# След хищника

Дик Фрэнсис

Расследуя случаи похищения людей — сначала в Италии, а затем в Англии, — частный детектив Эндрю Дуглас обнаруживает, что в этих преступлениях прослеживается определенная закономерность. Все похищенные так или иначе имеют отношение к миру скачек. Но едва Эндрю выходит на след умного и безжалостного преступника, как сам оказывается жертвой похищения...

## Глава 1

В Болонье творилось черт знает что. Я стоял, из последних сил сдерживая бешенство и сумасшедшую тревогу, которые так и подталкивали меня сорваться с места.

Я стоял... а в это время жизнь, за которую я отвечал, другие бездумно подставили под удар. Я стоял среди руин почти достигнутого успеха, почти добытой свободы, почти обретенной безопасности.

Самой деликатной стадией любого похищения является передача выкупа, поскольку именно в момент получения денег преступник просто обязан засветиться... а он ведь осторожнее, чем идущий к водопою зверь в джунглях.

Одного-единственного подозрения, одного слишком пристального взгляда, одного блеска глаз достаточно, чтобы похититель сбежал — а потом, исходя страхом и злобой, он может в отместку запросто убить. Ошибись полиция хоть на йоту — и опасность для жертвы возрастет стократно.

Алисия Ченчи, двадцати трех лет от роду, находилась в руках бандитов уже пять недель, три дня и десять часов, и она никогда не была так близка к гибели.

Энрико Пучинелли с угрюмой миной забрался в заднюю дверь фургона «Скорой», в которой, сидел я. Точнее, это снаружи машина выглядела как карета «Скорой помощи» — на самом деле за ее затемненными окнами находились скамья, стул и уйма электронного оборудования.

— Меня не было, — сказал он, — я этих приказов не отдавал.

Он говорил по-итальянски, но медленно, специально для меня. Мы неплохо ладили, но, поскольку каждый знал язык своего собеседника не слишком хорошо, для общения нам требовалось время. Мы говорили друг с другом, старательно выговаривая слова, каждый на своем языке, внимательно слушали и переспрашивали, если было необходимо.

Пучинелли был офицером карабинеров, и вел официальное расследование.

Он был согласен с тем, что необходима чрезвычайная осторожность и что действовать надо как можно незаметнее. У виллы Франчезе, где бледный от страха Паоло Ченчи ожидал известий о дочери, не было видно никаких машин с деловито вспыхивающими мигалками. Ни единого человека в форме, откуда ни наблюдай. Покуда Пучинелли самолично держал дело в руках...

Он был согласен со мной, что в первую очередь следует думать о безопасности девушки и только потом о поимке похитителя. Не каждый полицейский способен так смотреть на вещи — удовлетворить охотничий инстинкт стражей порядка может только захват добычи.

Коллега Пучинелли, который дежурил в этот кошмарный вечер, вдруг понял, что очень даже просто может сцапать похитителя в момент, когда тот будет забирать выкуп, и не понимал, почему нужно держаться в тени. И в тот самый момент, который мы так тщательно и терпеливо подготавливали, в тот момент, когда все просто обязано было быть тихо и спокойно, он прислал сюда кучу народу с дубинками и зловеще уставленными в ночное небо винтовками.

Крики, машины, сирены, полицейские в форме... целая наступающая армия во всей силе своего праведного гнева.

Я наблюдал за происходящим с другого конца улицы из темной припаркованной «Скорой» с тошнотворным чувством бессильной ярости. Мой водитель, не переставая ругаться, завел мотор и медленно пополз к этой свалке. Мы оба ясно расслышали выстрелы.

— Мне очень жаль, официально сказал, глядя на меня, Пучинелли.

Могу поспорить, это было правдой. На полутемной задней улочке толклось жуткое количество карабинеров, не понимавших, что им нужно высматривать. К тому же свою добычу они уже и так упустили. Два человека в темном с чемоданом, в котором было шестьсот пятьдесят тысяч фунтов, сумели добраться до спрятанной машины, завести мотор и сняться с места прежде, чем слуги закона их заметили. К тому же внимание карабинеров, как и мое собственное, гораздо сильнее занимал молодой человек, вывалившийся головой вперед из машины, которая все время была У всех на виду — в ней на эту сорванную встречу привезли выкуп. Молодой человек, сын адвоката, был тяжело ранен. Я видел алое пятно на его рубашке, видел, как слабо подрагивает его рука. Я вспомнил, каким он был веселым и уверенным, когда мыс ним разговаривали перед нашим выездом. «Да, — говорил он, — я понимаю опасность, да, я буду в точности следовать инструкциям, да, я буду держать со „Скорой“ связь по рации прямо из машины!» Мы вместе активировали маленький передатчик, встроенный в ручку кейса с деньгами, и проверили, чтобы он точно, как часы, передавал сигнал приемнику в «Скорой».

И сейчас этот самый радар внутри «Скорой» безошибочно показывал, что кейс с деньгами быстро удаляется. Я без всякого сомнения дал бы похитителям уйти, поскольку для Алисии это было бы безопаснее всего. Однако один из карабинеров, проходя мимо, мельком заглянул внутрь и увидел сигнал на экране.

"Он тут же бросился к мужчине с бычьей шеей — судя по всему, он был тут главным — и заорал, перекрывая шум и тыча пальцем в сторону «Скорой». Офицер, мучимый сомнениями, стал дико озираться, по сторонам, затем, спотыкаясь, бросился ко мне. Сунул свою здоровенную башку в окно «Скорой», тупо воззрился на экран радара, где безошибочно прочел дурную весть. Его бледное лицо покрылось потом.

— За ними! — прорычал он водителю, отмахнувшись от моих попыток втолковать ему на чистом итальянском языке, что этого делать не надо.

Водитель покорно пожал плечами, и мы рванули с места во главе целой стаи завывающих полицейских машин по пустынным улицам индустриального района.

— С полуночи, — сказал Пучинелли, — я снова на дежурстве, и теперь я опять начальник.

Я мрачно глянул на него. Сейчас «Скорая» стояла с выключенным мотором на более широкой улице. Экран радара уверенно показывал направление, запеленговав кейс в современном многоквартирном доме. Перед зданием, под углом к тротуару, стояла какая-то неопределенной марки черная машина с медленно остывающим перегретым мотором. Вокруг нее как попало парковались полицейские автомобиля. Распахивались двери, вспыхивали мигалки, выскакивали полицейские в своих пестрых фазаньих формах с пистолетами наготове, сразу же ныряя в ближайшее место, где можно укрыться от выстрела.

— Как видишь, похитителя находятся в квартире на третьем этаже с окнами на улицу, — сказал Пучинелли. — Они говорят, что взяли в заложники жильцов и убьют их, и еще говорят, что Алисия Ченчи умрет, если мы не дадим им спокойно уйти.

Вряд ли мне нужно было переводить их слова — я слышал их крики в открытое окно.

— Скоро установят «жучки», — сказал Пучинелли, тревожно поглядывая на мое напряженное лицо. — И мы получим пленку с записью телефонных разговоров. На лестнице снаружи наши люди. Они выясняют, кто там засел.

Я молчал.

— Мои люди говорят, что ты позволил бы похитителям уйти с деньгами.

— Конечно.

Мы почти неприязненно переглянулись, хотя еще совсем недавно являлись союзниками.

Пучинелли был смуглым худощавым человеком лет сорока. Бескомпромиссным, настойчивым, энергичным. Сторонник левых взглядов, он недолюбливал капиталиста, чья дочь была сейчас в опасности.

— Они застрелили парня, который вел машину, — сказал он. — Мы не можем дать им уйти.

— Парню не повезло. А девушку все равно надо спасать.

— Ты англичанин, — сказал он. — Слишком хладнокровный.

Гнев в моей груди был таков, что и асбест бы загорелся. Если бы его люди не устроили этой внезапной засады, парня не застрелили бы. Он ушел бы целым и невредимым, оставив выкуп в машине, как и было условлено.

Пучинелли глянул на закрепленные на скамье радиоприемники, пощелкал тумблерами, потыкал в кнопки.

— Я оставляю тут человека, чтобы принимать сообщения. Я тоже буду здесь. Можешь остаться, если хочешь.

Я кивнул. Уже поздно предпринимать что-либо еще.

С чего начался этот кошмарный день? Сидеть возле тайника с выкупом было совершенно не в моем духе. Меня не так учили. И все же Пучинелли потребовал моего присутствия в обмер на обещание, что его людей рядом не будет.

— Можешь подъехать в нашей машине, — сказал он. — В радиомашине.

Она замаскирована под «Скорую». Очень осторожно. Иди. Я пришлю тебе водителя. Когда похитители заберут «дипломат», поедешь за ними. Скажешь нам, где они скрываются. Затем, когда девушка будет свободна, мы их возьмем.

— Я скажу тебе, куда они увезли деньги, после того, как девушку освободят.

Глаза его чуть заметно сузились, но он похлопал меня по плечу и согласно кивнул:

— Хорошо, сначала девушка.

В ожидании, когда похитители назначат время передачи выкупа, Пучинелли оставил машину в гараже у виллы Франчезе, поселив шофера в доме. Четыре дня спустя мы сообщили похитителям, что установленная сумма собрана и ждет их. По телефону они дали нам инструкции — и, как было условлено у нас с Пучинелли, я позвонил ему в отделение, чтобы сказать, что готов действовать.

Пучинелли не было на месте, но мы и такую возможность учли.

Я сказал на примитивном итальянском:

— Это Эндрю Дуглас. Немедленно передайте Энрико Пучинелли, что «Скорая» тронулась.

На том конце трубки ответили, что все понятно. Теперь я уже от всей души жалел, что сдержал слово и проинформировал. Пучинелли. Однако сотрудничество с местной полицией — один из основных принципов нашей фирмы.

Как теперь оказалось, сам Пучинелли не слишком-то мне доверял. Возможно, он знал, что я скорее упущу след кейса, чем уйду от тайника. В любом случае и передатчик в кейсе, и передатчика машине можно было отследить из собственной машины Пучинелли. Его коллега, получив известие от меня, не стал ничего сообщать Пучинелли, а просто взял сколько мог оперативников и явился сюда, в погоне за славой забрав и служебную машину Пучинелли. Тупица, чванливая тварь, Божья ошибка.

Как я все это расскажу Паоло Ченчи? И кто сообщит адвокату, что его сын, талантливый студент, нарвался на пулю?

— Тот парень, что был за рулем, — спросил я Пучинелли, — он жив?

— Его увезли в больницу. Когда его увозили, он был еще жив. Больше ничего не знаю.

— Надо сказать его отцу.

— Уже, — мрачно ответил Пучинелли. — Я послал человека.

Репутация фирмы, подумал я, от этого бардака, в общем-то, не пострадает. Мое дело — помогать в расследовании похищений, но незаметно, как можно меньше высовываясь и как можно меньше вмешиваясь. Мое дело — успокаивать, планировать, оценивать, какой минимум можно предложить похитителю, чтобы он согласился, следить, чтобы переговоры проходили в наиболее спокойной, деловой обстановке, без психоза, помочь потянуть время. Короче говоря, мое дело прежде всего вернуть жертву домой.

К тому времени я уже участвовал в расследовании пятнадцати дел по похищениям в качестве оперативного советника. Некоторые дела тянулись дни, некоторые — недели, некоторые — месяцы, но в итоге в большинстве случаев все заканчивалось благополучно и похитители освобождали свои жертвы сразу же после получения выкупа. Но дело Алисии Ченчи, по общему мнению, лучшей в мире девушки-жокея, стало для меня первым, по-настоящему опасным.

— Энрико, сказал я, — не говори с этими похитителями сам. Пусть пойдет кто-нибудь другой, кто будет ссылаться на твои решения.

— Зачем? — спросил он.

— Это поможет разрядить обстановку. Мы потянем время. Чем дольше они будут вести переговоры, тем меньше вероятность того, что они застрелят тех людей в квартире.

Он окинул меня быстрым взглядом.

— Хорошо. Советуй. Это твоя работа.

Мы были в машине одни. Я понимал, что ему стыдно за промах, допущенный его группой, но будь здесь еще кто-нибудь, Пучинелли никогда не смирился бы с таким бесчестьем молча. Вскоре после моего приезда на эту виллу я понял, что он в должности начальника никогда раньше не имел дела с настоящим похищением, хотя и сообщил мне многозначительно, что все его карабинеры «проинструктированы насчет теории характеристик похищения из-за прискорбной частоты подобных преступлений в Италии». До этой ночи его теоретическая подготовка и мой практический опыт довольно неплохо дополняли друг друга, и мне казалось, что он не прочь продолжить это дружеское сотрудничество.

— Позвони в квартиру прямо отсюда, — посоветовал я. — Скажи похитителям, что улаживаешь дело с переговорами. Скажи, что им придется немного подождать. Скажи, что если они устанут ждать, то могут позвонить тебе. Дай им номер... у тебя есть линия здесь, в машине?

Он кивнул.

— Мы подсоединены.

— Как только они успокоятся, ситуация станет безопаснее, но, если на них слишком сильно надавить, они могут начать стрелять...

— И мои люди тоже начнут стрелять... — Он моргнул и вышел, и я услышал, как он кричит в мегафон:

— На выстрелы не отвечать! Повторяю, не стрелять. Ждите приказа.

Он быстро вернулся вместе с человеком, тянувшим провод, и коротко сказал:

— Это инженер.

Инженер подсоединил провод к одному из реле и передал Пучинелли устройство, похожее на магнитофон с телефонной трубкой. Оказалось, что это прямая связь с телефоном в квартире, поскольку после короткого молчания Пучинелли заговорил как я понял, с одним из похитителей. Инженер, естественно, записывают каждое слово.

Для меня итальянский слишком уж выразительный язык, но по крайней мере я уловил тон разговора. Сначала похититель чуть ли не вопил в истерике, но Пучинелли отвечал ему уверенно и ровно, и постепенно похититель стал говорить все спокойнее. Под конец это уже была вполне осознанная, хотя и возбужденная речь. На последний настойчивый вопрос Пучинелли после паузы ответил медленно и определенно:

— У меня нет полномочий. Я должен связаться с начальством. Пожалуйста, подождите.

В ответ похититель что-то злобно прорычал, но согласился. Послышался щелчок, и связь прервалась.

Пучинелли провел рукой по лицу и еле заметно улыбнулся мне. Я думаю, он понимал, что такие осады могут длиться днями, но по крайней мере он установил связь с похитителями, сделав первый жизненно важный шаг в этом деле.

Он глянул на инженера, и я догадался, что он хотел бы спросить меня, что делать дальше, но не мог этого сделать из-за посторонних.

— Вы, конечно же, направите прожекторы в их окна, чтобы похитители были на виду? — сказал я.

— Конечно.

— И если они не сдадутся часа через два, то вы, естественно, приведете кого-нибудь из умеющих вести переговоры, чтобы он с ними поговорил.

Может, кого из профсоюзных деятелей. А потом психиатра, чтобы он мог оценить состояние похитителей и сказать вам, когда лучше всего надавить, чтобы заставить их выйти. — Я бодро пожал плечами. — Вы уж наверняка знаете, что эти методы давали хорошие результаты в других случаях с заложниками.

— Это уж точно.

— И, конечно, вы скажете им, что, если Алисия Ченчи погибнет, они никогда не выйдут из тюрьмы.

— Но водитель... они же знают, что попали в него...

— Если спросят, то, я уверен, вы скажете им, что он жив. Даже если он умрет, вы, конечно, скажете, что он еще жив. Нельзя давать им оснований думать, что им уже нечего терять.

Из одной до сих пор молчавших трубок послышался треск. Сквозь помехи пробивался голос. Оба — и инженер, и Пучинелли — быстро повернулись туда и прислушались. Это был женский голос, бессвязный, рыдающий. Речь была для меня практически бессмысленной, но суть дела я опять же понял. Ее грубо перебил похититель. Он говорил уж слишком на повышенных тонах. Это было опасно. Завопили дети — все громче и громче, сначала один, затем другой:

— Мама! Папа! Мама!

— Господи, — пробормотал Пучинелли, — там дети! В той квартире дети! — Эта мысль повергла его в ужас. Все пять недель он не беспокоился так за похищенную девушку, как сейчас — за этих детей. Впервые я увидел на его оливково-смуглом лице настоящую тревогу. Он напряженно прислушивался к беспорядочным громким голосам из «жучка» в квартире. Все закончилось криком похитителя, который заорал на женщину, чтобы она дала детям каких-нибудь пирожных, чтобы они заткнулись, иначе он собственными руками повыкидывает их из окна.

Угроза сработала. Стало относительно тихо. Пучинелли воспользовался возможностью и передал на базу по рации короткие приказы насчет прожекторов, человека для переговоров и психиатра. Он посматривал то вверх, на окна третьего этажа, то на забитую людьми улицу. И дом, и улица через тонированные стекла нашей машины казались размытыми и какими-то нереальными. Однако стекло было не настолько темным, чтобы он пропустил нечто, весьма ему не понравившееся и заставившее с криком выскочить из машины. Я проследил за ним взглядом и тоже пришел в ужас — приехал фотограф со вспышкой, первый эшелон прессы.

Весь следующий час я слушал голоса из квартиры. Постепенно я разобрался, какой голос принадлежит отцу, какой матери, какие — двум детишкам, младенцу, и какие — двум похитителям. Один, тот, что говорил по телефону, рычал басом, у второго был встревоженный тенорок.

Я подумал, что именно этот тенорок и сдастся скорее всего; басил, видимо, киллер. Как оказалось, оружие есть у обоих. Инженер быстро передавал все Пучинелли, который специально для меня повторял более медленно: похитители заперли мать с тремя детьми в одной из спален. Отца связали веревкой.

Он невольно застонал — на него рявкнули, чтобы заткнулся.

На улице толпа с каждой минутой разбухала — казалось, жители всех соседних кварталов высыпали полюбоваться бесплатным зрелищем. Даже в два часа ночи здесь роились толпы ребятишек, просачивавшихся тут и там, несмотря на все попытки карабинеров оттеснить их. Отовсюду выныривало все больше и больше народу с фотоаппаратами. Объективы деловито целились в закрытые сейчас окна, за которыми разыгрывалось следующее действие драмы — тенорок согласился подогреть на кухне бутылочку с детским питанием.

Я, стиснув зубы, смотрел, как из подъехавшего телевизионного микроавтобуса посыпались люди с камерами и микрофонами, которые тут же, возбужденно тараторя, принялись брать интервью.

До сих пор похищение Алисии Ченчи не было громким делом. Первые шокирующие известия о ее исчезновении появились на страницах газет, но продержались там недолго, поскольку большинство издателей признавали, что подобная информация может быть опасной. Однако осада жилого дома — законная добыча любого репортера. Я цинично подумал: интересно, сколько пройдет времени, прежде чем кто-нибудь из этих стражей закона в фазаньей форме возьмет взятку от газетчиков в обмен на какой-нибудь фактик о жертве, чей выкуп забаррикадирован здесь, тремя этажами выше.

Я поймал себя на том, что фиксирую в памяти детали происходящего вокруг машины. Эта привычка была у меня с детства. Этакая игра, чтобы убить время, когда мне приходилось торчать в машине, пока моя мать ходила по магазинам. Сидя напротив банка, я настолько подробно запоминал все вокруг, что, случись ограбление, я смог бы описать полиции все припаркованные рядом машины — марку, цвет, номер — и описать всех людей, что были в то время на улице. Удирающие машины и водители не ускользнули бы от орлиного взора десятилетнего Эндрю Д. Но ни один грабитель не сделал мне одолжения, ни один налетчик на ювелирный магазин мне не попался, ни один похититель младенцев из колясок у булочных, ни один уличный бандит, что отнимает у стариков пенсию, ни даже угонщик, пытающийся взломать дверцу автомобиля. Огромное количество совершенно невинных людей проходили перед моим суровым подозрительным взором — и хотя я уже перерос надежду увидеть настоящее преступление, я так и не утратил способности запоминать мелочи.

Итак, глядя сквозь темное стекло машины, я, сосредоточившись, уже через мгновение имел в голове такую отчетливую картину происходящего, что мог бы с точностью сказать, сколько окон выходит на улицу в этом многоквартирном доме, указать расположение каждой из машин карабинеров, описать одежду телевизионщиков, местонахождение каждого гражданского внутри кольца полиции, даже профиль ближайшего корреспондента, увешанного фотоаппаратами, хотя в этот момент он не снимая. У него была круглая голова с прилизанными черными волосами, одет он был в коричневый кожаный пиджак с золотыми пряжками на манжетах.

В машине резко прожужжал звонок, и Пучинелли поднял трубку, подключенную к телефону в квартире. Басовитый похититель, раздраженный ожиданием, требовал, обеспечить безопасный проезд в аэропорт и подготовить к вылету самолет.

Пучинелли опять велел ему подождать, поскольку только его начальство может это решить. «Поторопитесь, — сказал бас. — Иначе Алисию Ченчи найдут утром мертвой». Пучинелли положил трубку и плотно сжал губы.

— Никакого самолета не будет, — без обиняков сказал он мне. — Это невозможно.

— Делай, что они говорят, — настаивал я. — Ты сможешь поймать их и потом, когда девушка будет свободна.

Он покачал головой:

— Я не могу принять такого решения. Только высшее руководство...

— Тогда свяжись с ним.

Инженер с любопытством поднял глаза, услышав бешенство в моем голосе.

Однако Пучинелли прикинул, что переложить ответственность на чужие плечи весьма соблазнительно, поскольку тогда, если девушка погибнет, ему это в вину не поставят. Это прямо-таки видно было по его глазам. Придя к ясному выводу, он кивнул.

Я не знал, выпустят ли похитителей его начальники. Я знал только одно — сам Энрико не вправе этого сделать. Это действительно было делом руководства.

— Поеду-ка я обратно на виллу Франчезе, — сказал я.

— Но почему?

— Тут я не пригодился, но там... может быть. — Я помолчал немного.

— Но я приехал на машине. Как я сейчас, ночью, поймаю машину, чтобы спокойно добраться до дому?

Он неопределенно махнул какой-то из полицейских машин, но я покачал головой:

— Только не на них.

— Все еще сохраняешь инкогнито?

— Да, — ответил я.

Он написал мне что-то на карточке и показал, куда идти.

— Это круглосуточное такси, в основном для припозднившихся выпивох и неверных мужей. Если его там нет, подожди.

Я выбрался из машины через дверь, открывавшуюся на неосвещенную сторону улицы, вдали от шума, яркого света и всей уличной суматохи, обошел зевак, стараясь убраться подальше от всего этого. Я поспешил уйти в тень — я всегда работаю в тени.

Завернув за угол, я спрятался от этого кошмара наяву и быстро пошел по сонным летним улицам. Подавно выработанной привычке я шагал бесшумно.

Стоянка такси находилась в дальнем конце старинной площади, и я вскоре остановился там, пораженный атмосферой этого места. Где-то в этом старом городе беспомощная молодая женщина переживала самую страшную в своей жизни ночь, и мне показалось, что эти нависающие стены, гладкие и бесстрастные, так же таинственны, непостижимы и неумолимы, как те, кто ее похитил.

Те два похитителя, которых сейчас обложили в доме, просто-напросто должны были забрать деньги. Наверняка кроме них, есть и другие. Хотя бы те, кто сейчас ее охраняет. Но есть еще и некий человек, голос которого пять недель давал нам указания, — человек, которого я называл ОН.

Я подумал, знает ли ОН о том, что случилось у тайника. Знает ли ОН об осаде и о том, где находится выкуп?

Но прежде всего меня тревожило, не запсиховал ли он. Если запсиховал, то у Алисии нет будущего.

## Глава 2

В отличие от меня Паоло Ченчи не мог совладать с собой. Невыносимое беспокойство заставляло его расхаживать, как автомат, взад-вперед по главному залу своего дома. Но как только я вошел со стороны кухни, он поднял взгляд и бросился ко мне.

— Эндрю! — В электрическом свете его лицо было серым. — Во имя Господа, что случилось? Мне позвонил Джорджо Травенти и сказал, что в его сына стреляли. Он звонил из больницы. Сейчас Лоренцо оперируют.

— Разве карабинеры вам не сказали...

— Да никто мне ничего не говорил! Я просто с ума схожу от тревоги.

Уже пять часов прошло с тех пор, как вы с Лоренцо уехали. Я пять часов жду!

— Его обычно такой приятный голос сейчас был хриплым и срывался. Он не скрывал своих чувств. Ему было пятьдесят шесть, это был сильный человек, бизнес его был на высоте, но последние недели ужасающе сказались на его душевном состоянии, и теперь у него часто дрожали руки. При своей работе я с лихвой такого насмотрелся. И плевать, насколько богата семья жертвы, насколько она близка к властям предержащим, — страдание измеряется лишь глубиной любви. Всего-навсего. Мать Алисии умерла, и теперь отец ее страдал за двоих.

Я сочувственно взял его под руку и повел в библиотеку, где он проводил большую часть вечеров, и рассказал ему во всех деталях о том, какая сейчас Алисии грозит опасность, прибавив к рассказу собственного гнева. Он сидел, обхватив голову руками, и, когда я кончил, чуть ли не плакал — я никогда его таким не видел.

— Они убьют ее...

— Нет.

— Это же звери!

За последние недели я успел наслушаться таких зверских угроз, что уже не возражал. Похитители угрожали сделать с ней такое, если Ченчи не согласится на их условия... Эти угрозы явно были рассчитаны на то, чтобы совершенно истрепать Нервы ее отца, и все заверения о том, что такие ужасы куда чаще остаются на словах, чем осуществляются на деле, вовсе не успокаивали его. У него было слишком живое воображение, и слишком силен был страх.

