Знаешь, — вдруг сказал он, — я не могу представить тебя пьяным.

— А ты попробуй. Он покачал головой.

— Ты бы не стал терять над собой контроль. Он меня удивил, и не только потому, что попал в точку.

— Ты же впервые увидел меня в четверг, — сказал я, повторяя его собственные слова.

— Я знал о тебе почти все уже в первые полчаса знакомства. — Он помедлил. — Интересно, Викки сказала мне то же самое.

— Ну да, — кивнул я. — Душа нараспашку. — Улыбнувшись, я направился к выходу. — До завтра.

— Пока.

Я вышел из клиники и пошел к своей машине. Было еще рано ехать на свидание, и я собирался купить газеты с объявлениями о сдаче квартир. Я и представить себе не мог, как трудно подыскать какое-нибудь жилье и как это дорого.

Из клиники вышла Белинда и пошла готовить бокс интенсивной терапии для нового подопечного. Широко распахнув первые ворота, она направилась к следующему боксу с утренним пациентом, затем вернулась, как обычно, осмотреть племенную кобылу. Я наблюдал за ее собранной гибкой фигурой и размышлял, смягчат или ожесточат ее время и материнство. Некоторые медсестры становятся добрее, другие, наоборот, безжалостнее. «Пятьдесят на пятьдесят», — подумал я.

Белинда открыла дверь, вошла и почти сразу же выбежала с диким воплем:

— Кен! Кен! — Она буквально влетела в клинику, а я с мыслью «О Боже, только не это» помчался к крайнему боксу.

Огромная кобыла лежала на боку.

Она не дышала, ноги не двигались. Голова была безжизненно запрокинута. Водянистый невидящий глаз казался серым, подернутым дымкой.

Кобыла была мертва.

Кен примчался весь в мыле. Он упал перед лошадью на колени и прижался ухом к огромной коричневой туше в области плеча. По его лицу было понятно, что он ничего не услышал.

Он опять встал на ноги. Казалось, Кен потерял ребенка, настолько он был подавлен. Я видел и понимал его беззаветную любовь к лошадям, его безграничную заботу и внимание, которыми он их окружал, не требуя ничего взамен.

Я подумал, каким он был храбрым, когда решился оперировать эту кобылу. Вспомнил и о том, сколько профессионализма ему потребовалось, чтобы спасти ей жизнь. Ему и в голову не пришло, что он ставит под удар свою репутацию. Мной овладела бессильная ярость — сколько нервов, сколько усилий потрачено впустую. Я и представить не мог раньше, когда только слышал об убитых лошадях, но ни одной не видел, что сам лично захочу отомстить за них. Теперь я должен докопаться до истины не только ради Кена или ради спокойствия моей матери. Я должен сделать это ради лошадей, этих прекрасных и бессловесных жертв, которые беззащитны перед людской подлостью.

— Она не должна была умереть. — Кен был убит горем. — Ей ничто не угрожало.

«Это необдуманно так утверждать, — добавил я про себя. — Опасность вокруг нее была многоликой».

Он провел рукой по коричневому боку, затем опять опустился на колени возле головы лошади, приподнял ей веко, открыл рот и заглянул в глотку. Он поднялся, дрожа и пошатываясь, как старик.

— Мы этого не переживем. Все, это конец.

— Ты же не виноват.

— Откуда я знаю? И кто знает?

Стоя в дверях, Белинда попыталась найти слова оправдания:

— В обед с ней было все в порядке. Когда мы Привели сюда мерина с запалом, я еще раз зашла к ней посмотреть, как дела. Она жевала сено и прекрасно себя чувствовала.

Кен слушал ее вполуха. Он был мрачнее тучи.

— Придется делать вскрытие. Мне нужно взять у нее немного крови.

Шатающейся походкой он направился к своему автомобилю и вскоре вернулся с саквояжем в руках, где были шприцы, пузырьки и запас резиновых перчаток в плотно закрытом контейнере.

— Я из машины позвонил живодерам, чтобы приехали ее забрать. Я сказал, что нам придется делать вскрытие, поэтому мне любыми путями нужно вызвать Кэри и пригласить кого-нибудь из ветеринаров со стороны. Но, знаешь, я не буду делать вскрытие сам. То есть… я просто не смогу. А что касается Винна Лиза…

Его голос вдруг прервался, но дрожь не прекращалась.

— Он приезжал утром, — сказал я.

— О Господи!

Я рассказал о визите Винна Лиза.

— Когда он уехал, с лошадью было все в порядке. Скотт перевел ее в крайний бокс, но и после этого все было хорошо. Можешь спросить у Кэри.

Кен посмотрел на труп.

— Одному Богу известно, что об этом скажет Кэри.

— Если бы он соображал, то давно бы предположил возможность отравления, — этими словами Белинда дала мне понять, что излишний мелодраматизм здесь неуместен.

Кен очень прохладно отнесся к этой версии.

— Но в прошлый раз, когда нашли мертвой лошадь Фитцуолтера, все анализы показали отрицательный результат. Никакого яда. Мы потратили уйму денег на специализированную лабораторию, и все бесполезно.

— Попробуй еще раз.

Он молча натянул перчатки и несколькими шприцами попытался взять кровь из разных участков туши.

— А ну-ка, повтори, как можно дать лошади атропин?

— В виде укола или подмешать в пищу. Но атропин тут ни при чем.

— Все равно, проверь, что она ела. Он кивнул:

— А что, не лишено смысла. И воду. Белинда, принеси, пожалуйста, две стеклянных колбы с притертыми пробками. Поищи их в ящике над шкафчиком для лекарств.

Белинда молча вышла — по долгу службы ей часто приходилось выполнять чьи-нибудь указания. Кен покачал головой и что-то промямлил о скорости разложения крови после смерти.

— И жеребенок, — прибавил он с тяжелым вздохом. — Все впустую.

— А что делать с иглой, которую ты вырезал из ее кишки?

— Бог ее знает. Почему ты спрашиваешь? Какое это теперь имеет значение?

— Если это вспомнит Винн Лиз, то имеет.

— Но он же не вспоминает.

— Согласен, — сказал я, — но, если он сам затолкнул иглу ей в глотку, он может поинтересоваться… В конце концов, он может просто спросить в один прекрасный день.

— И это послужит доказательством того, что он хотел смерти кобылы и делал все, чтобы ее убить. Возможно, он даже предстанет перед судом за жестокое обращение с животными, но я не буду биться об заклад, что его осудят. Любой ветеринар в королевстве может присягнуть, что сотни кошек и собак проглатывают швейные иглы и прокалывают себе кишки насквозь.

Он начал надписывать пробирки с пресловутыми образцами крови.

— Я разделю каждый образец на две части и пошлю в две разные лаборатории, — сказал Кен. — Устрою двойную проверку.

Я согласно кивнул.

— Затем при вскрытии мы возьмем образцы тканей из ее органов, но, можешь мне поверить, опять ничего не обнаружим, как и раньше. Мы просто не знаем, что ищем.

— Не будь таким пессимистом.

— У меня есть на то причины.

Затем он вытащил из саквояжа большой ректальный термометр и замерил внутреннюю температуру, пояснив, что так легче определить время смерти. Из-за большого веса лошади сохраняют тепло часами, и время определяется почти точно.

Возвратилась Белинда с двумя подходящими склянками. В каждую она положила надписанные образцы воды из полупустого ведра и сена из полупустой сетки. Никто не усомнился, что лошадь ела и пила именно оттуда.

Следом за Белиндой прибежал Скотт, и, лицезрев развернувшуюся перед ним картину, не смог сдержать чувств. Это была смесь разочарования, ярости и страха, что вину возложат на него. Во всяком случае, именно так мне показалось.

— Я перевел ее в стойло, дал свежей воды и соломы, и она чувствовала себя превосходно. Питер подтвердит. Она не должна была умереть.

Тем не менее она умерла.

Кен стянул перчатки, покончил с упаковкой образцов крови, закрыл саквояж и выпрямился во весь рост.

— А кто ухаживает за нашим дневным пациентом? Скотт, проверь немедленно. Белинда, поставь капельницу в боксе интенсивной терапии. Мы скоро переведем его оттуда, и Скотт будет наблюдать за ним весь вечер. Его ни в коем случае нельзя оставлять одного, даже если мне придется всю ночь просидеть на стуле у его двери. — Он дико посмотрел на меня. Несмотря на внешнюю решительность, он был совсем разбит. — Мне нужно сообщить об этом Кэри.

Я пошел в офис вместе с ним и был свидетелем рокового телефонного разговора. Кэри выслушал новости на другом конце провода, не проронив ни слова. Ни ярости, ни раздражения. Тишина.

Кена это встревожило.

— Алло, Кэри! Вы меня слышите? Как оказалось, он все слышал.

Кен сообщил, что он уже вызвал живодеров, и сказал, что настаивает, чтобы вскрытие делал посторонний ветеринар. Он также высказал мою теорию относительно яда.

Последнее предложение вызвало неожиданно бурную реакцию. Я не расслышал, в чем там дело, но понял, что Кен был смущен и обескуражен. Он принялся торопливо объяснять, что лошадь умерла по крайней мере за два часа до того, как ее обнаружила Белинда. Кен вспомнил, что в это время он сам, Кэри, Белинда, Скотт и Питер все вместе находились в операционной. И никто не может ручаться за то, что происходило снаружи.

Последовала целая серия визгливых звуков, явно выражавших неодобрение, и затем Кен сказал: «Да. Да. О'кей», — и медленно положил трубку.

— Он не верит, что кто-то убил лошадь нарочно, и говорит, что ты паникер. — Кен извиняюще посмотрел на меня. — Мне не нужно было рассказывать ему о твоих предположениях.

— Какая разница. Он приедет сюда? Кен покачал головой.

— Он собирается назначить вскрытие на завтрашнее утро и сам сообщит обо всем Винну Лизу. Слава Богу, он избавит меня от этой тяжкой миссии.

— А может, Винн Лиз уже знает.

— Господи! — воскликнул Кен.

В Лондон я мчался как угорелый, катастрофически опаздывая на свидание и позабыв о газетах. Свою проблему незнания города я решил следующим путем: выехав с шоссе М40, я сразу же остановился на многоэтажной парковке и взял такси, предоставив шоферу самому искать Дрэйкотт-авеню и ресторан «Дафниз». Такси же, как на грех, ползло, как черепаха.

Не сомневаюсь, что Аннабель приехала вовремя, а я опоздал на семнадцать минут. Она с важностью восседала за столиком. Перед ней стоял бокал вина.

— Извини, — выдохнул я, присаживаясь напротив.

— И чем же объяснить твое опоздание?

— Погибла лошадь. За сто миль отсюда. Не мог поймать такси. Пробки на дорогах.

— Что ж, сойдет. — Ее маленький ротик скривился. — Постой, какая лошадь?

Я с жаром пустился в объяснения.

— А тебя это волнует? — заметила она, дослушав мой рассказ до конца.

— Ты знаешь, да. Однако… — Я затряс головой, как бы отгоняя от себя грустные мысли. — Кстати, твои восточные друзья уже уехали?

Она ответила, что да. Мы просмотрели меню и сделали заказ. Я, окинув взглядом зал, остановил свое внимание на ней.

Она опять была одета в черно-белой гамме: черная юбка и свободная черно-белая блуза с помпончиками вместо пуговиц сверху донизу. Короткие вьющиеся волосы казались невесомыми и разлетались при малейшем движении, очень умеренный макияж и бледно-розовая губная помада. Я не знал, был ли это ее повседневный вид, или же она принарядилась для встречи со мной, но мне определенно нравилось то, что я видел.

Как и в Стрэтфорде, она напустила на себя слегка равнодушный вид, но, в общем, была дружелюбна. Я подумал, что удивление, застывшее в ее огромных глазах, было своего рода препятствием для слишком назойливых ухажеров.

В узком зале ресторана яблоку было негде упасть. Официанты сновали в толпе, предусмотрительно подняв подносы повыше.

— Нам еще повезло, что мы получили столик, — оглядевшись вокруг, прокомментировал я.

— Я его заранее заказала. «Действенность связей с общественностью», — подумал я, улыбнувшись.

— Я не представляю себе, где нахожусь. Совсем заблудился в Лодоне.

— Сразу за Фулхем-Роуд, меньше мили от Хэрродса. — Склонив голову набок, она изучающе смотрела на меня. — Ты что, в самом деле ищешь себе жилье?

Я кивнул.

— Уже три недели. Я приступил к работе в Уайтхолле. Что мне делать, если я ничего не найду?

— Ты пошел на повышение? Я засмеялся.

— У меня прекрасные перспективы в плане карьеры и зарплата в два раза меньше прежней.

— Не может быть! Я покачал головой.

— В Токио, помимо жалованья, мне оплачивали квартиру, еду, машину, и я получал деньги на представительские расходы. Все вместе выходило едва ли не больше моей зарплаты. Здесь же — ничего подобного. Можно сказать, что мой уровень жизни в Англии ниже. Там на меня распространялась дипломатическая неприкосновенность, даже в том случае, если меня, к примеру, хотели оштрафовать за неправильную парковку. Здесь — никакой неприкосновенности, извольте платить штраф. Между прочим, Британия — единственная страна, которая не выдает своим дипломатам специальных паспортов. Существует еще масса таких ограничений.

— Бедняжки.

— М-м-м… Поэтому мне нужно где-то преклонить голову, но чтобы это было не слишком разорительно.

— А ты бы согласился снять квартиру с кем-нибудь на двоих?

— Для начала и это сгодится.

— Я могла бы прозондировать почву.

— Буду тебе очень признателен.

Она ела щипчиками улиток. Я же, все еще не определившись в своей собственной стране, предпочел более традиционное блюдо — тосты с паштетом.

— А как твоя фамилия? — спросил я.

— Натборн. А твоя?

— Дарвин. Пишется так же, но происхождение другое.

— Наверное, тебе часто задают подобные вопросы.

— Да, частенько.

— А твой отец, он кто, водитель автобуса?

— Разве это имеет значение?

— Это значения не имеет. Мне просто интересно.

— Он тоже дипломат. А твой?

Она прожевала последнюю улитку и аккуратно отложила вилку и щипчики.

— Священник, — ответила она и внимательно посмотрела на меня, пытаясь угадать мою реакцию. Мне показалось, что именно поэтому она и затеяла все эти расспросы о профессиях. Она просто хотела сообщить мне этот факт. Мое же происхождение ее не волновало.

Я сказал:

— Обычно дочери священников — прекрасные люди.

Она заулыбалась, ее глаза сверкнули, а губы растянулись в улыбке.

— Он носит гетры, — добавила она.

— О, это уже серьезнее.

Так оно и было. Епископ легко мог стереть в порошок чувствительного маленького рядового секретаря посольства, у которого были неплохие перспективы в министерстве иностранных дел. Особенно епископ, полагавший, что ничего хорошего от министерства иностранных дел ждать не приходится. Поэтому к его дочери следовало относиться серьезно. Я подумал, что все сразу встало на свои места. Это касалось той ауры неприступности, которая витала вокруг Аннабель: она была легко уязвима для сплетен и не хотела быть объектом праздного любопытства.

— Честно говоря, мой отец — посол, — сказал я.

— Спасибо, — сказала она.

— Но это не значит, что мы не можем голыми кувыркаться в Гайд-парке.

— Нет, значит, — возразила она — Доблести отцов давят на детей, как грехи. Всегда рискуешь оказаться между молотом и наковальней.

— Это не всегда сдерживает.

— Меня — всегда, — заявила она сухо, — ради меня же самой и ради отца.

— Тогда почему же ты выбрала жокей-клуб? Она радостно улыбнулась:

— Наш старик узнал о моем существовании через своих людей и предложил мне эту работу. У них глаза на лоб повылезли, когда они увидели мои туалеты. Они до сих пор не могут это проглотить, но мы сумели договориться, потому что я знаю свою работу.

Мы приступили к морским языкам, и я спросил, нет ли в жокей-клубе специалиста по выявлению мошенничества в страховках на умерших лошадей.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Ты думаешь, что дело в этом?

— Я почти уверен. Но, не исключено, что здесь орудует какой-нибудь психопат.

Она задумалась.

— Я неплохо знаю заместителя директора отдела безопасности и могу попросить его встретиться с тобой.

— Правда? Когда?

— Подожди, пожалуйста, я закончу обед и позвоню ему.

Следствию пришлось подождать, пока Аннабель не доела рыбу и на тарелке остался один скелет, словно наглядное пособие для урока биологии.

— У тебя, наверное, толпы поклонников? Она бросила на меня удивленный взгляд.

— Иногда случается и такое.

— А в данный момент?

— Вас что, дипломатии не учат в вашем министерстве иностранных дел?

Я подумал, что заслужил эту отповедь. Куда подевался тот окольный путь, которым я так часто пользовался? Горшочек с медом делает из трутня дурака.

— Ты слышала какие-нибудь хорошие проповеди за последнее время?

— Лучше быть шутом, чем подхалимом.

— Мне сказать спасибо?

— Если пожелаешь. — Она просто смеялась надо мной. Но эта ее самоуверенность была чисто внешней.

Я подумал о Рассет Иглвуд, которая с виду казалась очень безобидной, но о ее репутации ходили легенды. Она попеременно могла быть эгоистичной, щедрой, пылкой, равнодушной, жадной, насмешливой любовницей. Аннабель тоже могла стать такой со временем, но я не представлял себе, что однажды, развалившись на стуле, смогу сказать мисс Натборн что-то вроде «Может, потрахаемся?».

Она заказала нам обоим каппучино с ореховым кремом и, пока я оплачивал счет, пошла позвонить.

— Он говорит, что свободен только сейчас, — Доложила она.

Я удивился и обрадовался.

— Правда? Нам повезло, что мы застали его дома.

— Дома? — Она рассмеялась. — Он никогда не бывает дома. Просто у него всегда телефон под рукой. Я заказала такси.

Она пояснила мне, что транспорт — часть ее работы.

Заместитель директора службы безопасности жокей-клуба встретил нас в вестибюле игорного дома и записал в книге посетителей как гостей. Он был высок, широкоплеч, с миндалевидными глазами, мощным торсом и плоским животом. Его профессионально внимательный взгляд выдавал в нем бывшего полицейского, из высших чинов.

— Броуз, — сказала Аннабель, пожимая ему руку, — это Питер Дарвин. Можешь не спрашивать, он не из тех Дарвинов. — Мне же она сказала: — Джон Эмброуз. Зови его просто Броуз.

Мы обменялись рукопожатием. Он замялся.

— Вы умеете играть в очко?

— В «двадцать одно»? Более или менее.

— А ты, Аннабель?

— Тоже.

Броуз кивнул и через вращающиеся двери провел нас в большой игорный зал, где вся жизнь сосредоточилась на зеленом сукне, под яркими лампами. К моему удивлению, там было очень шумно. Я сделал несколько ставок, которые, к моему облегчению, меня не разорили. Затем Броуз потащил нас к другому, пустующему столу, за которым не было крупье, и попросил подождать немного.

— Закажите лимонад, — сказал он. — Я скоро вернусь.

И он смешался с толпой игроков, решительно делавших ставки маленькими пластмассовыми фишками, таившими в себе удачу. Мы время от времени видели, как Броуз наклонялся то к одному, то к другому игроку, что-то нашептывая им на ухо.

— Ты не поверишь, — сказала Аннабель, — но его занятие — нагонять страх Господень на массу темных личностей, которые вечно отираются на скачках. Он ходит по клубам и всех их проверяет. Конечно же, они не испытывают к нему нежных чувств. Он говорит, что любой, кто боится проиграться, обязательно проиграется. Кроме того, он всегда знает много такого, что может изменить ход событий и сделать скачки хотя бы наполовину честными.

— Он в самом деле хотел заказать лимонад?

— Да. Он не пьет спиртного, к тому же ему приходится отчитываться за все траты. Шампанское мы бы не потянули.

Вместо этого мы заказали содовую. К нашему столу подсело еще несколько человек, и наконец появился крупье. Он открыл новые колоды, перетасовал, дал ловкому полному мужчине их подрезать и раздал. Большинство вновь прибывших принесли с собой фишки. Мы с Аннабель купили по двадцать штук и стали играть по маленькой. Буквально минуту спустя ее фишки удвоились, а у меня осталось всего две.

— Вы никогда не выиграете, если будете ставить карту на пятнадцать, — сказал мне на ухо Броуз. — Ставить на нечет очень рискованно. Если крупье не перевернет десятку рубашкой кверху, ставьте на двенадцать, и, бьюсь об заклад, вы сорвете банк.

— Меня это не интересует.

— Но вы же ничего не теряете.

Я последовал его совету и выиграл три раза подряд.

— Пора выпить, — сказал он. — Хотите, поговорим?

Он повел нас в отгороженную угловую комнатку, где неудачники с ввалившимися глазами проигрывали свои закладные. Официантка, не спрашивая, принесла Броузу бокал лимонада, который он и осушил одним большим глотком.

— Здесь нарочно высушивают воздух кондиционерами. От этого постоянно хочется пить, что весьма благоприятствует торговле. Ну что ж, выкладывайте, что там у вас.

Я рассказал ему о злоключениях фирмы «Хьюэтт и партнеры» с лошадьми, особо выделив племенную кобылу.

— Она была жеребая от Рэйнбоу Квеста, — пояснил я, — а ее владелец какой-то странный…

— Имя? — перебил меня Броуз.

— Владельца? Винн Лиз.

Броуз хмыкнул и внимательно посмотрел на меня.

— В мире не может быть двух Виннов Лизов.

— Это тот, о ком вы подумали, — заверил его я.

— А что в нем странного? — спросила Анна-бель.

— Он — извращенец. Нет, не сексуальный. Патологически жестокий. Его и близко нельзя подпускать к лошадям. К нашему сожалению, он вернулся из Австралии.

Я рассказал ему об операции по поводу колик и об обнаруженной игле и описал обстоятельства смерти лошади сегодня днем.

— Эти ветеринары не знают, от чего она умерла?

— Пока еще нет. Жеребенок был очень ценный, она сама — тоже.

Он разочарованно посмотрел на меня.

— Вы думаете, что Винн Лиз сам приложил здесь руку?

— Он утром навещал ее, но когда уехал, она еще была жива.

Броуз неожиданно весело улыбнулся и, подняв палец, еще раз заказал лимонад. Официантка моментально выполнила заказ.

— Вот что я вам скажу, — медленно протянул он. — Готов поспорить, что этот жеребенок был не от Рэйнбоу Квеста.

— Но в Вернонсайдском племенном заводе утверждают обратное.

— Они просто поверили тому, что им сказали. Им прислали племенную кобылу, и на ее бирке

было выгравировано имя, правильно? Поэтому они ее так и назвали. Ее сопроводительные бумаги были в полном порядке. Жеребая от Рэйнбоу Квеста. Какие тут могут быть сомнения?

— Да, — как эхо повторила Аннабель, — какие сомнения?

— Но поскольку она умерла, то сомнения есть. — Он на минуту остановился. — Представьте, что у вас есть хорошая племенная кобыла, и вы посылаете ее к Рэйнбоу Квесту. Казалось бы, она жеребая, вы забираете ее домой и выводите пастись в поле. Вы очень довольны, но вдруг где-то по дороге с ней случается выкидыш. Это не всегда можно сразу же обнаружить, однако каким-то образом вам это удается. Вы понимаете, что еще один год прошел впустую. Но вдруг вас осеняет идея. Вы идете и покупаете еще одну, неизвестную, кобылу, жеребую от неизвестного жеребца. Что ж, теперь у вас есть жеребая кобыла, и, убедившись, что все в порядке, вы застраховываете ее под именем вашей кобылы, жеребой от Рэйнбоу Квеста. Если хотят, пусть проверяют, — документы подтверждают визит к Рэйнбоу Квесту. Ее отправляют жеребиться в Вернонсайдский завод, потому что следующий жеребенок у нее планируется от одного из их жеребцов. Вы ведете себя как нормальный владелец, но про себя задумываете пустить ее на отбивные. Так вы с ней, бедняжкой, и поступаете. — Он остановился и глотнул лимонада. — В наше время отцовство очень легко устанавливается. Если бы я был представителем страховой компании, я бы в этом убедился. Очень жаль, что ваши ветеринары не взяли образцов тканей у жеребенка. Даже если он мертв, это все равно принесло бы результаты.

— Так еще не поздно, — сказал я. — Вскрытие назначено на завтра. Я скажу им.

— А куда вы в таком случае деваете настоящую племенную кобылу? — поинтересовалась Аннабель.

— Потихоньку сплавляете одному из ваших подозрительных приятелей.

— А как узнать, в какой компании заключалась страховка? — спросил я. — Если вы, конечно, правы.

Броуз ничем меня не обнадежил.

— Здесь у вас могут возникнуть проблемы. Конечно, не все агенты подряд занимаются страховкой лошадей. Сухопутная страховая корпорация Ллойда может застраховать вас от чего угодно — начиная от похищения детей и заканчивая церковными крестинами. Поинтересуйтесь у них, и они скажут вам расценки.

— Может, написать им всем предупредительные письма?

Броуз покачал головой.

— Тогда у вас возникнут большие проблемы. А почему это все так вас интересует?

— Ну… я стараюсь защитить репутацию Кена Макклюэра и доказать, что он непричастен к смертям всех этих лошадей.

— Это очень трудно, — сказал Броуз.

— А вообще возможно? — спросила Аннабель.

— Никогда не говори «невозможно». Лучше скажи «маловероятно».

— Еще кто-то поджег главный корпус клиники, и там обнаружили чей-то сгоревший труп.

Броуз спокойно выслушал меня, но у Аннабель даже рот приоткрылся от удивления. Она и представить себе не могла, что проблемы фирмы «Хьюэтт и партнеры» получили подобное продолжение.

— Кэри Хьюэтт, старший партнер, стареет не по дням, а по часам. Их всех связывает общая закладная на сгоревшее здание, но они все по-разному относятся к общему делу. Все их записи сгорели, включая компьютерные диски. Клиника — главное уцелевшее имущество. Клиенты один за другим объявляют им бойкот, испугавшись, что их лошадей будет оперировать Кен. А после сегодняшней катастрофы их беды вообще расцветут буйным цветом. У меня не так уж много времени, чтобы восстановить справедливость.

Броуз поджал губы.

— Беру свои слова обратно. Невозможно — вот самое подходящее слово.