Мои отношения с семьями жертв были чем-то вроде отношений врача и пациента — меня вызывали в случае опасности, со мной советовались в тяжелых и тревожных ситуациях, ожидая от меня чудес и надеясь на помощь. Поначалу я не имел ни малейшего понятия о том, что мне придется зачерстветь душой. Но и теперь, четыре года спустя, меня порой дрожь пробирала. Когда меня учили, мне все время повторяли — не давай в деле волю эмоциям, сломаешься.

Мне было тридцать. Иногда я чувствовал себя столетним стариком.

Поначалу Паоло Ченчи не понимал, какая опасность угрожает его дочери, но потом прямо у меня на глазах непонимание сменилось яростью, и, что неудивительно, он обрушил свой гнев на меня.

— Если бы вы не сказали карабинерам, что мы готовы отдать выкуп, такого не случилось бы! Это вы виноваты! Вы! Это позор! Не нужно мне было вас звать! Не надо было вас слушать! Они же все время предупреждали меня, что они сделают с Алисией все эти вещи, о которых и говорить-то страшно, а я позволил вам убедить себя! Я не должен был, не должен! Я должен был отдать выкуп сразу же, как они его потребовали, и Алисия уже давно была бы дома!

Я не стал с ним спорить. Он знал, хотя в горе своем предпочитал этого не вспоминать, что по первому требованию предоставить такой выкуп было просто невозможно. Хотя он и был богат, шесть миллионов фунтов — это чересчур. Это были не только все его «сбережения», но и изрядная часть его бизнеса. Да и похитители не ждали от него столько денег, как я настойчиво втолковывал ему. Они просто запугивали его — была назначена такая огромная сумма, что любая поменьше уже показалась бы облегчением.

— Все это случилось с Алисией из-за вас!

За исключением, наверное, самого похищения.

— Не будь вас, она бы уже была дома! Я бы заплатил... Я бы сколько угодно заплатил...

Платить слишком много и слишком быстро — значит заставить похитителей думать, что они недооценили финансы семьи. Иногда это кончалось тем, что за одну и ту же жертву выкуп требовали два раза. Я предупреждал его, и он понял меня.

— Алисия для меня дороже всего, что я имею. Я хотел заплатить... вы не позволили. Я должен был сделать так, как считал лучше. Я бы все отдал...

Он прямо кипел от злости, и я не мог его винить. Тому, кто любит, кажется, что за любимого человека он готов отдать буквально все, но за последние четыре года я многое узнал о неожиданных сторонах человеческой натуры и понял, что для сохранения в будущем здоровой обстановки в семье существенно, чтобы один член семьи не стоил остальным слишком дорого. После первоначальной эйфории на семействе болезненно начнут сказываться финансовые потери. И бремя вины за такой высокий выкуп слишком тяжело ляжет на плечи жертвы, а злость остальных станет слишком сильной, и они тоже начнут себя чувствовать виноватыми за эту злость и возненавидят жертву за то, что ради любви к ней они обездолили себя.

Будущее душевное равновесие жертв постепенно стало для меня не менее важным, чем их физическая свобода, но я не ждал, что Паоло Ченчи в этот момент будет способен это оценить.

Резко зазвонил телефон у его локтя. Ченчи чуть не подпрыгнул. Он протянул было к нему руку, помедлил, а затем, с явным усилием собравшись с духом, поднес трубку к уху.

— Рикардо! Да... да... понимаю. Я сделаю это прямо сейчас.

Он положил трубку и вскочил на ноги.

— Рикардо Травенти? — Я тоже встал. — Брат Лоренцо?

— Я должен поехать один, — ответил он, но уже без злости.

— Ни в коем случае. Я отвезу вас.

С самого приезда я заменил ему шофера. Носил кепку его настоящего водителя и его синий костюм, пока тот, весьма мне благодарный, отдыхал. Это позволяло мне в какой-то мере оставаться невидимым — фирма считала, что это срабатывает лучше всего. Похитители всегда знают все о семье, по которой они нанесли удар, и появившийся новичок может их встревожить. Похититель настороже, словно крадущийся лис. Он видит опасность там, где ее нет, если уж оставить в стороне ту опасность, что есть. Я приходил на виллу и выходил через вход для слуг, считая само собой разумеющимся, что и все остальное тоже заметят. Гнев Ченчи испарился так же быстро, как и закипел. Я увидел, что он снова в какой-то мере доверяет мне. Я был рад и за себя, и за него, что он до сих пор терпит мое присутствие, но о том, что сказал Рикардо, спросил с некоторой робостью.

— Они звонили... — Незачем было спрашивать, кто такие эти «они».

«Они» все время звонили домой Травенти, не без оснований полагая, что на вилле Франчезе телефон прослушивается. То, что телефон Травенти тоже прослушивается, с неохотного позволения семьи, «они», видимо, в точности не знали. — Рикардо говорит, что он должен встретиться снами на прежнем месте. Говорит, что сам принял сообщение, поскольку его родители в больнице.

Он не хочет их беспокоить. Говорит, что подъедет на своем мотороллере.

Ченчи уже шел к дверям, в полной уверенности, что я последую за ним.

Рикардо, младшему брату Лоренцо, было только восемнадцать, и поначалу никто не собирался втягивать в дело двух этих мальчиков. Джорджо Травенти, как адвокат, согласился быть посредником между Паоло Ченчи и похитителями.

Он принимал сообщения для Ченчи и должным порядком передавал ответы. У самих похитителей тоже был посредник. Тот самый ОН, с которым и разговаривал Джорджо Травенти.

Временами Травенти приказывали забрать из определенного места, но не всегда одного и того же, пакет. И вот теперь как раз туда мы и ехали. Это был не просто почтовый ящик, в котором мы находили доказательства, что Алисия до сих пор жива, или просьбы от нее, или требования от НЕГО, или, наконец, как в начале этого вечера, указания насчет того, куда отвезти выкуп, но еще и место, где Джорджо Травенти встречался с Паоло Ченчи, чтобы с глазу на глаз обсудить происходящее. Им не особенно нравилось, что карабинеры подслушивают по телефону каждое их слово, и я вынужден был согласиться, что инстинкт их не подвел.

Ирония была в том, что поначалу Ченчи обратился к Травенти как к своему адвокату просто потому, что Джорджо Травенти не слишком хорошо знал семью Ченчи и потому мог работать для нее спокойно. С тех пор все семейство Травенти решительно взялось за освобождение Алисии. Дошло до того, что ничего уже не могло удержать Лоренцо от намерения самому отвезти выкуп. Я не одобрял его все более эмоционального вмешательства в дело — меня самого не раз об этом предостерегали, — но остановить его я был не в силах, поскольку все Травенти были упрямыми и решительными людьми. Они оказались верными союзниками в тот момент, когда Ченчи больше всего нуждались в них. Действительно, до той карабинерской засады события развивались гладко, насколько это возможно при похищениях. Выкуп в шесть миллионов сбили до десятой части, и Алисия, по крайней мере до нынешнего полудня, была жива и в здравом уме — она читала вслух из сегодняшней газеты и говорила, что с ней все в порядке.

Единственное утешение в нынешней ситуации, думал я, ведя «мерседес»

Ченчи к месту встречи, — что похитители еще разговаривали с нами. Любое сообщение лучше, чем труп в канаве.

Место встречи было выбрано тщательно — выбрано ИМ, — так, что, даже если карабинерам и хватило бы людей в штатском для постоянного наблюдения в течение многих недель, они проглядели бы момент передачи сообщения. Это уже случилось по крайней мере один раз. Чтобы запутать дело в период наиболее пристального наблюдения, сообщения передавали в других местах.

Мы ехали к ресторану у шоссе в семи милях от Болоньи, где посетители бывали даже ночью — проезжие, которых ни по имени не знали, ни в лицо не запоминали, каждый день другие. И карабинеров, которые слишком долго засиживались бы с кофе, легко можно было вычислить.

ОН оставлял сообщения в кармане дешевого серого тонкого пластикового плаща, висевшего на вешалке в ресторане. Мимо вешалок проходили все посетители обеденного зала типа кафетерия, и мы догадывались, что это безликое одеяние уже висело на этом месте каждый раз перед тем, как нам звонили, чтобы мы забрали сообщение. Травенти всегда забирал плащ особой, но ни разу на нем мы не могли найти ничего, что послужило бы ключом к разгадке. Такие плащи продавались повсюду на случай внезапного дождя. Карабинерам передали четыре таких плаща, найденных в ресторане, один из аэропорта и один — с автобусной станции. Все были новенькие, еще со складками, пахнущие химией.

Все сообщения были на пленке. Стандартные кассеты, продающиеся повсюду. Никаких отпечатков пальцев. Ничего. Все было сделано чрезвычайно тщательно. Я пришел к заключению, что работал профессионал.

На каждой пленке содержалось доказательство того, что Алисия жива. На каждой пленке были угрозы. На каждой пленке был ответ на очередное предложение Травенти. Я посоветовал ему сначала согласиться только на две тысячи — ОН принял это с бешеным возмущением, настоящим или поддельным — не знаю. Медленно, после упорной торговли, разрыв между требованием и возможностями сокращался, пока выкуп не стал достаточно большим, чтобы ЕГО труды того стоили, и достаточно сносным, чтобы не подорвать состояние Ченчи окончательно. В тот момент, когда каждый почувствовал себя удовлетворенным, пусть и недовольным, сумма была согласована.

Были собраны деньги — итальянская валюта в мелких купюрах, в пачках, перетянутых резинками. Все упаковали в кейс. По благополучной передаче выкупа Алисия Ченчи была бы освобождена. По благополучной передаче... Господи... Придорожный ресторанчик находился почти на одинаковом расстоянии от Болоньи и виллы Франчезе, которая стояла, увенчанная башенками, во всей своей идиллической красе на южном склоне небольшого холма в пригороде. Днем дорога была забита машинами, но в четыре утра только раз фары на короткое время осветили нашу машину. Ченчи молча сидел рядом со мной, устремив взор на дорогу. Мысли его блуждали неведомо где.

Рикардо на своем мотороллере приехал, на автомобильную стоянку раньше нас, хотя ему-то было ехать дальше. Как и его брат, он был юношей самоуверенным и сообразительным. Сейчас, из-за того, что в брата стреляли, глаза его горели яростью. Узкие челюсть стиснуты, губы плотно сжаты. Каждый его мускул прямо-таки излучал готовность к драке. Он подошел к нашей машине и сел на заднее сиденье.

— Ублюдки, — гневно прорычал он. — Папа говорит, что Лоренцо в критическом состоянии. — Он говорил по-итальянски, но четко, как и все в его семье, так что я понимал почти все.

Паоло Ченчи горестно всплеснул руками, немного посочувствовав чужому ребенку.

— Что в послании? — спросил он.

— Приказано сидеть здесь, у телефонов. Он сказал, чтобы я привез вас, чтобы вы сами с ним поговорили. Говорит, никаких посредников. Он был сердят. Очень сердит.

— Это был тот же самый человек? — спросил я.

— Думаю, да. Я уже прежде слышал его голос в записи. С ним всегда разговаривал папа. До нынешнего вечера он ни с кем, кроме папы, говорить не желал, но я ответил ему, что папа в больнице с Лоренцо и что его не будет до утра. Он сказал, что это слишком поздно. И что я сам должен принять сообщение. Он велел, чтобы вы, синьор Ченчи, были один. Если опять будут карабинеры, то вы больше Алисию не увидите. Они даже ее тело не вернут.

Ченчи забила дрожь.

— Я останусь в машине, — сказал я. — Это они переживут. Не бойтесь.

— Я пойду с вами, — сказал Рикардо.

— Нет, Рикардо, — покачал я головой, — тебя тоже могут принять за карабинера. Лучше останься здесь, со мной. — Я повернулся к Ченчи:

— Мы будем ждать. У вас есть жетоны, если он попросит перезвонить ему?

Он рассеянно пошарил в карманах, и мы с Рикардо ссудили ему несколько жетончиков. Неловко повозившись с дверной ручкой, он вышел и встал посреди стоянки, словно не знал, куда идти.

— Телефоны у ресторана, — сказал Рикардо. — В зале прямо рядом. Я часто оттуда звоню.

Ченчи кивнул, взял себя в руки и твердо пошел к выходу.

— Думаете, кто-нибудь наблюдает? — спросил Рикардо.

— Не знаю. Рисковать мы не можем. — Я использовал итальянское слово, означающее опасность, а не риск, но он понимающе кивнул. Я третий раз работал в Италии и говорил теперь по-итальянски лучше, чем прежде.

Мы ждали долго и мало говорили. Так долго, что я начал беспокоиться — вдруг Ченчи вовсе не позвонили? Вдруг это сообщение было просто жестокой шуткой в отместку? Или даже хуже — вдруг это просто уловка, чтобы выманить его из дома, в то время как там произойдет что-то ужасное? Мое сердце глухо билось. Старшая сестра Алисии, Илария, сестра Паоло Ченчи, Луиза, обе были на вилле и спали наверху.

Возможно, мне следовало остаться там... но Ченчи был не в состоянии сесть за руль. Возможно, мне следовало разбудить их садовника, что жил в деревне, — он иногда водил машину, когда у шофера был выходной... возможно, возможно.

Когда он вернулся, небо уже светлело. По его походке было видно, что он потрясен. Лицо его было просто каменным. Я открыл ему дверь изнутри, и он тяжело опустился на пассажирское сиденье.

— Он звонил дважды, — Ченчи по инерции говорил на итальянском. — В первый раз велел ждать. Я ждал... — Он замолчал и проглотил комок. Прокашлялся. Снова заговорил — уже тверже:

— Я долго ждал. Целый час. Больше.

Наконец он позвонил. Сказал, что Алисия жива, но цена выросла. Сказал, что я должен заплатить два миллиарда лир не позднее чем через два дня. — Голос его сорвался.

Я ясно слышал в нем отчаяние. Два миллиарда лир — это около миллиона фунтов.

— Что еще он сказал? — спросил я.

— Он сказал, что, если кто-нибудь расскажет карабинерам о новых требованиях, Алисию тут же убьют. — Тут он вдруг вспомнил, что в машине сидит еще и Рикардо, и в тревоге повернулся к нему:

— Не говори об этой встрече никому. Душой поклянись!

Рикардо с серьезным видом пообещал. Он также сказал, что сейчас поедет в больницу к родителям и привезет новости о Лоренцо. Еще раз горячо пообещав молчать, он пошел к своему мотороллеру и затарахтел прочь.

Я завел машину и выехал со стоянки.

— Мне столько не осилить, — подавленно проговорил Ченчи. — Больше я не смогу.

— Ну, — сказал я, — вы случайно получили назад деньги из того кейса. Вам повезло. Это означает, что на самом деле вам надо добавить... семьсот миллионов лир.

Триста тысяч фунтов. Если произнести быстро, то не так ошарашивает.

— Но за два дня...

— Банк ссудит. У вас есть имущество.

Он не ответил. Теперь, когда второй раз придется собирать выкуп в мелких банкнотах, это будет технически сложнее. Нужно больше денег и гораздо быстрее. Однако в банках читают утренние газеты — и вряд ли им не будет известно о том, что нужен второй выкуп.

— Что вы собираетесь сделать, когда получите деньги? — спросил я.

Ченчи покачал головой.

— Он сказал мне... Но теперь я не могу вам передать. На сей раз я понесу деньги сам. Один.

— Это неразумно.

— Я должен это сделать.

Он говорил безнадежно и одновременно решительно. Я не стал спорить.

Просто спросил:

— У нас будет время сфотографировать купюры и пометить их?

Он нетерпеливо покачал головой.

— Какое теперь это имеет значение? Дело только в Алисии. Мне дали второй шанс... На этот раз я сделаю все, как они говорят. Теперь я действую один.

Как только Алисия будет спасена — если ему повезет, — он пожалеет, что упустил возможность выручить хотя бы часть выкупа и поймать похитителей. Как это часто бывает при похищениях, эмоции превалируют над здравым смыслом. Но вряд ли можно его в этом винить.

Почти все комнаты на вилле Франчезе были увешаны снимками Алисии Ченчи. Девушки, которую я никогда не видел.

Алисия на скачках по всему миру. Богатая девушка Алисия с шелковой кожей и солнцем в крови (как писали имеющие воображение газетчики) — горячая, яркая, и временами опаляющая. Я мало понимал в скачках, но о ней я слышал, об этой обворожительной девушке из европейского спорта, которая и вправду могла скакать — тут надо вообще газет не читать, чтобы не слышать о ней. В ней было что-то привлекавшее этих писак, особенно в Англии, где она часто выступала. Да и в Италии всякий раз, как о ней упоминали, я слышал в голосе говорившего искреннее восхищение. В голосе каждого, кроме разве что ее сестры Иларии, чья реакция на похищение была неоднозначной.

На фотографиях крупным планом Алисия была не особенно красива — худенькая, с мелкими чертами лица, темноглазая, с короткими прилегающими к голове кудряшками. Ее сестра, чей снимок висел рядом в серебряной рамке, казалась более женственной, более дружелюбной, более милой: Однако в жизни в Иларии ничего такого особо не наблюдалось, тем болей сейчас, при таких ужасных обстоятельствах. Никогда не угадаешь, как человека изменит несчастье. Она и ее тетка Луиза все еще спали, когда мы с Ченчи вернулись на виллу. Все было тихо и спокойно. Ченчи пошел прямо в библиотеку и налил себе большой стакан бренди, показав мне, чтобы я тоже налил себе. Я присоединился к нему, подумав, что напиться в семь утра можно ничуть не хуже, чем в любое другое время.

— Простите, — сказал он. — Понимаю, что это не ваша вина. Карабинеры... они делают что хотят.

Я понял, что он вспоминает, как яростно набросился на меня, когда мы в последний раз сидели в этих же самых креслах. Я небрежно отмахнулся и позволил бренди протечь в горло, согреть желудок. Сменяющие друг друга чувства теснились в моей груди. Может, это и неправильно, но самое старое на свете успокоительное по-прежнему оставалось самым эффективным.

— Думаете, мы вернем ее? — спросил Ченчи. — Вы правда так думаете?

— Да, — кивнул я. — Они не стали бы начинать с нуля, если бы намеревались убить ее. Они не желают причинить ей вреда, как я все время вам и говорил. Они хотят одного... чтобы вы поверили в то, что они убьют ее. Да, я действительно думаю, что это добрый знак, раз им все еще хватает выдержки торговаться, — и это при том, что двоих из них взяли карабинеры.

Ченчи окинул меня пустым взглядом.

— Я и забыл об этом.

Я-то не забыл, но осада и засада отложились у меня в голове в виде воспоминаний, а не как отчет. Всю ночь я думал, не было ли у этих двоих рации, и не узнал ли ОН о провале в тот же самый миг, как все случилось, а не потом, когда его подельщики вместе с деньгами не появились.

Я подумал: будь я на ЕГО месте, я бы очень обеспокоился за этих двоих — необязательно за их жизни, но из-за того, что они слишком много знают.

Они могли знать, где находится Алисия. Они могли знать, кто спланировал всю операцию. Они просто обязаны были знать, где предполагалось передать деньги. Может, они и просто наемники, но им достаточно доверяют, чтобы послать за деньгами. Они могли быть и полноправными партнерами в этом деле. Хотя я сомневался. В бандах похитителей обычно есть своя иерархия, как и во всех остальных организациях. Так или иначе, эти двое попали бы в руки карабинеров живыми или мертвыми. Сами они грозили, что, если их не отпустят, Алисия умрет, но, возможно, ОН ничего подобного Ченчи не говорил. Не означало ли это, что ЕГО в первую очередь беспокоят деньги? Деньги от Ченчи ОН наверняка получит, а вот добиться освобождения своих соучастников вряд ли сможет, потому сейчас он занят именно выбиванием денег, а не их судьбой... Или это просто говорит о том, что у него нет рации, чтобы держать контакт со своими подельщиками, которые угрожали скорее для проформы? Или ОН по рации убедил их забаррикадироваться и постоянно угрожать, связав карабинеров достаточно надолго, чтобы ОН сумел перевезти Алисию в другое место, так что теперь уже все равно, заговорят его соучастники или нет — они просто ничего не будут знать.

— О чем вы размышляете? — спросил Ченчи.

— О надежде, — ответил я и подумал, что похитители, засевшие в квартире, наверное, все-таки не имеют с НИМ никакой связи по рации, поскольку они ни разу не упомянули ЕГО в течение того часа, когда я прослушивал их разговоры с помощью «жучка». Но ОН мог догадаться о «жучках»... если ОН не дурак... и, может, ОН велел им отключиться, дав первые инструкции.

Будь я на ЕГО месте, я держал бы связь с этими двумя с того самого момента, как они отправились на дело. Но существует не так уж много радиочастот, и вероятность того, что тебя подслушают, высока. Но ведь есть коды и условные фразы... Хотя как обговорить условную фразу, которая сигнализировала бы о том, что отовсюду полезли карабинеры и что пришлось пристрелить парня, принесшего выкуп?

Если бы они не забрали выкуп вместе с маячком, они, возможно, смогли бы улизнуть. Если бы им не так отчаянно хотелось забрать выкуп, они не застрелили бы водителя, привезшего его.

Карабинеры действовали тупо, но похитители были ничуть не лучше, и, пока ОН не решит в конце концов прикрыть эту лавочку, надежда есть. Я по-прежнему считал, что надежда эта достаточно слабая. Но вряд ли кто осмелится сказать об этом отцу жертвы.

Слезы, в конце концов побежали-таки по щекам Ченчи. Наверное, от бренди. Он плакал молча, не пытаясь смахнуть или скрыть слезы. Многие мужчины доходили до такого состояния куда быстрее его. Насколько я знал из своей практики, большинство родителей похищенных быстро ломались. Через гнев, тревогу и скорбь, через ощущение вины, надежду и боль, через все эти стадии они приходили к одному и тому же. Я повидал столько людей в отчаянии, что иногда смеющееся лицо просто потрясало меня.

Сидевший напротив меня Паоло Ченчи ни разу в моем присутствии не улыбнулся. Поначалу он пытался придать своему лицу приятное выражение, но, как только он привык к моему присутствию, маска сползла, и теперь передо мной сидел человек, чувства, силу и безрассудство которого я знал. Городской житель, светский человек, удачливый в бизнесе, мудро смотревший на меня с портрета в библиотеке, был чужим. В нашу первую встречу ему не понравилось, что я слишком молод. Теперь он вроде бы привык ко мне. Его вопль о помощи достиг нашего офиса, когда еще не прошло и дня после исчезновения Алисии, и уже на следующий вечер я стоял у него на пороге. Однако сорок девять часов такого кошмара могут показаться целой жизнью, и после облегчения, которое он испытал при встрече со мной, он уже не был столь придирчив.

Сейчас он смирился бы и с четырехруким синим карликом, а не только с худощавым типом в пять футов десять дюймов ростом, с обычными каштановыми волосами и усталыми серыми глазами. Но, в конце концов, он платил мне, а если бы я ему действительно стоял поперек горла, он легко мог от меня избавиться.

Когда Ченчи в первый раз позвонил в нашу контору, он был краток и прям. «Мою дочь похитили. Я позвонил Томазо Линарди из Миланской кожевенной компании спросить совета. Он назвал мне ваше имя... он сказал, что именно ваша фирма вернула его домой в целости и сохранности и помогла полиции выследить похитителей. Мне нужна ваша помощь. Пожалуйста, приезжайте».

Томазо Линарди, владелец Миланской кожевенной компании, сам был два года назад похищен ради выкупа, и неудивительно, что Паоло Ченчи его знал, поскольку Ченчи и сам занимался кожевенным бизнесом. Половина итальянской обуви, импортируемой в Англию, сказал он мне, проходит через его фирму на стадии некроеной кожи.

У этих двоих, между прочим, нашлось еще кое-что общее, хотя и не столь прочно их связывающее, а именно: интерес к лошадям. Ченчи интересовался этим, конечно же, из-за Алисии, а Линарди из-за того, что владел основной долей капитала ипподрома. Этот холдинг в фешенебельном, доходном куске плоской земли был той частью его собственности, которую пришлось продать, чтобы собрать выкуп за него самого, что он, к горю своему, и обнаружил по освобождении. В его случае удалось вернуть только малую часть выкупа в миллион фунтов, хотя спустя месяц почти всех похитителей арестовали. Семь миллионов, которые за него требовали поначалу, означали бы еще и потерю почти всего его бизнеса, так что он в конце концов успокоился, смирился и остался весьма благодарен «Либерти Маркет» и потому порекомендовал нас другому пострадавшему.

По делу Линарди я работал еще с одним партнером. Мы нашли жену Линарди не просто в отчаянии по поводу судьбы ее мужа — она была еще и в ярости из-за размера выкупа. Его любовница рыдала в три ручья, сын захватил его кресло в офисе, его повариха билась в истерике, его сестры лаялись, и его собаки скулили. Вся эта театральщина разыгрывалась фортиссимо, и в конце концов мне показалось, будто меня накрыло приливной волной.

Вилла Франчезе была куда более спокойным домом. Мы с Паоло Ченчи посидели еще с полчаса, чтобы дать бренди улечься, раздумывая о том о сем. В конце концов слезы его высохли, он глубоко вздохнул и сказал, что раз наступает день, то ему нужно переодеться, позавтракать и отправиться в офис.

Естественно, я, как обычно, отвезу его. И конечно же, я могу сфотографировать купюры. Он думает, что я, конечно, прав и что это лучшая возможность хоть что-то потом вернуть.

В этом консервативном доме завтракали в столовой — кофе, фрукты и горячий хлеб подавали под фреской с пастушкой в стиле Марии-Антуанетты.

К нам присоединилась Илария. Как всегда, молча положила себе на тарелку то, что ей больше всего нравилось. Ее молчание было формой протеста — в данном случае явным отказом здороваться с отцом. Даже ради приличия.

Казалось, он привык к этому, но мне это казалось из ряда вон выходящим, особенно в нынешних обстоятельствах. Тем более что между ними не было вроде бы ни ссоры, ни злобы. Илария жила жизнью привилегированной дамы, не работала, по большей части путешествовала, играла в теннис, брала уроки пения, ходила по магазинам и на ленчи — все благодаря деньгам своего отца. Он давал, она брала. Иногда я думал — может, ее так злит зависимость от отца, что она яростно отказывается ее признавать — вплоть до того, что даже не пытается пристойно себя вести... Но она вроде бы и не стремилась никогда найти работу. Мне совершенно четко сказала об этом ее тетя Луиза.

Иларии было двадцать четыре. Свежее личико, чеканный профиль, не худая, с великолепно подстриженными и часто мытыми волнистыми каштановыми волосами. У нее была привычка поднимать брови и смотреть на кончик носа, как сейчас, когда она пила кофе, что, вероятно, отражало все ее взгляды на жизнь и, вне всякого сомнения, приведет к образованию морщин, когда ей стукнет сорок.

Она не спросила, нет ли новостей об Алисии. Она никогда не спрашивала об этом. Казалось, она злилась на свою сестру за то, что ее похитили, хотя никогда прямо об этом не говорила. Однако ее реакция на мое предложение о том, что не стоит ей приходить на корт в определенное время, быть там вместе с друзьями и с ними уходить, поскольку похитители могут потерять надежду от отсрочки в получении выкупа и еще раз нанести удар по той же семье с целью поторопить, была не просто отрицательной, но даже язвительной: «По моему поводу так суетиться не будут».

Ее отец был поражен этими горькими словами, но и она, и я поняли по его лицу, что это правда, даже если он сам никогда себе в этом и не признавался. На самом-то деле было бы куда проще похитить Иларию, но даже будь жертвой она, ее младшая сестра, папочкина любимица, все равно затмевала бы ее в глазах отца. Она продолжала с тем же молчаливым упрямством ходить в то же самое время в те же самые места, прямо-таки нарываясь на неприятности.

Ченчи умолял ее не делать этого, но все без толку.

Я подумывал — может, она и в самом деле хочет, чтобы ее похитили?

Чтобы отец доказал свою любовь к ней, как и к Алисии, продавая драгоценные вещи, только бы получить ее назад?

Поскольку она не спрашивала, мы не стали прошлым вечером говорить ей о том, что ночью будет передача выкупа. Пусть спит, сказал Ченчи, думая о предстоящем ему испытании и желая избавить дочь от этого.

— Возможно, Алисия будет дома к завтраку, — сказал он.

Теперь он посмотрел на Иларию и с огромной усталостью рассказал ей, что передача выкупа сорвалась и что теперь за Алисию придется собирать другой, больший выкуп.

— Другой... — Она недоверчиво воззрилась на него, не донеся чашку до рта.

— Эндрю думает, что мы сможем получить первый выкуп назад, но не сразу... — Он чуть ли не умоляюще всплеснул руками. — Милая моя, мы станем беднее. Это дополнительное требование дорого нам обойдется... Я решил продать дом в Миконосе, но даже этого будет недостаточно. Придется расстаться с драгоценностями твоей матери, как и с коллекцией табакерок. Остальное я должен получить в счет этого дома и имения, и если нам не вернут первый выкуп, то мне придется взять деньги взаймы под оливковую плантацию и придется потом выплачивать долг из дохода от нее, так что ничего у нас не останется. Земля, которую я продал в Болонье, чтобы получить первый выкуп, больше дохода нам не даст, и нам придется жить только на доходы от моего бизнеса. — Он слегка пожал плечами. — Голодать не будем. Мы по-прежнему будем жить здесь. Но ведь надо выплачивать еще пенсию слугам, пособия моим вдовым тетушкам, на которые они существуют... Нам предстоит борьба, моя милая, и я думаю, что ты должна об этом знать и приготовиться.

Она потрясенно смотрела на него, и я подумают, что до этого момента она не осознавала, что выплата выкупа — дело жестокое.

## Глава 3

Я отвез Ченчи в его офис и оставил его там наедине с телефоном вести мрачные переговоры с банком. Затем, переодевшись из шоферской формы в безликие брюки и свитер, я отправился сначала на автобусе, затем пешком к дому, где все еще могла продолжаться осада.

С виду здесь вроде бы ничего не изменилось. «Скорая» с тонированными стеклами все еще стояла у края тротуара на противоположной от дома стороне, карабинерские машины все так же парковались у тротуара как Бог на душу положит, все те же карабинеры в фазаньих формах жались к ним, телефургон выбрасывал во все стороны провода и антенны, и комментатор по-прежнему говорил что-то в камеру.

Дневной свет лишал зрелище драматизма. Люди привыкли. Теперь сцена была не пугающей, а мирной, люди двигались шагом, а не короткими перебежками. Стадо зевак начало уставать.

Окна на третьем этаже были закрыты. Я стоял в сторонке, засунув руки в карманы, взъерошенный, с местной газеткой под мышкой. Я надеялся, что у меня не слишком английский вид. Некоторые партнеры «Либерти Маркет» в гражданском выглядели совершенно сногсшибательно, но я всегда считал, что для меня малость ссутулиться и сделать праздный вид — лучший способ остаться незаметным.

Подождав немного и увидев, что ничего не происходит, я побрел прочь, разыскал телефон и набрал номер коммутатора в «Скорой».

— Энрико Пучинелли здесь? — спросил я.

— Подождите. — Послышался какой-то шепот, затем заговорил сам Пучинелли. Голое его звучал устало:

— Эндрю? Ты?

— Да. Как дела?

— Все по-прежнему. В десять я на час оставляю пост.

Я посмотрел на часы. Девять тридцать восемь.

— Где ты перекусываешь? — спросил я.

— У Джино.

— О'кей, — ответил я и повесил трубку. Я ждал его в ярко освещенном стеклянно-кафельном ресторанчике, в котором, насколько я знал, подавали макароны с милым выражением лица даже в три утра. В одиннадцать тут уже было полно посетителей, и я занял столик на двоих, заказав по порции феттучини, хотя сам есть и не хотел. Когда Пучинелли приехал, он с ужасом отпихнул от себя тарелку с остывшей едой и заказал яйца.

Он, как я и предполагал, пришел в гражданском. От усталости у него под глазами были синие круги, плечи поникли.

— Надеюсь, ты выспался, — саркастически сказал он.

Я слегка покачал головой, не говоря ни да, ни нет.

— Всю ночь у меня на шее сидели две важные шишки, — сказал он. Они не могут пошевелить своими зажиревшими мозгами насчет самолета. Ведут переговоры с Римом. Кто-то в правительстве, видите ли, должен решать, но никто из правительства не желает пожертвовать ради этого сном. Ты бы, друг мой, спятил от всего этого. Треп, треп, треп, а толку — ни хрена.

Я сделал сочувственный вид и подумал, что чем дольше затянется осада, тем лучше для Алисии. Пусть продлится, пока ее не выпустят. Пусть ОН, в конце концов, станет реалистом.

— Что говорят похитители? — спросил я.

— Да все те же угрозы. Девушка погибнет, если они вместе с выкупом не уйдут в целости и сохранности.

— Ничего нового?

Он покачал головой. Принесли яйца вместе с булочками и кофе. Он неторопливо съел их.

— Младенец проорал полночи, — произнес он с набитым ртом. — Басовитый похититель все время твердит его мамаше, что если тот не заткнется, то он его придушит. Это действует ему на нервы. — Он поднял взгляд. — Ты всегда говорил, что они больше грозятся, чем делают. Надеюсь, ты прав.

Я тоже надеялся. Вопящий младенец и терпеливого мужчину до белого каления доведет.

— Они что, покормить его не могут? — спросил я.

— У него колики.

Пучинелли говорил со знанием дела, и я рассеянно подумал о его семье.

Все наши дела в основном нашей личной жизни не касались, и лишь урывками, как сейчас я видел за личиной полицейского обычного человека.

— У тебя есть дети? — спросил я.

Он коротко усмехнулся, блеснув глазами:

— Три сына, две дочки, еще один ребенок... на подходе. — Он замолчал. — А у тебя?

Я покачал головой.

— Пока нет. Я не женат.

— Твоя беда. И твое счастье.

Я рассмеялся. Он неодобрительно засопел, словно я обидел его жену.

— Девочки вырастают и становятся мамами, — сказал он. Пожал плечами. — Случается.

Да, подумал я, мудрость проявляется в самых неожиданных случаях. Он покончил с яйцами и принялся за кофе.

— Сигарету? — спросил он, вытягивая коробку из кармана рубашки. Забыл. Ты же не куришь. — Он щелкнул зажигалкой и с глубоким облегчением закоренелого курильщика вдохнул полной грудью. Каждый отдыхает по-своему мы с Ченчи находили то же самое в бренди.

— Похитители этой ночью говорили с кем-нибудь еще? — спросил я.

— В смысле?

— По рации.

Он резко поднял свое тонкое лицо, и семейный мужчина тут же исчез.

— Нет. Говорили друг с другом, с семейством заложников, с нами. Ты думаешь, у них была рация? Почему ты так думаешь?

— Мне интересно, не связывались ли они со своими дружками, которые удерживают Алисию.

Он сосредоточенно подумал и резко покачал головой.

— Эти двое время от времени говорили о том, что случилось, но так, как будто разговаривали друг с другом. Если они говорили по радии и не хотели, чтобы мы об этом узнали, то они очень умны. К тому же они должны были догадаться, что мы их уже подслушиваем и слышим каждое их слово. — Он еще немного подумал над этим и наконец еще решительнее покачал головой. — Нет, они не умники. Я всю ночь их слушал. Они злы, перепуганы и... — Он поискал понятное мне слово:

— Это обычные люди.

— Средние?

— Да. Средние.

— Все равно, когда ты возьмешь их; ты их обыщешь? Вдруг у них есть рация?

— Ты лично хочешь знать?

— Да.

Он оценивающе посмотрел на меня.

— О чем ты умалчиваешь? — спросил он.

Я умалчивал о том, что Ченчи так горячо хотел сохранить в тайне, а Ченчи ведь платит мне. Я мог бы посоветовать ему откровенно поговорить с местными властями, но и только. Идти наперекор желаниям клиента — самая худшая вещь для бизнеса.

— Я просто интересуюсь, — невинно сказал я, — знают ли те, кто стережет Алисию, что тут творится.

— Подождем — узнаем, — сказал он. — Похитители не могут торчать в доме вечно. В конце концов выйдут.

Ченчи мрачно начал с большой картонной коробки, стоявшей на столе в его кабинете. На коробке были яркие наклейки с надписью белым по красному «ХРУПКОЕ СОДЕРЖИМОЕ». Но это «хрупкое содержимое» пережило бы любое обращение. Правда, лишь до той поры, пока не попало бы в руки к бандитам.

— Полтора миллиарда лир, — сказал он. — Банки устроили доставку из. Милана. Привезли их прямо в офис под охраной.

— В этой коробке? — удивился я.

— Нет. Они хотели получить назад свои кейсы, а коробка просто оказалась под рукой. — Голос его звучал устало. — Остальное прибудет завтра.

Они поняли меня и действовали быстро, но проценты, которые они потребовали, разорят меня.

Я молча кивнул в знак сочувствия, поскольку подходящих слов у меня не было: Затем я переоделся в свою шоферскую форму, отнес тяжелую коробку в машину, сунул ее в багажник и повез Ченчи домой.

На вилле мы обедали поздно, хотя из-за треволнений дня зачастую всего не съедали. Ченчи с отвращением отодвигал тарелку, а я иногда думал, что моя худоба результат того, что я никогда не мог есть с удовольствием перед лицом горя. Мое предложение насчет того, чтобы я жил не в его семье, было встречено с негодованием. Он говорил, ему нужна компания, чтобы остаться в здравом рассудке. Я был рад общаться с ним побольше.

Однако этим вечером он понимал, что я не смогу быть при нем. Я отнес коробку с «хрупким содержимым» наверх, в свою комнату, задернул занавески и занялся долгим и нудным делом — я заснял каждую купюру, зажимая их под не дающим, блика стеклом, по четыре снимка на каждую купюру. Даже с камерой на треноге, с длинной пленкой, тросиком и автоприводом эта работа всегда отнимала кучу времени. Я предпочитал не доверять ее банкам или полиции, но даже после большой практики я мог лишь мечтать о том, чтобы обрабатывать по полторы тысячи банкнот в час. Шуршание банкнот этих огромных выкупов преследовало меня даже во сне.

По традиции сотрудники «Либерти Маркет» отсылали непроявленные пленки со срочным курьером в свой лондонский офис, где в подвале стояло простое оборудование для проявки и печати. Номера банкнот затем набивали на компьютере, который располагал их по порядку номеров для купюр каждого достоинства, а затем распечатывали. Затем этот список, опять же с курьером, присылали оперативному советнику, который, после того как жертву освобождали, передавал его полиции, чтобы его распространили по всем банкам страны вместе с объявлением, что всякий, кто сообщит о купюре из выкупа, получит награду.

Эта система казалась нам наилучшей, в основном из-за того, что фотографирование не оставляет на банкнотах никаких следов. Банки могут отследить меченые банкноты, похитители тоже. У банков нет монополии в сканировании купюр на предмет обнаружения флюоресцентной метки. Нетрудно добыть и счетчики Гейгера для радиоактивных меток. Точечные проколы легко увидеть невооруженным глазом на свет, дополнительные линий и отметки каждый разглядит при увеличении. Банкам из-за нехватки времени приходилось обзаводиться оборудованием для быстрого обнаружения метки, что исключало применение невидимых чернил. Похитители, куда более осторожные да еще и пуганые, будут проверять все как одержимые.

Если похитители найдут метки на купюрах выкупа — это смертельно. Потому мы в «Либерти Маркет» ставили на купюры такие трудно обнаруживаемые метки, что иногда и сами их теряли. А уж банки их тем более не могли отследить. Метки состояли из прозрачных микроточек, которые при рассмотрении под микроскопом давали расплывчатые черные буквы Л и М, но сквозь обычное увеличительное стекло они казались обыкновенными черными точками. Мы использовали их только на купюрах большого достоинства, да и то лишь ради подтверждения в том случае, когда возникали сомнения насчет сфотографированных номеров. Пока мы никому не говорили о существовании таких меток и надеялись, что нам удастся сохранить наш секрет.

К утру, валясь с ног от усталости, я сиял едва ли половину — банки восприняли указание о мелких купюрах слишком уж буквально. Заперев деньги в одежном, шкафу, я принял душ и подумал было о том, чтобы поспать, но после завтрака, как обычно, повез Ченчи в офис. Три ночи я как-нибудь продержусь без сна. Потом отключусь.

— Если похитители войдут с вами в контакт, — сказал я по пути, можете сказать им, что вы не в состоянии сидеть за рулем. Скажите, что вам нужен ваш шофер. Скажите... мм... что у вас слабое сердце или что-то в этом роде. По крайней мере, у вас будет помощь на всякий случай.

Молчание было таким ощутимым, что я подумал было, что он не расслышал меня, но он в конце концов ответил:

— Значит, вы не знаете...

— Не знаю чего?

— Почему я держу шофера.

— Вы богатый человек, — сказал я.

— Нет. У меня нет водительских прав.

Я пару раз видел, как он ездил на джипе по дорожкам в своем имении, хотя, как мне помнилось, без особого пыла. Он немного помолчал.

— Я решил не получать прав, поскольку страдаю эпилепсией. Почти всю жизнь. Конечно, таблетками я почти полностью ее подавляю, но предпочитаю не водить машину по улицам.

— Простите, — сказал я.

— Забудьте. Я уже и сам забыл. Это мелкое неудобство. — Ченчи говорил так, словно эта тема надоела ему. Да, считать нерегулярную работу мозга всего лишь неудобством очень типично для него. Когда мы доехали до пригородов Болоньи, он сказал:

— Я должен завтра в восемь утра приехать к тем телефонам у придорожного ресторанчика. Должен привезти в машине деньги. Должен дождаться его... чтобы получить указания. Он взбесится, когда увидит, что я при шофере.

— Объясните ему. Он будет знать, что вы всегда с шофером. Расскажите ему почему.

— Я не могу рисковать, — сказал он дрожащим голосом.

— Синьор Ченчи, ему нужны деньги. Заставьте его поверить, что вы не можете сами водить машину без риска. Ему меньше всего нужно, чтобы вы вместе с выкупом врезались в фонарный столб.

— Ладно... попытаюсь.

— И не забудьте потребовать у него доказательства, что Алисия жива и здорова.

— Да.

Я высадил его у офиса и поехал назад, на виллу Франчезе. Вымыл машину, поскольку шофер Ченчи всегда делал так, когда не был нужен утром. Я так часто мыл эту чертову машину, что знал ее до последнего дюйма, как родную.

Однако нельзя было быть уверенным, что похитители не следят за нами. А эта роскошная вилла на холме прекрасно просматривалась через подзорную трубу за милю с любой стороны. И изменение рутинного распорядка дня стало бы предупреждением для бандитов. И потому, если я шофер, то я буду мыть машину.

Покончив с делом, я поднялся наверх и поспал пару часов. Затем снова занялся фотографированием, прервавшись только затем, чтобы привезти Ченчи в обычное время домой. Явившись в его офис, я обнаружил на его столе еще одну коробку. На сей раз, судя по надписям, она прошла таможню в Генуе.

— Отнести? — спросил я. Он угрюмо кивнул.

— Здесь все. Пятьсот миллионов лир.

Мы ехали домой практически не разговаривая. Я провел вечер и ночь как и прежде — методически щелкая фотоаппаратом, пока не дошел до состояния зомби. К утру все было сделано, микроточки были нанесены на несколько пятидесятитысячных банкнот, но пометил я немногие — времени не хватало. Я сложил их, перетянув пачки резинками, в коробку с надписью «ХРУПКОЕ СОДЕРЖИМОЕ» и отволок ее на своем горбу в холл. Ченчи уже расхаживал взад-вперед по столовой, бледный от волнения.

— Вот и вы! — воскликнул он. — Я как раз собирался разбудить вас.

Время уже близится. Семь часов.

— Вы завтракали?

— Мне кусок в горло не лезет. — Он посмотрел на часы. Я понял, что он на взводе уже несколько часов. — Давайте лучше поедем. А вдруг мы застрянем по дороге? А вдруг там какая-нибудь авария?

Он дышал часто и взволнованно, и я неуверенно спросил:

— Синьор Ченчи, простите, что я спрашиваю, но за всеми треволнениями сегодняшнего дня... вы таблетки свои не забыли?

Он непонимающе глянул на меня.

— Да. Да, конечно. Они всегда при мне.

— Извините.

Он отмахнулся.

— Поехали. Мы должны ехать.

Движение на дороге было обычным, никаких происшествий не было. Мы приехали к месту встречи на полчаса раньше, но Ченчи выскочил из машины, как только я заглушил мотор. От того места, где я припарковался, за двумя рядами машин мне был виден вход в ресторанчик. Он был похож на вход в улей, оттуда постоянно кто-то выходил. Или входил.

Ченчи на негнущихся ногах пошел ко входу и затерялся среди людей, а я, как и положено шоферу, надвинул фуражку на нос и развалился на сиденье.

Если я не буду держать себя в руках, подумал я, то ведь так и уснуть можно...

Кто-то постучал по стеклу. Я открыл глаза, посмотрел по сторонам и увидел моложавого человека в белой рубашке с расстегнутым воротом и золотой цепью на шее. Он показывал мне, чтобы я открыл окно.

У этой машины, раздраженно подумал я, окна на электричестве работают.

Я включил зажигание и нажал кнопку, слегка при этом приподнявшись.

— Кого вы ждете? — спросил он.

— Синьора Ченчи.

— Не графа Риети?

— Нет. Извините.

— А другого шофера вы тут не видели?

— Увы, нет.

У него в руке был свернутый в трубку журнал, перехваченный резинкой.

У меня мелькнула в голове мысль — один из сотрудников «Либерти Маркет» был уверен, что нельзя доверять людям, у которых в руке свернутый журнал, поскольку в нем так удобно прятать нож... Однако эта мысль быстро улетучилась.

— Вы не итальянец? — спросил он.

— Нет. Я из Испании.

— О! — Он пошарил глазами, словно искал шофера графа Риети. Затем как бы между прочим сказал по-испански:

— Далековато от дома вы забрались.

— Да, — ответил я.

— Откуда вы родом?

— Из Андалузии.

— В эту пору там жарко.

— Ага.

Я провел бог знает сколько школьных каникул в Андалузии у моего разведенного с матерью отца, наполовину испанца, у которого там был отель. Испанский — мой второй родной язык, который я знал на всех уровнях от кухонного до светского, и каждый раз, когда я не хотел выглядеть англичанином, я становился испанцем.

— Ваш хозяин завтракает здесь? — спросил он.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Он сказал ждать, я и жду.

Он говорил по-испански с тяжеловатым акцентом, и его фразы были грамматически простыми, столь же тщательно построенными, как и мои итальянские.

Я зевнул.

Может, это и совпадение. Похитители обычно слишком пугливы, чтобы идти на прямой контакт, и всеми способами скрывают свое лицо. Этот человек мог быть тем, кем казался — добропорядочным гражданином с журналом в руке, который искал шофера графа Риети и у которого выдалась свободная минутка поболтать.

Может быть. Если нет, то я расскажу ему все, что ему захочется знать, если спросит.

— Вы всегда возите синьора... Ченчи? — мимоходом спросил он.

— Конечно, — сказал я, — работа хорошая. Хорошо платят. Он человек серьезный. Но сам, конечно, никогда за руль не садится.

— Почему?

Я пожал плечами.

— Не знаю. У него прав нет. Приходится кому-то все время его возить.

Я не был уверен, что он понял мои слова, хотя я говорил достаточно медленно, немного сонно. Я снова зевнул и подумал, что, так или иначе, бесконечно-то он трепаться не будет. Я запомню его лицо, так, на всякий случай, хотя вряд ли он...

Он повернулся, словно и он счел разговор законченным, и я увидел его круглую прилизанную голову в профиль. По спине поползли мурашки. Я уже видел его... Я видел его возле «Скорой», сквозь ее затемненные окна. Тогда он был обвешан фотоаппаратами а на рукавах пиджака у него были золотые, застежки. Я четко запомнил его. Он был тогда возле дома... и сейчас он был на месте встречи и задавал мне вопросы. Это не совпадение.

Впервые я оказался в непосредственной близости от одного из членов этого скрытного братства, одного из врагов, с которыми я воевал через других людей и которые никогда не слышали о моем существовании. Я снова расслабился на сиденье, надвинул фуражку на глаза и подумают, что мои партнеры в Лондоне были бы чрезвычайно недовольны тем, что я нахожусь в этом месте в это время. Если я его видел, то он меня тоже. Это может не иметь значения, если он поверит в то, что я на самом деле шофер-испанец, уставший от ожидания. Если поверит, то он забудет меня. Но если нет, то я уже мог бы сидеть здесь с ножом в боку и спокойно остывать.

Снова провернув все в памяти, я вздрогнул. Я не ждал подобной встречи, и поначалу лишь привычка да инстинкт, усиленные настоящей усталостью, заставили меня отвечать ему так, как я отвечал. Меня жуть взяла от мысли, что судьба Алисии зависит от моего зевка.

Время шло. Пробило восемь. Я ждал, делая вид, что сплю. Больше никто не подходил к моему все еще открытому окну с расспросами.

Ченчи появился только после девяти, почти бегом, спотыкаясь, обливаясь потом. Я выскочил из машины, как только увидел его, вежливо открыл заднюю дверь и помог ему сесть, как и подобает шоферу.

— О Господи, — сказал он, — я думал, что он вообще не позвонит... так долго...

— С Алисией все в порядке?

— Да...да...

— Куда теперь?

— Ох... — он вздохнул, чтобы успокоиться, пока я садился за руль и заводил мотор. — Мы должны поехать в Мазару, в двенадцати километрах к югу. Там другой ресторан... еще один телефон. Через двадцать минут.

— Мгм... — протянул я. — В какую сторону отсюда?

— Умберто знает, — рассеянно ответил он. Это мало что мне объясняло, поскольку Умберто как раз и был настоящим его шофером, а он сейчас был в отпуске. Я вытащил дорожную карту из «бардачка» и разложил ее на пассажирском сиденье рядом с собой, безуспешно пытаясь отыскать эту самую Мазару, привычно выводя машину со стоянки. Дорога, по которой мы ехали, шла на восток. Я повернул на первом же большом повороте на юг, и как только мы оказались вне пределов видимости с шоссе, я съехал на обочину и остановился, чтобы разобраться с географией. После еще одного поворота, подумал я, будет указатель. Мы и вправду доехали до Мазары раньше установленного срока, так что было еще время перевести дух. Мазара оказалась всего-навсего перекрестком. По дороге Ченчи сказал мне:

— Алисия читала из сегодняшней газеты... конечно, это была лишь запись на пленке, наверняка запись, поскольку, когда я заговорил с ней, она продолжала читать...но услышать ее голос...