— Вы бы очень помогли мне, если бы достали список ядов, которые нельзя идентифицировать.

— Если вы не можете их идентифицировать, то вы не докажете, что они применялись, — сказал Броуз.

— А что, такие яды действительно существуют? — подняла брови Аннабель.

— Если бы существовали, — сказал Броуз, — заметь, Аннабель, я не утверждаю, а лишь предполагаю, то и тогда я бы не сказал, что они известны всем подряд. Единственное, что я могу сказать, — любой яд трудно обнаружить и идентифицировать, особенно если вы не знаете, что конкретно ищете.

— Кен тоже так говорит, — согласился я.

— Он прав. — Броуз поднялся. — Желаю вам удачи. Если что всплывет о Винне Лизе, не сочтите за труд, сообщите мне. — Он задумался и изменил свое решение. — Нет, я, наверно, в ближайшие дни сам выберусь в Челтенхем. На этот раз не столько по поводу скачек, сколько проверить кое-какие предположения.

— Ужас, — сказал я, но был очень доволен.

— Свяжитесь с Аннабель, может, я завтра откопаю что-нибудь в своей записной книжке.

Он потрепал Аннабель по ее кудряшкам, дружески кивнул мне и ушел нагонять страх на нарушителей закона.

Аннабель сгребла свои фишки в кучу, сказав, что хочет их приумножить. Мы нашли стол со свободными местами и играли еще примерно с час. Закончилось это тем, что ее фишки опять удвоились, а я потерял все, что у меня оставалось.

— Ты играл слишком рискованно, — сказала она, сгребая чуть ли не полтонны фишек. — Нужно было слушать Броуза.

В кассе она обменяла фишки на деньги.

— Я имел право получить удовольствие за свои деньги.

Она наклонила голову.

— Звучит как эпитафия.

— Я так и думал, — улыбаясь, сказал я.

Мы покинули этот мир и вышли наружу, где жульничество было не игрой, а суровой реальностью. На такси (которое, кстати, заказала Аннабель) мы подъехали к ее дому в Фулхеме. Машина остановилась, мы вышли, а водитель покорно ждал, чтобы отвезти меня на шоссе М40.

Она поблагодарила меня за обед, а я ее — за Броуза.

— Я тебе позвоню.

— Конечно.

Несколько секунд мы стояли на тротуаре. Я поцеловал ее в щеку, и мне показалось, что она одобрительно кивнула.

— Желаю удачи во всем, — сказала она. — Похоже, у тебя с твоими ветеринарами одна надежда на чудо.

— Да, если б вдруг свершилось чудо.

Но вместо чуда нас ждал кошмар.

## ГЛАВА 9

На подушке лежала записка от Викки: «Кен просит вас приехать в больницу завтра к девяти утра».

Я застонал — было уже далеко за полночь. Я завел будильник, залез под цветастое пуховое одеяло и уснул как убитый.

Мне снились умирающие лошади, и даже во сне я чувствовал, что виноват в их смерти.

Проснувшись, я с облегчением понял, что это всего лишь сон, но осталось какое-то странное ощущение тяжести. В больницу я приехал совсем разбитым.

На первый взгляд казалось, что все нормально. Небольшую мрачность привнесла облачная погода. В вагончике проходил обычный прием кошек и собак. Люси вышла из клиники и приветственно помахала мне рукой. Я вошел через заднюю дверь и увидел, что Кен сидит в офисе. Он был бледен от злости.

— Что случилось? — спросил я.

— На этой неделе отменили три операции.

И все три — дыхательный тракт. Нам нужны деньги, чтобы больница работала. Все уже прослышали о кобыле, и началась паника. Я здесь просидел до трех часов утра, карауля вчерашнего пациента, затем меня сменил Скотт. Он пообещал, что спать не будет. Я вернулся десять минут назад, и что ты думаешь? Скотта нет. Он уже куда-то улизнул позавтракать. Но я же не виноват, что у нас сломалась кофеварка.

— И как себя чувствуют пациенты?

— Хорошо, но не в этом дело, — неохотно ответил он.

— Не в этом, — согласился я. — Когда начнется вскрытие?

Он посмотрел на часы.

— Кэри сказал, что в десять. Все-таки мне лучше присутствовать там. Кэри вызвал одного парня из Глостера, а он, скажу тебе, не хирург, а мясник. Я бы его никогда не пригласил. Мне придется следить, чтобы он ничего не напортачил. — В его голосе послышалось раздражение. — Я хотел тебя попросить, чтобы ты закончил все эти письма в фармацевтические компании и сегодня же их отправил. Я всю ночь их писал. — Он достал папку и вытащил из нее кипу бумаги. — В компьютере я нашел названия и адреса некоторых фирм — поставщиков лекарств, за исключением той, чей курьер приходил вчера. Им письмо я уже отправил. Текст писем везде одинаков, я сделал копии на нашем ксероксе. Слава Богу, что хоть он еще работает. Копий хватит на все фирмы, какие я только мог вспомнить.

Он подтолкнул их мне через стол вместе с листком бумаги, на котором были записаны названия и адреса.

— Пока меня не будет, напечатай, пожалуйста, адреса компаний вверху каждого письма и на конвертах тоже. Я понимаю, что это все ужасно скучно, но ведь ты сам предложил.

— М-м-м… ладно, — согласился я.

— Большое спасибо.

— У меня есть другое предложение, — сказал я. Он застонал.

— Возьми образцы тканей у мертвого жеребенка. Они нужны для теста на установление отцовства.

Он вытаращился на меня, ничегошеньки не понимая. Я рассказал ему версию Броуза.

— Чтобы получить страховку, нужно убить кобылу. В первый раз ты спас ей жизнь и доставил кое-кому массу неудобств. Поэтому пришлось попробовать еще раз. Если Броуз прав, то он, она, или они не могли допустить появления жеребенка на свет. Смерть должна была этому помешать. Вполне возможно, они даже не знали точно, когда родится жеребенок, и им пришлось поторопиться.

— Тогда дела обстоят еще хуже, — сказал Кен.

— Тебе также не мешало бы раздобыть образцы тканей Рэйнбоу Квеста.

— Это нетрудно, хотя сам анализ стоит очень дорого. Не дешевле, чем идентификация яда. Все эти спецлаборатории цены задирают будь здоров.

— Ты все еще уверен, что это яд?

— Но не смерть же от электрического тока. Ее никто не душил пластиковым пакетом. Она не подавилась. Никаких ран я не обнаружил. Она не Должна была умирать… Однако что-то же остановило ее сердце.

Только что вошедшая Айвонн Флойд услышала его последние слова.

— Может, нервно-паралитический газ? — иронически предположила она.

— Ничего не скажешь, быстро ты раскрыла тайну, — парировал Кен.

— Вдыхание дыма тлеющей софы?

— Готов поспорить, что нет, — уже с улыбкой ответил Кен.

— Я просто пытаюсь помочь.

Ее присутствие как будто освещало комнату. Она сказала, что у нее неотложный вызов к собаке и нужно приготовить мини-операционную.

— В идеале мне нужны и Скотт, и Белинда.

— Они где-то здесь, — сказал Кен.

— Великолепно.

Она сама выглядела великолепно в своем ослепительно белом халате — сверкающие белизной зубы, лучистые глаза, облако черных волос.

— Белинда попросила меня быть ее посаженной матерью.

— Что? — удивленно переспросил Кен.

— На вашей свадьбе, простофиля! Это что-то типа замужней подружки невесты.

— А-а-а… — Мне показалось, Кен напрочь забыл о свадьбе.

— Надеюсь, у тебя есть шафер? — поддразнивала она.

— Ну… Пусть все решает Белинда. Это ее день.

— Да что ты, Кен! — В голосе Айвонн промелькнуло раздражение. — Ты сам должен найти шафера.

Он уставился на меня.

— Ты бы согласился?

— У тебя есть другие друзья. Старые друзья, — подчеркнул я.

— Ты прекрасно подойдешь, если согласишься, — настаивал он.

— Но Белинда…

— Она уже изменила свое мнение о тебе. С ней не будет никаких проблем. Соглашайся.

— О'кей.

Айвонн была довольна.

— Вот так-то лучше. Не забудь о костюме, Кен. И о бутоньерках.

— О Господи, — сказал Кен, — думать о бутоньерках в такое время.

Айвонн нежно улыбнулась.

— Жизнь продолжается. Вот увидишь, все наладится.

Она вышла из офиса и пошла в операционную.

— Потрясающий хирург, — сказал Кен.

— Потрясающие ноги.

— Я тоже так думаю. — Он сидел не двигаясь. После короткой паузы он продолжил: — Что мы предпримем?

Вдруг послышался звон разбиваемого стекла и грохот от удара двери о стену, а вслед за этим — стук каблуков и стон.

— Что там такое? — испугался Кен и вскочил на ноги.

Я первым вылетел за дверь. Кен бежал за мной по пятам. Навстречу, пошатываясь и спотыкаясь, шла Айвонн. Ее глаза были широко раскрыты, одной рукой она зажимала рот. Мы подскочили к ней, чтобы помочь, но она резко замотала головой. Глаза Айвонн наполнились слезами, колени подкосились.

— Айвонн! — воскликнул Кен. — Скажи ради Бога, что стряслось?

Она убрала руку от рта, как будто намереваясь что-то сказать, и вдруг ее вырвало прямо на пол.

Она обессиленно прислонилась к стене, давясь слезами. Казалось, что она вот-вот умрет. Кен и я подошли к ней с двух сторон, но она жестом отстранила нас и резким взмахом руки указала на операционную. Кен посмотрел на меня с диким испугом, и мы, внутренне содрогаясь, пошли выяснять, что же повергло Айвонн в такой ужас. Разбитая дверь в коридор все еще была открыта. Мы прошли через раздевалку и дернули дверь операционной для мелких животных, однако она была закрыта. Тогда мы протиснулись через двустворчатые двери в большую операционную.

А там увидели такое, отчего я чуть не упал в обморок.

Скотт лежал на спине на операционном столе, а его руки и ноги висели в воздухе. Лодыжки и запястья были обвязаны резиновыми манжетами, к каждому из которых крепилась цепь, идущая от подъемника. Его приволокли на операционный стол, как лошадь.

Он был одет как обычно — синие джинсы и свитер, на ногах — туфли и носки, на запястье — часы.

Можно бы все воспринять как шутку, но жуткая неподвижность этого энергичного мускулистого тела была пугающе странной, а тишина — гнетущей.

Мы с Кеном встали по обе стороны от стола, глядя Скотту в лицо. Его голова запрокинулась, а челюсть выдавалась вперед. Глаза были спазматически полуоткрыты, как будто он видел нас и ждал помощи. Рот закрыт. Он был белым, словно стена.

— Боже, — выдавил Кен. Он сам был бледен как смерть.

Я покачнулся. Усилием воли приказал себе не падать в обморок.

Рот Скотта был надежно зашит аккуратным рядом скобок. Маленькие серебристые стежки. Девять штук.

Сознание ускользало от меня. В своей жизни я порядком навидался трупов, но мне стало плохо не от самого факта смерти, а от той жестокости, с которой было совершено преступление. Я судорожно сглотнул, сжал зубы и быстро задышал носом.

Кен опять сказал: «Боже» — и повернулся к пульту управления подъемником.

— Не надо ни к чему притрагиваться, — выдавил я.

Он остановился и обернулся.

— Конечно. Ты прав. Но нельзя же его вот так оставить.

Я покачал головой.

— Нам все равно придется, а Скотту это уже безразлично.

— Нужно вызвать полицию, — уныло сказал Кен.

— Да. Затем помоги Айвонн и никого сюда не пускай.

— Господи.

Степлер валялся у меня под ногами, но я не стал его трогать.

С улицы через морозные узоры стекол пробивался рассеянный свет. Все сверкало чистотой и было готово к операции, но я подумал, что уже никому нет дела до того, что мы вошли сюда, в этот храм стерильности, без чехлов для обуви.

Мы вышли в коридор и подошли к Айвонн. Она стояла на коленях, прислонившись головой к стене. Кен опустился на корточки рядом. Она вцепилась в него, задыхаясь от слез.

— Он был… так добр… к моим мальчикам.

Я слыхал эпитафии и похуже. Я прошел мимо них в офис и взял связку ключей Кена, лежавшую на столе. Брелоки уже поистерлись, но я нашел ключ от операционного блока и решил проверить, подходит ли он.

По пути я заметил, как Кен протягивал Айвонн свой сомнительной чистоты носовой платок. Он проводил меня невидящим взглядом. Наверное, жуткая картина операционной до сих пор стояла перед его глазами. Как, впрочем, и перед моими.

Конечно же, дверь операционного блока вся была в отпечатках пальцев, но я все равно постарался не оставить следов. Я повернул ключ, и замок открылся на удивление легко. Держась только за ключ я закрыл и опять запер дверь. Затем я внимательно осмотрел все закоулки в коридоре и вышел на свежий воздух.

Наружная дверь в приемную для крупных животных была закрыта. Я выбрал в связке нужный ключ, вставил его в замочную скважину и попытался открыть дверь. Но у меня ничего не вышло — ключ не двигался. Я повернул ключ в обратном направлении и в ответ услышал щелчок задвижки, которая оберегала операционную от визитов непрошеных гостей, однако ключи были у всех… Одним словом, полная катастрофа.

Я вернулся в офис. Кен, обняв Айвонн, помог ей пройти к умывальнику в холле. Я обнаружил большой лист бумаги, на котором было написано «НЕ ВХОДИТЬ», схватил рулончик скотча и вернулся к входной двери. Плотно прикрепив табличку, я подумал, что даже Оливеру придется повиноваться или хотя бы зайти в офис, чтобы выяснить, в чем дело. Вернувшись, я написал еще одну табличку, прилепил ее на дверях операционного блока и опять постарался не оставить следов. Из холла вернулся Кен. Мы оба стояли как вкопанные и молча глазели на телефон.

— Такого ужаса я не ожидал, — сказал он.

— М-м-м…

Он уселся за стол и поднял трубку.

— Айвонн говорит, что Кэри еще не приехал.

Он еще до вскрытия уехал по вызову. Подождем его?

Не стоит.

Что им сказать?

Он был подавлен.

И как сказать?

— Просто назови себя, скажи откуда ты звонишь, и сообщи, что здесь обнаружен труп мужчины. Говори не спеша, чтобы по сто раз не повторяться.

— А может, ты это сделаешь? — Он протянул мне трубку. — Мне как-то не по себе.

Я набрал номер и медленно продиктовал сообщение. Мне ответили, что они скоро приедут.

Кэри объявился еще до приезда полиции и тут же поинтересовался, почему на двери висит табличка.

— А я и не знал, — устало выдохнул Кен.

— Это я повесил, — сказал я. Он понимающе кивнул.

— Зачем? — еще раз спросил Кэри.

Мне было трудно рассказывать. Казалось, что, слушая меня, он еще сильнее поседел. Кен уступил ему стул и предложил воды. Кэри положил локти на стол, обхватил голову руками и ничего не ответил.

Зазвонил телефон. Он был у меня под рукой, поэтому я снял трубку.

— Это Люси. С кем я разговариваю? — спросил голос в трубке.

— Это Питер.

— А-а-а. Позови Айвонн.

— Ну… А откуда ты звонишь?

— Как откуда? Конечно же, из вагончика.

Я вспомнил, что они там установили номер телефона старого здания, перебросив провод в свое временное пристанище. Это было как слабое напоминание о еще недавно хорошо отлаженной работе больницы.

— Айвонн не может подойти, она плохо себя чувствует, — сказал я.

— Пятнадцать минут назад с ней все было в порядке.

— Люси, подойди сюда, если можешь.

— К сожалению, не могу. Мы с Белиндой делаем прививки от чумки. Передай, пожалуйста, Айвонн, что ее собака, которая попала под машину, уже здесь, но бедняжка на последнем издыхании. Пусть спустится и поговорит с хозяевами, они в шоке.

— Она не может, — сказал я.

Люси услышала ноту отчаяния в моем голосе и сама встревожилась.

— Что случилось? — спросила она.

— Побыстрее заканчивай с собаками. Я ничего не могу сказать по телефону, но это катастрофа.

Люси положила трубку, и тут же я увидел в окно, как она выскочила из вагончика и побежала в клинику. Она влетела в офис, готовая обрушиться на меня за то, что я напугал ее до смерти.

Однако, взглянув на поникшего Кэри и Кена, бледного как смерть, на меня, натянутого, будто струна, она поняла, что ее страхи небеспочвенны.

— Что стряслось? — снова спросила она. Кэри и Кен молчали, как немые. Пришлось ответить мне:

— Скотт умер.

— Нет, не может быть! — ужаснулась Люси. — На мотоцикле? Сколько раз ему говорила, что этот драндулет не доведет его до добра! Ох, бедняжка!

— Мотоцикл тут ни при чем. Он здесь, в операционной, и, судя по всему, ну… его убили.

Открыв рот, она как подрубленная упала на один из стульев.

— Его обнаружила Айвонн. Она сейчас в умывальнике. Помоги ей, пожалуйста.

Люси поднялась и пошла выполнять задание. Я был поражен ее самообладанием.

Я увидел в окно, как приехал Оливер Квинси и припарковался рядом со мной. Его белая машина вся была заляпана грязью.

— Где же полиция? — раздраженно спросил Кен.

Я подумал, что полиция возьмет все в свои руки. Мой взгляд скользнул по папке с письмами. Казалось, целая вечность прошла с тех пор, как Кен попросил меня заняться ими. Неожиданно для самого себя я подхватил папку и понес к себе в машину. На стоянке я столкнулся с Оливером.

— Лучше мне предупредить тебя… — медленно сказал я.

Он резко перебил:

— О чем предупредить?

— Кен и Кэри все расскажут. Они в офисе.

— Что, еще одна мертвая лошадь? Я отрицательно покачал головой.

Он пожал плечами, отвернулся и через заднюю дверь направился в офис, попутно бросив вопросительный взгляд на табличку. Я сунул папку с письмами в багажник и запер его. В тот момент, когда я собирался пойти вслед за Оливером, на стоянку въехала полицейская машина.

Она притормозила у входа в клинику. Из нее вылезли все те же полицейские все в той же форме, в сопровождении все того же констебля. Все как и раньше. Они быстро осмотрелись вокруг и вошли через центральный вход. Я решил вернуться этим же путем.

Люси и Айвонн как раз выходили из умывальника. Обе они казались больными, их била нервная дрожь. Оно и неудивительно — перед глазами Айвонн стояла жуткая картина, а Люси со своим воспаленным воображением могла переплюнуть кого угодно.

Обе уселись со скорбным видом и уставились в пространство, вытирая слезы салфетками и постоянно вздыхая.

— Полиция приехала, — доложил я.

— Я бросила Белинду одну, — шмыгая носом, сказала Люси. — Мне нужно вернуться и помочь ей. Там слишком много работы, она одна не справится. — Она медленно поднялась. — Мы постараемся закончить побыстрее.

Я посмотрел на нее. От той бравой, уверенной в себе Люси, которую я увидел четыре дня назад, не осталось и следа. Она постарела прямо на глазах.

— Я должна ей помочь, — с трудом выговорила Айвонн, — но я не в состоянии.

— Лучше посиди и успокойся.

— Ты тоже видел его? Я кивнул.

— Кто мог это сделать? Вопрос остался без ответа.

— Разве я смогу теперь заснуть? Он никак не выходит у меня из головы. Я как сейчас вижу его на водных лыжах. Он был такой ловкий, такой сильный, такой живой. А сейчас…

Джей Жарден с присущей ему самоуверенностью прошел через главный вход. При виде нас он застыл как вкопанный.

— Что здесь происходит, черт побери? — спросил он. — В коридоре чем-то воняет, и этот ублюдочный полицейский сказал мне идти в офис и ждать. Чего он опять заявился? Они что, установили по останкам имя нашего трупа?

Айвонн тихо застонала и закрыла глаза.

— Скажите, ради Бога, в чем дело? — разозлился Жарден.

Я рассказал.

Он вытаращился на меня. Затем уселся, оставив свободный стул между собой и Айвонн.

— Хуже не придумаешь, — были его единственные слова.

«Девиз дня», — подумал я.

— А кофеварка все-таки сломана, — сказал Джей. Мы дружно посмотрели на кофеварку.

Первое, что я услышал от Скотта, были слова: «Кофеварка сломана». Бедняга Скотт. Ему уже не понадобится кофе.

Мы все сидели в каком-то оцепенении, никто не шевелился. Казалось, тишина из операционной расползлась по всей клинике. Нам ничего не было слышно. Не хотелось ни о чем говорить. Время тянулось очень медленно.

Потом к центральному входу подъехали еще две полицейские машины. Из первой вышли люди, вторая осталась закрытой. В клинику не спеша вошел полный мужчина, похожий на фермера. Его лицо было все в венозных прожилках. За ним следовал пожилой человек в большом, не по размеру, костюме со старомодным черным докторским саквояжем. Тяжелые очки в черной оправе все время съезжали ему на нос.

Похожий на фермера коротко спросил:

— Где офис?

— Вниз по коридору, первая дверь направо, — ответил Джей.

Он кивнул и направился туда. События наконец начали разворачиваться, хотя ничего радостного в этом не было. Во второй машине прибыли фотограф и другие специалисты. Они тоже прошли в направлении, указанном Джеем.

По другому коридору, пошатываясь, шел Кен.

— Они пошли в операционную. Питер, выйдем на улицу. Мне нужен свежий воздух.

Я взглянул на часы: без десяти десять. Казалось, это утро будет длиться вечно. Воздух был свеж и холоден.

— Ты не забыл о вскрытии? — спросил я.

— Кэри позвонил им и сказал начинать без нас. — Он сделал глубокий вдох, как будто с воздухом вдыхал жизнь, а его собственная была на нуле.

— А ты попросил их взять образцы тканей жеребенка?

Он поднял брови.

— Забыл. Разве это имеет теперь значение?

— Сейчас это еще важнее, чем раньше. Ты ничего не можешь знать наперед.

— О Господи! — Кен вытащил из-за пояса радиотелефон, нашел нужный номер в маленькой записной книжке и позвонил живодерам. Он попросил взять для него образцы тканей и вдруг, повинуясь какому-то порыву, добавил, что ему также нужны ухо и хвост жеребенка, а также волосы из гривы кобылы. На том конце провода его поняли с полуслова.

— С чего это вдруг ухо и хвост? — спросил я, когда он убрал телефон.

— Волосы, — коротко ответил он. — Можно сопоставить ДНК по волосам, к тому же волосы не разлагаются. Чтобы установить отцовство жеребенка, нужны его волосы, волосы его матери и волосы жеребца. Можно взять другие ткани. Получаешь образец ДНК кобылы, извлекаешь его из образца жеребенка. То, что осталось в образце жеребенка, должно соответствовать образцу жеребца. Это кропотливый и дорогостоящий процесс, но генетическое соответствие является прямым доказательством.

Я посмотрел в серое небо.

— Может, убийца Скотта тоже оставил на нем свои волосы?

— Лучше бы Скотт боролся и царапался. Убийц и насильников часто находят по частичкам содранной кожи под ногтями жертвы. Это целая наука.

— М-м-м… — Я слабо улыбнулся. — Это может сработать, если есть подозреваемый.

Мы видели, как приезжали на прием кошки и собаки со своими хозяевами.

— Как ты думаешь, полиция нас закроет?

— Без понятия.

— Знаешь, кто этот полицейский? Ну, который приехал во второй машине, — сказал Кен. — Он — старший детектив. Вся эта толпа, примчавшаяся до него, палец о палец не ударила, пока он не приехал. А я же им говорил, в каком состоянии Скотт. Просто свора подхалимов.

— Скорее благоразумные и услужливые, — вздохнул я.

— Ты привык к иерархии, а я нет, — возразил Кен.

Я подумал, что сама организация фирмы «Хьюэтт и партнеры» была мини-иерархией. Вслух же спросил, не найдется ли у Кена какой-нибудь печатной машинки.

— Зачем это?

— Для писем и конвертов. Я же не могу работать в офисе, когда там полно полицейских.

— Ах, да. Мы что, еще продолжаем эту затею с письмами?

— Безусловно.

— У меня дома есть старая машинка. Сойдет?

— Да, и чем быстрее, тем лучше. Где ты живешь?

— Но мы не можем поехать прямо сейчас. Полицейские попросили меня подождать.

— А меня не просили, — возразил я. — Скажи, куда ехать, и дай ключи. Я возьму машинку и вернусь. Тогда я быстрее справлюсь с письмами.

— Но что я скажу?..

— Если кто-то спросит, скажи, что я проголодался. Я и тебе привезу каких-нибудь рогаликов.

— А ты знаешь, по соседству со мной есть неплохая булочная.

— Чудесно.

Он дал мне ключи от дома и объяснил, где разыскать пишущую машинку. Я без проблем выехал со стоянки, затесавшись среди машин владельцев кошек и собак, которые разъезжались по домам. Попасть же назад без больного животного при себе оказалось значительно сложнее, но Кен поджидал меня и попросил полицейского, дежурившего на воротах, пропустить мою машину.

Я запер машинку Кена в багажник вместе с конвертами и письмами. С собой я принес несколько больших пакетов с пирожными и угостил всю команду. Хоть все и заявляли, что у них нет аппетита, но с жадностью набросились на еду. Как всегда, углеводы оказались лучшим успокоительным. Я сам съел две плюшки, и даже Айвонн с благодарностью жевала и сказала, что чувствует себя лучше. Кен же заглатывал пирожные, как проголодавшийся удав.

— Вы не должны были покидать здание, — с упреком обратился ко мне знакомый констебль, когда я шел в офис.

— Я извиняюсь. Хотите пончик?

Он посмотрел на соблазн, посыпанный сахаром, и с сожалением отказался, сказав, что он на службе. Больше никто не упомянул о моей экскурсии. Я ведь все равно не мог сообщить следствию ничего существенного.

Кэри отрешенно сжевал кольцо с миндальной карамелью, как будто его мозг не отдавал себе отчета в том, что делал его рот. Он по-прежнему сидел на том же стуле и, казалось, все еще был в отключке. Оливер следил за ним, как разьяренный лев, но между делом расправился с двумя кексами. Джей Жарден, который к тому времени уже был в офисе, скоренько покончил с двумя пончиками и сидел, облизывая сахар с пальцев.