— Вы уверены, что это была она?

— О да! Она начала, как обычно, с одного из воспоминаний своего детства, как и было предложено. Это была Алисия, моя дорогая, драгоценная девочка.

Хорошо, подумал я. Пока все хорошо.

— Он сказал, — Ченчи громко сглотнул, — сказал, что, если на сей раз в выкупе обнаружатся «жучки», он ее убьет. Или если будут метки на банкнотах. И если за нами «хвост»... если мы не сделаем все в точности, как он говорит... если хоть что-то... хоть что-то будет не так, он убьет ее.

Я кивнул. Я верил в то, что так и будет. Второй шанс — это отчасти чудо. Третьего нам не дадут.

— Вы обещаете, — спросил он, — что он ничего не найдет на банкнотах?

— Обещаю, — ответил, я.

В Мазаре Ченчи бросился к телефону, но ему снова пришлось пережить мучительное ожидание. Я, как и прежде, сидел в машине, словно коленца моего хозяина были мне по фигу, и втихаря занимался изучением карты.

Ресторанчик здесь был маленьким: обычная забегаловка рядом с гаражом.

Приходили и уходили люди, но их было немного. День под лучами солнца становился все жарче, и, как примерный шофер, я завел мотор и включил кондиционер.

Ченчи вернулся с пиджаком через руку и с благодарностью упал на сиденье в прохладном салоне.

— Кастелоро. Почему он так поступает?

— Обычная процедура, чтобы проверить, нет ли за нами «хвоста». Из-за последних событий он будет вдвойне осторожен. Наверняка нас будут пасти все утро.

— Я этого не вынесу, — сказал Ченчи. Ничего, вынесет. Выдержал же шесть недель.

Я нашел, дорогу на Кастелоро и поехал туда. Тридцать два километра, в основном по узкой, прямой, открытой сельской дороге. По обе стороны — поля. Любая машина, что станет нас преследовать, будет торчать, как прыщ.

— Насчет вас он не беспокоится, — сказал Ченчи. — Я прямо сказал ему, что взял шофера, потому что страдаю эпилепсией и потому не могу водить машину. Он велел просто отдавать вам приказы, но ничего не объяснять.

— Хорошо, — сказал я и подумал, что если бы я был на ЕГО месте, то спросил бы у Алисии насчет эпилепсии и получил бы подтверждение.

В Кастелоро, маленьком старинном городке с мощеной брусчаткой центральной площадью, полной голубей, Ченчи нашел нужный телефон — он был в кафе, и на сей раз ждать ему не пришлось.

— Возвращаемся в Мазару, — устало сказал мне он. Я развернулся и поехал назад тем же путем, что мы ехали сюда. Ченчи сказал:

— Он спросил меня, в чем я привез деньги. Я описал коробки.

— И что ОН сказал?

— Ничего. Просто велел следовать инструкциям. Иначе Алисию убьют. Он сказал, что убьет ее... страшно, — Ченчи поперхнулся и всхлипнул.

— Послушайте, — сказал я, — они не хотят ее убивать. Не сейчас, когда они так близки к цели. И что они имели в виду под этим «страшно»?

Что-то... особенное?

Он опять всхлипнул.

— Нет.

— Они запугивают вас, — объяснил я. — Угрожают, чтобы вы не вмешивали в дело карабинеров, если вдруг даже сейчас вы позволили им следить за вами.

— Но я не позволял! — взвился он.

— Они должны убедиться. Похитители — очень нервная публика.

Раз они все еще угрожают, подумал я, то это дает надежду, поскольку свидетельствует о том, что они настроены на серьезную сделку. Они не из жестокости тупо гоняли нас — это была настоящая проверка.

На перекрестке в Мазаре нам снова пришлось долго ждать. Ченчи сидел в кафе — его было видно в окно — и дрожал над нетронутой чашкой кофе. Я вышел из машины, потянулся, немного прошелся туда-сюда, снова сел в машину и зевнул. Три машины заправлялись горючим, работник гаража скреб под мышками.

Солнце пылало высоко в голубом небе. Старушка в черном подъехала к перекрестку на велосипеде, повернула налево, уехала. Летняя пыль поднималась и оседала под колесами проезжающих фургонов. Я подумал о Лоренцо Травенти, который в прошлый раз привозил выкуп, а теперь лежал при смерти.

В кафе Ченчи вскочил на ноги и спустя некоторое время вернулся к машине. Состояние его было не лучше, чем прежде. Я открыл заднюю дверь и помог ему сесть в машину.

— Он говорит, — Ченчи глубоко вздохнул, — он говорит, что где-то у дороги между Мазарой и Кастелоро есть часовня. Говорит, мы уже дважды ее проезжали... но я не заметил...

Я кивнул:

— Я видел ее.

Я закрыл дверь и сел на свое место.

— Тогда хорошо, — сказал Ченчи. — Он велит положить коробку за часовней и уезжать.

— Хорошо, — с облегчением сказал я. — Дело сделано.

— Но Алисия... — застонал он. — Я спросил его, когда они освободят Алисию, а он не ответил, просто положил трубку...

Я завел мотор и снова поехал к Кастелоро.

— Потерпите, — утешал его я. — Им еще деньги надо пересчитать. Исследовать их на предмет меток. Может, после последнего случая им нужно оставить деньги немного полежать, чтобы понаблюдать, не следит ли кто за ними по сигналу. Они не отпустят Алисию, пока не удостоверятся в собственной безопасности, так что, боюсь, придется подождать. Запаситесь терпением.

Он тяжело вздохнул и застонал.

— Но они ведь отпустят ее... я же заплатил... они ведь отпустят ее?

Он отчаянно жаждал от меня утешения, и я грубовато ответил:

— Да. — Они отпустят ее, думал я, если будут удовлетворены выкупом, если не случится чего-нибудь непредвиденного, если они не психи и если Алисия не видела их лиц.

Милях в десяти от перекрестка, у кукурузного поля, стояла простая каменная придорожная часовенка — всего-то навсего стена высотой футов пять и шириной три, с выветренной статуей мадонны в фут вышиной в нише на фасаде, с поднятой в благословении рукой. Дожди смыли почти всю лазурь с ее плаща, вандалы отбили ей кончик носа, но у ее ног лежали засохшие веночки, а кто-то положил к ее стопам еще и конфеты. Дорога, по которой мы ехали, казалась пустынной и тянулась прямо как стрела. Тут не было ни лесов, ни укрытий, ни препятствий. Нас наверняка было видно за много миль.

Ченчи стоял и смотрел, как я открываю багажник, вынимаю коробку и кладу ее позади часовенки. Коробка была достаточно вместительной — как раз для всего выкупа. Она стояла на пыльной земле, четырехугольная, коричневая, обыкновенная, перевязанная толстой бечевкой, чтобы было легче нести, весело расцвеченная красными наклейками. Почти миллион фунтов. Дом в Миконосе, коллекция табакерок, драгоценности его покойной жены, постоянный доход от оливковой плантации.

Ченчи несколько мгновений тупо смотрел на коробку, затем мы оба вернулись в машину. Я развернулся и поехал прочь.

## Глава 4

Остаток субботы и все воскресенье Ченчи слонялся по своему имению, запоем пил бренди и худел на глазах.

Илария, в знак молчаливого протеста, как обычно, отправилась в теннисный клуб. Луиза, ее тетушка, перемещалась по дому, словно несомое ветром облачко, трогая то одну вещь, то другую, словно хотела удостовериться, все ли на месте.

Я съездил в Болонью, отослал пленки, вымыл машину. Лоренцо по-прежнему был на грани смерти и дышал с помощью аппарата, а на бедной пригородной улочке два похитителя все так же сидели, забаррикадировавшись, в квартире на третьем этаже. Обе стороны вели переговоры, но дело не двигалось, разве что передали молоко ребенку и хлеб и сосиски для остальных.

Воскресным вечером в библиотеку, где мы смотрели новости по телевизору, пришла Илария. Судя по репортажу, на той улице все было по-прежнему, разве только рассосалась толпа, обескураженная отсутствием зрелища, да стало поменьше народу в попугайской форме. Этот телерепортаж был уже простым поверхностным повтором.

— Вы думаете, они отпустят ее? — спросила Илария, когда сюжет сменился и на экране появились какие-то политики.

— Да.

— Когда?

— Не могу сказать.

— Положим, они скажут карабинерам, что не освободят ее, пока они не отпустят тех, в квартире? Вдруг выкуп окажется недостаточным?

Я бросил на нее взгляд. Она не старалась напугать нас — просто спрашивала с каким-то нездоровым интересом, будто в этом деле ее больше ничего не интересовало. На лице ее было неподдельное спокойствие. Казалось, ей действительно все равно.

— Утром я говорил с Энрико Пучинелли, — сказал я. — Пока бандиты ничего такого не заявляли.

Она слегка фыркнула носом, переключила телевизор на трансляцию теннисного матча и села смотреть.

— Поймите, я не сука какая-нибудь, — вдруг сказала она. — Но что я могу поделать, если меня, как всех остальных, не тянет пасть на колени и лобызать землю, по которой она ступала?

— А шесть недель — многовато, чтобы постоянно рвать на себе волосы, так?

— Господи, — сказала она, — а вы соображаете! И не надо думать, что меня не радует ваше присутствие. Иначе папа опирался бы не на вас, а на меня, и в конце концов я послала бы его.

— Нет.

— Да.

Она не отрывалась от экрана.

— А как бы повели себя вы, если бы у вас был сын, а его похитили бы?

— спросил я.

Она окинула меня взглядом.

— Ах вы, педик добродетельный, — буркнула она. Я слегка усмехнулся.

Она решительно вернулась к теннису, но где сейчас витают ее мысли, я не мог сказать.

Илария прекрасно говорила по-английски. Алисия, как мне сказали, тоже — благодаря заботам вдовы-англичанки, которая много лет вела хозяйство Ченчи после смерти их матери. Луиза, Илария и Алисия теперь распределили обязанности между собой, и повариха в отчаянии жаловалась мне, что с тех пор, как милая миссис Блэкетт уехала к брату в Истбурц, в доме все вверх тормашками.

На другое утро по дороге в офис Ченчи сказал:

— Поворачивайте назад, Эндрю. Отвезите меня домой. Это плохо, но я не могу работать. Я просто буду сидеть и пялиться на стены. Я слышу людей, ноне понимаю, что они говорят. Отвезите меня домой.

— Дома может быть еще хуже, — как бы между прочим заметил я.

— Нет. Поворачивайте.

Я развернулся и поехал назад на виллу. Ченчи позвонил секретарше, чтобы его не ждали.

— Ни о чем, кроме Алисии, думать не могу, — сказал он. — Вспоминаю ее маленькой девочкой, потом школьницей, то, как она училась ездить верхом.

Она всегда была такая хорошенькая, такая маленькая, такая веселая... — Он сглотнул, повернулся и пошел в библиотеку.

Через несколько секунд я услышал звон бутылки об стакан. Через некоторое время я вошел.

— Сыграем в триктрак, — предложил я.

— Сосредоточиться не могу.

— Попытайтесь.

Я вытащил доску и расставил фигурки, но ходы он делал чисто механически и без души. Он не сделал ничего, чтобы воспользоваться моими промахами, и через некоторое время просто уставился в пространство, как не раз уже случалось с ним после того, как мы отвезли выкуп.

Около одиннадцати звонок стоявшего у его руки телефона вывел его из прострации, хотя и не слишком успешно.

— Да? Да, это Ченчи... — Он некоторое время слушал, затем нахмурился и в апатии посмотрел на трубку, прежде чем положить ее на место.

— Что там? — спросил я.

— Не знаю. Ничего особенного. Что-то насчет того, что мое барахло упаковано и что я могу его забрать. Я не понял, о чем речь... он бросил трубку, прежде чем я успел спросить.

Я глубоко вздохнул.

— Ваш телефон все еще прослушивается.

— Да, но... — Он замолк, глаза его округлились. — Вы думаете?

Правда?

— Увидим, — сказал я. — Пока ни на что не надейтесь. Как звучал его голос?

— Грубый. — Он говорил неуверенно. — Не тот, что обычно.

— Ладно... в любом случае попытаемся. Лучше, чем тут сидеть.

— Но где? Он не сказал, где!

— Возможно... возможно, там, где мы оставили выкуп. По логике вещей она там.

Он прямо-таки расцвел надеждой, потому я поспешно сказал:

— Не надейтесь ни на что. Не верьте. Если ее там не окажется, вы не выдержите. Он может иметь в виду, что она где-нибудь еще. Но я думаю, что прежде всего следует поискать там.

Он попытался взять себя в руки, но лихорадочное возбуждение не проходило. Он побежал через весь дом к черному ходу, где стояла машина — я там ее припарковал. Надев фуражку, я шагом двинулся следом и увидел, что он бешено машет рукой, поторапливая меня. Я флегматично, уселся за руль и подумал, что этот кто-то знал, что Ченчи дома, хотя обычно он в это время у себя в офисе. Может, ему в офисе об этом сказали... или по-прежнему за ним наблюдали. В любом случае я считал, что, пока Алисия не дома, я должен быть шофером до мелочей.

— Скорее, — подгонял меня Ченчи. Я неторопливо выехал из ворот.

— Ради Бога, скорее...

— Мы там будем. Не надейтесь.

— Ничего не могу с собой поделать.

Я ехал быстрее обычного, но ему поездка все равно показалась вечностью. Когда мы подъехали к часовне, его дочери там не оказалось.

— О нет... нет... — прохрипел он. — Я не могу... не могу...

Я с тревогой посмотрел на него, но это было просто горе, не сердечный приступ.

— Ждите, — сказал я, выходя из машины. — Я проверю.

Я обошел часовню, заглянул туда, где мы оставили выкуп, и нашел ее там — без сознания, свернувшуюся клубочком, в сером клеенчатом плаще.

Отцы — странный народ. Остаток дня Паоло Ченчи переполняла не радость за то, что его любимая дочь жива, здорова и без последствий отделалась от наркотического сна, а боязнь того, что пресса узнает, что его дочь была обнаружена практически голой.

— Обещайте, что вы не скажете, Эндрю. Никому. Вообще никому.

— Обещаю.

Он требовал с меня это обещание по меньшей мере раз семь, хотя это вовсе не было обязательно. Если кто и проболтается, так сама Алисия. Его ужасно беспокоило, что на ней не было одежды, особенно когда мы с ним обнаружили, пытаясь ее поднять, что плащ не был одет в рукава и застегнут. Серый покров просто соскользнул с нее.

У нее было тело подростка: гладкая кожа, хрупкие руки и ноги, груди как непроклюнувшиеся почки. Ченчи был слишком растерян, чтобы коснуться ее, и потому я, универсальный советник, просунул ее руки в рукава и получше завернул ее в плащ. Ее было легко нести. Я уложил ее на бок на заднее сиденье, подогнув ей колени и подложив под курчавую голову свой свернутый пиджак. Ченчи сел рядом со мной на переднее сиденье — тогда-то он и начал требовать от меня обещаний. Когда мы подъехали к вилле, он поспешил в дом, выскочил оттуда с одеялом, и я отнес Алисию, благопристойно укутанную, в ее спальню в полакра площадью.

Иларии и Луизы поблизости не наблюдалось. Ченчи отпустил повариху, поскольку она была чересчур разговорчивой, и наконец спросил, заикаясь, не буду ли я любезен переодеть ее, пока не приедет врач. Ведь я уже видел Алисию, сказал он. Я обалдел, но сделал, как он просил.

Я надел Алисии через голову трикотажную голубую рубашку, просунул руки в рукава, одернул подол и подумал о том, что я и сам-то еще не совсем проснулся. Я уложил ее поверх застеленной постели и накрыл до пояса одеялом. Пульс у нее был хороший, четкий, кожа холодная, дышала она легко наверняка ее напичкали снотворным, вот и все.

Ее тонкое лицо было спокойно, расслабленно, длинные ресницы лежали бахромчатыми полулуниями на упругой коже щек. Четкие брови, бледные губы, впалые щеки. Волосы взъерошенные, явно грязные. Пусть поспит, подумал я.

Когда проснется, ей выпадет много беспокойства.

Я спустился вниз и снова застал Ченчи за бренди. На сей раз он пил стоя.

— С ней все в порядке? — спросил он.

— Все. Абсолютно все.

— Прямо чудо.

— Мгм...

Он поставил стакан и заплакал.

— Простите. Не могу сдержаться.

— Это обычное дело.

Он взял платок и высморкался.

— Все родители плачут?

— Да.

Он еще пару раз сморкнулся и спросил:

— Странная у вас жизнь, не так ли?

— Не совсем так.

— Не говорите, что она была раздетой. Обещайте, Эндрю.

— Обещаю.

Я сказал, что мне придется известить Пучинелли о том, что с ней все в порядке. Он тут же забеспокоился и снова потребовал от меня обещания. Я спокойно дал его, поскольку стресс штука странная и возвращение жертвы отнюдь еще не конец тревогам.

К счастью, Пучинелли был на дежурстве, сидел в «Скорой», хотя я скорее всего передал известие прямо подслушивающему устройству.

— Она дома, — кратко сообщил я. — Я на вилле. Она наверху.

— Алисия? — в голосе его звучало недоверие, облегчение, смешанное с подозрением.

— Собственной персоной. Ее напичкали снотворным, но она цела и невредима. Не торопись, она скорее всего еще несколько часов проспит. Как ваша осада?

— Эндрю! — он начал злиться.

— Что происходит?

— Ты приедешь сам?

Короткая пауза. Он как-то сказал мне, что я всегда облекаю предложение в форму вопроса. Думаю, он прав. Внушить мысль, найти решение. Он знал, что телефон прослушивается — сам приказал это сделать — и каждое слово записывается. Он мог догадаться, что у меня есть что сказать ему с глазу на глаз.

— Хорошо, — сказал он. — Приеду.

— У тебя теперь, естественно, появился хороший рычаг, чтобы выковырнуть из квартиры тех двух бандитов, правда? И... м-м-м... когда заберешь выкуп, не привезешь ли ты его прямо сюда? Деньги, конечно же, принадлежат синьору Ченчи.

— Конечно, — сухо отрезал он. — Но это не мне решать.

— Мгм... Ладно. Я, естественно, заснял все банкноты.

Молчание.

— А ты знаешь, что ты сволочь?

— Ну, понимаешь ли, и прежде вещи пропадали из полицейского хранилища.

— Ты оскорбляешь карабинеров! — воскликнул он в искреннем негодовании.

— Ни в коем разе. Полицейские участки — это тебе не банки. Я уверен, что карабинеры были бы рады отделаться от ответственности за охрану таких больших денег.

— Это вещественное доказательство.

— Остальные похитители, между прочим, до сих пор гуляют на свободе и, несомненно, все еще хотят денег. Деньги можно спрятать от них, официально опечатав и поместив в банк по выбору синьора Ченчи.

Молчание.

— Возможно, я сумею это устроить, — жестко, еще не отойдя от обиды, ответил он. — Вне всякого сомнения, мы увидимся на вилле.

Я со скорбной улыбкой положил трубку. Самому-то Пучинелли я доверял, но это не значит, что я автоматически доверяю всем стражам порядка. Особенно в южноамериканских странах — я там несколько раз работал. Там похитители регулярно дают взятки или угрожают полицейским, чтобы те смотрели не туда, куда нужно. Это почти повсеместный обычай. У похитителей нет угрызений совести, они редко бывают милосердны, и многим полицейским приходится выбирать между долгом и безопасностью своих жен и детей.

Не прошло и десяти минут, как Пучинелли перезвонил.

— Я звоню сказать, что тут кое-что продвинулось. Приезжай, если хочешь. Подъезжай на ту улицу с западной стороны, отсюда. Я уверен, что ты понимаешь.

— Спасибо.

Мои партнеры этого не одобрили бы, но я поехал. Я изучал много случаев осад и бывал на лекциях, которые вели люди, участвовавшие в них, но никогда не видел всего своими глазами. Слишком удачный случай, чтобы упустить его. Я переоделся и превратился из шофера-испанца в неприметного зеваку, занял у Ченчи семейный автомобиль и с рекордной скоростью очутился на той болонской улице.

Пучинелли, как всегда, держал слово: пропуск ждал меня у первого же ограждения. Я легко прошел ко все еще стоявшей там «Скорой». Вошел в нее, как и прежде, через ближайшую к тротуару дверь и обнаружил там Пучинелли, инженера и трех человек в штатском.

— Явился, — проворчал он.

— Ты весьма добр.

Он еле заметно улыбнулся мне и представил меня гражданским. Это был человек, который вел переговоры, и два психиатра.

— Эти два господина консультируют нас насчет изменения в психическом состоянии похитителей. — Пучинелли говорил официально, они важно кивали в ответ. — В основном их психическое состояние связано с младенцем, — сказал Пучинелли. — Он много кричит. Вероятно, молоко, которое мы ему передали, еще сильнее расстроило ему желудок.

Словно по заказу «жучок», что стоял в квартире, стал передавать все нарастающий рев младенца, который снова принялся за свое дело. По лицам этих пятерых я понял, что не только бандиты от этого рева осатанели.

— Сорок минут назад, — сказал Пучинелли, уменьшая громкость воя младенца, — басовитый бандит позвонил мне и сказал, что они выйдут, но только на определенных условиях. Никакого самолета не надо — они отказались от этой затеи. Они хотят только быть уверенными, что в них не будут стрелять. Минут еще через двадцать... то есть час спустя после того, как они позвонили... они сказали, что выйдет мамаша с ребенком. Затем один из похитителей. Нигде, ни в одной квартире карабинеров быть не должно. На лестнице тоже, также у передней двери и на тротуаре. Мамаша с ребенком выйдут на дорогу, за ними — первый бандит. Оружия у него не будет. Если его возьмут спокойно, то выйдет один из детей, затем, через некоторое время, их отец. Если второй бандит будет уверен, что ему ничто не угрожает, он выйдет со вторым ребенком на руках. Без оружия. Мы должны взять его тихо.

Я посмотрел на него.

— Они сами все так решили? Или ты подслушал их план через «жучок»?

Он покачал головой.

— Я ничего не слышал.

— Они позвонили уж слишком быстро после того, как Алисия вернулась.

— Подозрительно быстро.

— Ты будешь искать рацию?

— Да. — Он вздохнул. — Последние дни мы сканировали радиочастоты.

Результатов никаких, но я пару раз до того подумывал о том, что бандитам давали инструкции.

Инструкции от разума, холодного и наглого, подумал я. Жаль, что такие мозги принадлежат преступнику.

— А что они намерены сделать с деньгами?

— Оставят их в квартире.

Я глянул на экран, который показывал, где находится сигнал от кейса с деньгами, но было темно. Я наклонился, щелкнул переключателем, и на экране послушно возник сигнал. Четкий и устойчивый. По крайней мере, выкуп все еще там.

— Я бы хотел подняться, как представитель синьора Ченчи, — сказал я, — чтобы удостовериться в том, что деньги в целости и сохранности.

— Ладно, — ответил Пучинелли, подавляя раздражение.

— Это очень большая сумма, — рассудительно сказал я.

— Да... да, полагаю, что так. — Он ворчал, как я понимал, отчасти оттого, что был сам по себе человеком честным, а отчасти оттого, что он был левым. Такое богатство в руках одного-единственного человека было для него оскорблением, и ему было наплевать, потеряет ли Ченчи эти деньги.

Окна квартиры через улицу напротив были все еще закрыты, хотя день был жарким.

— Они что, так их и не открывали? — спросил я. Пучинелли окинул дом взглядом.

— Бандиты открывали окна на короткое время, когда мы на рассвете выключали прожекторы. Но шторы и тогда были задернуты. В остальных квартирах сейчас уже никого не осталось. Мы вывезли всех ради их же безопасности.

Внизу на дороге возникло какое-то движение. Большую часть полицейских машин отогнали, освободив место. За парой оставшихся притаились карабинеры.

Металлические загородки на улице удерживали зевак. Телефургон был вроде бы закрыт. Пара-другая фоторепортеров сидели на земле в его тени, попивая пиво из банок.

Безо всякого предупреждений из дома вышла молодая женщина с младенцем, прикрывая рукой глаза от яркого солнечного света. Она была вся взъерошена. К тому же на последних месяцах беременности. Пучинелли вскочил как ужаленный, глянул на часы и выбежал из «Скорой».

— Рановато они, — сказал он. Я следил за ним сквозь темное стекло.

Он сразу же зашагал к женщине, взял ее под руку. Она повернула к нему голову и тут же начала падать. Пучинелли подхватил младенца и яростно закивал головой своим людям за машинами.

Один из них бросился вперед, бесцеремонно поставил теряющую сознание женщину на ноги и затолкал в одну из машин. Пучинелли брезгливо посмотрел на младенца и понес его на вытянутых руках следом за мамашей. Отдав его, он с отвращеньем отер руки платком. Фотокорреспонденты и телефургон сразу же ожили, будто их к сети подключили. Из дома вышел пухлый молодой человек, сделал три шага и поднял руки вверх. Пучинелли, спрятавшись теперь за второй машиной, просунул руку в окно, вытащил мегафон и заговорил:

— Лечь лицом вниз! Ноги в стороны! Руки вытянуть!

Пухлый юнец немного помедлил, будто собирался вернуться назад, затем сделал как было приказано. Пучинелли заговорил снова:

— Лежи тихо. В тебя не будут стрелять.

Повисло долгое напряженное молчание. Затем на улицу вышел мальчик лет шести, в шортиках и рубашке, в ярких бело-голубых кроссовках. Его мать отчаянно замахала ему в окно машины, и он бросился к ней, оглядываясь на лежащего на земле человека.

Я включил на полную мощность сигнал от «жучка» в квартире. Однако там по-прежнему не было слышно никаких разговоров, просто кое-то хрюканье да шум непонятных передвижений. Через некоторое время и они затихли, а вскоре на улицу вышел молодой человек со связанными за спиной руками. Его шатало, вид у него был изможденный, подбородок зарос щетиной. При виде лежащего на земле похитителя он застыл на месте.

— Идите к машинам, — сказал в мегафон Пучинелли. — Вы в безопасности.

Казалось, мужчина просто не способен двигаться. Пучинелли, снова подставляясь под возможный огонь преступника, спокойно перешел через дорогу, взял его за руку и завел за машину, в которой сидела его жена.

Психиатры, наблюдавшие за сценой, качали головами, осуждая поведение Пучинелли, — они не одобряли такой отчаянной отваги. Я взял лежавший на скамье бинокль и навел его на окна напротив, но там не было заметно никакого шевеления. Затем я глянул на зевак у загородки на улице, пристально рассмотрел фотографов, но там не было никого похожего на того человека, которого я встретил на стоянке у дороги.

Я положил бинокль. Время тянулось бесконечно, было жарко и тихо, и я, как и все остальные, стал подумывать, уж не случилось ли в последнюю минуту — какого-нибудь несчастного случая, который сорвет все дело, и преступник не сдастся. «Жучок» молчал. На улице все застыли в ожидании. Прошло уже сорок шесть минут с того времени, как вышла мать с младенцем. Пучинелли заговорил в мегафон — твердо, но без угрозы.

— Вынесите ребенка. Вам не причинят вреда.

Ничего не произошло.

Пучинелли повторил приказ. Ничего.

Я подумал о карабинерах, об отчаянии, о самоубийстве, убийстве и злобе.

— Ваш единственный шанс когда-либо выйти из тюрьмы — это если вы выйдете, как было условлено.

Никакого результата. Рука Пучинелли с мегафоном скрылась в окне машины, и он снова появился с пистолетом в руке. Он засунул его за пояс сзади и без особой суеты пошел прямо через улицу к двери дома. Психиатры разинули рты и стали возбужденно жестикулировать, а я подумал — интересно, хватило бы у меня духу поступить в подобных обстоятельствах так, как Пучинелли?

Выстрелов не было. По крайней мере мы не слышали. Вообще никаких звуков не было слышно. Просто опять повисло тягостное молчание.

Карабинеры за машинами начали опасно беспокоиться из-за того, что их начальник не возвращается, и уже поглядывали друг на друга, размахивая карабинами. Инженер в «Скорой» еле слышно матерился, а «жучок» все молчал.

Если в ближайшее время ничего не произойдет, то мы будем иметь еще одну бешеную, разрушительную, неподготовленную атаку.

Затем в дверях внезапно появилась какая-то фигура. Дюжий мужчина нес девочку на одной руке — легко, словно перышко. За ним вышел Пучинелли.

Пистолета в его руке не было. Он показал на первого похитителя, так и лежавшего, пластом на земле, и здоровенный бандит с яростным непокорством во взгляде перешагнул через него и опустил девочку на землю. Затем сам лег, распластавшись, а девочка, только-только научившаяся ходить, постояла некоторое время, глядя на него, а затем тоже улеглась на землю, словно это была игра.

Карабинеры повыскакивали из-за машин, как злые духи из откупоренной бутылки, и бросились к лежащим с карабинами и наручниками наготове отнюдь не с нежной заботливостью. Пучинелли проследил, как бандитов отвели в пустую машину, а девочка вернулась к родителям. Затем он как ни в чем не бывало опять подошел к открытой двери «Скорой», словно бы выходил пройтись.

Он поблагодарил того, кто вел переговоры, психиатров и кивком попросил меня выйти за ним. Я так и сделал. Мы перешли через улицу, вошли в двери дома и поднялись по каменной лестнице.

— Этот громила, — сказал Пучинелли, показывая вверх, — был здесь, прямо наверху, на седьмом этаже, где лестница выходит на крышу. Я не сразу нашел его. Но мы, естественно, забаррикадировали эту дверь. Он не смог выйти.

— Он буянил?

Пучинелли рассмеялся.

— Он сидел на лестнице, держа девочку на коленях, и рассказывал ей сказку.

— Что?

— Когда я поднялся по лестнице с пистолетом наготове, шоу уже было окончено, и он это понимал. Я сказал ему, чтобы он шел на улицу. Он ответил, что хочет еще немного тут побыть. Сказал, что у него самого ребенок такого же возраста и что он уже никогда не сможет посидеть с ним на коленях.

Душещипательная, история, подумал я.

— И что ты сделал?

— Сказал ему спускаться немедленно.

Это «немедленно», однако, затянулось довольно надолго. Пучинелли, как и все итальянцы, был чадолюбив, и, как я понимают, карабинеры тоже бывают сентиментальны.

— Этот бедный папаша, — сказал я, — похитил чью-то дочь и застрелил чьего-то сына.

— У тебя сердце ледяное, — ответил Пучинелли. Он пошел впереди меня в ту квартиру, которую осаждали четыре с половиной дня. Жара и вонь там стояли неописуемые. Сказать, что тут было грязно, значит не сказать ничего.

В квартире нестерпимо воняло потом и гниющими объедками. Кроме того, в трех маленьких комнатах валялись совершенно неприличные кучи тряпок и лохмотьев, а также газеты — младенец, которого чистило в оба конца, не только орал.

— Как только они это терпели? — изумился я. — Вымыть, что ли, не могли?

— Мать хотела. Я слышал, как она просила. Они не позволили ей.

Мы с трудом прокладывали себе дорогу через этот бардак. Кейс с выкупом нашли почти сразу же — он лежал под кроватью. Насколько я мог судить, содержимое было в целости и сохранности. Это хорошая новость для Ченчи. Пучинелли кисло посмотрел на пачки банкнот и начал искать рацию.

У самих владельцев квартиры было радио — оно открыто стояло на телевизоре, но Пучинелли покачал головой, сказав, что это уж слишком просто. Он начал методические изыскания и наконец нашел рацию на кухне в коробке из-под макарон.

— Вот она, — сказал он, смахивая в сторону макароны ракушки. — С наушниками.

Маленькая, но сложная «уоки-токи», с убирающейся антенной.

— Не сбей частоту, — сказал я.

— Я не вчера родился.

Да и тот, кто передавал указания, думаю, тоже.

— Он мог не все продумать.

— Мог. Все преступники иногда маху дают, иначе мы никогда бы не поймали никого. — Он тщательно обмотал провод с наушниками вокруг рации и положил ее у двери.

— Как думаешь, — спросил я, — какой у нее диапазон?

— Не больше нескольких миль. Я выясню. Но, думаю, все равно слишком большой, чтобы нам это помогло.

Оставались еще пистолеты. Это было просто — Пучинелли нашел их на подоконнике, когда велел поднять один из прожекторов, чтобы дать нам побольше света.

Мы оба посмотрели из окна вниз. «Скорая» и заграждения все еще были на месте, хотя драма уже закончилась. Я подумал, что прежнее скопище полицейских машин и вооруженного до зубов народу, спрятавшегося за ними, представляло собой страшноватое зрелище. Вместе с жарой, младенцем, прожекторами и вонищей это наверняка держало бандитов на грани.

— Он в любой момент мог бы тебя застрелить, — сказал я, — пока ты шел по улице.

— Я решил, что он не будет стрелять, — бесстрастно сказал он. — Но когда я крался по лестнице, — он криво улыбнулся, — тут уж я засомневался.

Он по-свойски кивнул мне, пусть и сухо, и ушел, сказав, что позаботится, чтобы выкуп привезли, и пошлет людей забрать и зарегистрировать пистолеты и рацию.

— Ты останешься здесь? — спросил он.

Я поморщился.

— На лестнице снаружи посижу.

Он улыбнулся и пошел прочь, а потом, как и полагается, пришли полицейские. Я сопровождал выкуп до банка, выбранного Пучинелли, проследил за перевозкой вплоть до хранилища и взял расписку у банка и карабинеров. Затем, отправившись за машиной Ченчи, по пути я сделал обычный звонок с переводом оплаты на абонента в Лондон. Отчеты о проделанной работе должны были поступать регулярно, а в ответ я получал полезные плоды коллективной мысли нашего офиса.

— Девушка дома, — отчитался я. — Осада окончена. Первый выкуп цел.

А что мне будет за второй?

— Завтра утром разберемся.

— Ладно.

Они хотели узнать, когда я вернусь.

— Через два-три дня, — ответил я. — Зависит от девушки.

## Глава 5

Алисия проснулась вечером, совершенно разбитая. Ченчи взлетел по лестнице наверх, чтобы заключить ее в объятия, и вернулся вниз с глазами на мокром месте, сказав, что она все еще никак не может проснуться окончательно и поверить, что она дома.

Я не видел ее. Илария по предложению тетушки Луизы проспала всю ночь на поставленной в комнате Алисии еще одной постели. Похоже, она была искренне рада возвращению сестры. Утром она спокойно спустилась к завтраку и сказала, что Алисия чувствует себя плохо и не хочет вылезать из ванной.

— Почему? — испуганно спросил Ченчи. — Говорит, что она грязная.

Уже дважды вымыла волосы. Говорит, что от нее воняет.

— Но ведь это не так, — запротестовал он.

— Не так. Я ей сказала. Эффекта никакого.

— Дайте ей немного бренди и флакон духов, — посоветовал я.

Ченчи непонимающе уставился на меня, а Илария хмыкнула:

— Почему бы и нет?

Она пошла отнести все это сестре. Сегодня утром она держалась куда свободнее, чем все время прежде, как будто освобождение сестры стало освобождением и для нее.

К полудню приехал Пучинелли со стенографистом. Алисия спустилась к нему. Стоя в холле рядом с Пучинелли, я смотрел на нерешительно спускающуюся по лестнице фигурку и прямо-таки ощущал ее неодолимое желание спрятаться. Она остановилась, не дойдя до конца лестницы четыре ступеньки, и оглянулась, но Иларии, которая ходила позвать ее, нигде не было.

Ченчи шагнул вперед и обнял ее за плечи, вкратце объяснив, кто я такой, и сказав, что Пучинелли хочет знать все, что с ней произошло, надеясь найти в этом ключ, который поможет ему арестовать виновных. Она слегка кивнула. Лицо ее было бледным. Я видел жертв похищений, которые при возвращении домой впадали в буйную радость, в истерику, в апатию — все это было шоком. Состояние Алисии как раз подходило для подобного случая — смесь робости, отстраненности, слабости, облегчения и страха.

Волосы ее были еще влажными. На ней были футболка и джинсы. Никакой косметики. Она казалась беззащитной шестнадцатилетней девочкой, только что оправившейся от болезни, девочкой, которую я видел раздетой. Но уж на что она точно не была похожа, так на любимицу всех европейских ипподромов, чье лицо не сходило с обложек журналов.

Ченчи отвел ее в библиотеку, и мы расселись по креслам.

— Пожалуйста, — сказал Пучинелли, — расскажите нам о том, что случилось. С самого начала.

— Я... это было, кажется, так давно... — Она говорила, обращаясь по большей части к отцу, изредка поглядывая на Пучинелли и вовсе не глядя на меня. Она все время говорила по-итальянски, хотя медленно и с частыми паузами, так что я легко понимал ее. На миг в голове промелькнула мысль, что я после приезда изрядно поднаторел в итальянском и лишь теперь это заметил.

— Я скакала на местном ипподроме... но ты же знаешь.

Ченчи кивнул.

— Я выиграла скачку, что была в шесть. Но результат оспорили... Теперь кивнули уже оба — и Ченчи, и Пучинелли. Помощник, не поднимая глаз, сосредоточенно стенографировал.

— Я поехала домой. Я думала об Англии. О том, как буду скакать на Брунеллески в Дерби... — Она замолкла. — Он выиграл?

Ее отец растерянно посмотрел на нас. Вряд ли после ее исчезновения он заметил бы даже пришествие марсиан.

— Нет, — ответил я. — Пришел четвертым.

— О, — рассеянно сказала она, а я не стал объяснять, что знаю, какой пришла лошадь, только потому, что на ней должна была скакать она. Обычное любопытство и ничего больше.

— Я была уже... я уже видела дом. Почти у ворот. Я сбросила скорость, чтобы повернуть.

Классическое место для похищения — у самого дома жертвы. У нее была красная спортивная машина, кроме того, она в тот день ехала, опустив крышу, как всегда делала при хорошей погоде. Услышав это, я подумал, что некоторые люди в прямом смысле слова облегчают задачу похитителям.

— Тут ко мне подъехала машина... Я ждала, пока она проедет, чтобы повернуть к дому... но она не проехала, она вдруг остановилась между мной и воротами, загородила дорогу... — Она замолчала и с мучительным беспокойством посмотрела на отца. — Я ничего не смогла сделать, папа. Правда.

— Милая, дорогая моя... — Казалось, даже сама мысль удивила его.

Он не видел, как я, верхушки айсберга, который называется комплексом вины.

Но ведь он не так часто, как я, с этим сталкивался.

— Я не могла понять, что они делают, — продолжала она. — Затем вдруг все двери той машины сразу открылись, и оттуда выскочили четверо... все в этих ужасных масках... правда, ужасных... маски демонов и чудовищ. Я подумала, что они хотят меня ограбить. Бросила им свой кошелек и попыталась дать задний ход... а они запрыгнули в мою машину... просто запрыгнули... Она замолчала. Слишком разволновалась. — Все было так быстро, — виновато говорила она. — Я ничего не смогла сделать...

— Синьорина, — спокойно сказал Пучинелли, — тут нечего стыдиться.

Если бандиты хотят кого-нибудь похитить, то они это делают. Даже вся охрана Альдо Моро не смогла им помешать. А тут молодая девушка в открытой машине... — Он выразительно пожал плечами, даже не считая нужным закончить предложение. По крайней мере, на некоторое время она успокоилась.

Месяцем раньше в частном разговоре он сказал мне, что любая богатая девушка, которая разъезжает в открытой спортивной машине, просто провоцирует грабителей и насильников.

— Я не хочу сказать, что они не похитили бы ее так или иначе, но она вела себя глупо. Она просто облегчила им задачу.

— Мало радости в жизни, если тебе двадцать три, если ты достиг успеха и не можешь позволить себе покататься в солнечный денек в открытой спортивной машине. Что бы ты ей посоветовал — ездить в закрытом почтенного возраста автомобиле с запертыми дверьми?

— Да, — ответил он. — Да и ты тоже, если бы твою фирму насчет этого спросили. Вам за такие советы и платят.

— Довольно верно.

Алисия продолжала:

— Они надели мне на голову мешок... от него шел какой-то сладкий запах...

— Сладкий? — спросил Пучинелли.

— Понимаете, как эфир. Хлороформ. Что-то вроде этого. Я пыталась сопротивляться... они держали меня за руки... вроде бы подняли меня... больше ничего не помню.

— Они вытащили вас из машины?

— Наверное. Должны были.

Пучинелли кивнул. Ее машину нашли в доброй миле от дома, на стоянке у фермы.

— Я проснулась в палатке, — сказала Алисия.

— В палатке? — растерянно спросил Ченчи.

— Да... ну... она стояла в комнате, но я не сразу это поняла.

— Что за палатка? — спросил Пучинелли. — Опишите.

— О... — Она слабо пошевелила рукой. — Я каждый стежок могу описать. Зеленый брезент. Около двух с половиной квадратных метров... чуть меньше. Стенки были...я не могла в ней встать. Каркасная палатка.

— У нее был пол. Очень плотная ткань. Серая. Водонепроницаемая, наверное, хотя это не имеет значения...

— Что случилось, когда вы проснулись? — продолжал Пучинелли.

— Один из них стоял возле меня на коленях и бил меня по щекам. Сильно. «Давай, — говорил он. — Давай». Когда я открыла глаза, он заворчал на меня и сказал, что я должна повторить несколько слов и потом могу снова спать.

— Он был в маске?

— Да... морда черта... оранжевая... вся в бородавках.

Мы все знали, что это были за слова. Мы все их не раз слышали, снова и снова прокручивая первую пленку. «Это Алисия. Пожалуйста, сделайте, как они говорят. Иначе меня убьют». Голос был пьяным от наркотиков, но все же узнаваемым.

— Я понимала, что говорю, — сказал она. — Я поняла, когда окончательно проснулась... но когда я говорила эти слова, все у меня в голове плыло. Я и маски-то толком не могла рассмотреть... я просто отключалась и просыпалась снова.

— Вы когда-нибудь видели кого-нибудь из них без маски? — спросил Пучинелли.

Еле заметная улыбка скользнула по ее губам.

— Я больше никого из них не видела, даже в масках. Вообще никого.

Первым человеком, которого я увидела с того самого дня, была тетушка Луиза... Она сидела у моей кровати... вышивала... и я подумала, что сплю...

— На глаза ее неожиданно навернулись слезы. — Они сказали, что, если я увижу их лица, они меня убьют. Сказали, чтобы я и не пыталась увидеть их...

— Она сглотнула комок. — Ну... я и не... пыталась...

— Вы поверили им?

Молчание. Затем она сказала «да» с такой уверенностью, что мы как наяву представили то, что ей пришлось пережить. Ченчи; который и сам верил в эти угрозы, был просто потрясен. Пучинелли твердо заверил ее, что, по его мнению, она была права. Я тоже так думал, хотя об этом и не говорил.

— Они сказали... что я в целости и сохранности попаду домой, если буду вести себя тихо... и если вы за меня заплатите. — Она по-прежнему старалась не плакать. — Папа...

— Дорогая моя... я все бы отдал! — Он сам, того гляди, готов был разрыдаться.

— Да, — сухо подтвердил Пучинелли. — Ваш отец заплатил.

Я посмотрел на него.

— Он заплатил, — повторил он, твердо глядя на Ченчи. — Сколько и где — знает только он. Иначе вас бы не освободили.

— Я был рад тому, что мне выпал шанс, после того, как ваши люди...

— защищаясь, заговорил Ченчи.

Пучинелли быстро прокашлялся и сказал:

— Продолжим. Синьорина, опишите, пожалуйста, как вы жили последние шесть недель.

— Я не знала, сколько времени это тянулось, пока тетя Луиза мне не сказала. Я потеряла счет времени... столько дней... да это и не имело значения. Я спрашивала, почему так долго, но они не отвечали. Они никогда не отвечали. Не было смысла спрашивать... но я иногда все же спрашивала, чтобы услышать собственный голос. — Она замолчала. — Странно разговаривать так.

Я целые дни вообще ничего не говорила.

— А они говорили с вами, синьорина?

— Они давали приказы.

— Какие?

— Забрать еду. Выставить... парашу... — Она осеклась, затем сказала:

— В этой комнате все это так дико звучит...

Она обвела взглядом благородные книжные шкафы, возвышавшиеся до самого потолка, обитые шелком кресла, бледный китайский ковер на мраморном полу. Каждая комната в этом доме была полна непринужденной атмосферы благополучия, старинных вещей, стоявших тут десятилетиями, сокровищ, уже воспринимаемых как должное. За свою карьеру жокея она, наверное, не раз жила в бедных комнатенках, но сейчас она взирала на свои корни, как я понимал, свежим взглядом.

— В палатке, — сказала она покорно, был кусок пенополиуретана, на котором я спала, и еще кусок поменьше, вместо подушки. Там еще была параша... обыкновенная бадья, как в конюшнях. Больше ничего. — Она помолчала.

— С одной стороны палатки была «молния». Она открывалась только на пятнадцать сантиметров... выше она была заклинена. Они говорили мне, когда ее расстегнуть, и я находила там еду...

— Вы могли видеть из палатки комнату? — спросил Пучинелли. Она покачала головой.

— За «молнией» была еще одна палатка... но слегка провисшая вроде бы... в смысле, установленная не так, как другая палатка для жилья... Она помолчала. — Они велели мне и не пытаться проникнуть в нее. — Снова молчание. — Еда всегда стояла так, что я легко могла ее достать. Прямо за «молнией».

— Что за еда? — спросил Ченчи, глубоко встревоженный.

— Макароны. — Молчание. — Иногда горячие, иногда холодные. С подливой. Думаю, консервированные. Короче, — устало сказала она, — их приносили два раза в день. И со второй порцией обычно бывали снотворные таблетки.

Ченчи было негодующе выкрикнул что-то, но Алисия сказала:

— Мне было все равно. Я просто глотала их... все лучше, чем бодрствовать.

Повисло молчание. Затем Пучинелли сказал:

— Вы слышали что-нибудь, что могло бы помочь нам обнаружить, где вас держали?

— Слышала? — Она рассеянно посмотрела на него. — Только музыку.

— Какую?

— Ох... записи. Запись, все время одну и ту же.

— Что это была за музыка?

— Верди. Оркестровые произведения, без голоса. Три четверти пленки — Верди, затем поп-музыка. И тоже без пения.

— Вы можете записать все музыкальные фрагменты по порядку?

Она слегка удивленно посмотрела на него, но ответила:

— Да, наверное. Я знаю все названия.

— Если вы сделаете это сегодня, я пришлю человека за списком.

— Хорошо.

— Вам что-нибудь еще приходит в голову?

Она тупо уставилась в пол. Тонкое ее лицо было полно усталости сейчас, после освобождения, мыслительные усилия были для нее еще слишком утомительны. Затем она сказала:

— Раза четыре мне велели зачитать вслух несколько предложений, причем каждый раз говорили, чтобы я упомянула что-нибудь из моего детства, о чем мог бы знать только мой отец, чтобы он поверил, что я еще... что со мной все хорошо.

Пучинелли кивнул.

— Вы читали из ежедневных газет.

Она покачала головой.

— Это были не газеты. Просто предложения, напечатанные на обыкновенной бумаге.

— Эти бумажки оставались у вас?

— Нет... они приказывали мне передавать их после прочтения сквозь то отверстие. — Она помолчала. — Они выключали музыку только тогда, когда записывали меня.

— Вы видели микрофон?

— Нет... но я четко слышала сквозь палатку, как они разговаривают, потому я думаю, что они записывали меня снаружи.

— Вы могли бы припомнить их голоса?

Она невольно вздрогнула.

— Два — да. Они больше всего говорили. Но были и другие. Тот, что делал записи... я узнаю его. Голос был такой... холодный. Второй был такой отвратительный... казалось, он наслаждается этим... но хуже всего он был в самом начале... или я привыкла, и мне стало все равно. Затем был один, который все время извинялся... «Прошу прощения, синьорина», — говорил он, когда приносил еду. А один просто ворчал... Никто из них не отвечал, когда я говорила.

— Синьорина, — сказал Пучинелли, — если мы прокрутим вам одну из тех записей, что получил ваш отец, вы скажете нам, если узнаете голос?

— О... — Она сглотнула. — Да, конечно.

У него с собой был маленький магнитофон и копии записей. Она опасливо смотрела, как он вставляет кассету и нажимает на кнопку. Ченчи крепко взял ее за руку, словно мог защитить ее от того, что ей предстояло услышать.

— Ченчи, — послышался ЕГО голос, — ваша дочь Алисия у нас. Мы вернем ее после того, как вы заплатите пятнадцать миллиардов лир. Послушайте голос своей дочери.

Щелчок. Затем голос Алисии. Потом снова ОН:

— Поверьте ей. Мы ее убьем, если вы не заплатите. Не тяните. С карабинерами не связывайтесь, иначе вашу дочь изобьют. Мы будем бить ее за каждый день опоздания, а также...

Пучинелли решительно нажал кнопку, резко и безжалостно отсекая самые страшные, мерзкие угрозы. Алисию и так трясло, она едва могла говорить. Она коротко и выразительно кивала.

— Вы можете поклясться?

— Д-да...

Пучинелли методично убрал магнитофон.

— На всех записях один и тот же мужской голос. Мы провели экспертизу голоса, чтобы быть уверенными.

У Алисии пересохло во рту, она с трудом сглотнула слюну.

— Они меня не били. Даже не угрожали. Они ничего подобного не говорили.

Пучинелли кивнул.

— Угрозы были для вашего отца.

— Папа, — с напряженным волнением сказала она, — ты же не заплатил столько? Это же все... ты же не мог...

Он ободряюще покачал головой.

— Нет-нет, ничего подобного. Не волнуйся... успокойся...

— Простите, — сказал я по-английски. Все удивленно повернулись ко мне — словно вдруг обои заговорили.

— Синьорина, — спросил я, — вас ни разу не перевозили с места на место? Особенно четыре-пять дней назад?

Она покачала головой.

— Нет.

Однако ее уверенность поколебалась, и, нахмурившись, она сказала:

— Я все время была в палатке. Но...

— Что «но»?

— Последние несколько дней чувствовался запах свежего хлеба, как в пекарне, и свет был вроде бы ярче... Но я подумала, что они, наверное, отодвинули занавески... хотя я вообще-то мало о чем думала. В смысле, я так много спала... так было лучше...

— Свет, — спросил я, — был дневной?

Она кивнула.

— В палатке было довольно темно, но мои глаза к этому так привыкли... они ни разу не включали свет. Думаю, ночью там было темно, но я ночами всегда спала.

— А вы не думаете, что вы могли спать и когда, положим, они переносили палатку из комнаты в комнату и снова ее устанавливали?

Она снова нахмурилась.