Я заметил, что дверь в операционный блок закрыта и на ней все еще висит моя табличка. Я не хотел думать о том, что сейчас происходит за той дверью. Я просто был рад, что мне не надо этим заниматься.

Кэри, Оливер и Джей молчали. Каждый из них был занят своими мыслями. Я вернулся к более приятной компании Айвонн и Кена. Через стеклянную входную дверь мы следили за потоком хозяев с собаками. Постепенно их становилось все меньше, и наконец ушел последний посетитель. Люси и Белинда вышли из вагончика, заперев за собой дверь, и через парковочную площадку направились к нам.

На полпути они остановились и посмотрели в сторону ворот. Постояв минуту, они продолжили свой путь.

Когда они вошли в холл, у Люси на глазах были слезы.

— Они его увезли, — сказала она. — Они подогнали «скорую помощь» прямо к двери приемной Для крупных животных. Слава Богу, мы видели не все.

Подошли Оливер и Джей с новостями. Кэри по просьбе полицейских пошел в операционную, чтобы посмотреть, все ли на своих местах. Айвонн попросили подождать в офисе, так как полицейские хотели побеседовать с ней. Они, то есть, Оливер и Джей, а также Люси могли ехать по вызовам. По поводу Белинды Оливер лишь передернул плечами, она могла поступать, как ей заблагорассудится, — насчет нее не было никаких указаний. Кена и его друга попросили оставаться в холле. Никому не разрешалось входить в операционную или пользоваться ею вплоть до особого распоряжения. В конце Оливер добавил, что кто-нибудь должен убрать лужу блевотины в коридоре.

Конечно же, этим занялась Люси, несмотря на возражения Айвонн и наши с Кеном не вполне искренние предложения.

Все разошлись и направились по своим делам, а я остался один. Кен и Белинда ушли на конюшню проверить своих пациентов. За закрытой дверью офиса Айвонн оживляла в памяти то, что ей больше всего хотелось забыть. Она вышла вся в слезах. Рядом с ней неуклюже шел констебль.

— Теперь они хотят видеть тебя, — сказала Айвонн, глотая слезы. — Они говорят, что я могу ехать домой, но я должна присутствовать на обеде этих чертовых любителей собак и прочесть им лекцию по уходу за щенками. Разве я смогу?

— А ты постарайся. Это поможет тебе забыться.

— Сэр… — сказал констебль и указал на дверь офиса.

— Иду. — Я обнял Айвонн. — Поезжай к любителям собак.

В сопровождении констебля, который не любит пончиков, я вошел в офис.

Похожий на фермера полицейский стоял у окна и, запрокинув голову, изучал облака. Когда я вошел, он обернулся и представился как старший детектив Рэмзи из полиции Глостершира. Его голос как нельзя больше соответствовал внешности — зычный, с деревенскими интонациями. Он посмотрел в список.

— Вы — Питер Дарвин, работаете здесь ассистентом.

— Я не работаю, а просто бесплатно помогаю. Он поднял брови и сделал какую-то пометку.

— А вообще вы работаете где-нибудь?

— В Министерстве иностранных дел, но сейчас я в отпуске.

Его взгляд не выражал большой радости от знакомства со мной. Он записал информацию и задал мне вопрос, какую бесплатную работу я имею в виду.

Я рассказал ему, что в больнице умерло несколько лошадей, и подозрение в непрофессионализме при проведении операций падает на моего друга Кена Макклюэра. А я пытаюсь помочь ему выяснить истинные причины гибели лошадей.

— Ну и как, сэр, вы преуспели?

— К сожалению, нет.

— И как долго вы этим занимаетесь?

— С прошлого четверга.

Он поджал губы и легонько покачал головой, как будто извиняя меня за отсутствие результатов. Рэмзи сделал у себя еще одну пометку, затем посмотрел на меня и начал опять:

— Как вы думаете, гибель лошадей и смерть анестезиолога как-то связаны между собой?

— Не знаю, — вздрогнул я.

— А как вы думаете, смерти лошадей как-то связаны с поджогом главного здания?

— Не знаю.

— Вы обсуждали с кем-нибудь подобные предположения, сэр?

— Мне кажется, это не совсем безопасно. Его глаза сузились.

— Как я понял, вы видели тело Сильвестра.

— Да, — сглотнул я. — Отчего он умер?

— Всему свое время, — вежливо ответил он. — Когда вы были в операционной, вы прикасались к чему-нибудь?

— Нет.

— Вы уверены, сэр?

— Абсолютно.

— Вы заметили что-нибудь необычное? Кроме Сильвестра, конечно.

— На полу у операционного стола валялся хирургический степлер.

— О… Вы знаете, как выглядит хирургический степлер?

— Я однажды видел, как Кен им пользовался. Он сделал еще одну пометку.

— Еще все двери не были заперты, что тоже очень странно. Я вышел на улицу проверить дверь приемной, ну, знаете, куда поступают больные животные. Она тоже была открыта. Я закрыл ее на ключ, чтобы никто не вошел и не увидел Скотта. — Я на секунду замолчал. — И когда мы с Кеном вошли в операционную, дверь послеоперационной палаты тоже была открыта, равно как и дверь оттуда в коридор, и дверь приемной.

Он все записал.

— Это вы повесили таблички и закрыли дверь между коридором и операционной?

Я кивнул головой.

— У вас есть ключи?

— Нет, я брал ключи Кена Макклюэра.

— Где вы были, сэр, вчера с девяти часов вечера до девяти утра сегодняшнего дня?

Я про себя улыбнулся: это был классический допрос.

— Я обедал в Лондоне, у меня была личная встреча. С одиннадцати до двух я находился в обществе заместителя шефа службы безопасности жокей-клуба. Затем я вернулся в Челтенхем и улегся спать. Я живу у родителей невесты Кена Макклюэра. Это примерно в миле отсюда.

Он делал короткие заметки.

— Спасибо, сэр.

— Когда он умер? — снова спросил я.

— Вы же не думаете, что я вам отвечу.

Я вздохнул. Это произошло после трех, когда Кен оставил Скотта на дежурстве. У всех было такое же алиби, как и у меня, впрочем, весьма шаткое: дома, в постели.

Детектив Рэмзи спросил, как долго я еще намерен жить у родителей невесты Кена Макклюэра.

— Этот вопрос окончательно не решен, — ответил я. — Возможно, еще несколько дней.

— Мы сможем еще раз вызвать вас?

— Если я уеду, Кен будет знать, как меня найти.

Он кивнул, снова сделал пометку, поблагодарил меня и попросил констебля пригласить в офис Кена. Выходя в коридор, я заметил Кэри с одним из полицейских. Я видел этого полицейского в воскресенье, но не знал, как его зовут. Они вышли из операционного блока. Кэри еле волочил ноги, его седая голова поникла. Он был в глубокой депрессии. Невидяще посмотрев на меня, он повернул к офису и с трудом произнес:

— Все на своих местах.

Воскресный полицейский провел Кэри в офис и закрыл дверь. Мы с констеблем вышли из больницы. Я увидел, как Кен с Белиндой бесцельно слонялись по конюшне и смотрели на своих пациентов.

— О, да ты вращаешься в высшем обществе, — сказал я Кену.

Вид у него был убитый.

— Я возвращаюсь в Тетфорд. Если буду нужен, найдешь меня там.

— А я остаюсь с Кеном, — заявила Белинда.

Я улыбнулся ей, и, помедлив секунду, она, хотя и не слишком охотно, улыбнулась мне в ответ. Все-таки это была победа.

Когда я приехал, Викки и Грэга не было дома. В некотором роде они решили проблему своего времяпрепровождения — вызывали такси и ехали кататься. У них не хватало смелости взять напрокат машину и самим ее водить. «Таксисты всегда знают, куда ехать. Они рассказывают нам, что нужно делать и куда смотреть», — говорила Викки.

Я вошел, отнес в свою комнату пишущую машинку Кена и папку с письмами и приступил к работе.

Все письма были отпечатаны на фирменной бумаге, и на каждом красовалась размашистая подпись Кена. В письмах говорилось, что полицейским нужен список сгоревших лекарств, затем следовала просьба о содействии. Письмо само по себе было неплохим, но оно не относилось к тем, на которые дают немедленный ответ. Я вставил в машинку первую копию, напечатал вверху адрес и название фирмы и протянул бумагу вниз, чтобы допечатать еще один абзац под подписью Кена.

Я писал: «Это дело не терпит отлагательств. У полиции есть подозрения, что некоторые опасные, редкие и/или запрещенные вещества были украдены еще до поджога. Они могут оказаться в чьих угодно руках. Дайте ответ как можно скорее и вышлите, пожалуйста, копии соответствующих счетов. Маркированный конверт прилагается. Хьюэтт и партнеры выражают Вам глубокую признательность за Вашу отзывчивость и оперативное содействие».

В Японии я бы еще прибавил несколько цветистых любезностей, но в британской торговле это было бы чересчур. Во всяком случае, так мне поведали многочисленные сбитые с толку японские бизнесмены. К примеру, поклон вызывал смущение, но никак не способствовал заключению контракта. В Японии дарить подарки гостю — обязанность хозяина, а не наоборот. Существует много способов поставить друг друга в неловкое положение.

Я щедро налепил марки на конверты для ответов и написал адрес: «Хьюэтт и партнеры», коттедж Тетфорд (временный офис). Теперь письмо выглядело вполне официально. Я надеялся, что результат не заставит себя ждать.

Затем я сложил вместе письмо и конверт для ответа и вложил их в конверт с адресом фармацевтической фирмы. Без ксерокса или, на худой конец, копирки (о чем я не подумал сразу), я прилично помучился с письмами. Напечатав дополнительный абзац в каждом из писем, я сгреб их в кучу, отвез на почту и отправил.

Вернувшись в Тетфорд, я часок вздремнул, а затем наугад позвонил по мобильному телефону Кена.

Он тут же ответил:

— Кен Макклюэр слушает.

— Где ты сейчас? — спросил я. — Это Питер.

— Еду на вызов. Воспаление сухожилий. А почему ты спрашиваешь?

— Я тут подумал, что нам надо бы повидать Макинтошей., или Нэгреббов.

Было слышно, как он вздохнул.

— Ты так и норовишь испортить мне день. Большое тебе спасибо.

— Где я могу их найти?

— Ты что, серьезно?

— Я не понимаю, ты хочешь восстановить свою репутацию или нет?

Помолчав, он рассказал мне, куда ехать, и добавил:

— Зои Макинтош — настоящая тигрица, а ее папаша витает в облаках. Встретимся там минут через пятнадцать.

— Хорошо.

Я проехал через Риддлзкомб и остановился на холме, глядя вниз на деревню Макинтошей. Шиферные крыши, каменные желто-серые загоны для длинношерстных овец, еще не распустившиеся почки на зимних деревьях. Древесный уголь, сваленный в кучи под кремовым небом Поля, спящие в ожидании весны.

У меня было такое чувство, что все это я вижу не впервые. Я уже взбирался на эти холмы и видел эти крыши. Я бегал вниз по дороге, где сейчас стоит моя машина. Мы с Джимми, хохоча до упаду над какой-то детской шуткой, стягивали с себя одежду и нагишом плескались в речке. Отсюда мне не было видно реки, но я знал, что она там есть.

Когда подошло время встречаться с Кеном, я завел мотор, отпустил тормоза и съехал вниз Реки все еще не было. Может, я перепутал место, но почему-то я был уверен, что нет. Странная уверенность: ведь на память нельзя полагаться уже через неделю, а через двадцать лет — и вовсе безнадежно.

Кен ждал меня у подъездной дороги к длинному серому дому с остроконечной крышей. Дом был весь увит плющом. Я бывал здесь когда-то. Кованые железные узоры на распахнутых воротах были мне хорошо знакомы.

— Привет, — сказал я и вылез из машины.

— Надеюсь, ты соображаешь, что делаешь, — смиренно сказал он, выглядывая из окна своей машины.

— Иногда, — ответил я.

— О Господи. Зои знает мою машину. Она меня разорвет, — простонал он.

— Тогда садись в мою, негодник.

Он выбрался из своего автомобиля, пересел ко мне и протестующе удержал мою руку, когда я хотел тронуться с места.

— Кэри сказал, что уходит в отставку. Я думаю, тебе лучше знать об этом.

— Это не совсем обдуманно.

— Знаю. Хотя надеюсь, что он действительно так решил. Но он — единственное, что нас объединяет.

— Когда он сообщил, что уходит в отставку?

— В офисе. После твоего ухода, когда я зашел туда. Кэри был там вместе с детективом.

Я кивнул.

— Кэри был в прострации. Когда я вошел, полицейский протягивал ему стакан воды. Воды! Ему нужно было дать бренди. Увидев меня, он заявил, что так больше продолжаться не может, что это уже слишком. Я сказал, что он нам нужен, но он ничего не ответил. Только напомнил, что Скотт работал у нас больше десяти лет, и нам уже никогда не найти такого анестезиолога.

— А что будешь делать ты? Он энергично пожал плечами.

— Если Кэри закроет фирму, а именно так и произойдет в случае его отставки, нам придется начинать все сначала.

— Начинать сначала, — подчеркнул я, — нужно без пятен в прошлом. Поэтому давай пройдемся по этой дороге и позвоним в колокольчик.

— Откуда ты знаешь, что нужно звонить в колокольчик?

Я затруднился ответить. Я и сам не понимал, когда говорил то, что подсказывала мне память.

— Это просто выражение такое, — запинаясь, сказал я.

Он покачал головой.

— Ты знаешь вещи, которых знать не можешь. Я и раньше замечал. Помнишь, в первый вечер ты уже знал, что моего отца зовут Кении. Откуда тебе это известно?

Помолчав с минуту, я ответил:

— Если я сумею тебе помочь, то расскажу.

— И это все?

— Все.

Я завел машину, проехал в ворота и остановился неподалеку от дома, на круглой площадке, посыпанной гравием. Затем я вылез из машины и остаток пути проделал пешком. Взявшись за язычок колокольчика, я позвонил. Язычок представлял собой кованый железный прут с золоченой шишечкой на конце. Еще до того, как я услышал перезвон в глубине дома, я понял, что этот звук мне знаком.

Я не помнил, кто должен был открыть дверь, но, во всяком случае, не та женщина, которая это сделала. Неопределенного возраста, рыжая, с вьющимися волосами, светлыми ресницами и заметным пушком над верхней губой и на подбородке. Худенькая и стройная, она была одета в джинсы, клетчатую рубашку и выгоревший свитер. Ей не получить приза на конкурсе красоты, но она была по-своему привлекательна.

— Мисс Зои Макинтош? — спросил я.

— Я ничего не покупаю. До свидания. Дверь начала закрываться.

— Я не продавец, — поспешно выговорил я.

— Тогда кто вы? — Дверь остановилась.

— Я из фирмы «Хьюэтт и партнеры».

— Почему же вы сразу не сказали? — Она раскрыла дверь пошире. — Но я никого не вызывала.

— Мы… ну, в общем, пытаемся выяснить, почему двое ваших лошадей умерли у нас в больнице.

— Вам не кажется, что вы немного опоздали?

— Мы могли бы задать вам несколько вопросов?

Она склонила голову набок.

— Я думаю, что да. А кто это «мы»? Я оглянулся на машину.

— Со мной Кен Макклюэр.

— О, нет. Это он их убил.

— Я так не думаю. Вы не могли бы просто выслушать меня?

Она колебалась.

— Он выдал мне какой-то бред насчет атропина.

— А если это не бред?

Она пристально посмотрела на меня, видимо, решив выслушать мои аргументы в защиту Кена.

— Заходите, — сказала она, отступив назад. Затем посмотрела на машину и неохотно добавила: — Я сказала Кену, чтобы ноги его здесь больше не было, но он тоже может войти.

— Спасибо.

Я приглашающе махнул рукой, но Кен приблизился с большой опаской и остановился на порядочном расстоянии у меня за спиной.

— Зои… — нерешительно начал он.

— Да, я вижу, ты притащил с собой в качестве адвоката самого дьявола. Входите и давайте с этим разберемся.

Мы ступили в холл, выложенный черно-белыми плитками, и она закрыла за нами дверь. Миновав небольшой коридорчик, мы очутились в квадратной комнате, заваленной офисными принадлежностями, разноцветными флажками, фотографиями, продавленными креслами и шестью разномастными собаками. Зои согнала нескольких животных и предложила нам сесть.

Подсознательно я понимал, что в интерьере дома что-то было не так: запах казался странным, и полностью отсутствовали звуки. В комнате Зои пахло собаками. Я никак не мог избавиться от этого чувства. Это было так, будто пытаешься вспомнить одну мелодию, а у тебя в ушах звучит совсем другая.

— Вы давно здесь живете? — спросил я.

Зои иронически вздернула брови и обвела глазами беспорядок в комнате.

— А что, разве не похоже?

— Очень похоже.

— Более двадцати лет. Двадцать три или двадцать четыре года.

— Давно, — согласился я.

— Да. Ну так что вы скажете о лошадях?

— Я считаю, что они и еще несколько других умерли в результате махинаций со страховками.

Она решительно покачала головой.

— Наши лошади не были застрахованы. Их владельцы постоянно напоминают нам об этом.

— Лошадь можно застраховать и без ведома владельца или тренера.

Ее глаза широко раскрылись — она что-то вспомнила.

— Рассет Иглвуд уже так делала. Хорошенькое дело!

— Да, она мне рассказывала. Кен уставился на меня.

Зои это заметила.

— Значит, вы с ней разговаривали по поводу смерти лошадей Иглвудов?

— Смерть этих лошадей очень похожа на смерть ваших.

Зои посмотрела на Кена. Я покачал головой.

— Он не виноват.

— А кто виноват?

— Это мы и пытаемся выяснить. — Я замолчал. — Все лошади умерли в больнице, кроме одной…

— А сколько их умерло? — прервала она меня.

— Восемь или девять.

— Вы шутите?

— Не нужно было ей говорить, — упрекнул меня Кен.

— Одну смерть можно объяснить твоей халатностью. Может, даже две. Но восемь необъяснимых смертей? Восемь, это при том, что ты — квалифицированный хирург. Ты тянешь срок за кого-то другого. Здравомыслящие люди, такие, как мисс Макинтош, обязательно это поймут.

Здравомыслящая мисс Макинтош насмешливо посмотрела на меня, но теперь она воспринимала Кена уже не как злодея, а как жертву.

— Допустим, лошади уже застрахованы.Чтобы их приняли в больницу, нужно сделать так, чтобы они заболели. Постарайтесь сосредоточиться и вспомнить, у кого была возможность дать вашим лошадям атропин и вызвать острые колики?

Вместо ответа она сама спросила:

— А у лошадей Иглвуда тоже были атропино-вые колики?

— Нет, у них была другая программа, — ответил я.

Зои расхохоталась.

— Кто вы? — спросила она.

— Я Питер. Приятель Кена.

— Ему повезло.

Мы с иронией посмотрели друг на друга.

— Ладно, — сказала она, — я была разъярена, когда Кен мне это заявил, но все равно я думала о случившемся. Честно говоря, любой из наших конюхов за десять фунтов скормит лошадям свою собственную мамочку. Яблоко с атропином? Или их в пабе кто-то подпоил? Извините, но это слишком просто.

— Попытаться все же стоит, — сказал Кен. Неожиданно резко зазвенел звонок.

— Это мой отец. — Зои поднялась. — Мне нужно идти.

— Я бы очень хотел встретиться с вашим отцом. Она нахмурила свои светлые густые брови.

— Вы опоздали на пять лет. Но если хотите — пошли.

Мы опять вышли в коридор. Затем проследовали назад в холл и через двойные двери — в большую, восхитительно красивую гостиную. Ее задняя стена была полностью стеклянной, от пола и до потолка. Сразу за стеклом виднелось мельничное колесо. Это огромное деревянное колесо виднелось только наполовину, остальная его часть находилась ниже уровня пола. Это была всего лишь декорация — колесо не двигалось.

— А где же река? — спросил я, и тут же понял, что меня так настораживало в этом доме. Не было вечного запаха водяной плесени. Колесо не крутилось и не издавало никаких звуков.

— Никакой реки нет. Была, но давным-давно высохла, — сказала Зои. Она прошла через комнату и добавила: — Они ее испохабили своей плотиной. Им, видите ли, понадобилась электростанция. Папа, — она остановилась у кресла с высокими подлокотниками, — к тебе посетители.

С кресла не донеслось ни звука. Мы с Кеном обошли его вокруг и увидели мужчину, который был Маком Макинтошем.

## ГЛАВА 10

Макинтош был небольшим морщинистым человечком, этаким старым наездником, похожим на высушенное яблоко. Его неожиданно ярко-синие глаза смотрели пытливо и настороженно и никак не вязались с обветренным лицом. Поэтому не сразу становилось понятно, что в его мыслях, как в перепутанном алфавите, царил полный хаос.

Он сидел, уставясь на неподвижное мельничное колесо, глядя через него на поле за изгородью. Казалось, что он сидит тут уже давно. Ручки кресла, на которых покоились его тонкие руки, сами истончились от долгого употребления.

— Ты не забыла о вечерней уборке лошадей? — спросил он высоким дребезжащим голосом.

— Конечно же, нет, папа, — терпеливо ответила Зои. — Еще полчаса.

— Кто это там с тобой? Я не могу разглядеть лица против света.

— Добрый день, мистер Макинтош, — поздоровался Кен.

— Это Кен Макклюэр, — пояснила Зои, — и его приятель.

— Питер, — сказал Кен.

— Мне показалось, что ты сказала Кен, — раздраженно пробурчал Макинтош.

— Я Питер, — произнес я.

Зои повторила церемонию знакомства предельно ясно, но сомневаюсь, чтобы старик хоть что-нибудь понял, потому что изумленно глазел на меня каждую минуту.

— Но ты же сказала, — обратился он к Зои, — что придет только Кэри.

— Да, я говорила, но передумала. Кэри придет играть с тобой в карты, а Кен вернулся посмотреть лошадей. — Нам же она тихо добавила: — Они вместе играют в карты уже много лет, но теперь это все больше похоже на фарс. Кэри только притворяется, что играет. Это очень любезно с его стороны.

— Что ты сказала? — сердито спросил Макинтош. — Говори громче.

— Папа, где твой слуховой аппарат? — обратилась к нему Зои.

— Я не люблю его. Он свистит.

Я и Кен стояли между ним и окном, и, похоже, ему не нравилось, что он не может видеть все колесо целиком — он все время вертел головой, стараясь разглядеть что-то за нами и вокруг нас. По-видимому, у Кена было такое же чувство, потому что он отвернулся в сторону, как бы намереваясь свести препятствие к минимуму. Свет из окна осветил лишь половину костлявого лица Кена, все остальное было в тени. Макинтош вдруг резко выпрямился в кресле и радостно уставился на него.

— Кении! — воскликнул он. — Ты принес это вещество? А я-то думал, что ты… — Старик прервался в нерешительности. — Умер, — добавил он слабым голосом.

— Я не Кении, — сказал Кен, пошевелившись. Макинтош откинулся в кресле.

— Мы потеряли деньги, — заявил он.

— О каких деньгах он говорит? — спросил я.

— Не тревожьте его. Все равно он ничего вразумительного не скажет. Он имеет в виду деньги, которые потерял в одном дурно пахнущем предприятии. Это постоянно крутится у него в голове, и каждый раз, когда его что-нибудь беспокоит или он чего-то не понимает, он возвращается к этому делу, — объяснила Зои.

Я спросил Кена:

— Это то, о чем говорила твоя мать?

— Жозефина? — Зои непроизвольно скривилась. — Она большая любительница наблюдать с берега за утопающими. Извини, Кен, но это правда. — И, обращаясь ко мне, продолжила: — Папа потерял кругленькую сумму, но не он один. На бумаге все выглядело заманчиво, фактически не нужно было вкладывать никакой наличности, а прибыль обещала быть высокой. Десятки людей гарантировали внушительные куски огромного пирога за постройку парка развлечений и отдыха между Челтенхемом и Тьюксбери. Его действительно построили, но местоположение и план были выбраны неудачно, никто этот парк не посещал и не пожелал купить, поэтому банк оставил весь пирог себе. Я не могу спокойно смотреть на эту чертову затею. Там все еще недостроено, но уже начало разрушаться, а в это вложена половина моего наследства. Я, черт побери, такая же дура, как и отец, — уныло закончила она.

— Как он назывался? — спросил я.

— Все наши деньги, — сказал Макинтош тонким голосом.

— Порфири-Плейс, — ответила Зои, улыбаясь. Кен кивнул.

— Такой большой белый с темно-красным слон. Я иногда проезжаю мимо. Чертовы неудачи.

— Ронни Апджон, — вдруг радостно сказал Макинтош, — получил по заслугам.

Зои промолчала.

— Кто это? — спросил я.

— Ронни Апджон — распорядитель на скачках, — объяснила она. — Много лет подряд он жаловался на папу в жокей-клуб, утверждая, что папа берет взятки у букмекеров, хотя, конечно же, папа никогда этого не делал.

Макинтош визгливо засмеялся, как будто подобные обвинения доставляли ему удовольствие.

— Папа! — протестующе воскликнула Зои, понимая однако, что все это правда.

— Ронни Апджон потерял кучу денег. — Макинтош удовлетворенно покачнулся, но под нашими пристальными взглядами, казалось, сбился с мысли и понес какой-то бред. — Стэйнбек принял на сто против шести.

— Кто это? — опять спросил я Зои. Она пожала плечами:

— Старые ставки. Стэйнбек был букмекером и давным-давно умер. Папа что-то вспоминает, но постоянно путает. — Она посмотрела на отца со смешанным чувством любви, раздражения и страха, последнее было обусловлено, как мне показалось, переживаниями о не столь отдаленном будущем. В этом она была похожа на Рассет Иглвуд — дочери, поддерживающие хрупкие жизни своих отцов.

— Поскольку ты здесь, — обратилась Зои к Кену, — так, может, посмотришь вечернюю уборку лошадей?

Любезное согласие Кена окончательно покорило Зои. Моя миссия по восстановлению порядка, казалось, была успешной. Так же, как и с Рассет. Мир был у наших ног.

— Давай, папа, — сказала Зои, помогая отцу подняться, — пора к лошадям.

Старик оказался физически куда крепче, чем я мог предположить. Коротышка на полусогнутых ногах, он шел с видимым нетерпением, не шатаясь и не сутулясь. Мы втроем следовали за ним через выложенный плитками холл и коридор и подошли к открытой двери комнаты Зои. Она заглянула туда и свистнула. Тут же выскочили все шесть собак, прыгая и повизгивая от возбуждения.