— Не так давно был день, когда я вообще едва проснулась. Было уже темно, и я чувствовала себя плохо... как вчера, когда я пришла в себя: и, Господи, — горячо воскликнула она, — как же я рада быть здесь, так отчаянно благодарна... Даже слов не нахожу. — Она уткнулась отцу в плечо, а он погладил ее по волосам, и глаза у него покраснели.

Пучинелли встал, официально попрощался с отцом и дочерью и вышел вместе со мной и стенографистом.

— Я могу вернуться, но, кажется, на сегодня довольно. — Он вздохнул. — Она так мало знает. Мало полезного. Похитители были очень осторожны. Если выяснишь еще что-нибудь, Эндрю, скажешь мне?

Я кивнул.

— Какова была величина выкупа? — спросил он. Я улыбнулся.

— Список номеров банкнот будет сегодня. Я передам его тебе. Кстати, у вас есть система «Айдентикит», как в Англии?

— Да, что-то вроде этого.

— Думаю, я мог бы составить портрет одного из похитителей. Не тех, кто был в осаде. Если ты хочешь.

— Если я хочу! Где ты его видел? Откуда знаешь, что он из них?

— Я видел его дважды. Я расскажу тебе, когда принесу списки.

— Когда? — требовательно спросил он.

— Когда приедет курьер. В любую минуту.

Курьер прибыл, когда Пучинелли садился в машину, потому я снова попросил напрокат «Фиат» и поехал за ним в управление. Соединив контуры голов с глазами, ртами, подбородками и линией волос, я остановился на двух изображениях.

— Ты мог видеть его сам из «Скорой» в ту ночь, когда началась осада, — сказал я.

— У меня других забот хватало.

Я кивнул и добавил к портрету уши.

— Он молод. Трудно сказать, сколько ему лет... однако не меньше двадцати пяти. Вероятно, где-то чуть за тридцать.

Я закончил лицо и профиль, но меня портрет не: удовлетворял, и Пучинелли сказал, что вызовет художника, который нарисует так, как я хочу.

— Он работает в цвете. И очень быстро.

Он позвонил, и получаса не прошло, как художник явился. Толстый, ворчливый, воняющий чесноком и почесывающийся, он жаловался на то, что его сорвали с места во время сиесты. Кто в здравом уме работает в два часа пополудни? Он разочарованно воззрился на результат моих усилий, вытащил из кармана толстый карандаш и быстро начал делать наброски на листе; Каждые несколько секунд он останавливался и, подняв брови, смотрел на меня, ожидая комментариев.

— Голова круглее, — сказал я, показывая руками. — Прилизанная круглая голова.

На листе возникла круглая голова.

— Дальше?

— Рот... малость тонковат. Нижняя губа чуть полнее.

Он остановился, когда я уже не мог представить никаких изменений, и показал результат своих трудов Пучинелли.

— Вот этот человек — такой, каким его запомнил ваш английский приятель, — фыркнул он. — Воспоминания обычно подводят, не забывайте.

— Спасибо, — ответил Пучинелли. — Иди, снова ложись спать.

Художник хрюкнул и ушел.

— Что с Лоренцо Травенти? — спросил я.

— Сегодня был еще жив.

— Хорошо, — с облегчением сказал я. В первый раз хоть что-то хорошее.

— Мы предъявили похитителям обвинение в покушении на убийство. Они протестуют. — Он пожал плечами. — Пока отказываются говорить что-либо о похищении, хотя, естественно, мы сказали им, что, если они выведут нас на остальных, им скостят срок. — Он взял рисунки. — Я покажу их этим двоим.

Они будут в шоке. — По лицу его скользнула плотоядная усмешка — сейчас это был прирожденный полицейский, готовый в любое мгновение спустить курок. Я видывал такое выражение на лицах других людей в форме и не презирал их за это. После напряжения последних недель он заслужил это удовольствие.

— Да, рация, — сказал, повернувшись было, Пучинелли.

— Да?

— Она может вести передачу и прием на частотах самолетов.

Я моргнул.

— Это ведь необычно, правда?

— Не совсем обычно. Оказалось к тому же, что это международная аварийная частота... которая все время прослушивается, и на ней явно не ловили никаких переговоров между бандитами. Мы сегодня утром проверяли аэропорт.

Я разочарованно покачал головой. Пучинелли вышел, горя желанием показать рисунки подследственным, а я вернулся на виллу.

— Ничего, если я кое о чем спрошу? — обратилась ко мне Алисия.

— Давайте.

— Я спрашивала папу, но он не отвечает, что само по себе ответ. Она помолчала. — Когда вы меня нашли, на мне было надето хоть что-нибудь?

— Пластиковый плащ, — сухо ответил я.

— Ох.

Не могу сказать, понравился ей мой ответ или нет. Некоторое время она размышляла, затем сказала:

— Я проснулась здесь одетой... я сто лет уже не носила одежды. Тетя Луиза с Иларией сказали, что не знают, что случилось. Это папа меня одел?

Потому он так растерян?

— А вы не ожидали, что окажетесь одетой? — с любопытством спросил я.

— Ладно... — Она замялась.

Я поднял голову.

— Вы все время... были раздеты?

Она неуютно заерзала в кресле, словно хотела всем своим худеньким телом зарыться в него, подальше от чужих глаз.

— Я не хочу... — Она осеклась, сглотнула комок, а я мысленно закончил: «чтобы кто-нибудь об этом знал».

— Все в порядке, — сказал я. — Я никому не скажу.

Мы сидели в библиотеке. Смеркалось, дневной жар ослабевал. Она была только что из-под душа, небрежно одета. Мы ждали, что кто-нибудь по устоявшемуся обычаю дома Ченчи присоединится к нам выпить перед ужином стаканчик-другой. Волосы ее были опять влажными, но на сей раз она еще подкрасила губы. Она испытующе поглядывала на меня, не слишком во мне уверенная.

— Почему вы? — спросила она. — Папа говорит, что не пережил бы эти недели без вас, но... но все же я не понимаю.

Я объяснил ей, чем занимаюсь.

— Вы консультант?

— Верно.

Она немного подумала, переводя взгляд с моего лица на руки и обратно.

Я не мог прочесть по ее лицу ее мнения обо мне, но, наконец, она вздохнула, словно приняла решение.

— Хорошо... дайте и мне совет, — сказала она. — Я очень странно себя чувствую. Словно сбилась с ритма жизни, только еще хуже. Какой-то временной сдвиг. Словно иду по папиросной бумаге. Словно все нереально. Все время хочется плакать. Я ведь должна быть безумно счастлива... почему же не так?

— Это реакция, — ответил я.

— Вы не понимаете... вы и представить не можете... на что это похоже.

— Я от многих слышал, на что это похоже. От таких людей, как вы, сразу после освобождения. Они рассказывали мне. Сначала — ошеломляющий шок, невозможность поверить в то, что случилось. Унижения, специально нацеленные на то, чтобы запугать вас, заставить чувствовать себя беззащитным.

Никакой ванны. Иногда никакой одежды. И, конечно, никакого уважения. Никакой доброты, никакой мягкости. Заточение, в котором не с кем говорить, нечем заполнить мысли, только неуверенность и страх... и чувство вины... Вины за то, что не сумел сбежать в самом начале, за горе, которое обрушилось на вашу семью, вина за то, во что может обойтись выкуп... и страх за собственную жизнь, если денег не сумеют собрать или что-то пойдет не так... если похитители запсихуют.

Она внимательно слушала меня, поначалу с удивлением, затем с облегчением.

— Вы знаете. Вы понимаете. Я не могла сказать... я не хотела беспокоить их... и еще... еще...

— И еще вам стыдно, — закончил я.

— О, — она распахнула глаза. — Я... Почему я должна стыдиться?

— Не знаю, но почти все испытывают чувство стыда.

— Да?

— Да.

Она некоторое время сидела молча, затем сказала:

— Сколько мне понадобится времени... чтобы пережить все это?

На это ответа не было.

— Некоторые избавляются от последствий почти сразу, — ответил я. Но это как болезнь или смерть... рана должна зарубцеваться. Некоторые справляются за считанные дни, другим приходится ждать недели, третьи годы с этим живут.

А у некоторых рана кровоточит всю жизнь. Те, кто вроде бы посильнее, сильнее и страдают. Никогда в точности не скажешь, особенно в день освобождения.

В комнату вошла Илария в сногсшибательной красно-золотой тоге и начала включать светильники.

— По радио в новостях сообщили о твоем освобождении, — сказала она Алисии. — Я слышала там, наверху. Сделай спокойное лицо — папарацци начнут ломиться в двери прежде, чем ты успеешь моргнуть.

Алисия снова сжалась в своем кресле. Вид у нее был совершенно несчастный. Илария, немилосердно подумал я, именно для этого так и принарядилась — не хочет снова оказаться в тени.

— А насчет этих папарацци вы не посоветуете? — еле слышно спросила Алисия.

Я кивнул:

— Если пожелаете.

Илария, проходя мимо моего кресла, погладила меня по голове.

— Наш мистер Все Устрой никогда не проигрывает.

Появился сам Паоло Ченчи вместе с Луизой — он был встревожен, она, как всегда, трепетала.

— Позвонили из телекомпании, — сказал Ченчи. — Сказали, что бригада уже на пути сюда. Алисия, тебе лучше оставаться здесь, пока они не уедут.

Я покачал головой.

— Они просто разобьют лагерь у ваших дверей. Лучше будет поскорее с этим покончить. — Я глянул на Алисию. — Если бы вы могли... знаю, это тяжело... какую-нибудь шуточку, они уберутся скорее.

— Что? — ошеломленно спросила она. — Хорошие новости — короткие новости. Если они будут думать, что вам на самом деле пришлось несладко, то они начнут глубоко копать. Скажите им, что похитители обращались с вами хорошо, скажите, что вы рады вернуться домой, что скоро снова сядете в седло.

Если они начнут расспрашивать вас о том, на что вам по-настоящему тяжело будет отвечать, сбейте их с толку и выдайте какую-нибудь шуточку.

— Не знаю... если смогу.

— Мир хочет услышать, что вы в порядке, — сказал я. — Они хотят в этом увериться, увидеть вашу улыбку. Если вы сумеете справиться с этим сейчас, то это поможет вам быстрее вернуться к нормальной жизни. Люди, которых вы знаете, с удовольствием примут вас... им не захочется встретить вас в расстроенных чувствах, а такое случится, если они увидят вас в истерике.

— Она не истеричка, — отрезал Ченчи.

— Я понимаю, что он хотел сказать, — слабо улыбнулась отцу Алисия.

— Я слышала, что ты платишь за консультации, потому лучше уж примем его совет.

Мобилизовавшись в одно мгновение, семейство разыграло замечательное представление, прямо как актеры на сцене. Иларии и Луизе это стоило минимальных усилий, но Ченчи играть роль гостеприимного хозяина наверняка было неловко. Однако он встретил телевизионщиков вежливо, помог им найти розетки и передвинуть мебель. Вторая телегруппа приехала в то время, когда первая еще устанавливала оборудование, потом появились еще несколько машин, набитых репортерами — некоторые из международных агентств новостей, с шумом ввалились фотографы. Илария порхала среди них, как алая птичка, весело щебеча, и даже Луиза казалась рассеянно-любезной.

Я наблюдал за всем этим цирком из-за приотворенной двери библиотеки, а Алисия молча сидела в кресле. Под глазами ее были синие круги.

— Не могу, — сказала она.

— Они и не ждут от вас песен или танцев. Просто... ведите себя как обычно.

— И шуточку.

— Да.

— Я плохо себя чувствую.

— Вы привыкли к толпе, — сказал я. — Привыкли к тому, что на вас смотрят. Представьте, что вы... — я подыскал слово, — на кругу для победителей. Царит суматоха. Вы знакомы с ней, так что у вас есть от нее щит.

Она просто сглотнула комок, но когда отец пришел за ней, она вышла и попала прямо под шквал фотовспышек и непрерывных вопросов. Я смотрел из-за двери библиотеки, прислушиваясь к ее медленному, чистому итальянскому.

— Я рада вернуться домой, к семье. Да, я в порядке. Да, я надеюсь вскоре снова участвовать в скачках.

Ослепительный свет телекамер делал ее слишком бледной, особенно по сравнению с яркой Иларией, но спокойная полуулыбка на ее лице ни разу не дрогнула.

— Нет, я не видела лиц похитителей. Они были очень... скрытны.

Журналисты отреагировали на это слово одобрительным гулом.

— Да, еда была превосходна... если вам по вкусу консервированные макароны.

Ее самообладание было превосходным — на сей раз она просто рассмеялась.

— Я жила в чем-то вроде тех палаток, которые люди ставят за городом на выходных. Размер? Спальня... примерно. Да. Очень удобно. Почти все время я слушала музыку.

Она говорила спокойно, но голос ее был тверд, как скала. По вопросам журналистов было ясно, что они весьма ей симпатизируют. Она сказала им, что открытые спортивные машины провоцируют похитителей и что она сожалеет, что доставила всем столько волнений.

— Какова сумма выкупа?

— Не знаю. Отец говорит, что не слишком много.

— Что было хуже всего? — Она повторила вопрос, словно раздумывая, затем, помолчав, ответила:

— То, что я пропустила Дерби, наверное. И не скакала на Брунеллески.

Это была кульминация. На следующий вопрос она ответила улыбкой и сказала, что у нее очень много дел и что она немного устала. Она извинилась.

Ей зааплодировали.

Я изумленно слушал, как самая циничная в мире свора чествует ее. Она вошла в библиотеку с искренним смехом в глазах. И в это мгновение я понял, в чем секрет ее славы — не просто в таланте, не просто в отваге, но в ее стиле поведения.

## Глава 6

Англия

Я еще пару дней провел на вилле Франчезе, а затем полетел назад в Лондон. Алисия отправилась со мной. Ченчи, совершенно упав духом, хотел, чтобы она осталась. Он еще не появлялся в своем офисе; хоть дочь и вернулась, прежним светским человеком он еще не стал. На его лице по-прежнему сохранялось глубоко отпечатавшееся выражение тревоги, и он по-прежнему то и дело прикладывался к бренди. Та стена, которую он возвел в своей душе против представителей прессы, испарилась прежде, чем их машины проехали сквозь ворота, и на другой день он был невероятно апатичным.

— Не могу его понять, раздраженно говорила Илария. — Он должен бы суетиться, шуметь, взять все в свои руки. Снова стать самим собой — руководителем. Почему же все не так?

— Он пережил шесть страшных недель.

— Ну и что? Они же окончились. Время танцевать! — Она изящно взмахнула рукой, изображая балетное па. Золотые браслеты на ее запястье звякнули. — Честно говоря, я до чертиков рада, что Алисия вернулась, но, судя по поведению папы, она могла бы и не возвращаться.

— Дайте ему время, — мягко посоветовал я.

— Я хочу, чтобы он стал прежним, — сказала она. — Мужчиной.

Когда Алисия за ужином сказала, что собирается на пару дней в Англию, все, включая и меня, были поражены.

— Почему? — прямо спросила Илария.

— Я хочу побыть с Попси.

Все, кроме меня, знали, кто такая Попси и почему Алисия хочет ее повидать. Я потом это тоже узнал. Попси была вдовой-тренершей, у которой Алисия жила, когда бывала в Англии.

— Я не в форме, — объяснила Алисия. — Не мускулы, а студень какой-то.

— Но тут тоже лошади есть, — запротестовал было Ченчи.

— Да, но... Папа, я хочу уехать. Это просто фантастика — снова оказаться дома, но... я сегодня попыталась выехать на машине за ворота, и меня начало трясти... Так глупо. Я хотела поехать в парикмахерскую. Мне так нужно было подстричься. Но я просто не смогла. Я вернулась домой, и посмотри — волосы все еще до плеч. — Она попыталась рассмеяться, но никому это не показалось забавным.

— Если ты хочешь этого, — взволнованно сказал ее отец.

— Да... я поеду с Эндрю, если он не против.

Я не был против. Может, только чуть-чуть. Словно груз упал с ее плеч, когда она приняла решение. На другой день Илария отвезла ее в своем «Фиате» к парикмахеру, затем купила ей кое-что, поскольку Алисия терпеть не могла магазинов. Алисия вернулась домой в радостном расположении духа. На голове у нее снова были короткие непослушные кудряшки. Ее немного потряхивало.

Илария помогла ей упаковать вещи.

Вечером я попытался втолковать Ченчи, что его семейство все еще должно соблюдать осторожность.

— Первый выкуп ведь все еще лежит в кейсе, и, пока карабинеры или суд, иди что там еще не выдаст его вам, чтобы вы могли возместить часть денег, занятых в Милане, риск все еще есть. Что, если похитители захватят вас... или Иларию? Они редко дважды наносят улар по одной и той же семье, но на сей раз они могут попытаться.

Ужас был слишком силен. Это чуть не сокрушило его.

— Просто пусть Илария будет осторожнее, — торопливо добавил я. Мне самому не удалось это ей втолковать. — Пусть будет хоть немного осторожнее. Сделайте так, чтобы она была все время с друзьями, приглашайте ее друзей в дом. Вы сами в большей безопасности — при вас всегда шофер, но вам не будет хуже, если вы еще некоторое время подержите садовника — из этого парня с бычьей шеей выйдет хороший теле хранитель.

После долгого молчания он тихо сказал:

— Я этого не вынесу, вы же понимаете.

— Понимаю, — мягко согласился я. — Но лучше начать как можно скорее.

— Это профессиональный совет? — улыбнулся он.

— Совершенно верно.

Он вздохнул.

— Мне невыносимо тяжело продавать дом в Миконосе. Моя жена любила его.

— Алисию она тоже любила. Она бы решила, что это хорошая сделка.

Он некоторое время смотрел на меня.

— Вы странный молодой человек, — сказал он. — Вы все так хорошо объясняете. — Он помолчал. — Не ужели вы никогда не поддаетесь эмоциям?

— Иногда, — сказал я. — Но когда такое случается... я пытаюсь разобраться в своих чувствах. Найти какую-нибудь логику в происходящем.

— А когда вы находите ее, вы действуете согласно ей.

— Стараюсь. — Я помолчал. — Да.

— Вы говорите так... холодно.

Я покачал головой.

— От логики вы чувствовать не перестаете. Вы можете вести себя логично, и это может оказаться очень больно. Или это может утешить вас. Или все вместе.

Немного погодя он сказал, констатируя факт:

— Большинство людей поступают нелогично.

— Да, — ответил я.

— Вы, видимо, полагаете, что каждый мог бы поступать так, если хотел бы?

Я покачал головой.

— Нет.

Он ждал, и я неуверенно продолжил:

— Во-первых, против этого восстает генетическая память. И чтобы быть логичным, вам приходится копаться в себе и рассматривать свои собственные скрытые мотивы и эмоции, и, конечно, они скрыты в первую очередь из-за того, что мы не хотим сталкиваться с ними. Потому... м-м-м... проще выпустить свои базовые эмоции, так сказать, на верхний уровень, и в результате ярость, ссоры, любовь, разность во мнениях, анорексия, филантропия... почти все, что только в голову может прийти. Я просто люблю знать, что происходит на нижнем уровне, чтобы понять, почему я на самом деле хочу того или иного, вот и все. Тогда я могу сделать это или нет. Что бы то ни было.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Самоанализ... вы его, часом, не изучали?

— Нет. Просто живу им. Как и все прочие.

Он слабо улыбнулся.

— И с какого же возраста?

— Ну... с самого начала. В смысле, не могу припомнить; когда я не занимался бы им. Не копался в своих собственных побуждениях. Не познавал того, что лежит в глубине сердца. Не отворачивался от постыдного... Это пугает. Честно.

Он взял стакан и отпил немного бренди.

— И это привело вас к святости? — с улыбкой спросил он.

— Н-нет... нет. Конечно же, к греху, поскольку я делал то, чего не должен, был, и я это знал.

Он широко улыбнулся, и улыбка эта так и осталась на его лице. Он начал рассказывать мне о своем доме на одном из греческих островов, который так любила его жена. И впервые с тех пор, как я с ним встретился, я увидел, как его душу несмело стал заполнять покой.

Уже когда мы летели, Алисия спросила меня:

— Где вы живете?

— В Кенсингтоне. Рядом с офисом.

— А у Попси конюшня в Ламборне. — Она обронила это как бы случайно.

Я, однако, промолчал, и чуть погодя она добавила:

— Мне хотелось бы продолжать встречаться с вами.

— Когда угодно, — кивнул я. Я дал ей визитку с рабочим и домашним телефонами и нацарапал на обратной стороне свой адрес.

— Вы не против?

— Конечно, нет. Я польщен.

— Мне нужно... именно сейчас, недолго... нужна опора.

— Модель «де люкс» к вашим услугам.

Губы ее дрогнули в улыбке. Хорошенькая девушка, подумал я. Несмотря на все пережитые тяготы, лицо ее оставалось привлекательным. Прекрасно вылепленное лицо. Меня всегда привлекали более высокие, более мягкие, более фигуристые девушки, а в Алисии не было ничего такого, что заставило бы меня, как обычно, сделать стойку. И все равно она все больше мне нравилась. Я сам стал бы искать встреч с ней, если бы она не попросила меня об этом первой.

Последние два дня она урывками рассказала мне еще много подробностей о своем похищении, постепенно снимая с души тяжесть выстраданного, тяжесть того, что она чувствовала и что ее тревожило. Я подбадривал ее не только потому, что иногда из таких рассказов можно узнать много полезного для поимки похитителя, но также и ради ее собственной пользы. Терапия для жертв похищения, пункт один: пусть выговорится и избавится от этого.

В Хитроу мы прошли находившиеся рядом иммиграционный контроль, выдачу багажа и таможню. Алисия все время нервно жалась ко мне и старалась, чтобы это выглядело естественно.

— Я не оставлю вас, — заверил я ее, — пока вы не встретитесь с Попси. Не беспокойтесь.

Попси опоздала. Пока мы ждали ее, Алисия извинялась по два раза каждые пять минут, а я говорил ей, чтобы она перестала. Наконец, словно порыв ветра, к нам с распростертыми объятиями бросилась крупная дама.

— Дорогая! — Она заключила Алисию в объятия. — Это все та чертова пробка! Машины ползут как улитки. Я думала, что уж никогда сюда не доберусь. — Она отстранилась, чтобы рассмотреть Алисию. — Прекрасно выглядишь. Надо же, какое несчастье. Когда я услышала, что ты в безопасности, я разрыдалась, просто разрыдалась!

Попси было лет сорок пять. Она была в брюках, рубашке и стеганом жилете сине-бело-оливкового цвета. У нее были невероятно зеленые глаза, копна пышных седеющих волос и широкая душа, под стать ее крупному телу.

— Попси, — начала было Алисия. — Дорогая, тебе нужен большой бифштекс. Посмотри на свои руки, это же просто спичечки! Машина прямо тут, снаружи. Может, какой-нибудь дорожный полицейский уже выписывает штраф — я оставила ее на двойной желтой полосе, так что пошли скорее.

— Попси, это Эндрю Дуглас.

— Кто? — Казалось, она только сейчас заметила меня. — Привет. Она протянула руку, я пожал ее. — Попси Теддингтон. Рада познакомиться.

— Эндрю летел вместе со мной...

— Отлично, — сказала Попси. — Молодец. — Она не сводила глаз с ворот, ожидая неприятностей.

— Может, пригласим его на ленч в воскресенье? — спросила Алисия.

— Что? — Она окинула меня быстрым оценивающим взглядом и согласно кивнула. — О'кей, дорогая, как хочешь. — Она повернулась ко мне. — Приезжаете в Ламборн, спрашиваете там любого, и вам покажут, где я живу.

— Отлично, — сказал я.

— Спасибо, — еле слышно сказала Алисия и позволила Попси увести себя, а я ошеломленно подумал о том, какая же неодолимая сила таится в этом женском теле.

Из Хитроу я прямиком отправился в офис. Как всегда, в пятницу после обеда делать там было нечего.

Офис представлял собой неописуемую череду комнат на первом этаже по обе стороны центрального коридора. Дом был построен еще несколько десятилетий назад, до эпохи открытой планировки. Окна в нем были по пол-акра с видом на пышную растительность Кью-Гарден. Мы цеплялись за эти кроличьи клетки с рядами ламп под потолком потому, что они были сравнительно недороги, и поскольку большинство из нас были партнерами, а не наемными работниками, все мы были заинтересованы в низких расходах. Кроме того, по большей части мы работали не в офисе. Война шла на далеких фронтах — штаб-квартира занималась стратегией и писала отчеты.

Я запихнул чемодан в закуток, который иногда называл своим, и пошел по коридору вдоль комнат, для того чтобы объявить о своем прибытии и посмотреть, кто сейчас на месте.

Джерри Клейтон был у себя и сооружал что-то из затейливо сложенного листка бумаги.

— Привет, — сказал он. — Плохой мальчик. Ай-яй-яй.

Джерри Клейтон, лысый пузатый астматик пятидесяти трех лет от роду, вел себя как папаша по отношению ко многим блудным сыновьям. Его специальностью было страхование. Именно он переманил меня из фирмы «Ллойдз», где я работал клерком, скучая и ища в жизни большего.

— А где Торопыга? — спросил я.

— Торопыга, коего ты так непочтительно определил, нынешним утром отправился в Венесуэлу. Сперли менеджера «Дюк ойл»

— "Дюк ойл"? — У меня глаза полезли на лоб. — И это после того, как мы столько сил угробили на его охрану?