Эта пополнившаяся компания втиснулась в пыльный «Лендровер», стоявший у задней двери, и направилась к белой кирпичной конюшне, находившейся в четверти мили от дома. Из одноэтажного белого строения появился главный конюх и тоже присоединился к нам. Итак, впервые в жизни в качестве приглашенного я наблюдал ритуал британской вечерней уборки лошадей.

Все казалось довольно простым. Медленное продвижение от стойла к стойлу, короткая дискуссия между тренером, конюхом и главным конюхом о здоровье каждой лошади, поглаживание и морковка от тренера, иногда ощупывание тренерской рукой подозрительной лошадиной ноги. Кен обсуждал с Зои старые травмы, а старик Макинтош буквально извергал фонтаны инструкций главному конюху, которые были выслушаны с признательностью, но мне показались весьма противоречивыми.

По ходу дела я спросил у Зои, в каких стойлах были лошади с атропиновыми коликами.

— Редж, — обратилась она к главному конюху, — поговори с моим другом, ладно? Ответь на любой вопрос.

— На любой? — удивился конюх. Она кивнула:

— Да, ему можно доверять.

Редж, такой же маленький и проворный, как и Макинтош, подозрительно и изучающе взглянул на меня и, судя по всему, остался недоволен. «Уж его-то точка зрения никак не совпадает с моей», — подумал я.

Тем не менее я его спросил о стойлах. Он очень неохотно указал их мне: шестое и шестнадцатое. Номера были написаны черной краской на белой стене над дверьми каждого стойла. Больше никаких различий.

Реджу, который нес сумку с морковками и вручал их Зои и ее отцу в каждом стойле, не хотелось, чтобы я путался у него под ногами.

— Вы знаете кого-нибудь по имени Винн Лиз? — спросил я его.

— Нет, — ответил он, ни секунды не раздумывая. Но старик Макинтош, взяв морковку, тоже услышал вопрос, и его ответ был прямо противоположным.

— Винн Лиз? — весело взвизгнул он. — Он прибил мужику штаны прямо к яйцам! — Старик долго и натужно смеялся, слегка задыхаясь. — Строительным пистолетом, — добавил он.

Я мельком взглянул на Кена. У того отвисла челюсть. Он был шокирован.

— Папа, — машинально запротестовала Зои.

— Правда, — сказал ее отец. — Ты знаешь, что это правда. — Он тревожно вздрогнул, и воспоминания улетучились. — Мне, должно быть, что-то пригрезилось.

— Вы знаете его, сэр? — спросил я.

— Кого?

— Винна Лиза.

Он взглянул на меня. Синие глаза сверкнули.

— Он уехал… Наверно, умер. Шестой — это Виндермэн.

— Пойдем, папа, — сказала Зои, направляясь вдоль стойл.

Шаловливо, будто рассказывая детский стишок, он говорил:

— Исправленное издание, Уишиуоши, Пенни-крэкер, Глу.

— Папа, это никому не интересно, — заметила Зои.

— А кто там идет после Глу? — лениво поинтересовался я.

— Фолди, Виндермэн, Кодак, Бой Блу.

Я широко улыбнулся. Он радостно засмеялся, польщенный.

— Так звали лошадей, которых он тренировал давным-давно, — пояснила Зои, — а сегодняшние имена он все забывает. — Она взяла его за руку: — Пошли, папа, конюхи ждут.

Он послушался, и мы подошли к лошади, которая, как заметила Зои, стала куда сильнее и выносливее после того, как ее обрезали. «Читай: кастрировали», — подумал я. Большинство лошадей-стиплеров были меринами.

— Это сделал Оливер Квинси, — сказала Зои. Кен кивнул:

— Да, он мастер по таким делам.

— Его выпускали несколько раз, он выиграл три или четыре забега. Папа его обожает.

— Оливер — хорошая компания, когда он выбирает, — безразлично заметил Кен.

— Оливер? — Спросил Макинтош. — Вы сказали Оливер?

— Да, сэр. Оливер Квинси.

— Он рассказал мне шутку. Я так смеялся. Но не могу ее вспомнить.

— Он большой шутник, — согласился Кен.

Шутка Оливера была бы неуместной для воскресного утра: «Каких четырех животных больше всего любит женщина?» Но моей матери она бы понравилась.

Мы подошли к последнему стойлу.

— Бедняга, — сказал Макинтош, скармливая морковку гнедой лошади с белой звездой во лбу, — как она, Редж?

— Неплохо, сэр.

— Она все еще бегает? — спросила Зои. Редж покачал головой:

— К субботе она будет в порядке.

— Как ее зовут? — спросил я. — Можно на нее поставить?

— Метрелла, — ответила Зои, — но лучше не надо. Ну что ж, Редж, спасибо. Это, пожалуй, все. Я подъеду позже.

Редж кивнул, и Зои потащила всех обратно к «Лендроверу», кроме собак, которые помчались домой на разных скоростях следом за машиной.

Зои сдержанно пригласила нас выпить и не огорчилась нашим отказом.

— Приходите еще, — тепло попрощался Макинтош.

— Спасибо, сэр, — поблагодарил Кен.

Я посмотрел на берег реки, на мельничное колесо вдалеке, на высохшую речку.

— Прекрасный дом, — сказал я, — обломок истории. Интересно, кто жил здесь раньше?

— Ему уже двести лет, и я не могу знать всех, — ответила Зои, — но папа купил его у семьи по фамилии Трэверс.

Кену хотелось поговорить не о Макинтошах, а о своей беседе со старшим полицейским офицером, которая прочно засела у него в мозгу. Мы еще некоторое время посидели в моей машине, и он рассказал о том, что произошло в офисе после моего ухода.

— Офицер Рэмзи хотел узнать, не терялись ли какие-нибудь хирургические перчатки. Ну подумай, как мы можем знать? Мы покупаем их сотнями. Чем ниже качество, тем больше мы заказываем. Кэри попросил его не спрашивать, все равно никто не знает.

— Вы были там вместе с Кэри?

— Да, какое-то время. Я сказал Рэмзи, что у нас несколько размеров перчаток. У Айвонн размер шесть с половиной. У меня — намного больше. Он задал десятки вопросов. Из чего делают перчатки? Где мы их покупаем? Как часто мы их считаем? Где мы их храним? Я спросил, не нашел ли он использованные перчатки, но он не ответил.

Пока Кен переводил дух, я спросил:

— А из чего их делают?

— Из латекса. Ты их видел. Каждая пара в отдельной стерильной упаковке. Ты видел, как я бросал их в мусорное ведро. Иногда во время операции приходится использовать по три пары. По-всякому бывает. Затем Рэмзи прицепился к халатам, колпакам и маскам. Все то же самое, только не так много размеров. Мы их выбрасываем. Мы выбрасываем упаковки. Единственное, за что можно ручаться, так это то, что все лабораторные халаты оказались на месте, потому что те, что не используются, сдаются в прачечную. Рэмзи спросил, не слишком ли много мы выбрасываем. Никакого понятия о стерильности. Он даже ничего не слышал об операционных чехлах для обуви. Хочу сказать, что, после того как через операционную протопали толпы врачей, полицейских и фотографов, испарилась всякая надежда узнать, кто же там побывал.

— М-м-м…

— И с чего это он взял, что для совершения убийства кому-то понадобилась стерильность?

— Ты сам мне об этом сказал.

— О чем это ты?

— Чтобы не оставить на теле Скотта ничего, что могло выдать убийцу. Ни волос, ни частичек кожи, ни ворсинок, ничего.

Кен прищурился.

— Ты действительно веришь в это?

— Я не знаю, но могу предположить, что они не обнаружили никаких отпечатков пальцев на степлере и убрали его оттуда.

— Звучит ужасно, — сказал Кен.

— Что еще они спрашивали?

— Они спрашивали, не считаю ли я, что лошадей убивал Скотт.

— М-м-м…

— Что ты хочешь сказать этим своим «м-м-м»? Конечно же, нет. — Кен был возмущен моим мычанием. — Он был братом милосердия.

— И анестезиологом.

— Ты глуп, как и полицейские.

— У Скотта всегда была такая возможность, — резонно заметил я. — Я не говорю, что он убивал, я говорю, что он сумел бы это сделать, и возможность у него была. Так же, как и у тебя.

Он задумался.

— О-ох…

— А может, он узнал, кто их убивал, — предположил я.

Кен сглотнул:

— Я не верил тебе, когда ты предупреждал об опасности. Мне кажется, убивать лошадей — это одно, а убивать людей — совсем другое.

— Если ты имеешь в виду убийство без следов, то это очень опасно.

— Да, конечно.

— Скотт был вторым, кто погиб здесь.

— Вторым? А, еще этот поджигатель?

— Все о нем забыли, — сказал я. — Или, может, о ней.

— О ней?

— А медсестра, которая ушла в гневе?

— Полиция, конечно же, ее проверила.

— Надеюсь, — ответил я. — Как насчет того, чтобы навестить Нэгребба?

Эта идея пришлась Кену явно не по душе:

— Нэгребб — мерзавец, но его сын еще хуже.

— Мне казалось, ты говорил, что у него дочь.

— Правильно. Два сына и дочь. Один из сыновей тоже выступает на лошадях в конкуре, и он самый отпетый ублюдок из всех, кто когда-либо сидел в седле.

— Это уже кое-что, прибавь еще Винна Лиза.

— Так вот кого ты захочешь увидеть в следующий раз!

— Вовсе нет.

— Рад слышать, что ты не потерял остатков разума.

— Ладно, — сказал я, — кто тренировал лошадь Фитцуолтера?

— Он сам. У него есть разрешение.

— Правда? — Я знал, что здесь нет ничего удивительного. Многие владельцы стиплеров тренируют собственных лошадей. — По-моему, ты говорил, что это был жеребчик.

— Да, трехлетний жеребчик. Он выиграл соревнования на слабопересеченной местности еще двухлеткой, и Фитцуолтер купил его, потому что он любит их тренировать на бег с барьерами в три-четыре года, а позже — выставлять в этих состязаниях.

— Что он из себя представляет?

— Фитцуолтер? Самоуверенный, но не так уж и плох как тренер. Если ты подумываешь навестить его, я мог бы поехать с тобой. Он достойно перенес смерть своей лошади.

— Где он живет?

— Милях в пяти отсюда. Давай позвоним и узнаем, дома ли он.

— Пожалуй.

— Он не перестал обращаться ко мне. То есть его не нужно уговаривать, как остальных. А как тебе удалось так быстро приручить Зои? Она была мягкой, как воск. Смирной, как никогда.

— Сам не знаю. Мне она показалась привлекательной. Вероятно, она это почувствовала.

— Привлекательной!

— В некотором роде.

— Поразительно. Кстати, Фитцуолтер нанял нас по контракту, который все еще действует.

— Прекрасно, значит, ты можешь заглянуть к нему без специального вызова?

Он утвердительно кивнул:

— Я часто заскакиваю к нему, когда проезжаю мимо.

— Тогда давай заскочим вместе.

Кен пролистал маленькую записную книжку, позвонил, получил утвердительный ответ, пересел из моей машины в свою, и мы направились по сельским долинам, а затем вверх по дороге, вьющейся вокруг холма, к серому каменному дому на голой возвышенности. Дом, с виду ничем не примечательный, располагался возле кладбища сломанных автомобилей, где на трех акрах земли в унынии ржавели чьи-то старые мечты.

Мы свернули с дороги на прямую аллею, которая проходила возле дома и упиралась в маленький открытый двор конюшни, образованный старыми сараями, амбаром, парой гаражей и курятником.

— Фитцуолтер торгует металлоломом, — вскользь заметил Кен, когда мы вышли из машин. — В выходные по этой куче старья ползают толпы народа в поисках запчастей, колес, клапанов, сидений, поршней и так далее. Он продает все. Затем он спрессовывает каркасы и отправляет их на переплавку. Зашибает неплохие деньги.

— Странное сочетание — металлолом и лошади, — заметил я.

Кена это позабавило.

— А что бы ты сказал, если бы узнал, что половина парней, которых ты видел в охоте за призами на лошадиных шоу и спортивных играх, получают деньги из подобных источников? Ну, ладно, не половина, но некоторые из них — определенно.

Двери боксов были открыты, и конюхи носились с ведрами — вечерняя уборка шла полным ходом. Фитцуолтер, которого Кен окликнул и представил просто как Фитца, вышел из гаражеподобного стойла и приветствовал нас взмахом руки. Он был одет в латаные вельветовые брюки, засаленные до черноты, большую клетчатую рубашку из грубой шерсти и без куртки, хотя было довольно прохладно. У него были прямые черные волосы и темные глаза. Это был загорелый, худощавый, энергичный мужчина лет под шестьдесят.

— Ты, вероятно, видел его на скачках, — шепотом сказал Кен, когда мы шли по двору к Фитцуолтеру. — Он шьет костюмы на заказ. Выглядит как городской франт.

Сейчас он выглядел скорее как цыган, однако его английский был безукоризненным, а манеры — превосходными. Он извинился за то, что не подал руки, поскольку его руки были измазаны сульфаниламидным порошком, и он небрежно вытер их о брюки. Казалось, он даже рад видеть Кена, а вместе с ним и меня. Он попросил посмотреть сыпь на коленном суставе у кобылы.

Мы вошли в стойло, из которого он только что вышел, где расположились пара огромных гнедых ног и машущий хвост. Вероятно, у нее была голова и передняя половина туловища, но они оказались недоступны глазу. Кен и Фитц беззаботно пробрались боком к таящим в себе угрозу копытам, но я благоразумно остался вне поля их досягаемости. Так как я не мог слышать, о чем совещались профессионалы внутри, я стал наблюдать за тем, что происходит во дворе, слушая позвякивание ведер. Мне все здесь было незнакомо. Память не подавала никаких сигналов.

— Лучше попробуйте вазелин, — говорил Кен, выходя. — Увлажняйте сыпь, а не старайтесь слишком быстро ее высушить. Она, в общем, выглядит неплохо.

По плотно утрамбованной земле двора с пожухлой коричневой травой Кен с Фитцуолтером двинулись к амбару. Там, как я обнаружил, следуя за ними, было два просторных стойла, вполне пригодных для ломовых лошадей, и в каждом — по красивому гнедому жеребцу, стреноженному и привязанному к стене за хомут.

Кен и Фитцуолтер осмотрели каждого по очереди. Кен ощупал им ноги. Снова понимающие кивки головой.

— Скольких лошадей вы тренируете? — заинтересованно спросил я у Фитцуолтера.

— В настоящее время — шестерых, — ответил он. — Как видите, сейчас самое напряженное время в году. У меня хватает места для семерых, но одного мы недавно потеряли.

— Да, Кен мне говорил об этом несчастье. Он кивнул и обратился к Кену:

— Ты выяснил, из-за чего он умер?

— Боюсь, что нет. Фитцуолтер почесал шею.

— Отличный маленький жеребчик, — сказал он, — жаль, что у него треснула кость.

— Вы его застраховали? — сочувственно спросил я.

— Да, но недостаточно. — Он слегка пожал плечами. — Некоторых я страхую, некоторых нет. Зачастую страховые взносы слишком высоки, и я не плачу их. Иду на риск. Но этот стоил дорого, поэтому я оформил страховку и получил компенсацию. Недостаточно, конечно, но что поделать. Где-то найдешь, где-то потеряешь.

Я скептически улыбнулся. Похоже, он лгал.

— А страховая компания надежная? — спросил я.

— Главное, что они заплатили. — Он коротко рассмеялся, показав зубы, и вышел из амбара. — Завтра в Вустере я выпускаю пятилетнюю кобылку, — сказал он Кену. — Как насчет анализа крови, чтобы убедиться, что она в форме?

— Хорошо, — ответил Кен и пошел к своей машине за инструментами, сказав, что воспользуется лабораторией соседского ветеринара. — Наша, как вы помните, сгорела дотла, — добавил он.

Фитцуолтер кивнул и предложил выпить, но мы опять отказались. Он внимательно посмотрел на Кена, будто сомневался, говорить или нет, и наконец решился.

— Здесь один из моих конюхов рассказывал сплетни, в которые я никак не могу поверить, — сказал он.

— Какие сплетни? — спросил Кен.

— Говорят, одного из ваших людей убили сегодня утром. — Он изучающе посмотрел Кену в лицо и высказал свое предположение: — Кто это? Не Кэри?

— Скотт Сильвестр, наш анестезиолог, — нехотя ответил Кен.

— Что с ним случилось?

— Мы не знаем, — сказал Кен, избегая описывать положение Скотта. — Наверное, это будет в теленовостях и в газетах.

— Ты, кажется, не очень-то взволнован, — критически заметил Фитцуолтер. — А я думал, что ты мне расскажешь. А раз не рассказал, я и решил, что все это сплетни. Как его убили?

— Мы не знаем, — неловко сказал Кен. — Полиция как раз пытается выяснить.

— Мне не нравится, как это звучит.

— Звучит ужасно, — согласился Кен. — Мы пытаемся делать вид, что все нормально, но, откровенно говоря, не знаю, как долго нам это удастся.

Темные глаза Фитцуолтера рассеянно смотрели вдаль. Он что-то соображал.

— Мне необходимо поговорить с Кэри, — проронил он.

— Кэри очень расстроен. Мы знали Скотта много лет, — сказал Кен.

— Да, но почему его убили? Ты должен знать больше, чем говоришь.

— Он умер в клинике. Сегодня утром мы нашли его в операционной, — ответил Кен. — Полицейские приехали забрать тело и задали нам кучу вопросов, но до сих пор у нас нет ответов. И полицейские не сказали, что они думают по этому поводу. Все произошло слишком быстро. Завтра мы будем знать больше.

— Но его застрелили? — настаивал Фитцуолтер. — Там была кровь?

— Не думаю, — сказал Кен.

— Оружие обнаружили?

Кен отрицательно покачал головой.

— Самоубийство?

Кен молчал. Я ответил за него:

— Это было не самоубийство.

Фитцуолтер впервые обратил на меня внимание.

— А вы откуда знаете?

— Я его видел. У него были связаны запястья и лодыжки. Он не мог покончить жизнь самоубийством.

Определенно, он мне поверил.

— А в сущности, кто вы? — спросил он.

— Просто приятель Кена.

— Вы не практикуете?

— Нет, только езжу с визитами.

— Вы ветеринар?

— Нет, я далек от этого.

Он потерял ко мне интерес и повернулся к Кену.

— Мне кажется странным, что ты сразу же не сообщил мне.

— Я пытаюсь все забыть, — сказал Кен.

Он мог пытаться, но это было невозможно. Я никогда не забуду голову Скотта. Воспоминания возвращались целый день приливами тошноты. Должно быть, у Кена было то же самое.

Фитцуолтер пожал плечами.

— Мне кажется, я встречался с этим парнем только один раз, когда умер жеребчик. Я считал, что он завалился спать и плохо следил, однако маловероятно, что он смог бы как-нибудь его спасти. Это тот самый мужчина, верно?

Кен кивнул.

— Мне очень жаль.

— Спасибо, — ответил Кен. Он глубоко вздохнул. — Когда умирали только лошади, жизнь была проще.

— Да, я слышал, у вас была эпидемия.

— Все слышали, — уныло сказал Кен.

— И пожар, и еще один труп. Не представляю, как «Хьюэтт и партнеры» смогут выжить.

Кен не ответил. Чем чаще кто-нибудь увязывал катастрофы вместе, тем более мрачными казались перспективы. Даже при быстром крушении не все погибали сразу, к тому же это крушение еще витало где-то в заоблачных далях.

— Пора ехать, — сказал я, и Кен кивнул.

— Что мы решим? — спросил он Фитцуолтера. — Вы и я.

Фитцуолтер передернул плечами.

— Мне нужен ветеринар. Ты знаешь лошадей. Я позвоню Кэри. Посмотрим, что можно сделать.

— Большое спасибо.

На полпути к машинам Фитцуолтер сказал Кену:

— Если ты хочешь сдать в утиль этот старый «Форд», я дам тебе хорошую цену.

Машина Кена от времени и долгой езды уже разваливалась на ходу, но он был возмущен.

— Эта старушка еще свое не отъездила. Фитцуолтер с сожалением покачал головой и повернул назад. Кен любовно погладил машину по капоту и, сложив свое нескладное тело, устроился за рулем. Предполагалось, что мы оба вернемся в Тетфорд, но, казалось, ему это не улыбалось, равно как и мне.

— Как насчет кружки пива? — спросил он. — Я не ел весь день, и меня тошнит. Вдобавок, честно говоря, через пять минут общения с Грэгом у меня начинается трупное окоченение.

Его последние слова вывели его из равновесия, после того как он их произнес. В наших умах постоянно ощущалось незримое присутствие Скотта.

— Я с тобой, — сказал я. Он кивнул.

В надвигающейся темноте мы проехали мимо куч железного хлама, спустились вниз по изгибам холма и, проехав сельскими долинами, остановились в маленьком старом пабе, где только хронически жаждущие все еще подпирали бар.

Я не мог смотреть на пиво и остановился на бренди с водой, ощущая при этом, что я тоже ничего не ел, чувствуя себя скорее более, чем менее, выбитым из колеи.

— Безнадежно, — сказал Кен, уставясь в свой стакан. — Я это понял, разговаривая с Фитцем. Ты иногда даешь мне надежду, но все это — иллюзии.

— Сколько лет Нэгреббу? — спросил я.

— Только не Нэгребб. Я не поеду туда.

— Ему шестьдесят или больше?

— Он выглядит моложе, но его сыну уже за тридцать. Зачем это тебе?

— Все владельцы или тренеры мертвых лошадей были под шестьдесят или старше.

Он уставился на меня.

— Ну и что?

— Я и сам точно не знаю. Просто ищу сходство.

— Они все знали меня, — сказал Кен. — Вот это у них было общее.

— Они все знали Оливера? Кен задумался:

— Вряд ли он знаком с Винном Лизом, хотя остальных знает наверняка. И, конечно же, все они знают Кэри.

— Безусловно. Но другое… Есть ли что-нибудь другое, что их связывает?

— Я не могу понять, куда ты клонишь, но насчет другого стоит поразмыслить.

— У нас есть жестокий к лошадям извращенец, старый маразматик, торговец металлоломом, беспринципный тренер лошадей, старый деспотичный отец Рассет Иглвуд и распорядитель на скачках.

— Какой распорядитель?

— Ронни Апджон.

— Но его лошадь жива.

— У него не тот возраст.

— Чушь, — сказал Кен. — Так ты ни к чему не придешь. Четверть населения — люди старше шестидесяти.

— Я думаю, ты прав. — Я сделал паузу, затем спросил: — Они все знали твоего отца?

Он как-то странно посмотрел на меня, но не уклонился от ответа.

— Разумеется, старик Макинтош, — сказал он. — Что тут странного? Я не знал, что так похож на отца, если бы не он.

— Кто еще?

— Не знаю. Он был ветеринаром в этих краях, и мне кажется, что он знал большинство из них.

— И, конечно же, он знал о Винне Лизе.

— Но сейчас, через столько лет, это не имеет значения.

— Я только строю предположения, — сказал я. — Они все знают друг друга?

Он нахмурился:

— Иглвуд знает Лиза, Макинтоша, Фитцуолтера и Апджона. Ничего не скажу о Нэгреббе. Все три тренера хорошо знакомы — они все время встречаются на скачках. Нэгребб — совсем другое. Как и Винн Лиз.

— И все это началось, когда Винн Лиз вернулся из Австралии.

— Мне тоже так кажется.

Полностью подавленные, мы допили свои напитки и поехали в Тетфорд. Белинда выглядела усталой. Она уже рассказала Грэгу и Викки о Скотте, поэтому мы покорно просидели весь долгий вечер, ни разу не улыбнувшись. Викки предложила спеть, чтобы поднять настроение, но Белинда ей не разрешила. Они с Кеном уехали в десять, а те, кто остался, с облегчением пошли спать.

Утром я опять отправился в клинику, куда меня тянуло как магнитом, но там ничего особенного не случилось. Двери приемной были закрыты. Автостоянка, обычно переполненная, была полупустой. У больницы стояли две полицейские машины, но никаких заграждений, сдерживающих другие автомобили, я не заметил.

Я припарковался возле центрального входа, вошел и увидел, что Кен, Оливер, Джей и Люси в унылом молчании сидят в офисе.

— Привет, — сказал я. Никто из них мне не ответил.

— Кэри прикрыл практику, — сказал Кен, объясняя общее настроение. — Он приказал секретарше позвонить всем, кто был записан на прием с мелкими животными, и отменить его. Она как раз звонила из приемной, когда мы приехали. Сейчас она там отвечает на телефонные звонки, советуя людям обратиться к другим ветеринарам.

— Я не думала, что он может так поступить! — воскликнула Люси. — Он с нами даже не посоветовался.

— Он не имеет права, — сказал Оливер. — Мы партнеры. Он сам может отказаться, если ему так хочется, — и чем быстрее, тем лучше, — но не может так просто взять и отстранить всех нас от работы.

Джей заметил:

— Ни одна из этих катастроф не касалась моего крупного рогатого скота. Я намерен позвонить всем своим клиентам и сказать, что начинаю работать самостоятельно.

— Но иногда тебе будет нужна клиника, — сказал Кен.

— Если мне понадобится операционная, я ее арендую.

— Хорошая идея, — поддержал Оливер.

Я не стал обращать их внимание на тот факт, что, поскольку они все вместе владели больницей и каждый вносил свою часть по закладной, им будет не так просто, как они думали, выйти из доли. А впрочем, это не мое дело.

— Кэри здесь? — спросил я. Они покачали головами:

— Он пришел. Объявил нам. Мы онемели в шоке. Он ушел.

— А полиция? Здесь стоят машины.

— Они в операционной, — сказала Люси. — Непонятно, что они там делают.

И тут, как будто по команде, в дверях появился полицейский констебль и попросил ветеринаров пройти к полицейскому офицеру. Они столпились и пошли за ним по коридору, а я бы мог скромно попытаться увязать факты, но, увидев телефон на столе, решил позвонить Аннабель в жокей-клуб.

— Чудесно, — сказала она, когда я назвал себя, — Я не знала, как до тебя добраться. Здесь одним людям нужен новый квартиросъемщик. Тебя это интересует?

— Конечно, — ответил я.

— Когда тебя ждать?

— Сегодня вечером.

— Ты сможешь заехать сначала ко мне домой?

— Сочту за честь и буду очень признателен.

— Ну, все. Мне пора. До скорого.

— До скорого, — сказал я, но она уже бросила трубку. «В конце концов, — подумал я, — жизнь состоит не только из падений».

Почти сразу же телефон зазвонил снова. Я выждал несколько секунд, но из операционной никто не шел, и я поднял трубку.

— «Хьюэтт и партнеры», чем могу быть полезен? — сказал я совсем как Кен.

— Это компания «Паркуэй кемикалз». Нам нужно поговорить с мистером Кеннетом Макклю-эром по поводу письма, которое мы получили от него сегодня утром, — ответил голос на другом конце провода.

— Я и есть Кеннет Макклюэр, — сказал я. «Лги во имя своей страны».

— Прекрасно. В таком случае, отвечаю на ваш вопрос. Позвольте представиться, я менеджер по торговле. Примите соболезнования по поводу пожара.

— Спасибо. Это так неприятно.

— Вам нужно будет заменить сгоревшие препараты?

— Да, конечно. Если вы сможете прислать нам прошлые счета, мы составим новый список.

— Отлично, — сказал он. — Но вы помните, что некоторые вещества нельзя отправлять по почте? Как и в прошлый раз, вам нужно будет прислать кого-нибудь за ними.

— О'кей, — ответил я.

— В прошлый раз, судя по нашим записям, от вас приходил мистер Скотт Сильвестр. У него было поручительство, но, если вы пришлете кого-нибудь другого, понадобится удостоверение его личности и доверенность от вашей лаборатории. Даже для мистера Сильвестра эта процедура обязательна. Мы, конечно, извиняемся, но нужно соблюдать осторожность.

— Да, — сказал я. — Вы не могли бы прислать копии счетов как можно быстрее?

— Безусловно. В данный момент их собирают и отправят сегодня же.

— Вы не могли бы прислать нам также копию квитанции о доставке, которую, я уверен, вы отдали Скотту, когда он забирал у вас товар?

— Конечно, если вам это необходимо.

— Это помогло бы нам восстановить наши записи.

— Ну, что ж. Я приложу ее сию же минуту.

— Огромное спасибо.

— Не за что. Всегда рады помочь. — Он аккуратно положил трубку, а я все стоял и думал о том, насколько важным могло оказаться все то, что я узнал.

Скотт лично забирал по крайней мере одно вещество, которое нельзя было отправить по почте. Оно могло быть и безвредным. Оно могло быть чем угодно. Я чуть было прямо не спросил у менеджера по продажам, что взял Скотт, но он был уверен, что я в курсе, и мне не хотелось вызывать у него подозрения. Утром, или когда там ответ придет в Тетфорд, мы все и выясним. Я всегда считал, что терпение — самая тяжкая добродетель.

К шести я подъехал к дому Аннабель. На мой звонок она сама открыла дверь.

В этот раз на ней были свободные черные шелковые брюки и большой джемпер, по виду из мягких белых перьев. Наряд довершали серебристые сапожки, широкий серебристый пояс и серебряные серьги в ушах. На случай, если станет холодно, она захватила с собой черный развевающийся плащ. Ее губы были ярко-розового цвета, глаза сияли. Я поцеловал ее в щеку.

— Мы могли бы поехать в твоей машине, — сказала она. — Нас уже ждут.

— Отлично.

По пути она мне рассказала, что хозяева предлагают отдельную квартиру на последнем этаже своего дома.

— Им бы хотелось, чтобы жилец был приличным человеком и не очень шумным, ведь сами они живут внизу. И, конечно, в любой момент они могут потребовать расторжения договора.

— Ты преподнесла мне настоящий сюрприз.

— Конечно, арендная плата останется в силе.

Я не понял, что значит «останется в силе», и весь остаток пути прослушал короткую лекцию на тему, какие есть возможности у владельца дома избавляться от нежелательных жильцов при помощи обращений в суд, если владельцу необходимо освободить квартиру.

— Я думаю, я как раз тот, кого называют «пай-мальчиком», — заметил я.

Квартира располагалась на пятом этаже старинного шестиэтажного особняка и сообщалась с миром посредством древнего скрипучего лифта. Ее хозяевами были бородатый профессор и его запуганная жена. Сдаваемая комната была большой и уставленной старомодной мебелью, с видом на близлежащие крыши и пожарные лестницы. Восторга у меня она не вызвала, но, на худой конец, это все-таки хоть какое-то пристанище. Мы сошлись на условиях, и я выписал чек в качестве задатка. Мы с Аннабель спустились к машине.

— А комната не так уж и хороша, — с сомнением в голосе произнесла Аннабель. — Я ее раньше не видела.

— Сойдет на первое время. Потом подыщу что-нибудь получше.

Преимущество этой квартиры было в том, что она находилась всего в какой-то паре миль от дома Аннабель, и я надеялся, что смогу часто преодолевать эти мили. Дочь епископа заставляла меня задумываться о таких трудных и непривычных понятиях, как постоянство, неизменность, обязательства, а здравый смысл постоянно твердил мне, что думать об этом еще слишком рано. Это всегда бывало слишком рано, и здравый смысл брал верх. Но здравый смысл не имел ничего общего с такими, как Аннабель.

— Без двадцати семь, — отметила она, бросив взгляд на свои огромные черные часы. — Броуз тут договорился, чтобы ты кое с кем встретился, если, конечно, хочешь. Это касается страховки лошадей.

— Было бы неплохо, — с интересом ответил я.

— Броуз говорит, что этот человек всегда заходит выпить в бар отеля возле лондонского представительства жокей-клуба. Сейчас ты как раз можешь застать его там.

— Надеюсь, ты поедешь со мной, — сказал я.

Вместо ответа она улыбнулась, и мы отправились на встречу. Она указывала дорогу. Заблудиться было невозможно, но поиск места для парковки занял едва ли не больше времени, чем сама дорога, и я боялся, что мы опоздаем.

Броуз собственной персоной сидел в баре, разговаривая с маленьким лысым мужчиной с брюшком и в золотых очках, и заметил, как мы вошли, потому что трудно не заметить приход Аннабель.

— А я думал, что вы уже не придете, — сказал Броуз.

— Парковка, — коротко ответила Аннабель.

— Познакомьтесь с мистером Хиггинсом, — представил он толстячка. — Его компания занимается страховкой лошадей.

Мы обменялись рукопожатием. Хиггинс как загипнотизированный уставился на Аннабель, пока она сбрасывала плащ и взбивала свои перышки.

— Да-да, лошадей, — пробормотал он.

Я заказал выпивку для всех, что пробило ощутимую брешь в моем бюджете. Броуз, Аннабель и я предпочли лимонный сок, к большому ужасу Хиггинса с его двойной водкой с тоником. Бар был полутемный, отделанный полированным старинным деревом. В приглушенном свете все выглядело дорогим, респектабельным и навевало воспоминания о временах короля Эдуарда, когда экипажи, запряженные лошадьми, проезжали за окном в дымном лондонском тумане.

— Об этом вашем происшествии уже болтают в новостях. Я как раз рассказывал Хиггинсу. Быстро они разнюхали, — сказал Броуз.

— Куда уж быстрее, — согласился я.

— А что случилось? — удивилась Аннабель. — Какое происшествие?

Броуз ласково посмотрел на нее:

— Ты что, телевизор не смотришь? Или газет не читаешь?

— Иногда читаю.

— Анестезиолог «Хьюэтт и партнеры» был убит в понедельник ночью. Разве гордость министерства иностранных дел не рассказал тебе об этом? — осведомился Броуз.

— Я собирался рассказать, — сказал я. Аннабель в смятении выслушала наш с Броузом краткий рассказ. Броуз уже разговаривал с детективом Рэмзи, который проинформировал его, что расследование продолжается.

— То есть они топчутся на месте, — констатировал Броуз. — Я предложил свою помощь, если она понадобится, и на этом все закончилось. — Он хитро посмотрел на меня: — Вы знаете что-нибудь, что мне неизвестно?

В газетах ничего не писали о подъемнике и скобах, и я предположил, что у полиции были свои соображения не упоминать об этом. Я хотел рассказать Броузу подробности, но Хиггинс поминутно смотрел на часы, пил свою водку и все порывался уйти. Я сказал Броузу, что мы поговорим позже, и обратился к Хиггинсу:

— Я действительно хочу знать, как страхуют лошадей.

Толстячок вновь уселся. Я купил ему еще одну порцию, и он распроложился поудобнее.

— Броуз предложил только поговорить, и если вы хотите что-нибудь спросить, валяйте, — сказал он низким звучным голосом.

— Хорошо, — сказал я.

— Страхование лошадей, — начал он, — очень рискованное занятие. Мы этим не занимаемся, разве что в виде исключения, понимаете? Нам звонят агенты, и мы заключаем соглашение. Страховка стоит недешево, потому что риск велик, понимаете?

Я утвердительно кивнул:

— Приведите, пожалуйста, пример. Он коротко вздохнул:

— Представьте себе, что у вас неплохие перспективы в дерби и вам выгодно застраховать лошадь ввиду ее предполагаемой высокой племенной ценности в будущем. Заключая соглашение, мы исходим из того, как долго оно действует и от чего лошадь застрахована. Как правило, это случайная смерть, хотя сюда могут входить и умышленные повреждения, и небрежное обращение, и смерть от болезни. Большинство лошадей в молодости не умирают по естественным причинам, поэтому здесь нет такого риска, как на скачках. Мы соглашаемся включить в договор смерть по естественным причинам, но в таком случае мы каждый год перезаключаем страховку и повышаем страховую премию. Если лошадь старше десяти лет, мы не застрахуем ее ни за какие деньги. Исключение делается только для племенных жеребцов, хотя обычно скаковые лошади доживают до двадцати или даже двадцати пяти лет. Это их природная продолжительность жизни, но многие владельцы умерщвляют своих старых лошадей раньше, ведь так гуманнее.

— Или дешевле, — сухо произнес Броуз.

— А если это племенная кобыла? — спросил я.

— Жеребая?

— Да, от первоклассного жеребца.

— Ну… мы бы выписали полис, если беременность была подтверждена и протекала нормально. Это случается нечасто, но такое вполне возможно, особенно если нужно платить вознаграждение за жеребца вне зависимости от того, есть жеребенок или нет. Как правило, плата не взимается, если нет жеребенка. А сколько лет было кобыле?

— Не знаю.

— Это зависит от ее возраста и племенной характеристики.

— Я могу сказать, — вмешался Броуз. — Ей было девять лет, и один год она была бесплодной, но все же потом родила двух здоровых жеребят — кобылку и жеребчика.

Брови Хиггинса взлетели над золотой оправой его очков. Я чувствовал, что мои брови движутся в том же направлении.

— Откуда вы знаете? — изумился я.

— Да бросьте вы, Питер. Я же детектив по профессии.

— Извините.

— Я достал список кобыл, которых в прошлом сезоне покрывал Рэйнбоу Квест, и проверил всех. Владельцы таких жеребцов, как Рэйнбоу Квест, очень придирчиво выбирают кобыл, потому что им нужны жеребята только высокого качества, чтобы подтвердить ценность своего жеребца и установить за него высокую плату.

— Не лишено смысла, — согласился я.

— Итак, — сказал Броуз, — я позвонил бывшему владельцу той кобылы, которую должны были привезти в вашу больницу, и спросил его, как случилось, что он продал ее Винну Лизу. Он ответил, что его дела пошли плохо и он был вынужден продавать свое имущество. Он продал кобылу первому же покупателю, который предложил приличную цену. До этого он ничего не слышал о Винне Лизе и даже не сразу вспомнил, как того зовут. Это совсем не по-деловому, наверное, но у него крупные неприятности.

— А кобыла была жеребой, когда он ее продавал? — спросил я.

— Он говорит, что да. Может, да, а может, и нет. Может, он верил, что была, а может, он ее продал, когда убедился в обратном. Иными словами, он продал ее Винну Лизу. — Он помолчал, потом повернулся ко мне: — Вы достали образцы тканей жеребенка? Я кивнул.

— Волосы. И волосы кобылы. Их проверят на взаимосоответствие. Волосы Рэйнбоу Квеста тоже нужны.

— Я их добуду. Какая лаборатория делает эти анализы? — спросил Броуз.

— Мне придется попросить Кена Макклюэра.

— Попросите и дайте мне знать.

Я искренне поблагодарил его. Он сказал, что не переваривает мошенничества. Хиггинс кивнул и добавил:

— Искушение убить застрахованную лошадь заставляет нас поднимать плату за страховку. Но главная проблема — это мошенничество. Зачастую оно очевидно, но если мы застраховали лошадь и она сломала ногу, то нам приходится платить, даже когда мы подозреваем, что кто-то просто долбанул ее железным бруском.

— А ваша компания страховала когда-нибудь лошадей, что умерли во время или после хирургической операции? — поинтересовался я.

— В последнее время — нет. Они нечасто умирают во время операции. Не могу ручаться, что раньше такого не было, но, честно говоря, не припоминаю, чтобы нам приходилось платить за это. Однако не берусь ничего утверждать насчет других компаний. Хотите, я наведу справки?

— Если вас не затруднит.

— Ради Броуза я готов.

— Спасибо, Хиггинс, — ответил Броуз.

— Вы бы застраховали лошадь от смерти во время операции? — спросил я.

Хиггинс поджал губы:

— Конечно, если она уже была застрахована.

Я бы взял еще один процент дополнительно и заплатил бы, если б лошадь умерла.

— Как это безнравственно! — воскликнула Аннабель.

Броуз и Хиггинс, высокий и низенький, тощий и толстый — ну ни дать ни взять, шоу-дуэт комиков, — с улыбкой согласились. Хиггинс вскоре попрощался и ушел, а Броуз остался и сразу перешел к делу:

— Продолжим об убийстве. Я уставился на Аннабель.

— Давайте расскажите девушке, она же не кисейная барышня, — грубовато сказал Броуз, правильно истолковав мою нерешительность.

— Это слишком ужасно, — возразил я.

— Я тебя остановлю, если будет слишком много крови, — заметила Аннабель.

— Крови там вообще не было.

Я рассказал о подъемнике, который поднимает лошадей, когда те без сознания. Броуз кивнул. Аннабель слушала. Я объяснил им, что Скотта подвесили над операционным столом, а его руки и ноги болтались в воздухе.

Броуз сузил глаза. Аннабель несколько раз моргнула.

— Вы еще не все рассказали, — настойчиво промолвил Броуз, изучающе глядя на меня.

Я пояснил, что ветеринары после разрезов скрепляют кожу специальными маленькими скобками.

— Конечно, они не похожи на канцелярские скрепки, но принцип один и тот же. Хирургические скрепки примерно восемь десятых дюйма шириной и не такие узкие, как обычные. Когда вы вставляете скобку в кожу и сжимаете, она глубоко входит в ткани, прежде чем согнется. Это трудно объяснить. — Я сделал паузу. — Она сгибается в виде маленького квадратного колечка. Видна только верхняя часть, остальное находится под кожей, соединяя две разрезанные части вместе.

— Понятно, — сказал Броуз, хотя Аннабель не была так уверена.

— По цвету скобки похожи на неполированное серебро, — сказал я.

— При чем здесь все эти скобки? — поинтересовалась Аннабель.

Я вздохнул.

— Такими скобками был зашит рот Скотта. Ее глаза потемнели.

— Ну и дела, — сказал Броуз и задумался. — До или после смерти? — спросил он.

— После. Крови не было. Он кивнул.

— Как его убили?

— Неизвестно. Ничего не обнаружили.

— А лошадей?

— Возможно, как ту кобылу.

— Будьте осторожны, — предупредил Броуз.

— М-м-м…

— Ему же ничего не угрожает, — запротестовала Аннабель, с тревогой глядя на меня.

— Неужели? А все эти факты, которые он раскапывает?

— Тогда прекрати это, — сказала она мне тоном, не терпящим возражений.

Он вопросительно посмотрел на нее, и она слегка покраснела. Все трудные слова снова пришли на ум, как непрошеные гости. «Слишком быстро, слишком рано», — настаивал здравый смысл.

Броуз поднялся во весь рост, взъерошил волосы Аннабель и заявил, что свяжется со мной. Когда он ушел, мы с Аннабель продолжали сидеть и болтать, хотя многое осталось невысказанным.

Она спросила о моем будущем на службе, и мне показалось, что я услышал отголоски инквизиции, придуманной и нежно любимой ее отцом.

— Ты рассказывала обо мне своим родителям? — полюбопытствовал я.

— Да, мимоходом. Я рассказала им о японцах. — Она остановилась. — Итак, после Англии куда?

— Куда направят.

— И дослужишься в конце концов до посла?

— Ничего пока сказать не могу.

— А назначение посла всегда зависит от конкретного человека?

Хотя она себе не противоречила, но мне опять показалось, что этот вопрос задал сам епископ.

— Те мошенники, которые ведают повышениями, — сказал я, — очень компетентные люди.

Ее глаза засмеялись.

— Неплохой ответ.

— В Японии все мужчины носят вещи в ярких сумочках на лямках, а не в карманах и портфелях, — сказал я.

— К чему ты это сказал?

— Просто так. Я думал, тебе это интересно, — ответил я.

— Да, это озаряет мою жизнь.

— В Японии, — сказал я, — туалет — это зачастую только дыра в полу.

— Захватывающе. Продолжай.

— В Японии у всех коренных жителей прямые черные волосы. Все женские имена заканчиваются на «ко». Юрико, Мицуко, Йоко.

— А тебе доводилось спать на полу и есть сырую рыбу?

— Обычное дело, — подтвердил я. — Но я никогда не ел футу.

— И что же это такое?

— Эта рыба — главная причина смертельных пищевых отравлений в Японии. Рестораны, где ее подают, готовят фугу со всеми мыслимыми предосторожностями, но люди продолжают умирать… — Мой голос затих сам по себе. Я сидел как каменный.

— Что стряслось? — спросила Аннабель. — О чем ты задумался?

— Фугу, — сказал я, стараясь ослабить спазм в горле, — одна из самых смертельно ядовитых рыб. Она убивает почти мгновенно, потому что парализует нейромускульную систему и человек не может дышать. Ее чаще называют рыба-собака. Кто-то мне говорил, что для летального исхода хватит даже крошечной порции и что ее практически невозможно обнаружить в организме после смерти.

Она смотрела на меня, открыв рот.

— Проблема только в том, что невозможно так просто выйти и купить рыбу-собаку в Челтенхеме, — заключил я.

## ГЛАВА 11

Вечер с Аннабель, полный смеха, несмотря на ужасную сцену, которую я нарисовал в ее воображении, закончился подобно предыдущему не крушением, а поцелуем.

Короткий поцелуй в губы. После этого она отступила на шаг и с сомнением посмотрела на меня. Я все еще чувствовал мягкое прикосновение ее розовых плотно сжатых губ.

— Как насчет пятницы? — поинтересовался я.

— Тебе может надоесть водить машину.

— Ну, ведь не сто же миль, а всего две.

Если бы она не хотела, чтобы я жил в двух милях от нее, она бы этого не устроила. Несмотря на некоторое легкомыслие, я немного побаивался приближения урагана чувств. Интересно, а как она?

Аннабель кивнула:

— Хорошо, в пятницу. В то же время, на том же месте.

Совсем не желая уходить, я поехал назад в Тет-форд и забылся в несчастливых, неприятных сновидениях. Когда я проснулся, мне показалось, что я что-то помню, но призрачные картинки быстро улетучились. Мне никогда не удавалось вспомнить свои сны. Я всегда удивлялся, что кто-то может проснуться и рассказать их слово в слово. Я принял ванну, оделся и позавтракал с Викки и Грэгом.

— У вас усталый вид, — сказала Викки, словно извиняясь. — Если бы на нас в Майами тогда не напали, вы бы в это дело не ввязались.

«И не поехал бы в Стрэтфорд на скачки, и никогда бы не встретил Аннабель», — мысленно прибавил я.

— Я ни о чем не жалею. Вам же лучше сейчас здесь, в этом доме?

— Скука смертная, — радостно ответила она. — И свадьба будет еще неизвестно когда. Я хочу быстрее вернуться домой.

Я слонялся по дому, нетерпеливо дожидаясь почтальона, но он принес лишь одно ответное письмо, да и то не из «Паркуэй кемикалз». Наконец через два дня пришел конверт с полным набором счетов на препараты, о которых мне никогда не доводилось слышать. Я взял счета и позвонил Кену по его мобильному телефону.

Он ответил не сразу. Было слышно, как он зевает.

— Я вымотан, как загнанная лошадь, — сказал он. — Полночи проторчал в конюшне, сражаясь с коликами одного скакового жеребца.

— Я думал, что ваша фирма закрылась.

— Так оно и есть, но я продолжаю быть ветеринаром, а лошади продолжают болеть, и, если ко мне единственному дозвонились в три часа ночи, я вынужден ехать.

— Оперировать не пришлось?

— Да нет. Мне удалось накачать его обезболивающим, а потом я находился с ним, покуда колики не прошли. И все это время он не покидал конюшни.

— А кто его тренер?

— Ты его все равно не знаешь. Даю тебе честное слово, это были обыкновенные колики, без всяких осложнений.

— Ну и отлично, — сказал я ему и добавил, что из фармацевтической фирмы пришел ответ, но, к сожалению, к нему необходимы некоторые пояснения.

Кен попросил передать Викки, что через полчаса он доберется до Тетфорда и чтобы она приготовила поесть.

Когда он приехал, я второй раз позавтракал за компанию с ним. Викки, стоя на кухне, как автомат, не останавливаясь, делала тосты.

— У вас обоих просто зверский аппетит, — проворчала она. — И странно, что при этом вы совсем не толстеете.

— Ты просто ангел, — парировал Кен. Викки фыркнула, но это ей явно понравилось.

Позавтракав, Кен вытащил счета из конверта и просмотрел их.

— Они прислали отчет за целый год, — заметил он. — Погляди… натрий, калий, кальций, хлор… ведь это же составные части раствора Рингера.

— А что это такое?

— Многоцелевой физиологический раствор. Основа всех препаратов для внутривенных вливаний.

— Понятно.

— Для операции я использую готовые стерильные упаковки раствора, но мы и сами делаем раствор для внутривенного вливания, к примеру, в конюшне, так как это куда дешевле. Скотт в аптеке взвешивает… — тут он вздохнул, — взвешивал все ингредиенты, представляющие собой белый кристаллический порошок, и держал их наготове в пластиковых пакетах. Когда нам нужен раствор, мы добавляем дистилированную воду.

Он продолжал просматривать счета и медленно мрачнел.

— Мы определенно использовали много калия, — обронил он.

— В растворах? Он кивнул.

— Дозу калия обычно увеличивают в случае диуреи, когда происходит обезвоживание организма и вымывание калия. Его также при помощи шприца можно впрыснуть в готовые фабричные упаковки лекарства.

Он застыл, уставившись в пространство, как громом пораженный. Наверное, когда я вспомнил о фугу, я выглядел так же.

Я ждал. Он судорожно сглотнул и начал медленно краснеть, хотя обычно бледнел.

— Я должен был заметить, — сказал он.

— Заметить что?

— Хлористый калий. О Господи! — Он бессмысленно смотрел на кухонную печь, затем перевел взгляд на меня. В его глазах застыл ужас. — Я должен был заметить. Четыре раза! Какой позор! Я не мог сказать, был ли его стыд обоснован, потому что не знал, в чем дело. Зато я прекрасно знал, что в обыкновении Кена обвинять себя во всех ошибках и подолгу переживать из-за каждого пустяка.

— Я всегда советовал тебе правильно оценивать происходящее и не винить себя во всех бедах. Я постоянно твердил тебе что-нибудь в этом духе, — сказал я.

— Да, конечно. Сейчас самое время. Я уверен, что четыре лошади умерли на операционном столе от избытка калия. Это называется гиперкалимия, и я должен был заметить вовремя.

— Но ты же не предполагал, что пропорции раствора будут нарушены.

Он нахмурился.

— Все равно. Образцы сыворотки крови последней из умерших лошадей были в лаборатории, когда она сгорела. Теперь уже ничего не докажешь, но чем больше я думаю… — Он запнулся.

— Продолжай, — сказал я.

— Помнишь, я тебе говорил, что колебания электрокардиограммы были какие-то странные? Амплитуда Р-колебаний предсердий падала. Сердце медленно останавливалось.

— Разве Скотт не обязан был докладывать тебе?

— Капитан сам отвечает за корабль. Я всегда смотрел на экран, даже когда он снимал кардиограмму. Мне просто в голову не приходило, что сердце замедлялось из-за избытка калия. Я же им его не вводил.

— Конечно, — сказал я. — А кто приносил упаковки с раствором и менял их, когда они заканчивались во время всех четырех операций? — Он знал, что ответ мне известен почти наверняка, но я все равно спросил.

— Скотт, — запнувшись, ответил он.

— Всегда?

Он порылся в памяти.

— Один раз ассистентом был Оливер. Он помогал привязывать лошадь и занял место Скотта. Не может быть, что Скотт убивал их.

— М-м-м… — промычал я. — А сколько нужно калия?

— Дай подумать. Допустим, нужно довести концентрацию сыворотки от восьми до десяти миллиграмм-эквивалентов на литр.

— Кен!

— Ну… тогда, концентрация калия в сыворотке обычно четыре миллиграмм-эквивалента на литр или около того, поэтому ее нужно повысить вдвое или даже больше. Чтобы поднять с четырех до шести для лошади весом в тысячу фунтов, нам нужно… нужно… Посмотрим… — Он достал из кармана калькулятор и произвел какие-то вычисления. — Двадцать три целых шестьдесят восемь сотых грамма калия в порошке. Растворите его в воде и добавьте в раствор. Когда упаковка закончится, повторите весь процесс опять, и концентрация возрастет до восьми. С третьей подобной упаковкой вы добиваетесь своего. Операцию можно так обставить, что создастся впечатление, будто коллапс наступил из-за длительного наркоза.

Он импульсивно вскочил и забегал вокруг стола.

— Я должен был понять! Должен! — повторял он. — Если бы мы использовали наш собственный раствор, я бы его проверил, но препарат был прямо от поставщиков, а они никогда не допускают таких грубых ошибок.