Джерри пожал плечами, тщательно разглаживая ногтем острый сгиб на жесткой белой бумаге.

— Эту работу мы проделали больше года назад. Ты же знаешь, каковы люди. Сначала осторожничают — дальше некуда, затем начинают небрежничать, затем просто халатно относятся к делу. Такова человеческая натура. Любому уважающему себя упорному похитителю остается только ждать.

Личные проблемы похищенного менеджера его не интересовали. Он часто говаривал, что если бы все береглись от похитителей и никогда не попадались им в руки, то мы остались бы без работы. Одно хорошее похищение члена корпорации заставит двадцать других корпораций позвонить нам и попросить совета, как избежать подобной неприятности. И, как он постоянно указывал, наша работа — советовать, как не быть похищенным, и что эта работа дает на кусок хлеба с маслом, а порой и с вареньем.

Джерри вывернул свой складчатый кусок бумаги, и он чудесным образом превратился в попугая. Когда Джерри не занимался оформлением страховых полисов на случай похищения клиентов «Либерти Маркет», он продавал магазинчикам игрушек свои оригами, но никто не ворчал по поводу того, что он занимается этим в офисе. Казалось, пока он складывает и сворачивает бумагу, его разум витает где-то и возвращается оттуда с очень полезными деловыми идеями.

Фирма «Либерти Маркет» в ту пору состояла из тридцати одного партнера и пяти секретарш. Все партнеры, кроме меня с Джерри, были бывшие военные из спецподразделений, полицейские или какие-нибудь сотрудники сверхсекретных правительственных департаментов. Особых правил насчет того, кто чем занимается, не существовало, хотя, по возможности, каждый мог заниматься тем, что ему больше всего было по вкусу. Некоторые выбирали лекционные турне, устраивали семинары, рассказывали о самых опасных моментах — все о том, как остаться на свободе. Некоторые с удовольствием брались за разработку операций против террористов, другие, вроде меня, были полезнее при работе с обычными преступниками. Время от времени все писали отчеты, изучали отчеты остальных, сидели на телефоне в офисе и оттачивали технику вынужденных сделок.

У нас был председатель (основатель фирмы) для наших понедельничных заседаний по положению дел, координатор, который знал, кто где находится, и диспетчер — Торопыга, — к которому партнеры направляли все свои жалобы.

Если жалоба касалась поведения другого партнера, Торопыга передавал ее дальше. Если было достаточно много жалоб на действия одного из партнеров, Торопыга объявлял выговор. Я вовсе не жалел, что он сейчас в Венесуэле.

Эта бесформенная с виду компания работала очень организованно, в первую очередь благодаря врожденной дисциплине бывших военных. Они были сдержанны, суровы, горды и невероятно хитры. Большинство из них предпочитали иметь дело с событиями, происходящими уже после похищения. Вдобавок они были чуть ли не параноиками секретности, как и бывшие шпионы, что поначалу меня очень угнетало. Но вскоре я проникся к этому уважением. Лекциями по большей части занимались бывшие полицейские, не только давая советы по обеспечению безопасности, но и указывая потенциальным жертвам похищения, что именно они должны делать и на что обращать внимание, если они будут похищены, чтобы потом можно было взять похитителей.

Многие из нас сверх того разбирались в фотографии, языках, оружии и электронике, каждый мог пользоваться компьютером, поскольку никто не любил, когда над ухом целый день трещала пишущая машинка. Никто из нас не бывал в офисе достаточно долго, чтобы завести серьезную ссору, а координатор умел держать не уживающихся друг с другом сотрудников на расстоянии. Короче, это был мирный корабль, где каждый выполнял свои обязанности, и, спасибо похитителям, дела шли неплохо.

Я прошелся по комнатам, перебросился приветствиями с несколькими людьми, увидел, что против моего имени на графике дежурства на телефоне стоит вопросительный знак — мне предстояло сидеть на нем ночью в воскресенье, — и наконец подошел к большой комнате в дальнем конце коридора, к единственной комнате с окнами на улицу. Когда мы были в офисе все, она заполнялась под завязку, но сейчас там сидел только Тони Вэйн.

— Слушай, — сказал он, — говорят, ты навел шороху в Болонье.

— Да.

— Заставил этих хреновых карабинеров чуть не за стратегические ракеты взяться?

— А ты пытался когда-нибудь командовать итальянской армией?

Он только фыркнул в ответ. Сам он когда-то был сержантом спецназа.

Теперь ему было около сорока, и за время своей службы ему и не снилось, что придется подчиняться гражданским. Он мог передвигаться по любой местности так, что и хамелеон по сравнению с ним показался бы ярким, пятном. Он трижды выследил и освободил жертву похищения еще до уплаты выкупа, хотя никто, даже сами похищенные, не могли сказать как. Тони Вэйн был самым скрытным изо всей нашей молчаливой компании, и если он о чем-то не хотел рассказывать, то этого никто из него вытянуть не мог.

Именно он предупредил меня насчет ножей внутри свернутых журналов.

Как я понимал, он знал об этом потому, что сам так носил нож.

Его юмор по большей части был ядовитым. Он редко заканчивал предложение без того, чтобы не вставить матерного слова. Он работал практически только с политическими похищениями, поскольку он, как и Пучинелли, плевал на богатство, как на личное, так и на богатство компаний.

— Если ты засранный бедняк, — как-то раз сказал он мне, — и видишь, как какой-нибудь хренов капиталист разъезжает на «роллсройсе», нечего удивляться, что тебе приходят в голову мыслишки насчет уравниловки. Если ты живешь, положим, где-нибудь на Сардинии и у тебя остался последний кусок козьего сыра, или если ты доедаешь последние бобы где-нибудь в Мексике, то маленькое похищение, мать твою, очень даже имеет смысл.

— А ты романтик, — ответил я. — А что насчет несчастных сардинцев, которые крадут детей из бедной сардинской деревушки и выбивают выкуп из и так нищих родителей? Втаптывают их в грязь, вгоняя в еще большую нищету?

— Ничто не совершенно в этом гребаном мире.

Потому-то он первым и высказался против того, чтобы я вошел в фирму.

Но несмотря на то, что он во всем был круче меня, каждый раз, когда мы работали вместе, никаких трений между нами не возникало. Он просто чувствовал мысли похитителей, как мины на минном поле, однако предпочитал, чтобы с семьями жертв общался я.

— Когда ты с ними, — говорил он, — эти обалдуи ведут себя тихо. Но если я им говорю, что делать, вое распадается к чертям собачьим.

Счастливее всего он себя чувствовал, сотрудничая с людьми в форме, у которых он тотчас же вызывал признание и почтение. Как говорится, армией командуют хорошие сержанты, и, когда ему было нужно, атмосфера вокруг него была спокойная.

Никому не позволялось служить в спецвойсках долго, и, однажды вылетев из армии по возрасту, он почувствовал, что ему все до чертиков надоело.

Кто-то шепнул ему насчет того, что с террористами можно бороться по-разному. «Либерти Маркет» никогда не жалела о том, что взяла его на работу.

— Я записал тебя на ночь в субботу посидеть на телефоне вместо меня.

Видел? — спросил он.

Я кивнул.

— Жена устроила тут этот хренов юбилейный вечер, и я смогу отвертеться не раньше полуночи.

— Ладно, — ответил я.

Для солдата он был невысок — как он мне сказал однажды, мог бы и за женщину сойти. Русый, синеглазый, легкий на подъем, он был просто фанатиком здорового образа жизни. Именно он заставил всех оборудовать (и использовать) в подвале атлетический зал. Он никогда особо не распространялся насчет своего происхождения — судя по акценту, он был из беднейших районов Лондона.

— Когда вернулся? — спросил я. — Последний раз я слышал, что ты в Колумбии.

— В конце недели.

— И как?

Он нахмурился.

— Мы вынудили отдать этих гребаных заложников целыми и невредимыми, и тогда местные власти возбухли и повышибали мозги из террористов, хотя те вышли с поднятыми руками. — Он покачают головой. — У этих дикарей просто пуленедержание. Твою мать, это же просто чушь собачья!

Стрелять в террористов, которые уже сдались, как он и сказал, было чушью собачьей. Известия об этом быстро разойдутся, и следующая группа террористов, зная, что их так и так пристрелят, скорее всего перебьет заложников.

Я пропустил понедельничное заседание, где как раз этот погром и обсуждали, но я должен был еще написать отчет о том, что было в Болонье. Я просидел над ним всю субботу и утро воскресенья, а затем поехал в Ламборн, за семьдесят пять миль к западу от Лондона.

Попси Теддингтон, как оказалось, жила в высоком белом доме в центре деревни. Дом казался почти городским, как в пригороде, если бы не выходил фасадом на конюшни. Много их было. До сегодняшнего дня я и не представлял, что конюшни на самом деле могут располагаться внутри деревни, на что Попси с усмешкой сказала мне, что посмотрел бы я на Ньюмаркет — в этом местечке лошадей держат там, где в других городках у людей находятся гаражи, теплицы и сараи.

Когда я приехали, она стояла возле дома, нависая над каким-то человеком ростом футов в пять. Он явно обрадовался тому, что я прервал их разговор.

— Просто имей это в виду, Сэмми. Скажи им, что я этого не потерплю, — подчеркнула она, когда я открыл дверь машины. Она повернулась ко мне. На ее хмуром лице прямо-таки написано было: «Кто там еще?»

— А, приятель Алисии. Она где-то там, позади дома. Идем. — Она повела меня за дом, за стойла, и наконец мы вдруг вышли на маленький огороженный паддок, где какая-то девушка ездила на лошади медленным галопом, а другая девушка стояла и наблюдала за ней.

Маленький паддок был словно зажат между задними стенами других конюшен и домов, и травка на нем помнила лучшие дни.

— Надеюсь, вы ей поможете, — напрямик сказала Попси по пути к паддоку. — Я никогда ее такой не видела. Это меня очень беспокоит.

— В смысле? — спросил я.

— Она никогда не бывала такой беззащитной. Вчера она не стала ездить на корде, что всегда делала, когда бывала здесь. Посмотрите-ка на нее сейчас! Она должна быть в седле, а не смотреть, как другая ездит!

— Она что-нибудь рассказывала о том, что с ней случилось? — спросил я.

— Ни слова. Просто весело улыбается и говорит, что все уже позади.

Когда мы подошли поближе, Алисия обернулась и, увидев меня, казалось, вздохнула с облегчением.

— Я боялась, что вы не приедете, — сказала она.

— Нечего было бояться.

Она была в джинсах и клетчатой рубашке, губы подкрашены. После шести недель, проведенных в полумраке, она казалась неестественно бледной. Попси крикнула девушке в седле отвести лошадь в стойло.

— Разве что, дорогая, ты захочешь... — сказала она Алисии. — Ну?

Алисия покачала головой.

— Думаю, завтра.

Говорила она так, словно и вправду намеревалась сделать это завтра, но я заметил, что Попси очень в этом сомневается. Она по-матерински обняла Алисию за плечи и слегка тряхнула ее.

— Дорогая, делай как хочешь. Как насчет того, чтобы дать выпить твоему усталому страннику? — Она обернулась ко мне. — Кофе? Виски? Денатурат?

— Вина, — сказала Алисия. — Я знаю — он это любит.

Мы пошли в дом. Темная старинная мебель, потертые индийские ковры, выцветшая обивка из плотного хлопка, и всюду за окнами лошади.

Попси небрежно налила итальянского вина в граненые хрустальные бокалы и сказала, что, если мы потерпим, она пойдет и приготовит нам бифштекс.

Алисия смотрела ей вслед, пока она не скрылась в кухне, и сказала с неловкой улыбкой:

— Я одни неприятности ей доставляю. Не следовало мне приезжать.

— Вы совершенно не правы и в первом, и во втором случае, — сказал я. — Это же очевидно, что она вам рада.

— Я думала, мне тут будет хорошо... Что все будет по-другому... В смысле, что я буду тут чувствовать себя хорошо.

— Так через некоторое время и будет.

— Меня беспокоит, что я не могу... не могу от всего этого избавиться, — посмотрела она на меня.

— Примерно как от двусторонней пневмонии?

— Это совсем другое, — запротестовала она.

— Шесть недель без солнца, без движения, без приличной еды, на лошадиной дозе снотворного — такой рецепт вряд ли способствует хорошему здоровью.

— Но это... не только... физически...

— А от не физического еще труднее избавиться. — Я отпил немного вина. — А как вы спите?

Она вздрогнула.

— Половину ночи я просто не могу спать. Илария сказала, что мне еще немного надо принимать снотворное, но я не хочу, меня от одной мысли об этом просто тошнит... Но когда я засыпаю... у меня кошмары... я просыпаюсь в холодном поту.

— Может, — бесстрастно сказал я, — вы сходите к психиатру? Я знаю одного очень хорошего специалиста.

— Нет, — инстинктивно ответила она. — Я не сумасшедшая, я просто... не в порядке.

— Чтобы пойти к доктору, вовсе не надо быть при смерти.

Она покачала головой.

— Я не хочу.

Она села на большую софу, положив ноги на кофейный столик, и вид у нее был встревоженный.

— Я хочу говорить с вами, а не с каким-то психиатром. Вы понимаете, что случилось, а для какого-нибудь врача со стороны это все будет казаться ненормальным. Вы знаете, что я говорю правду, а он все время будет сомневаться, не придумала ли я половину всего, не драматизирую ли я, и будет выискивать способы свалить всю вину на меня. У меня есть приятельница, которая ходила к психиатру... Она говорила мне, что это было странно — когда она сказала, что хочет избавиться от привычки к курению, психиатричка продолжала утверждать, что моя подруга чувствует себя несчастной, поскольку подавляет страсть к собственному отцу. — Она попыталась рассмеяться, но я понял, что она имеет в виду. Психиатры привыкли к извращениям и уверткам пациентов и выискивают их даже в самых простых замечаниях.

— И все же я думаю, что вы легче избавитесь от своих проблем при помощи специалиста, — сказал я.

— Вы и есть специалист.

— Нет.

— Но я же с вами хочу... О, Господи. — Она внезапно осеклась и сконфузилась. — Извините... вы не должны. Глупо как...

— Я этого не говорил. Я говорил... — Я тоже замолчал. Встал, походил, сел на софу рядом с ней, но не касаясь ее. — Я распутаю для вас все узлы, какие смогу, и буду с вами столько, сколько вы захотите. Это я вам обещаю. Для меня это удовольствие, не работа. Но и вы кое-что должны мне пообещать.

— Что? — спросила она, то глядя на меня, то снова отводя глаза.

— Что, если я не принесу вам пользы, вы попытаетесь найти помощь у кого-нибудь еще.

— У психиатра?

— Да.

Она посмотрела на свои туфли.

— Ладно, — ответила она. А я, как и многие психиатры, подумал — не врет ли она?

Бифштексы у Попси вышли сочные и нежные. Алисия съела только половину своей порции.

— Ты должна восстановить силы, милая, — с осуждением сказала Попси.

— Ты так трудилась, чтобы добиться своего положения. Ведь ты не хочешь, чтобы все эти амбициозные мальчишки-жокеи отпихнули тебя, если им выпадет хотя бы полшанса?

— Я звонила Майку, — сказала она. — Сказала... что мне нужно время...

— Дорогая, ты храбрее всех на свете. Если захочешь — ты все сделаешь.

По лицу Алисии было ясно видно, что она сама не знает, хочет ли она чего-либо или нет.

— Кто такой Майк? — спросил я.

— Майк Ноланд, — ответила Попси. — Тренер, на которого она часто работает в Англии. Он живет здесь, в Ламборне, вверх по дороге.

— Он сказал, что понимает, — устало добавила Алисия.

— Да уж, конечно. Кто бы не понял? Но все равно, дорогая, если ты снова хочешь скакать на тех лошадях, ты должна этого добиться.

Она говорила живо, ласково, рассудительно — как добрый и здоровый человек, никогда не бывавший на грани срыва. Алисия вздрогнула. Я неторопливо поднялся и спросил, не помочь ли отнести пустые тарелки на кухню.

— Конечно, — сказала Попси, также вставая, — у меня еще сыр есть.

Хотите?

Алисия сказала, что лошади в субботнюю ночь спят, как и все остальные, но после кофе мы все равно медленно прогулялись по двору, погладив пару-другую животин по голове.

— Я, наверное, за неделю приду в форму, — сказала Алисия. — Как вы думаете?

— Думаю, вам надо попробовать сесть в седло.

— А если я потеряю самообладание?

— Потеряете — найдете.

— Не слишком-то утешительно. — Она рассеянно погладила одну из лошадей по носу, по крайней мере уже не боясь ее зубов. — Вы ездите верхом?

— Нет, — ответил я.

— И... ну... я никогда не бывал на скачках.

— Никогда? — изумилась она.

— Я часто смотрю их по телевизору.

— Это же совсем не то! — Она на миг прижалась щекой к морде лошади.

— Вы не хотели бы пойти посмотреть?

— С вами — с превеликим удовольствием.

Внезапно на ее глаза навернулись слезы, она раздраженно попыталась проморгаться.

— Видите, — сказала она, — так всегда, одно доброе слово... и что-то внутри меня тает. Я пытаюсь... я честно пытаюсь вести себя пристойно, но понимаю, что я просто ломаю комедию... что под всем этим бездна... и оттуда является всякое, вроде плача без причины, как сейчас.

— Ваша сцена, — сказал я, — достойна «Оскара».

Она сглотнула комок в горле, шмыгнула носом и смахнула слезы.

— Попси такая добрая, — сказала она. — Я так часто останавливаюсь у нее. — Алисия помолчала. — Она никогда не скажет «прекрати» или «соберись», но я понимаю, когда она это думает. Если бы я смотрела на себя со стороны, у меня в голове, думаю, тоже вертелись бы такие словечки. В смысле, она, наверное, думает, что вот я, целая и невредимая, и что я должна быть за это благодарна, радоваться жизни, не хандрить, веселиться и прыгать.

Мы медленно подошли к стойлу и заглянули в темное его нутро, где дремал его обитатель, привалившись к стене бедром и время от времени прядая ушами.

— После Вьетнама, — сказал я, — когда пленные возвращались домой, было очень много разводов. Это было не так, как после войны в Европе, когда жен отдаляла от мужей сама жизнь, — для мужчин же время стояло. После Вьетнама было по-другому. Те пленники очень много выстрадали, а возвращались они к семьям, которые ждали, что они будут радоваться освобождению.

Алисия оперлась руками на низкую дверь стойла — ей по пояс — и смотрела на неподвижную лошадь.

— Эти женщины пытались быть терпимыми, но многие из мужчин были слабы, рыдали на людях, легко обижались... и выказывали постоянные симптомы душевного надлома. Их не могли исцелить гамбургеры и кока-кола, как и работа в офисе с девяти до пяти. — Я поиграл с задвижкой двери. — Многие из них с течением времени излечились и вернулись к нормальной жизни, но даже и они признавались, что в течение многих лет их мучили кошмары и что они никогда не забудут подробностей своего плена.

Чуть помолчав, она сказала:

— Я же не была военнопленной.

— Одно и то же. Вы были захвачены врагом не по своей вине. Вы не знали, когда вас освободят, и освободят ли вообще. Унижение... лишение свободы воли... зависимость от врага в еде. То же самое, только еще хуже, поскольку вы были в изоляции.

Она на мгновение опустила кудрявую головку на сложенные руки — Единственное, что они дали мне по моей просьбе, так это тряпки... и я просила... просила... — Она сглотнула слезы. — Ведь тело живет в своем ритме, даже если человек заточен в палатке.

Я молча обнял ее за плечи. Есть такие вещи, с которыми мужчина даже и в плену не сталкивается. Она тихонько заплакала, судорожно всхлипывая и давясь, и через некоторое время просто сказала:

— Спасибо.

— В любое время, — ответил я. И мы пошли вдоль стойл, понимая, что впереди еще долгий путь.

## Глава 7

Сидеть на телефоне денно и нощно — дело важное, поскольку у похитителей свое расписание. Дежурный всегда партнер, а не наемный работник. Это делается как ради секретности, так и из-за безопасности. Экс-шпионы боялись, как бы за каждым секретарским столом не оказался вражеский агент, и проверяли всех кандидаток на должность уборщицы.

Эта воскресная ночь выдалась спокойной. Было всего два звонко — один от партнера из Эквадора, который обнаружил, что местная полиция была обязана внести долю в выкуп, насчет которого он вел переговоры, и спрашивал, что скажет на это фирма. Второй звонок был от Торопыги, который хотел получить копию списка предосторожностей, который мы составили для «Дюк ойл». Я отметил и спросил:

— Но ведь у «Дюк ойл» наверняка есть своя копия?

— Ее сперли похитители, — отрезал Торопыга. — Или подкупили секретаршу, чтобы она им его дала. Короче, список пропал, менеджер похищен как раз тогда, когда в его расписании было самое, слабое место, и я думаю, это не совпадение.

— Вышлю с курьером прямо сейчас. — И посмотри, кто сейчас свободен, чтобы приехать ко мне. Дело будет долгое. Спланировано все было тщательно.

Пришли мне Дерека, если сможешь. И... считай, что тебе повезло, что меня на месте не было, иначе я вышиб бы тебя из-за Болоньи.

— Да уж, — улыбнулся я.

— Я еще вернусь, — мрачно сказал он. — Спокойной ночи.

Я принял еще один звонок в девять утра, на сей раз от главы синдиката «Ллойдз», который страховал людей и фирмы от похищения. Большая часть наших дел поступала прямо от синдиката, поскольку условием страховки ставилось то, что прежде, чем согласиться выплатить выкуп, клиенты «Ллойдз» должны были звонить нам. Синдикат считал, что мы сможем сбить цену, что снижало и его собственные денежные обязательства. А мы, со своей стороны, рекомендовали его фирмам, просившим у нас совета по защите.

— На Сардинии похитили двух молодых англичанок, — сказал агент. Муж одной из них застраховал ее от похищения на время двухнедельного отпуска, поскольку сам с ней не поехал, а теперь он насел на нас. Похоже, что это было и вправду не запланировано — просто они оказались не в том месте и угодили в засаду. Короче, муж просто обезумел и хочет выплатить все, что они просят, прямо сразу, так что не могли бы вы прислать кого-нибудь?

— Хорошо, — сказал я. — А... какова страховка?

— Я взял тысячу фунтов от двухсот тысяч. На две недели. — Он вздохнул. — Где найдешь, где потеряешь.

Я записал имена и подробности дела и сверился с расписанием полетов в Сардинию, где во многих областях бандиты захватывали и отпускали людей за выкуп, практически когда им хотелось.

— Только тихо, — сказал человек от «Ллойдз». — Не дайте всему этому просочиться в газеты. У мужа на то есть причины. Если все пойдет гладко, она будет лома через неделю и никто ничего не узнает. Так?

— Ну, если повезет, согласился я. Бандиты никогда не держали пленников на одном месте подолгу. Было известно, что их таскали по горам и просто бросали, когда выкуп был уплачен. Я подумал, что Алисия предпочла бы это своей палатке.

В понедельник стали собираться на совещание партнеры, и потому просто было найти кого-нибудь, кто был готов сразу же сорваться в Сардинию. Так же легко оказалось уговорить Дерека отправиться к Торопыге разбираться с «Дюк ойл». Координатор вписал их в новый недельный график, а я отправил председателю запрос насчет партнера для Эквадора.

После почти часового кофе и чтения отчетов началось заседание, основная часть которого, как обычно, была посвящена состоянию текущих дел.

— Дело в Эквадоре, — сказал председатель. — Жертвы — американцы, так?

Несколько человек кивнули. Председатель поджал губы.

— Я думаю, мы должны посоветовать этой корпорации воспользоваться услугами местных полицейских и не присылать из Штатов больше никого. За последние десять лет у них похитили троих, все американцы... надо бы уж и поумнеть.

— Этой корпорацией владеют американцы, — пробормотал кто-то.

— Они сами пытались платить полиции, — сказал другой. — Я был там недавно. Полиция берет деньги и говорит, что будет охранять всех менеджеров до конца их жизни, но я думаю, что они и из выкупа кое-что получают. И не зарывайте, корпорация платит выкуп где-то в десять миллионов долларов... на всех хватит.

Повисло короткое мрачное молчание.

— Ладно, — сказал председатель. — Совет на будущее — никаких американцев. А вот совет на настоящее время? — Он окинул нас взглядом. — У кого какое мнение?

— Похитители знают, что корпорация в конце концов заплатит, — сказал Тони Вэйн. — Она не может себе позволить не платить.

Всем корпорациям приходится платить выкуп за своих работников, если они хотят, чтобы кто-нибудь в будущем согласился работать на них и ехать ради этого за океан. Но акционеры возмущаются, поскольку их дивиденды падают, когда возрастает выкуп. И потому корпорации стараются, чтобы известия о похищениях не попадали в газеты, и вписывают выкуп на ежегодные «коммерческие убытки».

— Нам опять удалось сбить требования до десяти миллионов, — сказал Тони Вэйн. — Похитители меньше не возьмут, иначе лицо потеряют, даже если — особенно если — это другая банда.

Председатель кивнул.

— Посоветуем корпорации согласиться?

Все закивали, и совещание пошло дальше. Председателю было около шестидесяти. Когда-то он сам был военным и, как и Тони, чувствовал себя уютно среди людей, чей образ жизни был четким, упорядоченным и подчинялся дисциплине. Он основал фирму потому, что видел необходимость в ней, — в этом случае он действовал как практик, не как провидец. Его ныне покойный друг предложил основываться скорее на партнерстве, а не на иерархии, посоветовав отказаться от прежних званий в пользу равенства.