Я подумал о заводских упаковках раствора, литровых и пятилитровых, сваленных кучами по коробкам в больничной кладовой. Оперируя кобылу, Кен использовал как минимум четыре пятилитровых упаковки — лошадям с болевым шоком и осложненными коликами требовались дополнительные дозы раствора, чтобы побороть обезвоживание и восстановить объем крови. Я наблюдал, как Скотт постоянно заменял пустые упаковки полными.

— А кобыле ты тоже ввел много раствора сверх нормы, но она выжила. Значит, лекарство было приготовлено правильно, — сказал я. — Сколько упаковок ты обычно можешь израсходовать?

Он поджал губы и, продолжая ходить вокруг стола, с трудом выдавил из себя еще один ответ. Скорей всего простых ответов в ветеринарии не бывает.

— При обычной операции на здоровой скаковой лошади, например, при вывихе берцовой кости, назначается примерно от трех до пяти миллилитров на каждый фунт веса лошади в час, то есть примерно четыре литра в час. Кобыла же получила все пятнадцать.

— Значит, ты используешь пятилитровые упаковки для неотложных операций при коликах и литровые для берцовых костей?

— В общем, да. — Он задумался. — Но заметь, лошадь можно убить, дав ей и слишком мало раствора, и слишком много. Сорок литров в час даже готового заводского раствора — и летальный исход обеспечен.

Возможности смерти казались безграничными.

— Ну что ж, — сказал я. — Ты полагаешь, что в растворе было слишком много калия. Но как он туда попал? И как он попал именно этим четырем лошадям?

Он был озадачен.

— Это не Скотт. Я не верю.

— В тот вечер, когда оперировали кобылу, Скотт пришел в больницу раньше тебя. Я видел, как он брал упаковки с раствором из кладовой, и сам помогал ему перенести их в аптеку. Он свалил их на полку, и для того, чтобы отнести их в операционную, достаточно было открыть стеклянную дверь.

— Да.

— Он брал пакеты в каком-то определенном порядке?

— Да. Так, как они и поступали. Сначала те, что ближе или верхние.

— Значит, если ты хочешь добавить калий, это можно было сделать прямо в кладовой, если знать, какие пакеты уйдут следующими.

Кен с облегчением вздохнул.

— Тогда это мог быть кто угодно. Но не Скотт! Поразмыслив, я понял, что любой, кто мог зайти в кладовую и выйти из нее, не вызывая подозрений, имел возможность добавить калий. Это и все партнеры, Скотт, Белинда, медсестра, которая уволилась, а также секретарши и уборщицы. В кладовой не нужны были хирургические робы и чехлы для обуви. Чистый раствор в прочных пакетах сам по себе стерилен, и этого вполне достаточно.

— Мне кажется, мы должны поговорить с детективом Рэмзи, — сказал я.

Кен скривился, но не возражал, пока я набирал номер и договаривался о встрече с полицейским в то же утро в больничном офисе. Рэмзи был похож не на полицейского, а скорее на фермера. Он терпеливо выслушал нашу теорию о смерти лошадей и о роли Скотта в этих событиях. Он пошел вместе с нами в кладовую посмотреть, как хранятся упаковки с раствором. Те, что ближе, всегда использовались раньше. Он прочел информацию, напечатанную на пластике: содержимое и производитель.

Он последовал за нами в маленькую аптечку, где упаковки складывались на полке, вошел в операционную, чтобы пронаблюдать, как их можно взять по мере необходимости, лишь приоткрыв стеклянную дверь.

Но никто даже не предположил, что Скотт случайно узнал, кто фальсифицировал препарат. Это и не нужно было произносить вслух.

Вернувшись в офис, Рэмзи задумчиво сказал:

— Лошади умерли уже давно. Последняя партия анализов сгорела еще до исследования. Пустые упаковки из-под раствора были выброшены. Вашу теорию никак не докажешь. — Он внимательно посмотрел на каждого из нас по очереди. — Что еще вы знаете, о чем вы сами не знаете?

— Загадка сфинкса, — сказал я.

— Простите?

— Звучит как загадка.

— Загадка в головоломке, спрятанной в лабиринте, — вдруг сказал он. — Полиции часто приходится так работать. — Он взял конверт со счетами. — Неплохая идея. Передайте мне остальные ответы, когда они придут.

Мы пообещали и спросили, знает ли он уже, кто убил Скотта и кто устроил поджог.

— Мы сейчас работаем с версиями, — ответил он.

Я поехал к Нэгреббу.

Кен отказался ехать со мной, но мне из чистого любопытства, и только, хотелось увидеть человека, который почти наверняка жестоко убил двух лошадей, одну — с воспалением копыта, другую — с разрывом сухожилия. И его, и Винна Лиза не заботило, что их лошади умирали в агонии. Я видел, как мучилась кобыла Винна Лиза, и не мог поверить, что лошади могут так страдать. Мне было больно и горько, когда она умерла. Я не мог доказать, что ее владелец скормил ей цыганскую иглу. Я не мог доказать, что он вколол инсулин лошади Иглвуда. Я верил, что это он, верил с таким сильным отвращением, что мне не хотелось опять оказаться рядом с ним.

Кажется, Нэгребб испытывал ко мне те же чувства.

Я представлял себе, что он огромный, как бык, и грубоватый, как Винн Лиз. Поэтому его внешность меня удивила. Он был на выгуле у себя за домом, когда, следуя неохотным инструкциям Кена, я обнаружил скрытые в лесу столбы ворот и между ними — подъездную дорожку, которая огибала дом и исчезала из виду.

Выгул был огорожен, как в конкуре, шпалами, некогда белыми, вполне в духе такого жестокого и самолюбивого человека. На порядком вытоптанной траве стояли мужчина и рыжеволосая женщина, криками побуждая другого мужчину, который, сидя верхом на темной мускулистой лошади, пытался преодолеть барьер. Я видел такие барьеры в лошадиных шоу — яркая красно-белая имитация длинной кирпичной стены. Лошадь упорно не желала прыгать, обегая препятствие сбоку, за что и получила пару жестоких ударов кнутом.

В этот момент все трое заметили меня, но вместо приветствия я заметил лишь злобные взгляды. По всем признакам, отсутствие вежливости было для них таким же естественным, как привычка ходить.

Мужчина, сидевший верхом на лошади, и женщина были молоды. Мужчина постарше был очень непропорционально сложен, и это сразу бросалось в глаза — слишком короткие ноги и слишком массивный торс. Он направился к забору широкими шагами, лысый, с колючим взглядом, сварливый, — не человек, а ротвейлер. Я вышел из машины и подошел поближе к забору, чтобы представиться.

— Мистер Нэгребб? — осведомился я.

— Что вам нужно? — спросил он, остановившись в двух шагах от забора и повышая голос.

— Я всего на пару слов.

— Кто вы? Мне некогда.

— Я пишу статью о случаях лошадиных смертей. Я думал, что вы можете мне помочь.

— Вы напрасно думали.

— Но вы же такой опытный.

— Свой опыт я держу при себе. Проваливайте.

— Я слышал, что вы можете рассказать о внезапном остром воспалении копыта, — сказал я.

Его реакция была по-своему достаточно убедительной. Он вдруг замер как вкопанный, мышцы вокруг глаз непроизвольно задергались. Я знал, что это признаки тревоги. Мне приходилось наблюдать подобное, когда я задавал в дипломатических кругах с виду безобидные вопросы о тайной недозволенной сексуальной жизни.

— О чем вы говорите? — требовательно спросил он.

— Об избытке углеводов. Он ничего не ответил.

Должно быть, его беспокойство каким-то образом передалось двум остальным — молодая женщина подбежала к нам, а мужчина подъехал на лошади. Она — гарпия со свирепым взглядом, он — такой же темный и мускулистый, как и его лошадь.

— Что случилось, папа? — спросил он.

— Человек интересуется острым воспалением копыта.

— В самом деле? — Его голос походил на отцовский — такой же угрожающий, с явным глостерширским акцентом. Он тоже понимал, о чем идет речь. Насчет девушки я не был так уверен.

Я сказал:

— Мне нужен репортаж из первых рук. Не для ветеринаров, а для широкой публики. Только лишь ваше описание, что вы чувствовали, когда увидели, что ваша лошадь смертельно искалечена.

— Чушь, — сказал сын.

— Это случилось в прошлом году в сентябре? Лошадь была застрахована? — спросил я.

— Пошел ты… — сказал сын, направив лошадь прямо к забору и угрожающе подняв свой внушительный кнут.

Я подумал, что самое время последовать его совету, тем более что Нэгребба, ради которого затевалась вся эта экскурсия, я увидел и оценил, завершая таким образом свою картинную галерею стариков. К тому же я целиком и полностью разделял мнение Кена о его сыне. «Если эта девушка — дочь, то она является продуктом воспитания все той же семьи, ее частью, но уж никак не главой», — подумал я.

— Кто вас прислал? — спросил Нэгребб.

— Молва, — ответил я. — Восторженный вздор.

— Как вас зовут?

— Блэйк Пастер, — я назвал первое имя, которое пришло мне в голову. Это был мой коллега, первый секретарь посольства в Токио. Я подумал, что Нэгребб вряд ли будет проверять списки министерства иностранных дел. — Независимый журналист. Жаль, что вы не можете мне помочь.

— Дерьмо, — сказал Нэгребб.

Я уже начал свой картинный отход, и на том бы все и закончилось, если бы в этот момент из-за дома не появилась еще одна машина и не остановилась возле моей.

Водитель вылез. К моему смятению, им оказался Оливер Квинси.

— Привет, — удивленно протянул он. — Какого черта ты здесь делаешь? — Его недовольство было очевидным.

— Ищу информацию для статьи о лошадиных смертях.

— Ты его знаешь? — спросил Нэгребб.

— Конечно. Друг Кена Макклюэра. Вечно в клинике сует во все свой нос.

Ситуация обострилась еще больше.

— Я пишу статью о больнице, — сказал я.

— Для кого? — подозрительно спросил Оливер.

— Для того, кто купит. А ее купят.

— Кен в курсе? — воскликнул Оливер.

— Для него это будет приятным сюрпризом. А сам-то ты что здесь делаешь?

— Не твое собачье дело, — отрубил Нэгребб, а Оливер ответил одновременно с ним:

— Что и обычно. Растяжение сухожилий.

Я пытался проникнуть в сознание Оливера, но мне не удалось. Наверно, в его мыслях я был врагом вместе с Кеном и Люси Амхерст, верными сторонниками «Кэри Хьюэтт и партнеры» и противниками всяких перемен. Он с ненавистью наблюдал за мной.

— Ты все еще работаешь в фирме? — спросил я.

— Фирма может закрыться, но лошадям все Равно нужна помощь, — бросил он.

— Кен говорит так же.

Сын Нэгребба, который, казалось, совсем меня не слушал, но внимательно за мной наблюдал, вдруг соскользнул с лошади, вручил поводья своему отцу, наклонился, пролез под забором и подошел к нам. Угроза, исходившая от него, казалась вблизи почти осязаемой. Я подумал, что он в два раза крупнее своего отца.

— Приятель, у тебя появились проблемы, — обратился он ко мне.

Кнут он держал в левой руке. Я успел спросить сам себя, не левша ли он. Он более или менее доказал, что нет, нанеся мне быстрый и сильный удар кулаком правой руки в область желудка.

Мне показалось, что меня лягнула лошадь. У меня перехватило дыхание, я упал на одно колено, сложившись вдвое, как парализованный.

Положение не очень улучшилось, когда сын Нэгребба водрузил свой сапог на мое склоненное плечо и буквально опрокинул меня.

Никто не возражал. Перед моими глазами возникла старая пыльная трава. Помощи ждать неоткуда.

Дыхание медленно вернулось ко мне, а вместе с ним пришла бессильная ярость, отчасти на самого себя за то, что так неосмотрительно ввязался в этот скандал. Не было никакого смысла пытаться дать сдачи младшему Нэгреббу, он бы опять меня свалил. Моим оружием были слова, а не руки. Я никого никогда не ударил даже в гневе.

Я встал на колени, потом на ноги. Нэгребб смотрел задумчиво, а его сын — с невыносимым превосходством. Оливер был безучастен. Девушка улыбалась.

Я задержал дыхание. Поборол свою злость.

— Все, я понял, — сказал я.

Не самая мудрая из реплик, как потом подумалось мне, но это все, на что я был способен в тот момент. Сын замахнулся на меня еще раз. но я был готов к этому и запястьем парировал удар. Даже этого хватило, чтобы мои пальцы онемели. Единственное, что было положительным в данной ситуации, так это то, что я ни словом не обмолвился о коллагеноразлагающих ферментах, и поэтому угроза познакомиться со шприцами, наполненными коллагеназой, отпала сама собой.

— Послушайте, — сказал я, — я писатель. Если вы не хотите, чтобы о вас написали, что ж, я получил предупреждение.

Я повернулся к ним спиной и сделал несколько шагов к машине, стараясь не шататься.

— Не вздумай вернуться, — крикнул мне вдогонку Нэгребб.

«Ни за что в твоей жизни, — подумал я. — Впрочем, в моей тоже».

Я открыл дверцу и упал на водительское место. Это оказалось очень болезненно. В момент удара я чувствовал, что мои легкие разорвались, но через некоторое время меня начала донимать боль. Ее эпицентр находился где-то в области грудины.

Они не пытались меня остановить. Я завелся, объехал машину Оливера и поехал вниз прямо по дороге, переживая свое позорное поражение. «Никогда не вступай в бой без щита и оружия», — подумал я.

Подъехав к Тетфорду, я остался сидеть в машине, и Кен вышел узнать, в чем дело.

Он нагнулся и заглянул в опущенное окно.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего особенного.

— Нет, случилось.

Я вздохнул. Поморщился от боли. Криво улыбнулся. Ткнул пальцем в свою диафрагму:

— Сын Нэгребба нокаутировал меня в солнечное сплетение.

Он рассердился.

— Я же говорил тебе не ездить туда.

— Да, говорил, но я поехал. Сам виноват.

— Но почему? Почему он тебя ударил?

— Я спросил об остром воспалении копыта. Кен был в шоке.

— Ты в своем уме?

— М-м-м… Но ответ был содержательным. Кстати, там же был и Оливер, он осматривал растяжение связок у лошади. Его вызвал Нэгребб.

— А он сам там был?

— Да. А также свирепая рыжеволосая девица, которой ужасно понравилось, когда сын Нэгребба меня побил. Они все были на выгуле, когда я приехал.

Кен кивнул:

— Это его дочь. Я тебя предупреждал, что сын Нэгребба — ядовитый гаденыш.

— Ты, как всегда, прав.

«Ядовитый», — подумал я. Я уже собрался было рассказать Кену о фугу, но чем больше об этом думал, тем нереальнее все казалось. Нет, не фугу. Если существовал один невидимый яд, могли существовать и другие. Нужно подождать квитанцию из «Паркуэй кемикалз».

Я выполз из машины и осторожно выпрямился. Я видел фильмы, где людей били в живот по шесть раз подряд, а они отряхивались так, будто их пощекотали перышком. Для меня же, не привыкшего к подобному обращению, один удар в живот был равен шести ударам молота для забивания свай.

— А тебе досталось, — сказал Кен обеспокоенно.

— Да ладно, как ты сказал, я же сам напросился.

Мы вошли в дом, и я попросил его не позорить меня перед Грэгом, Викки и Белиндой. Он, развеселившись, пообещал.

В пятницу утром пришло еще два ответа, но опять не из «Паркуэй кемикалз». Я позвонил туда, позвал менеджера по продажам и осведомился, отправлены ли наши копии.

— Да, конечно, — подтвердил он, — их отправили вчера.

— Большое спасибо.

Он не понимал моей спешки, а я не мог объяснить. Днем раньше или днем позже — он не видел никакой разницы. Пришлось запастись терпением. Ужасно.

Я позвонил Кену и сообщил, что пришло еще два ответа от поставщиков. Он сказал, что сейчас же приедет.

Войдя, он тут же справился о моем здоровье.

— Уже лучше, — ответил я. — Итак, что мы имеем сегодня?

Кен перечитал две пачки счетов шестимесячной давности. Он кивал, поднимал брови, опять кивал.

— Ничего необычного, — прокомментировал он первую пачку.

Но вторая пачка не оставила его таким равнодушным.

— Боже мой, ты только посмотри! — воскликнул он.

Он подтолкнул мне бумаги через кухонный стол, тыча дрожащим пальцем в какую-то графу.

— Инсулин! Мы заказывали инсулин! Я не могу в это поверить.

— Кто конкретно заказывал? Он нахмурился:

— Бог его знает. У нас в штате нет фармацевта, потому что практика не такая уж… то есть, я хотел сказать, была не такая уж и большая. Мы сами готовили многие фармацевтические препараты. Этим часто Скотт занимался. Да и любой из нас. Когда мы использовали или брали что-то, мы всегда записывали, что мы берем. Там есть специальная графа для указания производителя, если только это не физрастворы, анальгетики и всякие препараты для повседневных нужд, которые мы получали отовсюду. Секретарша заносила весь список в компьютер и автоматически повторяла заказ, когда запасы подходили к концу, если мы не делали предупредительной записи.

— Значит, любой из вас, — спросил я, — мог записать инсулин как уже использованный, а секретарша бы автоматически заказала его опять?

— Господи! — в страхе воскликнул он.

— Когда посылки прибывают, кто их приносит?

— Одна из секретарш оставляет посылки в аптеке. Любой из нас распаковывает их и расставляет содержимое по полкам. У большинства лекарств, которые часто используются, на полках есть постоянные места, например, у мазей и вакцин. Все редкие и опасные вещества хранятся в особом отделении. То есть, я хотел сказать, хранились. Я все время представляю себе нашу аптеку и забываю, что она уже больше не существует.

— Значит, если кто-то распаковал посылку с инсулином, то он положил его в особое отделение, откуда тот, кто инсулин заказал, мог бы его взять?

— Да, все чертовски просто.

Он продолжал читать и вдруг наткнулся на такое, что блокировало его дыхание не хуже, чем сын Нэгребба блокировал мое.

— Какой ужас, — подавленно сказал он. — Мы заказывали коллагеназу.

— Кто заказывал?

— Не могу сказать. — Он покачал головой. — После того как секретарша занесет список в компьютер, она в качестве меры предосторожности уничтожает всю бумагу, чтобы никто не мог достать ее из мусорного ведра и использовать информацию, чтобы заказать лекарства для себя. Нам приходится соблюдать осторожность с наркотиками и амфетаминами, и с такими ингредиентами, как, например, ЛСД.

— Секретарша знает, кто из вас что заказывал? Он кивнул:

— Она знает наши подписи. Мы всегда расписываемся за то, что используем. Если же нет — она нас спрашивает.

— Мне кажется, она может не помнить, кто заказал инсулин и коллагеназу.

— Можно у нее спросить. — Он взглянул на списки. — Инсулин был заказан шесть месяцев назад. Так… А лошадь Винна Лиза умерла в сентябре прошлого года, как раз после того, как мы получили инсулин. Здесь и думать не о чем.

— А коллагеназа?

Он посмотрел на дату.

— То же самое. Ее сюда доставили через несколько дней после того, как лошадь Нэгребба напоролась на кол. — Он удивленно закатил глаза. — Нарочно так лошадь не травмируешь.

— Как долго заказы обычно идут по почте?

— Недолго. Примерно пару дней, особенно если мы посылаем специальный счет с пометкой «срочно».

— Думаю, в течение недели, прошедшей между травмой лошади и разрывом связок, лошадь была застрахована как здоровая, и срочно заказана коллагеназа.

Кен потер лицо. Я сказал:

— А что, если предположить, что к кому-то попал написанный на бумаге заказ фирмы на инсулин и коллагеназу и что там было указание переслать вещества по какому-нибудь частному адресу? Я же получил все эти конверты.

— Ни одна из этих компаний не отправит ни одно вещество никуда, кроме как в офис фирмы. Они бы никогда так не сделали. Существуют строгие правила.

Я вздохнул. Не очень-то далеко мы продвинулись, за исключением того, что с каждым медленным шагом становилось все яснее, что кто-то использует фирму для прикрытия собственного мошенничества.

— А все ветеринарные клиники заказывают лекарства точно так, как и вы?

— Не думаю. У нас свои странности. Но до нынешнего момента это было удобно и не создавало никаких хлопот.

— А как насчет атропина?

— Мы все время его используем после операции на глазах, чтобы расширить зрачок. И вполне естественно, что он в малых дозах присутствует в заказах то там, то здесь.

Словно повторяя вчерашний день, я добрался до телефона и позвонил офицеру Рэмзи.

— Что на этот раз? — немного нетерпеливо спросил он.

— Ответы из фармацевтических компаний. Короткая пауза и затем:

— В три часа сегодня днем в офисе клиники.

— Хорошо, — ответил я.

Мне пришлось одному встречаться с ним, поскольку Кен, что бы ни говорили злые языки, разносящие сплетни по округе подобно осиному рою, отправился на вызов к постоянному клиенту, тренеру скаковых лошадей, который хотел взять анализ крови у нескольких своих перспективных подопечных. Они с Оливером, как сказал Кен, были по уши заняты этой процедурой.

Офицер, казалось, тоже приехал один — его машина на стоянке была единственной. Я припарковался рядом и через всю стоянку прошел в пустынное здание: ни собак, ни кошек, ни врачей. Рэмзи ждал меня в офисе, открыв двери связкой ключей, не меньшей, чем у Кена. Его редеющие волосы растрепал ветер. Он больше чем когда бы то ни было казался здесь лишним.

Мы сели за стол, я отдал счета и объяснил важность инсулина и коллагеназы и способ, которым их можно заказать.

Он моргнул.

— Повторите, пожалуйста.

После моего повторного изложения он задумался.

Я подробно рассказал ему о цыганской игле и упомянул теорию Броуза относительно отцовства мертвого жеребенка.

Он опять моргнул и сказал:

— Вы хорошо поработали.

— Я обязан восстановить репутацию Кена.

— Гм. И вы мне для того все это сейчас рассказываете, — в обычной для себя грубоватой манере сказал он, — что, если я обнаружу, кто убивал лошадей, я узнаю, кто убил Скотта Сильвестра?

— Да.

— Вы сказали, что эта коверная игла, запутавшаяся в куске кишечника, находится у вас и что вы отправили образцы волос кобылы, жеребенка и жеребца протестировать на соответствие ДНК?

Я кивнул.

— Что еще? — спросил он.

— Атропин, — сказал я и повторил суждения Кена.

— Что-нибудь еще?

Я колебался. Он попросил меня продолжить. Я сказал:

— Я видел или был с визитом у владельцев или тренеров всех подозрительно умерших лошадей. Я хотел почувствовать, попытаться узнать, виновны они или нет. Выяснить, имеют ли они отношение к смерти собственных лошадей.

— И что?

— Двое виновны, один — точно нет, один — может быть, возможно, и еще один, но он этого не понимает.

Он осведомился о последнем, и я рассказал ему о старике Макинтоше с его видениями и провалами в памяти.

— Он помнит, — сказал я, — порядок, в котором скаковые лошади стояли раньше в свободных стойлах на конюшне. Он повторил их имена наизусть, как детскую считалочку. Он сказал, что шестой был Виндермэн. И действительно, одну из лошадей, у которой начались колики из-за атропина, содержали в стойле номер шесть. Я подумал, если Макинтошу дали яблоко или, скажем, морковку — кстати, он каждый день кормит лошадей, — чтобы накормить Виндермэна, он вполне мог заскочить в его стойло и скормить ее лошади под номером шесть.

— А вы уверены? — засомневался он.

— Нет, конечно, но мне кажется, это возможно. Возможно также, что главный конюх знает, кто заходил в шестое и шестнадцатое стойла. Он знает больше, чем говорит. — И без всякой причины, просто потому, что вдруг вспомнил, я добавил: — Макинтош живет в старом доме возле мельницы, владельцами которого раньше были некие Трэверсы.

Даже опытный полицейский не в состоянии полностью контролировать свои мускулы. Легкое подрагивание, непроизвольная заминка, он мог скрыть их не больше, чем Нэгребб. Я в самом деле преподнес ему сюрприз.

— Трэверс, — повторил я. — Это что-нибудь вам говорит?

Он ушел от ответа.

— А вы знаете кого-нибудь по имени Трэверс?

Я отрицательно покачал головой. Трэверсы, с которыми я играл в детстве, были только именем. Это имя помнила моя мать, но не я.

Он долго думал, однако ничего не сказал мне. Затем он встал, давая понять, что беседа закончена. Односторонний источник информации временно иссяк. Он попросил меня сообщить, если мне станет еще что-нибудь известно о лекарствах.

Я спросил:

— Как с вами связаться завтра? Нам стало известно, что Скотт лично ездил в одну фармацевтическую компанию, чтобы забрать препараты, которые нельзя отправлять по почте. Завтра мы должны узнать, что это было. Компания выслала информацию вчера.

Не тратя времени понапрасну, он опять уселся, написал номер телефона на листке бумаги для заметок и вручил мне его с пожеланием звонить в любое время. Я сказал:

— Почтальон приходит примерно в десять. Я приглашу Кена, чтобы он растолковал химические названия более доступными словами, которые я в состоянии понять. Затем позвоню вам.

— Да, пожалуйста, — кивнул он.

— Расскажите мне о Трэверсах, — настойчиво повторил я. — Когда-то давным-давно была финансовая фирма или что-то в этом роде под названием «Адджон и Трэверс». В настоящее время Ронни Апджону около шестидесяти. Он работает распорядителем на скачках в Стрэтфорде-на-Эйвоне. Год назад его лошадь получила травму, и он хотел, чтобы Кен ее усыпил. Кен сказал, что лошадь еще можно спасти, и лично купил ее у Апджона буквально по цене падали. Лошадь после успешного лечения Кена выиграла скачки, однако Апджон был далек от радости. Нелогично, но таковы люди. У отца Ронни Апджона был компаньон по фамилии Трэверс. Все мои познания о нем — сплетни от Жозефины, матери Кена, которая описывает старого Трэверса как «повесу и ужасного развратника». Я думаю, ему сейчас по крайней мере девяносто, если он еще жив.

Рэмзи закрыл глаза, будто опасаясь, что я могу прочесть его мысли.

— Что-нибудь еще? — спросил он.

— Н-да… Порфири-Плейс.

— Это кошмарное красное сооружение по пути в Тьюксбери? Оно-то при чем?

— Старый Макинтош потерял на нем деньги. Равно как и Ронни Апджон, и многие люди из этих мест.

Он кивнул с легкой ухмылкой, и мне почему-то пришло в голову, что он тоже был в числе этих неудачников.

Я словоохотливо продолжал:

— Для того чтобы застраховать лошадь, не обязательно быть ее владельцем. Ее можно застраховать даже без ведома хозяина. Выплата, доверчиво производимая компанией, не попадает к владельцу, который не знает ничего от начала и до конца.

Его глаза открылись. Я видел, что он хорошо понял смысл сказанного.

— Это все под большим вопросом, — сказал я, — но кто-то вполне мог таким образом возместить свои потери в Порфири-Плейс.

Он прикрыл рот ладонью.

— Вы не могли бы достать где-нибудь список людей, которые погорели на этой афере? — спросил я.

— Только не говорите мне, — в его голосе промелькнула ирония, — что вам не удалось этого сделать самому.

— Я не знаю, кого попросить, да и вряд ли мне скажут.

— Совершенно верно. — Он одарил меня беглой улыбкой. Я так и не понял, достанет он список или нет, и покажет ли мне, если все-таки достанет. Таковы полицейские повсюду — никогда не раскроют вам свои карты.

Он опять поднялся, и мы вместе вышли на стоянку. По пути он тщательно запирал все двери. Ничего грозного в нем не было, он походил на старого доброго дядюшку. Но медведь тоже любит спать, свернувшись калачиком, как обыкновенная кошка. Выслушав меня, он мог предположить, что Кен сам убивал лошадей. Кен сначала и мне боялся рассказать, как их убивают, на том основании, что его познания могут навлечь на него подозрение.

— Позвоните мне завтра, — бросил Рэмзи, кивнув на прощание и усаживаясь в свою машину.

— Хорошо.

Он подождал, пока я не выеду, будто выпроваживал меня. Но ему не стоило опасаться, что я вернусь: у меня едва хватало времени, чтобы успеть на Фулхем-Роуд к шести.

Костюм Аннабель был почти классическим — серебристые ковбойские сапожки и прямое черное платье. Она открыла дверь и, взглянув на свои часы, засмеялась.

— Ты опоздал на десять секунд.

— Приношу свои извинения.

— Приняты. Куда мы пойдем?

— Не я же живу в Лондоне. Тебе и выбирать. Она выбрала приключенческий фильм и обед в бистро. Герой фильма шесть раз получал в солнечное сплетение, но неизменно улыбался.

В бистро были свечи в бутылках из-под кьянти, красные клетчатые скатерти и цыганский певец с живым цветком за ухом. Я рассказал Аннабель о пении Викки и Грэга. Старомодные, но такие прекрасные голоса. Она изъявила желание послушать.

— Приезжай к нам в воскресенье, — в порыве предложил я.

— По воскресеньям я навещаю епископа и его жену.

— О-о, — только и сказал я.

Она смотрела на макароны в своей тарелке. Дрожащие язычки пламени освещали только ее непокорные короткие волосы. Глаза оставались в полумраке; она раздумывала.

— Я пропускаю воскресные визиты только по очень важной причине, — сказала она.

— Это важно.

— Не надо так легко бросаться словами.

— Это важно, — повторил я. Улыбка мелькнула на ее лице.

— Я приеду поездом.

— На обед в сельском пабе? Она кивнула.

— И останешься до вечера, а я отвезу тебя домой.

— Я могу вернуться поездом.

— Я не отпущу тебя одну.

— Ты совсем как мой отец. Я в состоянии о себе позаботиться.

— И все равно, я тебя отвезу.

Она улыбнулась, по-прежнему глядя в тарелку.

— Епископу придется смириться с тобой, несмотря на твою работу.

— Я дрожу от страха при мысли о встрече с ним.

Она кивнула, будто ждала подобного ответа, и спросила, как продвигаются дела.

— Я никак не могу выбросить из головы этого бедного Скотта.

Она выслушала мой рассказ об ответах из фармацевтических компаний, то восхищаясь, то тревожась. Я рассказал ей, что Кэри закрыл практику и ветеринары оказались в положении обезглавленных цыплят. Они по-прежнему лечили больных животных, но у них уже не было централизованной организации.

— Но разве можно так закрывать практику?

— Бог его знает. Юридически все очень запутано. Кэри совсем выдохся и хочет уйти. Половина врачей не против его ухода. Они все вместе платят по закладной за больницу, которая в настоящее время закрыта. Единственное, что спасает Кена, — это срочные вызовы среди ночи.

— Какая неразбериха.

— Да, однако ничего не попишешь.

— М-м-м…

— Ну… а… а у епископа есть еще дети?

— Два сына и две дочери.

— Ага.

— Мне кажется, — сказала она, — что ты — единственный ребенок в семье.

— Откуда ты знаешь?

— Ты не нуждаешься в корнях.

Я никогда не задумывался о своем кочевом образе жизни, но, возможно, именно из-за одиночества мне было проще жить по принципу «езжай, куда направят».

— А ты сильная?

— Никогда не пыталась оторваться от корней. Мы посмотрели друг на друга.

— Я пробуду в Англии четыре года, — сказал я. — Затем смогу приезжать на месяц каждые два года, а когда мне исполнится шестьдесят, я смогу остаться здесь навсегда. Многие дипломаты за это время подыскивают себе здесь дом. У моих родителей он уже есть, но я сейчас не могу там жить — его сдали в аренду одной фирме. Через четыре года, когда мой отец выйдет в отставку, срок аренды истечет и родители навсегда вернутся в Англию.

Она внимательно слушала.

— Министерство иностранных дел оплачивает обучение в интернатах детям, которых отправляют домой из зарубежных представительств.

— Ты тоже так учился?

— Только последние два года в старших классах. — Я объяснил, что, будучи подростком, я изучал иностранные языки. — К тому же мне не хотелось расставаться с родителями. Я их очень люблю, да и такую жизнь не сравнишь ни с чем.

Рассказ о работе, в моем понимании, недвусмысленно давал ей понять, что я интересуюсь ее будущим не просто так. Ей, казалось, было все понятно. Также ей должно было быть очевидно, что это не просто похотливый порыв с моей стороны, без оглядки на последствия. Аннабель не хотела терять свою точку опоры.

Я отвез ее домой и, как обычно, поцеловал на прощание. В этот раз поцелуй был долгим, и я едва не потерял голову от охватившего меня желания. Но я улыбнулся себе и ей, а она пообещала приехать в воскресенье в Челтенхем где-то около полудня.

В субботу утром наконец-то пришло письмо из «Паркуэй кемикалз», но для меня оно оказалось китайской грамотой. В ожидании Кена я прочел лишь понятные мне рекламные буклеты, которые прилагались к счетам. Компания «Паркуэй кемикалз» занималась поставками биохимических органических соединений для научных исследований и диагностических реагентов. То же самое писалось о компании, которая поставляла инсулин и коллагеназу. Ниже были напечатаны факс и бесплатный телефон «Паркуэй кемикалз».

Я прочел несколько обычных счетов, но единственным знакомым мне названием был фибриноген, применяемый для остановки кровотечения.

Накладная, которую вручили Скотту, была вся проштампована предупреждениями.

«Очень опасное вещество», «Использовать только специалистам», «Только для лабораторных исследований», «Доставка вручную».

Внизу стояла подпись Скотта.

И вся эта суматоха была ради трех маленьких ампул с чем-то, именуемым тетрадотоксин. Когда Кен увидел это, он тут же сказал:

— Любое вещество с суффиксом «токсин» является ядовитым.

Он пробежал глазами весь листок и прочел вслух: «Три ампулы, содержащие по 1 мг тетрадотоксина в цитрате натрия. Растворим в воде. Смотрите листок безопасности».

— Что это такое? — спросил я.

— Не знаю, мне нужно посмотреть.

Хотя собственники Тетфорда не входили в число книголюбов, у них был целый ряд справочников и небольшая энциклопедия. Но мы тщетно пытались найти тетрадотоксин. В словаре оказался только тетрод, вакуумная трубка с четырьмя электродами, что не имело никакого отношения к цели наших поисков.

— Я лучше поеду посмотрю дома в справочниках по ядам.

— О'кей.

Поскольку словарь все равно был у меня в руках, я наобум посмотрел рыбу-собаку. Комментарий гласил: «Рыба-собака, иначе называемая мясная рыба или рыба-шар, обладает способностью накачивать ткани водой или воздухом, отчего становится похожей на шар со вздыбленными колючками».

Чем дальше, тем лучше. Я чуть не задохнулся от волнения, когда прочел, что в хвосте находится жало.

«…принадлежит к семейству тетрадонтиновых рыб».

Рыба-собака.

Это была фугу, моя старая знакомая.

## ГЛАВА 12

— Рыба-собака? — спросил Рэмзи. Полицейский опять встретил нас один в пустой клинике. Создавалось впечатление, что свои встречи со мной и Кеном он вьщелил в отдельную графу и не смешивал с другими расследованиями.

Кен успел побывать дома и захватить с собой справочник.

— Тетродотоксин, — прочел он вслух, — один из сильнейших известных в природе ядов. Он выделяется рыбой-собакой и вызывает дыхательную и сердечно-сосудистую блокаду путем паралича нейромускульной системы. Смертельная доза чрезвычайно мала и составляет микрограммы на килограмм веса тела. Очень трудно распознаваем при судебно-медицинской экспертизе.

— Дайте мне, — сказал Рэмзи.

Кен вручил ему книгу, и мы замерли в ожидании, пока Рэмзи переваривал новую информацию. Затем он взял накладную и перечитал ее во второй или третий раз.

— Вы говорите, что один миллиграмм этого порошка может убить лошадь? Одна тысячная грамма? — спросил он.

— Легко, — ответил Кен. — Вес лошади — примерно 450 килограммов. Микрограмм — это одна миллионная грамма. Одной ампулы хватит, чтобы, грубо говоря, убить четырех лошадей. Пока что мы имеем двух: жеребчик Фитцуолтера с переломом колена и племенная кобыла.

Повисла растерянная пауза, пока мы все осознавали, что многое еще осталось невыясненным.

— Можно подмешать порошок лошади в еду? — спросил Рэмзи.

— Да, — с сомнением в голосе ответил Кен, но куда удобнее растворить его в воде и ввести, ну скажем, в вену.

— Надев при этом хирургические перчатки, — предложил я.

— О Боже, да. Я сказал:

— Скотт, должно быть, знал того, кто просил доставить посылку. А может, и того, кому ее вручил. Ему даже необязательно было знать, что там внутри. — Я сделал паузу и добавил: — Наверное, он узнал больше, чем ему полагалось.

— Господи, — сказал Кен внезапно севшим голосом.

— Скажите нам, — попросил я Рэмзи, — вы обнаружили на теле Скотта след от укола? Скажите только да или нет.

Он поджал губы. Долго думал. Колебался.

— Вы здорово помогли мне, — выговорил он наконец. — Ответ — да. — Он опять посоветовался со своим внутренним «я» и выдавил из себя еще несколько предложений: — В течение четырех дней тесты выявили присутствие в организме снотворного в количестве, втрое превышающем нормальную дозу. Он был подмешан в кофе. Никаких других токсических веществ до сих пор не обнаружено. След от укола виден на внутренней стороне кисти.

«По крайней мере, — подумал я, — Скотт умер во сне». Я тут же понял, что иначе и быть не могло. Недюжинная физическая сила Скотта представляла серьезную угрозу для того, кто хотел взобраться на него со шприцем, заряженным смертью. Он бы попереворачивал не только столы.

Я подумал, что символически закрытый рот Скотта сам по себе указывал на мотивы убийства. Я никогда не занимался подобными делами и мало что понимал во всепоглощающей страсти, толкающей на убийство, но жуткое состояние трупа было красноречивее любых слов. Заставить его замолчать оказалось недостаточно. Где-то в глубинах души логика потерпела крах, осторожность исчезла, навязчивая идея поборола все сомнения.

Возможно, Скотт был сообщником, который стал помехой. Он мог обнаружить злоупотребления и пригрозить их раскрыть. Он мог попытаться извлечь для себя выгоду, прибегнув к шантажу. Ему жестоко ответили, вогнав в губы скобки.

Рэмзи, начав разглашение тайны, продолжил далее:

— Я думаю, ничего страшного, если я расскажу вам то, что завтра будет в прессе. Мы установили личность человека, который сгорел во время пожара.

— Установили? — воскликнул Кен. — Кто это? Рэмзи начал издалека. Мы чуть с ума не сошли от нетерпения.

— Обычно при пропаже человека об этом сразу заявляют. В данном же случае никто не заявил, потому что члены семьи этого человека были уверены, что он уехал на несколько дней порыбачить, а потом сразу же на торговую конференцию. Когда он не вернулся в этот четверг вечером, как ожидалось, его домочадцы выяснили, что он на конференции вообще не был. Они подняли тревогу и обратились к нам. Отчасти благодаря вашим сведениям и вашим намекам, сэр, — обратился он ко мне, — мы предположили, что пропавший мужчина и неопознанная личность — одно и то же лицо. Зубные слепки подтвердили нашу правоту.

Он остановился. Кен раздраженно спросил:

— Не тяните резину. Кто это был? Рэмзи смаковал свои разоблачения.

— Мужчина тридцати двух лет от роду, не очень хорошие отношения с женой, которая не ждала от него звонка с конференции. Он был страховым агентом. — Пауза. — Его звали, — наконец-то сказал он, — Трэверс. Теодор Трэверс.

Я смотрел на него, разинув рот.

Тео. Тот самый Трэверс, с которым я играл, Трэверс из дома на мельнице, его имя было Тео.

«Боже милостливый, — подумал я. — Уж лучше никогда не возвращаться в места своего детства, чтобы никогда не узнать об участи своих друзей». Возвращение в будущее своей прошлой жизни в роли незнакомца казалось мне поначалу прекрасным и захватывающим приключением. Теперь я понял, что не стоило так поступать.

Было слишком поздно корить себя за то, что я вернулся. С тех пор при самом случайном ходе событий все, что я мог предпринять, — это попытаться сделать положение сына Кении лучше, чем если бы я не приезжал.

— «Апджон и Трэверс», — произнес я. Рэмзи кивнул.

— Мы поинтересовались ими, после того как вы вчера их упомянули. Фирма не существует уже много лет, но во времена развратника Трэверса это было страховое агентство. Оно распалось, когда и Трэверс, и Апджон умерли.

Он пристально посмотрел на меня:

— А откуда вы знаете, сэр, об Апджоне и Трэверсе?

— Понятия не имею, — слабым голосом ответил я.

Кен быстро взглянул на меня. Он все еще не перестал мне верить, однако был сильно озадачен. Должно быть, я слышал название фирмы в доме Тео. Я просто не знал, почему оно втемяшилось мне в голову.

— А с чего бы страховому агенту приходить в ветеринарную клинику поздно ночью? — спросил я.

— Да, с чего бы? — спросил Рэмзи, как будто зная ответ.

— Кто-то пригласил его обсудить планы страхования, — предположил я. — Может быть, это связано с незаконной страховкой лошадей. Может, они не поладили, и это закончилось либо случайной, либо предумышленной смертью Трэверса. Может быть, пожар устроили нарочно, чтобы скрыть следы.

— Очень много «может быть», хотя я не сказал, что вы ошибаетесь, — заметил Рэмзи.

«Перетасуйте кусочки, — подумал я, — и они смешаются в кучу».

Рэмзи опять проводил нас и запер двери, хотя в кармане у Кена скорее всего тоже были ключи, и, стоило ему захотеть, мы бы вернулись обратно. Однако на Кена клиника, казалось, действовала угнетающе, и он был рад уехать. Мы стали у своих машин, и Кен спросил:

— Что дальше?

То, что случилось дальше, можно приписать только одной из этих невероятных вспышек старой памяти, мучительно непонятных в большинстве своем, но иногда потрясающе ясных. Наверно, много нитей должно слиться воедино, чтобы получилась правильная канва. Я вспомнил мой угрожающий сон и понял, что когда-то слышал, как моя мать говорила больше, чем рассказала мне по телефону.

— Ну, — сказал я, затаив дыхание, — а что, если нам съездить к Жозефине?

— С какой стати?

— Поговорить о твоем отце.

— Нет, ты не посмеешь, — воспротивился он.

— Мне кажется, что мы должны это сделать, — сказал я и частично посвятил его в свои планы.

Он растерялся, но тем не менее мы поехали к его матери. Она занимала два верхних этажа в большом красивом доме в стиле Эдуарда VII на изящной полукруглой террасе в Челтенхеме. Через открытые окна ее гостиной был виден кованый железный балкон, выходивший в старый городской сад. Все было бы прекрасно, но мебель Жозефины выглядела чопорной и невыразительной, как будто не менялась десятилетиями.

Кен предупредил ее по телефону, и она была даже рада видеть нас. По пути мы купили бутылку сладкого вишневого ликера, который, по словам Кена, его мать очень любила, но постоянно себе в этом отказывала. Хотя подарок и приняли неохотно, однако тут же откупорили. Кен налил большой стакан матери и две менее вместительные посудины для нас с ним. Сам он скривился, но я к тому времени научился уже есть и пить что угодно, не показывая своего недовольства.

«Не обращай внимания на то, что кладешь себе в рот, — частенько поговаривал мой отец. — Если ты знаешь, что это овечий глаз, ты обязательно заболеешь. Думай, что это виноград. Сосредоточься на аромате, а не на происхождении». Да, папа, ты прав, как всегда.

На Жозефине была серая юбка, строгая кремовая блузка и грязно-зеленый кардиган. На боковом столике стояла фотография в серебряной рамке, где она была молодой, улыбающейся и хорошенькой. На фото за ней виднелась очевидная копия Кена, каким я его знал: такое же вытянутое лицо, длинное тело, русые волосы. Кении на фотографии счастливо улыбался, Кен, которого знал я, улыбался крайне редко.

Мы присели. Жозефина плотно сжала колени. «Чтобы дать отпор развратникам», — подумал я.

Начало было не из легких.

— Отец Кена был хорошим спортсменом? — спросил я.

— Что вы имеете в виду?

— Ну… он любил рыбалку? Мой отец — заядлый рыбак. — Я подумал, что отца бы это утверждение позабавило.

— Нет, не любил, — ответила Жозефина, удивленно подняв брови. — А почему вы спрашиваете?

— А охоту? — опять спросил я.

Она, поперхнувшись, расплескала ликер.

— Послушай, мама, — настойчиво проговорил Кен. — Мы до сих пор не знаем точно, почему отец покончил жизнь самоубийством. У Питера есть на этот счет целая теория.

— Я и слышать о ней не хочу.

— А я думаю, хочешь. Я повторил вопрос:

— Он ходил на охоту?

Жозефина посмотрела на Кена. Он кивнул.

— Скажи ему, мама.

Она глотнула ликера. «Раз она начала, то с ней будет все в порядке», — подумал я, вспоминая непрерывные потоки сплетен на обеде в Тетфорде. Так оно и случилось.

— Кении ходил охотиться на фазанов вместе со всей толпой, — сказала она.

— Какой толпой?

— Вы их знаете. Фермеры и другие. Мак Макинтош. Роллз Иглвуд. Ронни Апджон. Это они.

— Сколько ружей было у Кении?

— Всего лишь одно. — Она содрогнулась. — Не люблю вспоминать об этом.

— Я знаю, — успокоил я ее. — Где он был, когда застрелился?

— О, Боже, Боже.

— Скажи ему, — настаивал Кен.

Она залпом проглотила ликер. Кен налил еще.

Если вспышка моей памяти была правильной, то ответ мне уже известен. Но ради самого Кена ему лучше услышать это от матери.

— Ты никогда не рассказывала мне, где он умер. Никто не говорил со мной о нем. Считалось, что я слишком мал. И вот мне уже столько, сколько было ему, когда он умер, и я хочу знать все. Мне пришлось долго привыкать к мысли, что он покончил жизнь самоубийством, но теперь, когда я привык, я хочу знать — где и почему, — сказал Кен.

— Но я не уверена насчет почему, — с несчастным видом возразила она.

— Тогда скажи где.

Она судорожно глотнула.

— Мамочка, дорогая, продолжай.

Его ласковый тон вывел ее из равновесия. Слезы хлынули из глаз. Сначала она вообще была не с состоянии говорить, но потихоньку, слово за словом, она ему все рассказала.

— Он умер… он застрелился… стоя в реке… на мелководье… недалеко от мельницы… возле дома Макинтоша.

Это откровение как громом поразило Кена и подтвердило мои видения. В памяти мне явственно слышался плачущий голос моей матери, когда я спрятался и подслушивал ее разговор с каким-то посетителем. Она сказала: «Он упал в ручей на мельнице, и ему смыло все мозги».

«Ему смыло все мозги». Я заморозил эту кошмарную фразу где-то в глубинах сознания и никогда не пытался представить ее наяву. Это было бы слишком ужасно. Теперь же, когда я ее вспомнил, то сам удивился. Должно быть, это была одна из тех омерзительных вещей, которые привлекают внимание маленьких мальчиков. Наверное, причиной тому послужили слезы моей матери.

— Как вы думаете, — мягко сказал я, — он залез в реку с ружьем?

— Какое это имеет значение? Да, конечно, иначе как бы он застрелился?

Она поставила стакан, резко встала и подошла к бюро из красного дерева. Достав из верхней части ключ, она открыла нижний ящик и вытащила большую полированную деревянную шкатулку. Чтобы ее открыть, понадобился еще один ключ, но наконец она справилась с этим и поставила шкатулку на стол возле своего стула.

— Я не смотрела на все это с того момента, как умер Кении, — сказала она, — но, наверно, ради тебя, Кен, время пришло.

В шкатулке были газеты, какие-то листки, отпечатанные на машинке, и письма.

Сверху лежали письма с выражением соболезнования. Толпа, как назвала их Жозефина, с теплотой выполнила свой долг: без сомнения, они все любили Кении. Макинтош, Иглвуд, Апджон, к моему удивлению — Фитцуолтер, и много писем от клиентов, друзей и коллег-ветеринаров. Я просмотрел их все, но письма от Винна Лиза не обнаружил.

Ближе к концу мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди. На дне ящика была короткая записка от моей матери, написанная ее ровным почерком.

«Моя дорогая Жозефина.

Мне очень жаль. Кении всегда был хорошим другом, и нам будет очень не хватать его на скачках. Если смогу быть чем-нибудь Вам полезна, пожалуйста, дайте мне знать.

С глубочайшими соболезнованиями, Маргарет Перри».

Моя бедная молодая мать, которая рыдает от горя, позабыв о своих безукоризненных манерах. Я положил ее давнее письмо обратно к остальным и сделал вид, что ничего не произошло.

Обратившись к газетам, я обнаружил, что они печатали все — от фактов до вымыслов, и повсюду было много одинаковых фотографий мертвого Кении. «Всеми любимый», «уважаемый», «большая потеря для общества». Заключение расследования: «недостаточно доказательств, что он намеревался лишить себя жизни». Никаких предсмертных записок. Сомнения и вопросы. «Если он не хотел застрелиться, что он делал в таком случае, стоя в январе посреди реки в туфлях и носках?» «Вполне в духе Кении, всегда такого внимательного, не оставить никакой поясняющей записки».

— Я не могу это читать, — сказал Жозефина с несчастным видом. — Я думала, что забуду его, но не получается. Это так ужасно, вы даже представить себе не можете. Быть вдовой — тяжело само по себе, но, когда ваш муж убивает себя, все вокруг считают, что это ваша вина.

— Но было вынесено открытое заключение, — возразил я, — об этом писали в газетах.

— Не вижу никакой разницы.

— Я думал, там была шумиха вокруг лекарства, которое ему не следовало заказывать, — сказал я, — но здесь ничего об этом не пишут.

— Нет, пишут, — слабо возразил Кен. Он, раскрыв рот, читал один из машинописных листков. — Ты никогда не поверишь в это. И кто тебе все это рассказал, уму непостижимо.

— Я не могу вспомнить.

Он вручил мне бумаги. Я заметил, что он бледен и подавлен.

Я прочел следом за ним. Это было что-то вроде письма-заключения, но без обращения и подписи. Оно было шокирующим и разоблачающим. Вот что в нем говорилось:

«Кеннет Макклюэр незадолго до смерти заказал и получил небольшое количество органического соединения тетрадотоксина якобы для лабораторных исследований. Лошадь, находящаяся на его попечении, вдруг неожиданно умерла без видимой причины, что очень похоже на отравление тетрадотоксином. Но его не обвинили в самовольном применении этого чрезвычайно опасного вещества. Можно предположить, что покупка или использование этого вещества заставили его раскаяться, и это привело к самоубийству. Так как доказать сие невозможно, прошу не считать меня паникером».

Дрожащим голосом Кен спросил у матери:

— Ты знаешь, что здесь замешан тетрадотоксин?

— Так вот что это было? — нерешительно спросила она. — По этому поводу была ужасная паника, но я ничего не хотела слышать. Я не хотела видеть людей, которые плохо думали о Кении. Все было и так чересчур ужасно, разве ты не видишь?

Из всего этого я понял абсолютно ясно, что в так называемой толпе знали о существовании и смертельной опасности тетрадотоксина. Эта тема пребывала в забвении все прошедшие годы, но каким-то образом, возможно, из-за неудачи в Порфири, поднялась со всей своей разрушительной силой.

«Кении, — обрадовался Макинтош, когда мы пришли к нему, — ты принес это вещество?»

Я понял, что Кении принес. Затем, возможно, раскаялся и застрелился. Или же он решил выйти из игры, и его заставили замолчать.

Скотт, курьер с закрытым ртом. Трэверс, страховой агент, обгоревший до зубов. Кении, ветеринар, с мозгами, смытыми водой. Ружье, конечно же, при нем, и все отпечатки пальцев смыты. Никто из них не смог переварить тетрадотоксин.

— О Боже, — жалобно сказал Кен, — так вот из-за чего все произошло. Теперь я жалею, что узнал.

— Ты знаешь где, но не знаешь, так ли это было на самом деле, — сказал я.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что он не оставил никакой записки. Поэтому весь вопрос в том, сам ли он застрелился в реке, или кто-то застрелил его на берегу таким образом, что он упал спиной в воду.

Мать и сын застыли в ужасе. Я продолжал с сожалением:

— Кроме того, как вам удастся выстрелить в голову из ружья, если вы стоите по колено в воде? Вы не сможете нажать на курок, разве что приспособите палку. С другой стороны, выстрел, произведенный с близкого расстояния, имеет такую ударную силу, что запросто может сбить человека с ног.

Кен возразил:

— Что за чушь. С чего это вдруг кто-то должен его убивать?

— А почему убили Скотта? Он промолчал.

— Я думаю… — голос Жозефины задрожал, — это все так ужасно, я чувствую, что он не должен был так подло предавать меня, если не мог ничего поделать. Если его убили… Это было так давно… но если его убили… мне было бы спокойнее.

Кен посмотрел на нее так, будто не понимал ее логики, но я знал, что моя собственная мать тоже чувствовала бы себя спокойнее.

Кен остался у Жозефины, а я поехал бесцельно кататься по сельской местности. Я на минутку остановился на Кливском холме, обозревая сверху Челтенхемский ипподром. Я видел внизу под собой белые барьеры, зеленую траву, холмистую площадку, где показывают высший класс стиплеры. Конечно, Большой национальный турнир был огромной захватывающей лотереей, но настоящих, выносливых звезд отбирал именно Золотой кубок Челтенхема.

Ипподром, который я когда-то знал до последней травинки, превратился в какое-то враждебное существо. Там были новые массивные трибуны и перепланированные расчищенные дорожки, а арена повернулась в обратную сторону и полностью изменилась. С одной стороны вырос целый город полосатых навесов, совсем как в средние века. Вероятно, это были места для спонсоров и частных партий, так как меньше чем через две недели должен был состояться большой митинг. Я подумал, что не стоило опять входить в эти ворота. Тот старый ипподром и маленький мальчик были просто эхом на ветру. Однако и сегодняшний новый мир станет когда-нибудь вчерашним призраком.

Я двинулся дальше. Проехал мимо уродливой красной глыбы с кричащим дорожным указателем на Порфири-Плейс и дальше, в добрый старый Тьюксбери. Остановившись у реки Северн, я задумался о мозгах Кении, которые смыла река, и попытался осмыслить все, что видел, все, что я слышал, и все, что вспомнил с тех пор, как вернулся.

Уверенность, которая росла постепенно, теперь, казалось, смотрела мне прямо в лицо, как бы говоря: «А вот и я. Взгляни на меня». И все же это были скорее догадки, чем что-то осязаемое, я мог верить, но не мог доказать. Знать бы результат анализа ДНК жеребчика! Порфири-Плейс может подсказать имя. Виновный старый Макинтош наверняка знал, но не всегда мог вспомнить. Я был в этом уверен.

Кроме того, нужно было еще не попасться в ловушку, но я не думал, что какая-нибудь ловушка сработает.

Я вернулся в Тетфорд, когда уже стемнело, и позвал Викки с Грэгом выпить и поужинать на головокружительных высотах Челтенхема. Викки, кокетничая, сказала, что Белинда доживет до среднего возраста раньше, чем она. Грэг добродушно улыбался. Мы обсуждали свадебные планы, которые Кен всецело предоставил Белинде, а та передала в основном своей матери. Нужно было подготовить огромное количество всякой всячины. Я подумал, что, когда я женюсь на Аннабель, нам понадобится куда меньше всего.

Боже великий! Как мне могло такое в голову взбрести! Жениться на Аннабель, подумать только! Об этом еще слишком рано говорить.

Вскоре после того, как мы вернулись, позвонил Кен.

— Где ты был? — спросил он.

— Болтался по городу с Грэгом и Викки.

— Ну и денек. Послушай, — он был смущен, — мама пролила реки слез. Ты открыл ящик Пандоры. Но, ей-Богу, я тебе благодарен. Не понимаю, откуда ты знаешь все, что знаешь, но я полагаю, мой отец может покоиться с миром.

— Я рад.

— Когда я приехал домой, — продолжал он, — мне позвонил Кэри. По-моему, он в депрессии. Он хотел знать, как у нас продвигается работа. Я сказал, что нам его не хватает, но, честно говоря, мне кажется, он свое уже отработал. Все же я рассказал ему о счетах и о том, чем мы занимаемся.

— И что он сказал?

— Ничего особенного. Похвалил нас. Похоже, ему это неинтересно. Но все-таки я думаю, что Оливер прав. Нам нужно опять собраться и что-нибудь придумать вместе.

— Было бы неплохо. Он приободрился:

— Я думаю собрать всех и обсудить это.

— Прекрасная идея.

— Все равно, еще раз спасибо, — сказал он. — Увидимся завтра.

«Может быть, — подумал я, когда он положил трубку, — но завтра приезжает Аннабель, и я бы хотел пообедать с ней наедине, а не в семейном кругу».

Она приехала около полудня, и мы так привычно поцеловались, будто были знакомы не восемь дней, а по меньшей мере восемьдесят и провели их на необитаемом острове. На ней был просторный джемпер, весь в белых звездах на черном фоне, и узкие черные трикотажные брючки. Розовые губы. Огромные глаза.

— Я здесь нашел отличный паб, где можно пообедать, — сказал я, — но придется сделать по пути короткую остановку. Немного поиграем в сыщиков. Это недолго.

— Ничего страшного, — с улыбкой ответила она. — Я привезла тебе подарок от Хиггинса, друга Броуза.

Она достала конверт из блестящей черной сумочки и отдала его мне. Там был список из трех страховых компаний, выплачивавших страховку за лошадей, которые погибали на скачках в прошлом году. К каждой компании прилагался телефонный номер и имя того, с кем я мог связаться, а внизу Хиггинс дописал: «Ссылайтесь на меня и получите достоверные сведения. На следующей неделе будет еще».

Я очень обрадовался.

— Прекрасно. С этим мы уже почти у цели. Завтра же начну звонить. Не забывай, что Аль Капоне угодил в тюрьму из-за старой и нудной проверки документов. Бумажная работа — это напасть, поскольку все узнают о наших ошибках.

— Никогда ничего не подписывай, и не наживешь никаких неприятностей, — иронически прокомментировала она.

Мы влезли в мою машину и направились к ветеринарной клинике. Я сказал:

— Викки получила послание от полицейского, который расследует смерть Скотта. В записке говорится, что он хочет ненадолго встретиться со мной сегодня, ближе к обеду. В последнее время мы с Кеном встречались с ним в клинике каждый день. Это уже становится привычкой.

— А как обстоят дела вообще?

— Если хочешь, я расскажу тебе за обедом, хотя есть куда более интересные темы для беседы. Как там епископ?

— Он очень осторожен.

Я улыбнулся. Я же становился все менее осторожным каждый раз, когда виделся с ней. Приближение весны и лета, чувство начала жизни, дрожь возбуждения по всему телу — все смешалось в бурной эйфории. Только бы это не оказалось ошибкой. Через несколько месяцев станет ясно, будет ли очарование длиться вечно, если сейчас мы испытываем такое сильное влечение друг к другу. Я никогда раньше не задумывался о подобных вещах. Наверно, это правда, что человек сразу узнает свою судьбу, когда с ней повстречается.

Возможно, она тоже знала это. Я видел, что она тоже так думает. Она бы решительно прекратила наши отношения, если бы считала их ошибкой. И тут я испугался, что она может мне отказать.

Добравшись до клиники, мы увидели только одну машину, припаркованную у центрального входа. Это была не машина Рэмзи.

— Кажется, его еще нет, но кто-то уже приехал. Хочешь осмотреть клинику? — предложил я.

— Конечно, хочу. Я до этого видела только ньюмаркетскую больницу.

Мы вошли в холл и по коридору прошли в офис, в котором не было никого, даже полицейских.

— Давай посмотрим, где не заперто, — предложил я, и мы прошли по коридору к двери, ведущей в операционный блок. Она открылась от одного прикосковения, и мы вошли. Я показал Аннабель раздевалку и аптечный шкаф и пошутил, что нам сейчас не нужны чехлы для обуви и нет никакой нужды беспокоиться о стерильности.

Мы вошли в операционную и осмотрелись. Аннабель очень понравился подъемник.

— В Ньюмаркете я видела, как лошадь просто ставят рядом со столом, перевернутым набок, и привязывают. Лошадь, которой дали успокоительное, стоит прямо. Затем ей делают анестезию, переворачивают стол в горизонтальное положение и начинают операцию.

Раздвижная дверь послеоперационной палаты была широко раскрыта для всех микробов. Мы прошли внутрь, и Аннабель вскрикнула, подпрыгнув несколько раз на мягком упругом полу.

— А для чего эта стена? — она указала на перегородку.

— Ветеринары стоят за ней, когда лошадь начинает бегать, — объяснил я. — Иногда пациент может лягаться, и ветеринар отходит за стену, за пределы досягаемости копыт.

— Как площадка для быков, — сказала она.

— Точно.

Казалось, вокруг не было ни души. Мы прошли через коридор в приемную, где вдоль стен было расставлено оборудование, безмолвное и готовое к работе.

— Обычно они тщательно все запирают, — заметил я. — Все разваливается на части.

— Как мне их жаль.

Я толкнул дверь на улицу. Она, по крайней мере, была закрыта. Я почувствовал смутное беспокойство. Что-то было не так, хотя я не мог понять что. Я хорошо знал это место, и оно казалось таким же, как и раньше. Разница состояла в том, что я уже догадался, кто убил Скотта, но боялся немедленно рассказать об этом Рэмзи. Было странно, что он еще не приехал, хотя в его записке не было указано точного времени.

«Наверно, мне следовало рассказать об этом Кену, — подумал я, — но ничего уже не поделаешь. Это была не очень умная идея — приехать сюда в воскресенье утром».

— Давай вернемся в офис, — резко сказал я. — Я позвоню Рэмзи и спрошу, когда он будет.

— О'кей.

Повернувшись, я направился назад через палату в коридор. Войдя в приемную, где стояло все реанимационное и офисное оборудование, я спросил через плечо:

— Ты когда-нибудь лежала в больнице? Аннабель не ответила.

Я оглянулся и остолбенел от ужаса. Она упала на колени, конвульсивно размахивая руками, ее голова повисла. Я бросился назад к ней, а она рухнула без сознания на мягкий пол.

— Аннабель! — Я бился в агонии, склонившись над ней, я ползал на коленях, тормошил ее. Я не мог понять, что с ней случилось, не знал, чем ей помочь. Я буквально обезумел от горя.

И только в последнюю секунду я услышал шорох одежды за спиной, но повернулся слишком поздно.

Откуда-то из пустоты появилась фигура в хирургическом халате, перчатках, колпаке и маске. В руках у него был шприц, который он вонзил мне в шею, как кинжал.

Я ощутил длинное жало иглы. Я хотел схватить его за одежду, но он отскочил в сторону. Глаза, застывшие над маской, как серые булыжники.

Слишком поздно я понял, что он прятался за заградительной стеной, что он выскочил и сделал Аннабель укол, а затем спрятался опять, чтобы атаковать меня с другой стороны, когда я склонился над ней.

Я знал, хотя мое сознание постепенно меркло и я непреодолимо погружался в сон, что был прав. Мало утешительного. Какой же я дурак!

Человек в хирургическом халате убил Скотта.

Пожилой седовласый мужчина, знающий о ветеринарии все на свете.

Кэри Хьюэтт.


Я лежал, уткнувшись носом в пол, вдыхая запах лошадей и антисептиков. Сознание было туманным. Веки тяжелыми, как свинец. Я не мог говорить, мои члены отказывались повиноваться.

Мне казалось странным, что я еще жив. Ощущение было такое, будто я приходил в себя после наркоза. Мне очень хотелось заснуть опять.

Аннабель!

Мысль о ней всколыхнула мое помутившееся сознание и подстегнула мои потуги прийти в себя. Нечеловеческим усилием воли я попытался пошевелиться, но у меня ничего не вышло. Нет, должно быть, все-таки вышло, потому что сверху я услышал восклицание, скорее выдох, чем слова. Я понял, что кто-то трогает меня, двигает мои руки, грубо дергает.

Меня охватил бессознательный страх. Следом за ним тут же появился и страх сознательный. Послышалось звяканье цепей. О, я знал этот звук. Цепи подъемника.

«Нет, — безмолвно запротестовал я. — Нет, только не это! Не так, как Скотт!»

Физическое воздействие ужаса сначала еще больше способствовало оцепенению, охватившему меня, однако затем кровь вдруг всколыхнулась и огнем пробежала по венам. Я был готов бороться.

Но борьба оказалась невозможной. Мои руки и ноги все еще не слушались меня.

Затем мои руки были связаны резиновыми манжетами для лошадей. Сверху он намотал цепи.

«Нет», — подумал я.

Мой мозг взорвался в безмолвном вопле.

Мои глаза открылись.

Аннабель лежала на полу в нескольких футах от меня и крепко спала. По крайней мере, так казалось. Мирный сон. Я не мог этого вынести. Я втянул ее в эту смертельную игру. Я думал, что записка действительно от Рэмзи. Мне следовало быть осторожнее, ведь я знал, что Кен рассказал Кэри, как много мы разузнали. Сожаление и раскаяние стучали во мне огромными молотами, причиняя безжалостную боль.

Мышцы стали оживать. Я протянул пальцы одной руки к защелке на второй. Цепи звякнули.

Его восклицание с другого конца комнаты и заметная спешка.

Подъемник заскрипел, наматывая цепи.

Мне не удалось открыть защелки. Одну я открыл, но их было по две на каждой руке.

Цепи все укорачивались и тянули вверх мои запястья, поднимали руки, вытягивали тело, поднимали меня на ноги, тащили вверх, пока я не повис в воздухе. Я отчаянно тряс головой, как будто это могло устранить ужасную тяжесть в мозгу и развеять остатки помрачения.

Кэри стоял в операционной и нажимал кнопки подъемника. Яростный и беспомощный, я проехал по рельсам через раздвигающуюся дверь прямо к огромному операционному столу. Я лягнул Кэри ногой, но он, будучи вне пределов моей досягаемости, мрачно продолжал свое дело.

Его безжалостность и отсутствие эмоций давили мне на психику. Он не злорадствовал, не проклинал меня, не говорил, что я влез не в свое дело. Казалось, что он выполняет обычную работу.

— Кэри, — умоляюще сказал я, — ради Бога. Он будто не слышал.

— Я сказал Рэмзи, что это ты убил Скотта, — заорал я, уже не сдерживая себя, парализованный, жалкий, дрожащий от ужаса при мысли, что все кончено.

Он не обратил никакого внимания. Сосредоточился на своей работе.

Он остановил подъемник, когда я был уже почти что над столом, и склонил голову в сторону, что-то прикидывая. Мне показалось, что он не знал, что же делать дальше.

Я вдруг понял — он не ожидал, что я проснусь в этот момент. Скотт не наблюдал за ним и не кричал на него. События разворачивались не по плану.

В шприце было, как я надеялся вопреки всякому здравому смыслу, простое снотворное, и по крайней мере половину он вколол Аннабель, поэтому ему не удалось вырубить меня так надолго, как он расчитывал.

Наверное, он не ожидал, что я приеду не один. Я предположил, что он хотел заманить меня каким-нибудь шумом в операционную и неожиданно всадить иглу. Может, он подумал, что хирург не вызовет у меня подозрений, если я его увижу. Все может быть.

Наконец он принял решение и подошел к столику у стены, на котором стоял хирургический лоток. Он взял шприц, поднял вверх к свету и чем-то медленно наполнил, пока на игле не показались капли.

Не стоит говорить, что мне готовилась встреча с рыбой-собакой.

Все действительно бы кончилось, если бы я продолжал вот так беспомощно висеть. Ему нужно было достать меня этой иглой. Мне же нужно было его остановить.

Нависшая угроза смерти придала мне, смею сказать, нечеловеческие силы. Когда он направился ко мне, я согнул руки, скрючился вдвое, подтянув колени к подбородку, и резким усилием попытался встать на операционный стол, который был сзади от меня слева. Не могу сказать, что мой маневр увенчался успехом, но мне удалось коснуться ногой края стола. Это дало мне возможность оттолкнуться, вывернуться в направлении Кэри и попытаться ботинками выбить шприц у него из рук.

Он отскочил назад, высоко подняв шприц. Я тщетно крутанулся в воздухе, издерганный и яростный.

Поразмыслив секунду, он нажал кнопку подъемника и отодвинул меня примерно на метр от стола, поближе к нему и к раздвигающейся двери. В то же мгновение я опять сгруппировался и крутанулся, на этот раз целясь прямо в него. Он резко отступил. Мои ноги ударились о стену, возле которой он только что стоял. Я сильно оттолкнулся от стены, перевернувшись в воздухе и направляя ноги на шприц.

Я опять не попал в эту высоко зажатую смерть, однако голова Кэри случайно оказалась между моих ног. Я попытался крепко сжать ее, но эффект маятника вновь отбросил меня назад. В результате всего этого с него слетел колпак и сползла маска. Она повисла вокруг шеи, а колпак мягко упал на пол.

Каким-то образом это привело его в смятение. Он положил руку со шприцем на голову и быстро отдернул опять. Он был озадачен. В выражении его лица не было ничего преступного или злодейского, но он казался ужасно измотанным перипетиями последних дней. Это была не обычная усталость, а упадок сил в результате сильнейшего стресса.

Как будто растерявшись оттого, что не все идет по плану, Кэри, повернувшись ко мне спиной, наклонился, чтобы поднять свалившийся колпак. ???????????


Я бы не смог никого убедить поверить мне. Кэри был почтенным пожилым человеком, основателем практики, авторитетной фигурой, тем, кого больше всех уважали и кому больше всех доверяли пациенты.

Все эти старики. Его поколение. Полжизни знакомые друг с другом. Знающие все секреты.

Давным-давно отец Ронни Апджона и дед Тео Трэверса были страховыми агентами, которые делали деньги на не совсем обычных сделках.

Давным-давно Кении Макклюэр заказал тетра-дотоксин, чтобы незаконно передать его Макинтошу, постоянно игравшему в карты с Кэри. Я подумал, что это Кэри убедил Кении, который был ветеринаром, но не его партнером, приобрести яд, и Кении, раскаиваясь в содеянном, получил пулю за свои муки.

Давным-давно Винн Лиз выстрелом из строительного пистолета пригвоздил штаны своего врага к его же интимным местам, отсидел срок и после уехал в Австралию.

Все ныне существующие беды начались с момента возвращения Винна Лиза, и, наверно, он и был тем ключом зажигания, что завел всю машину.

Кэри были нужны деньги. Вполне вероятно, что он потерял все деньги, которые копил себе на старость, в авантюре с Порфири-Плейс. И вполне вероятно, что он попытался их вернуть, используя свои профессиональные знания.

Можно предположить, что он каким-то образом уговорил Трэверса, страхового агента в третьем поколении, примкнуть к нему, чтобы разбогатеть. Возможно даже, что Трэверс, как и Кении, захотел выйти из игры и встретил свою смерть.

Я подумал, что Кэри подпалил здание не только для того, чтобы затруднить или сделать невозможной идентификацию Трэверса, но также для того, чтобы скрыть свои собственные махинации. Заявки, счета, все предательские бумаги исчезли в огне очень кстати — я с ужасом видел все как наяву. Кроме того, сгорели анализы крови, взятые у лошади с поврежденной берцовой костью, умершей на операционном столе. Эти анализы таили в себе угрозу, ведь они бы выявили избыток калия. Тогда бы нашлось объяснение всем загадочным смертям в операционной и начались бы поиски виновного.

Ни у кого не вызывало подозрения, что Кэри часто ходит в кладовую, где хранятся внутривенные капельные растворы. Никто никогда не спрашивал, какие вещества заказывает Кэри. Никому не казалось странным, что он ездит повидать старых друзей и посмотреть их лошадей, и никто бы не удивился, если бы увидел его однажды ночью осматривающим лошадей у Иглвуда, а в это время он исподтишка колол им инсулин.

Кэри мог пойти куда захочется и делать то, что ему вздумается. Он был вне подозрения, недостижим и непререкаем. Но все же ни один главный ветеринар, будучи в здравом уме, не запятнал бы свою врачебную репутацию и не закрыл бы практику, которую создавал всю свою жизнь. Но мне кажется, что Кэри только и нужно было получить деньги и уйти. Тем более события торопили его: Трэверс погиб в огне. Кен спас кобылу с коликами от, казалось бы, неминуемой смерти. С точки зрения Кэри, нужно было лишь прикончить кобылу и закрыть рот человеку, который доставил яд. После этого его уже ничто не связывало, и он бы быстренько объявил о закрытии фирмы. Если бы Кен не рассказал ему, как много мы выяснили, он в этот момент скорее всего паковал бы вещи, богатый как прежде, с мыслями о предстоящей эмиграции. А вместо этого он сейчас лежал на полу лицом вниз.

Аннабель шевельнулась.

Я почувствовал невероятное облегчение. Я сжал ее руку, и хотя она мне не ответила, я знал, что с этого момента она уже меня слышит.

— Не волнуйся, — сказал я. — Я здесь, с тобой. Тебе скоро станет лучше. Один чокнутый ублюдок вколол тебе анестезирующий препарат, но ты уже приходишь в себя, и, значит, все в порядке. Не спеши. Скоро тебе станет легче, обещаю.

Я продолжал увещевать ее, и наконец она открыла глаза и улыбнулась.

К тому времени когда приехал Рэмзи, она уже сидела, свернувшись калачиком в моих объятиях, содрогаясь от страха, что недвижимая фигура в хирургической робе может очнуться, прыгнуть на нас и причинить вред. Она рассказала, что он выскочил на нее из-за стены. Она в ужасе взглянула на него, когда он вонзил ей в шею иглу.

Я сказал:

— Если он придет в себя, я укорочу цепи, чтобы поднять его руки повыше над спиной. И еще раз свяжу его.

— Мне это не нравится.

Мне тоже не нравилось. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем этот здоровяк полицейский недоуменно появился в дверях и удивленно уставился на человека на полу.

Я поднялся и пошел ему навстречу.

Он спросил:

— Что здесь происходит?

— Я полагаю, — ответил я, — что это — ваш убийца. Но будьте осторожны, потому что под ним или где-то поблизости валяется шприц, заправленный такой штукой, которая может нанести ощутимый вред вашему здоровью.

Неделю спустя я позвонил своей матери и рассказал ей большую часть из того, что произошло. Не о Рассет Иглвуд, не совсем все о смерти Скотта и не о моей яростной борьбе за жизнь.

В конце моего повествования она воскликнула:

— Я не верю, чтобы ветеринар мог убить лошадь!

— Ветеринары постоянно умерщвляют лошадей.

— Это совсем другое дело.

— Вовсе не другое.

— Наверно, он извращенец.

— О да, — ответил я.

Я припомнил Кэри, каким видел его в последний раз. Он лежал, связанный, на полу, глаза закрыты, на лбу — большая шишка. Вполне безобидный вид. Потом я узнал, что он очнулся потрясенный и с тех пор был неправдоподобно тих и спокоен.

— Мне кажется, что он угомонился, — сказал Рэмзи, став от волнения непривычно болтливым. — Они часто притихают, когда все уже кончено. Забавно.

Шприц с остатками анестетика нашли на полу за перегородкой в комнате с мягким полом.

Второй шприц, который Кэри пытался вколоть мне в операционной, закатился под ближайший стол. Различные анализы выявили содержание тетрадотоксина. Пустая ампулка с названием компании «Паркуэй» и серийным номером черного цвета, а также со словами «Чрезвычайно опасен» красного цвета лежала в хирургическом лотке, где раньше был шприц.

— Дымящееся ружье, — с удовлетворением отметил Рэмзи.

При обыске в доме Кэри он обнаружил книгу о ядовитых морских животных, среди которых рыба-собака занимала почетное место.

— Стечение обстоятельств, — сказал Рэмзи.

В списке, полученном Рэмзи из Порфири-Плейс, значилось, что Кэри потерял невообразимо огромную сумму денег.

Страховые друзья Хиггинса выяснили, что в каждом случае с мертвой лошадью стаховым агентом был Теодор Трэверс, а получателями — большей частью вымышленные лица, хотя среди них присутствовали Винн Лиз, Фитцуолтер и Нэгребб.

Произведенный анализ на соответствие ДНК кобылы и жеребенка с ДНК Рэйнбоу Квеста оказался отрицательным. Рэйнбоу Квест стопроцентно не покрывал эту кобылу. Винн Лиз, которого можно было обвинить в мошенничестве, предусмотрительно смотался из страны.

— А что с Кеном? — спросила моя мать.

— Мне пришлось рассказать ему, что я жил здесь еще ребенком. Все это время он не мог понять, откуда я так много знаю.

— Ты не рассказывал ему обо мне и его отце? — встревоженно спросила она.

— Ни слова. Ему лучше этого не знать.

— Ты дипломат всегда и всюду, — поддразнила она меня, но я понял, что у нее отлегло от сердца.

Я сказал ей, что, как и было запланировано, Кен и Белинда готовились к свадьбе. Слово как раз для них — запланировано. Они оба подошли к этому очень практично. Никакого огня. Но зато и никаких сомнений.

— Разве у них нет шансов на счастье? — Она была разочарована.

— Пятьдесят на пятьдесят. Но Белинда начала звать свою мать Викки, а не «мать». Это уже прогресс.

Моя собственная мать хохотнула:

— Ты сказал, что мне бы понравилась Викки.

— Ты ее полюбишь.

— Но мы же никогда не встретимся.

— А я считаю, что встретитесь. По поводу Кена, — сказал я, — его репутация большей частью спасена. Хотя всегда найдутся люди, которые смогут сказать, что он должен был раньше понять, почему лошади умирали во время операций. Не могу судить, я же не ветеринар. Но в общем, все идет неплохо. Партнеры встретились и сразу же решили продолжить совместную работу, а юридические детали обговорить позже. Фирма будет переименована в «Макклюэр, Квинси, Амхерст».

— Чудесно!

— Да, еще, мама… твой Кении…

— Что?

— Я узнал, почему он умер.

В трубке воцарилось молчание, затем она попросила:

— Расскажи мне.

Я рассказал ей все свои догадки, и что Жозефина поверила в них и теперь чувствует себя спокойно.

Повисла пауза, а затем слабо, почти шепотом:

— Спасибо, милый. Я улыбнулся.

— Ты хочешь, чтобы я женился?

— Ты же знаешь, что очень хочу.

И тогда я сказал:

— Ее зовут Аннабель.