Чрезвычайно приятная внешность председателя определенно была ходовым товаром, а его спокойная уверенность привлекала людей. Он был способен сохранять такой вид и перед лицом крайней опасности, потому всегда казалось, что он в любой момент может выдать блестящее и успешное решение проблемы, даже если такого и не происходило. Когда я был тут еще новичком, мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что и Джерри Клейтон тоже такого склада человек.

Председатель добрался наконец и до моего отчета. Фотокопии его большинство народу уже прочло, и потому он спросил, есть ли у кого вопросы. Мы всегда учились на опыте друг друга, и время ответов для меня обычно бывало весьма полезным — хотя еще лучше, когда отвечать не приходится.

— Этот офицер карабинеров... да, Пучинелли. Какие у вас с ним сложились личные отношения? Как вы оцениваете его способности? — Это спрашивал печально известный своими напыщенными манерами партнер. Тони просто сказал бы: «Как тебе показался этот педик? На что он похож?»

— Пучинелли хороший полицейский, — ответил я. — Умный, храбрости — хоть отбавляй. Он был полезен. Как я понял, более полезен, чем прочие, хотя своих полномочий он никогда не превышал. Он еще не... — Я помолчал.

— У него нет «лапы», чтобы продвинуться по службе. Он второй по старшинству в своем районе, и, думаю, выше ему не подняться. Но что касается его шансов поймать похитителя, то тут он весьма компетентен и скрупулезен.

— А что было, когда ты уезжал? — спросил кто-то еще. — Я еще не успел дочитать две последние страницы.

— Пучинелли сказал, что, когда он показал портрет того человека, которого я увидел, двум захваченным бандитам, они оба были просто в шоке. Конечно, он показывал рисунок каждому по отдельности, и в обоих случаях это просто ошарашило их. Никто из них не произнес ни слова, но оба были напуганы. Пучинелли сказал, что собирается распространить копии портрета и посмотреть, нельзя ли идентифицировать этого человека. Когда я уезжал, он был полон надежд.

— Поскорее бы, — сказал Тони. — Этот миллион фунтов будет отмыт в течение недели.

Я не стал спорить.

— Это весьма хладнокровные типы. Они могут попридержать деньги.

— А еще они могли перевести их за границу и поменять на франки или шиллинги прежде, чем отпустили девушку.

Я кивнул.

— Они могли запланировать что-то вроде этого для отмывания первого выкупа и быть наготове.

Как всегда, Джерри Клейтон поигрывал первым попавшимся ему под руку листом бумаги. На сей раз это была страница моего отчета.

— Ты сказал, что Алисия Ченчи приехала в Англию вместе с тобой. Есть какой-нибудь шанс, что она еще что-нибудь припомнит? — спросил он.

— Это не исключено, но мы с Пучинелли очень дотошно допросили ее еще в Италии. Она так мало знает... Там не было ни звука церковного колокола, ни поездов, самолеты поблизости не пролетали, собаки не лаяли... она не может сказать, была она в городе или за городом. Говорит, что в последние дни она ощущала запах свежего хлеба. Больше ничего.

Молчание.

— Ты показывал рисунок девушке? — спросил кто-то. — Она до похищения когда-нибудь видела этого человека?

Я повернулся к нему.

— Я приносил фоторобот на виллу, но она не могла припомнить, чтобы когда-либо видела этого человека. Я спросил, не мог это быть один из тех четверых, что похитили ее, но она ответила, что не может сказать. Никто из ее семейства или близких не узнал его. Я всех их допросил.

— Его голос... когда он говорил с вами у придорожного ресторана... он был тот же, что на пленке?

— Не знаю, — признался я. — Я не слишком хорошо знаю итальянский. Не могу сказать, чтобы это был совершенно другой голос.

— Вы привезли копии рисунка и пленок? — спросил председатель.

— Да. Если кто-нибудь хочет...

Несколько человек кивнули.

— Есть еще что-нибудь, чего вы не отметили в отчете? — спросил председатель. — Какие-нибудь незначительные детали?

— Ну... я не включил сюда список музыкальных произведений. Алисия написала все названия, которые знала, и Пучинелли сказал, что попытается узнать, не продается ли такая подборка в магазинах в готовом виде. Очень длинный список, даже если такая подборка и есть.

— У вас есть этот список?

— Нет, боюсь, нет. Я мог бы попросить Алисию снова составить его, если нужно.

Один бывший полицейский сказал, что никогда не угадаешь, понадобится он или нет. Другой бывший полицейский кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Я спрошу.

— Как она? — спросил Джерри. — Только-только отходит от потрясения.

Многие понимающе закивали. Мы все знали, какие разрушения приносит этот пронесшийся над душой ураган. Все мы, чаще или реже, выслушивали рассказы тех, кто только что был освобожден, — отчет по возвращении, как по-военному называли это в фирме.

Председатель обвел собравшихся взглядом, ожидая еще вопросов, но никто не был готов спрашивать.

— Все? Ладно, Эндрю, мы не можем уволить вас за то, что вы наткнулись на разгуливающего на свободе похитителя, но кто же знал, что вам придется водить машину к тайнику? Как бы то ни было, на сей раз дело для вас обернулось к лучшему, но больше такого не делайте. Ладно?

— Ладно, — безразлично сказал я, и, к моему удивлению, больше мне шею не мылили.

Через пару дней сидевший на коммутаторе партнер поймал меня в коридоре, где я расхаживал с чашкой кофе в руках в поисках чего-нибудь новенького.

— Эндрю? Тебе звонят из Болоньи. Я переключил на телефон в твоей комнате.

Я одним глотком прикончил кофе и схватил трубку.

— Эндрю? Это Энрико Пучинелли.

Мы обменялись приветствиями, и он возбужденно заговорил прямо мне в ухо.

— Энрико, — воскликнул я, — постой! Говори медленнее! Я же не понимаю тебя.

— Ха. — Он шумно вздохнул и заговорил ясно и четко, словно обращался к ребенку:

— Младший из бандитов заговорил. Он боится сесть пожизненно и пытается заключить сделку. Он сказал нам, где после похищения держали синьорину Ченчи.

— Потрясающе, — сказал я. — Отличная работа!

Пучинелли скромно кашлянул, но я понял, что это был триумф допроса.

— Мы были в том доме. Он находится в очень тихом пригороде Болоньи, где живут люди среднего достатка. Мы выяснили, что его снимает отец с тремя взрослыми сыновьями. — Он с отвращением прищелкнул языком. — Все соседи видели, как из дома выходили и входили в него какие-то люди, но никто не обещает снова их узнать.

Я усмехнулся про себя. Показывать пальцем на похитителя вредно для здоровья.

— Дом был обставлен мебелью, принадлежавшей владельцу, но мы все тщательно осмотрели, и в одной из комнат наверху мебель, стоявшая на ковре, оказалась слегка сдвинутой по отношению к старым следам. — Он остановился и встревоженно спросил:

— Понимаешь, Эндрю?

— Да, — ответил я. — Мебель передвигали.

— Точно, — с облегчением сказал он. — Кровать, тяжелый комод, платяной шкаф, книжный шкаф. Все. Комната большая, для палатки места достаточно, а из окна видно только сад да деревья. Снаружи туда никто не мог заглянуть.

— А ты не нашел чего-нибудь... полезного, каких-нибудь улик в остальных комнатах?

— Мы искали. В первый раз мы пришли в этот дом вчера утром. Я подумал, что тебе интересно будет узнать.

— Ты прав. Это прекрасная новость.

— А синьорина Ченчи, — спросил он, — ничего больше не вспомнила?

— Пока нет.

— Передай ей мое почтение.

— Конечно, передам.

— Я перезвоню, — сказал он. — Мне отозвать обвинение, как ты сказал? Поскольку это дело частное, между нами, я перезвоню из дома, ладно?

— В любое время, — ответил я. Он попрощался — в голосе его звучало удовольствие, весьма заслуженное, и я добавил его информацию к моему отчету.

В среду утром я снова поехал в Ламборн, в основном из-за списка названий музыкальных произведений. Как оказалось, я приехал как раз в тот момент, когда лошади Попси вереницей выходили на тренинг.

Попси была одета в джинсы и рубашку, а поверх этого в стеганый жилет, на сей раз ярко-розовый, словно не замечая, что сейчас жаркий июльский день. Пышные седые волосы обрамляли ее большую голову, как кучевое облачко.

Она стояла во дворе конюшни в окружении хрумкающих, подскакивающих четвероногих. Увидев меня, она широко махнула мне рукой. Стараясь сохранять спокойный вид, что мне явно не удалось, я увернулся от полутонны чересчур живого веса и добрался до нее.

Насмешливые зеленые глаза искоса глянули на меня.

— Не привыкли к лошадкам, а?

— Ну... — промычал я, да.

— Хотите посмотреть их на галопе?

— Да, пожалуйста. — Я окинул взглядом всадников, надеясь найти среди них Алисию, но безрезультатно. Вроде бы беспорядочная толпа вдруг двинулась стройной чередой к дороге, и Попси кивнула мне на кухню. Там, за столом, с чашкой кофе в руке сидела Алисия.

Она по-прежнему казалась бледной, но теперь это было только из-за контраста со здоровым видом привыкшей к работе на воздухе Попси. Она все еще выглядела худой и слабой. Когда она увидела меня, сначала заулыбались ее глаза, затем уже тронутые помадой губы — простое дружеское приветствие.

— Эндрю едет в Даунс посмотреть на занятия, — сказала Попси.

— Прекрасно.

— А вы не поедете? — спросил я Алисию.

— Нет... я... да. Попси все равно будет учить лошадей прыгать через препятствия.

Попси поморщилась, словно хотела сказать, что это не повод, чтобы не ездить на них, но не стала делать замечаний. Мы с ней поговорили немного на общие темы. Алисия говорила мало.

Мы втроем втиснулись на переднее сиденье пыльного «Лендровера». Попси более чем живо выехала из Ламборна и повела машину по боковой дороге, а потом вверх по ухабистой колее к открытому пастбищу.

На горизонте тонули в голубоватой дымке холмы. Мы вышли из «Лендровера». Плотный торф под ногами проседал на пару дюймов. Кругом стояла ласковая, обволакивающая тишина, которую лишь пару раз нарушила далекая птичья трель. Такая тишина сама по себе казалась чем-то необыкновенным. Ни рева самолетных моторов, ни голосов, ни далекого гула автострады. Простор, теплое солнце и тихий шорох нашей одежды.

— Нравится, правда? — сказала, глянув мне в лицо, Попси.

Я кивнул.

— Побывать бы вам тут в январе, когда ветер с воем несется над землей. И все равно тут красиво, даже когда промерзаешь до костей.

Она окинула взглядом соседнюю долину, прикрыв рукой глаза от солнца.

— Лошади придут вон оттуда легким галопом, — сказала она. — Они пройдут мимо нас здесь. Затем мы поедем за ними на «Лендровере» к тренировочным препятствиям.

Я снова кивнул, не думая, что смогу отличить легкий галоп от медленного вальса, но на самом деле, когда я увидел цепочку лошадей, появившихся из долины, словно черные точки, я быстро понял, что она подразумевала под скоростью. Она сосредоточенно наблюдала в большой бинокль, как точки вырастают, становятся скачущими лошадьми, и опустила бинокль только тогда, когда мимо нас прошли цепочкой десять лошадей, по-прежнему держась одна за другой, так что она ясно могла всех их видеть. Попси поджала губы, но во всем остальном не казалась особо недовольной, и вскоре мы поехали следом. Мы свернули и остановились на выступе холма, вышли из машины и увидели лошадей, ходящих кругом, потряхивающих головами и фыркающих.

— Видите вон те препятствия? — спросила Попси, показывая на одинокие деревянные барьеры и кусты, которые словно сбежали со скачек. — Это тренировочные препятствия. Чтобы учить лошадей прыгать. — Она пристально посмотрела мне в лицо, и я кивнул. Сегодня я послала своих только на четыре препятствия, поскольку милашки еще не совсем в форме. Попси вдруг оставила нас и зашагала к своему возбужденному четвероногому семейству.

— Она хороший тренер, — тепло сказала Алисия. — Она видит, когда лошадь не в форме, даже если с виду все в порядке. Когда она идет по двору, все лошади сразу же чуют, что она здесь. Поворачивают к ней головы, словно хор.

Попси отправила трех лошадей на нижнюю тренировочную площадку.

— Эти три будут прыгать первыми, — пояснила Алисия. — Затем всадники пересядут на трех других лошадей и снова будут прыгать.

Я был изумлен.

— А что, не все всадники прыгают?

— Большинство из них не слишком хорошо держатся в седле, чтобы учить. Из них трое только гоняют коней, двое — профессиональные жокеи, а один — лучший из ребят Попси.

Попси стояла рядом с нами с биноклем наготове, глядя на трех отправившихся к барьерам лошадей. Не считая громкого топота у самых препятствий, вокруг было тихо. Как я осознал, в первую очередь оттого, что не было комментатора, как на телевидении, но отчасти и от эффекта Допплера — казалось, что лошади производят гораздо больше шума не тогда, когда они прямо возле нас, а когда уже прошли мимо.

Попси что-то еле слышно пробормотала себе под нос, а Алисия сказала:

— Бородино прыгнул хорошо. — Судя по ее тону, остальные две прыгнули плохо.

Мы подождали, пока три всадника, гонявшие лошадей, поменяли скакунов и снова поехали к склону в самом начале поля. Алисия, стоявшая рядом со мной, вдруг вздрогнула, глубоко вздохнула и зашагала по кругу — неустанно, бесцельно. Попси глянула на нее, но не сказала ничего. Через некоторое время Алисия остановилась и сказала:

— Завтра...

— Сегодня, здесь и сейчас, — твердо перебила ее Попси и крикнула какому-то Бобу, чтобы тотчас же шел сюда.

Боб оказался человеком средних лет на гнедом. Он отделился от группы и иноходью поехал к нам по чему-то вроде разбитой в грязь дорожки.

— Давай слезай! — сказала Попси и, когда Боб спешился, повернулась к Алисии:

— Ладно, просто поезди шагом. Шлема у тебя нет, а я не хочу, чтобы ты гнала коня, да к тому же старик Пэйпербэг не в форме, как и остальные.

Она подставила руки под колено Алисии и небрежно закинула ее в седло, куда девушка-жокей взлетела как перышко. Ее ноги скользнули в стремена, и несколько секунд она смотрела на меня сверху вниз, словно ее ошеломила скорость, с которой все произошло. Затем, как будто нехотя, она повернула лошадь и зарысила прочь, вслед за остальными тремя лошадьми по тренировочной площадке.

— Наконец-то, — сказала Попси. — Я уж начала было думать, что она никогда не сядет в седло.

— Она храбрая девушка.

— О да, — кивнула она. — Одна из лучших.

— Она пережила ужасное время.

Попси секунд пять не сводила с меня решительных зеленых глаз.

— Я так и поняла, — сказала она, — потому что она не желала рассказывать об этом. Я говорю ей — давай покончим со всем этим, а она просто качает головой да слезы смаргивает. Последние несколько дней я уж и перестала веселить ее, все равно бесполезно.

Она поднесла к глазам бинокль, чтобы посмотреть, как три ее лошади берут барьеры, проследила, как они спускаются, и сосредоточила свое внимание на Алисии.

— Руки — как шелк, — сказала Попси. — Одному богу известно, откуда она это взяла, ведь в ее семье никто не отличит костного шпата от накостницы.

— Теперь ей полегчает, — улыбнулся я. — Но не ждите:

— Чтобы она сразу полностью исцелилась? — спросила она, когда я замолк.

Я кивнул.

— Это как выздоровление. Постепенно.

Попси опустила бинокль и глянула на меня.

— Она рассказала мне о вашей работе. Что вы сделали для ее отца. Она сказала, что рядом с вами чувствует себя в безопасности. — Попси помолчала. — Я никогда не слышала о такой работе, как у вас. Я и не знала, что есть такие люди.

— Нас очень мало... в мире.

— А как вы называете себя, если люди спрашивают?

— Обычно — консультант по безопасности. Или по страхованию. Зависит от того, как мне кажется лучше.

Она улыбнулась.

— И то, и другое звучит увесисто и достойно.

— Да... мгм... к тому и стремимся.

Мы смотрели, как Алисия возвращается к нам по холму — на сей раз галопом, хотя и медленным, стоя в стременах. Хотя я, конечно, и раньше такое видел, до меня не доходило, что именно так жокеи и ездят — не сидя в седле, а наклоняясь вперед, чтобы перенести вес на плечи лошади, а не на крестец. Алисия остановилась рядом с Бобом, который взял у нее повод, и спешилась, пронеся правую ногу над шеей лошади. Легко соскочила на обе ноги, грациозно и упруго, как в балете.

Разные измерения, подумал я. Опыт профессионала. Для неумехи это удивительно, все равно что смотреть на работу художника. Она погладила лошадь по шее, поблагодарила Боба и, улыбаясь, пошла к нам, изящная в своих джинсах и рубашке.

— Спасибо, — сказала она Попси.

— Завтра? — спросила она. — С группой?

Алисия кивнула, потерев зад.

— Я рыхлая, как зефир.

Она спокойно следила за тренировкой последней тройки, а затем Попси с той же эксцентричностью повезла нас назад домой.

За кофе на кухне Алисия заново составила список музыкальных произведений, которые ей так часто приходилось слушать, — это ей было противно, но она из любезности согласилась выполнить эту работу.

— Я могла бы напеть остальные мелодии, названия которых я не знаю, — предложила она. — Но, честно говоря, я не хотела бы услышать их снова хоть когда-нибудь. — Она пододвинула мне список: Верди, как и прежде, современные тихие песни вроде «Yesterday» или «Bring in the Clowns» — скорее английские или американские по происхождению, чем итальянские.

— Я вот еще о чем подумала, — помедлив, сказала она. — Мне это приснилось в позапрошлую ночь. Вы сами знаете, какая мешанина в этих снах... Мне снилось, что я шла на скачки. Я была одета в жокейскую форму, в розово-зеленую клетку, и знала, что мне нужно идти скакать, но я не могла найти парадного круга, и я спрашивала людей, но они не знали, они все ловили поезд или что-то еще, и кто-то сказал мне: «По крайней мере час до Виральто». И я проснулась. Я была вся в поту, сердце колотилось, но это не был кошмар, это ни в коем случае не был дурной сон. Тогда я подумала, что на самом деле слышала, как кто-то в ту минуту сказал «час до Виральто», и испугалась, что в комнате кто-то есть... Это было на самом деле ужасно. Она коснулась лба рукой, словно он до сих пор был в липком поту. — Но, конечно, когда я окончательно проснулась, я увидела, что я в спальне у Попси дома, в полной безопасности. Но сердце по-прежнему колотилось. — Она помолчала, потом сказала:

— Думаю, я наверняка слышала, как кто-то из них это сказал, когда я была в полусне.

— Этот сон, — медленно, задумчиво произнес я, — был на английском... или на итальянском?

— О! — Глаза ее широко распахнулись. — Я скакала в Англии. Розово-зеленая клетка... одна из лошадей Майка Ноланда. Я спрашивала, где тут парадный круг по-английски... это были англичане, но тот голос, что сказал «час до Виральто», говорил по-итальянски. — Она нахмурилась. — Как это странно. Когда я проснулась, я мысленно перевела эти слова на английский.

— Вы часто ездили в Виральто? — спросил я.

— Нет. Я даже не знаю, где это.

— Я передам Пучинелли.

Она кивнула.

— Он нашел тот дом, где вас большую часть времени держали, — обронил я как бы невзначай.

— Правда? — взволнованно спросила она. — Я... я не хочу...

— Не хотите об этом слышать?

— Нет.

— Ладно.

Она облегченно вздохнула.

— Вы никогда не ставили меня лицом к лицу ни с чем. Я чувствую... я чувствую, что могу сорваться с обрыва... то есть сломаться, если на меня свалится слишком много. Это так нелепо — я вовсе не плакала, ни разу, пока была... в той палатке.

— Это совершенно нормально, и вы поправляетесь, — заверил я ее. И вы просто волшебно смотритесь верхом.

Она рассмеялась.

— Одному богу известно, почему я так долго не могла забраться в седло. Но там, наверху, в Даунсе: такое чудесное утро... Я просто почувствовала... — Она помолчала. — Понимаете, я люблю лошадей. Почти всех. Они как друзья... но они живут внутренней жизнью, тайной, у них изумительный инстинкт. Они телепаты... наверное, я вам надоела.

— Нет, — честно ответил я, подумав, что это не я, а лошади в конце концов вернули ей покой.

Когда я уезжал, она вышла из машины вместе со мной и поцеловала меня на прощание в щеку, словно мы были знакомы много лет.

## Глава 8

— Виральто? — с сомнением протянул Пучинелли. — Это деревушка в горах, в стороне от дорог. Очень маленькая. В ней и улиц-то нет, только проходы между домами. Ты уверен, что она сказала «Виральто»?

— Да, — ответил я. — Это одна из тех деревушек, где беленькие домики без окон с красными черепичными крышами лепятся друг к другу, взбираясь по склону холма? Замкнутая и скрытная?

— Что-то вроде того.

— А сколько от нее до Болоньи? От того дома, где держали Алисию? Час будет?

— Думаю, да... Если знать, куда ехать. Она не на главной дороге.

— А... это... там пекарни нет?

После еле заметной паузы он сказал ровным голосом:

— Мои люди тотчас же будут там и все тщательно осмотрят. Но, Эндрю, какой смысл увозить туда похищенного? В этих деревушках все друг друга знают. Чужого там спрятать негде.

— Спроси о Виральто того бандита, который рассказал тебе о том первом доме, — сказал я.

— Уж будь уверен, спрошу, — обрадовался он. — Он признался, что был одним из тех четверых в масках, что похитили Алисию. Он также иногда дежурил в том доме по ночам и сторожил ее, но никогда с ней не разговаривал, поскольку ночью она всегда спала. — Пучинелли помолчал. — Я несколько раз спрашивал его, как зовут того человека на портрете. Говорит, Джузеппе. Бандит называл его так, и другого имени не знает. Может, это и правда. А может, и нет. Я продолжаю допросы. Может, когда-нибудь он еще что-нибудь мне расскажет.

— Энрико, — робко начал я, — ты же опытный следователь. Я не стал бы торопиться делать предположения...

Из Болоньи послышался тихий смех:

— Ты не так часто мнешься. Говори!

— Тогда... прежде, чем ты отправишься в Виральто, может, попросим Паоло Ченчи назначить вознаграждение за возвращение хоть какой-нибудь части выкупа? Тогда ты можешь сослаться на это обещание, когда будешь показывать фоторобот этого самого Джузеппе... ну как?

— Я также возьму фотографии похитителей и Алисии, — сказал он. Синьор Ченчи, конечно же, согласится назначить вознаграждение. Но... — он замялся, — Виральто — это же только слово из сна.

— Слово, от которого она покрылась испариной, а сердце ее запрыгало, — ответил я. — Она испугалась этого слова.

— Да? М-м. Не беспокойся, я пройдусь по этой деревушке, как сирокко.

— Детишек порасспрашивай.

— Эндрю Макиавелли Дуглас, — рассмеялся он. — Да ни одна мамаша нам не позволит!

— Жаль.

Окончив разговор, я позвонил Паоло Ченчи, который на предложение назначить вознаграждение ответил, что охотно это сделает. Затем я снова перезвонил Пучинелли и подтвердил.

— Я тут делаю брошюрку для фотокопирования, — сообщил он. — С предложением о вознаграждении и всеми фотографиями. Я позвоню тебе, если будут результаты.

— Позвони в любом случае.

— Ладно.

Он позвонил мне на следующий день, в пятницу вечером, когда я дежурил на коммутаторе.

— Я весь день провел в этой чертовой деревушке, — устало говорил он. — Эти люди... они захлопывают двери у нас перед носом, а также закрывают лица и души.

— Ничего? — разочарованно спросил я.

— Есть кое-что, — ответил он, — только вот что? Того похитителя, который заговорил, название «Виральто» просто привело в шок, однако он клянется, что ничего о нем не знает. Клялся душой покойной матери, но пока клялся, весь потом покрылся. Врет он. — Пучинелли помолчал. — Но в Виральто мы не нашли ничего... Мы ходили в пекарню. Пригрозили пекарю, который держит там еще и небольшую бакалейную лавку. Рядом с его пекарней Алисию негде было спрятать, потому мы обыскали все. Он разрешил. Сказал, что ему скрывать нечего. Что если бы Алисию привозили в деревню, он знал бы, потому что знает все. Говорит, что ее никогда тут не было.

— Ты веришь ему? — спросил я.

— Боюсь, придется поверить. Мы расспрашивавши в каждом доме, допросили даже двух ребятишек. Но не нашли ничего, ничего не слышали. Однако...

— Что «однако»? — подтолкнул его я.

— Я посмотрел на карту, — зевнул он. — Виральто находится на боковой дороге, которая никуда не ведет. Но если подъезжаешь к повороту на Виральто и едешь по ней прямо, не сворачивая, то дорога идет в горы, и, хотя ее хорошей дорогой не назовешь, она все же пересекает Апеннины и спускается к Флоренции. Над Виральто есть место, где прежде стоял замок, но теперь там отель. Туда приезжают погулять и полюбоваться горами. Может, синьорина Ченчи не расслышала всего, может, это был час до Виральто, а потом еще куда-то? Завтра, — он вздохнул, я не на дежурстве. Но я все равно буду заниматься делом. Я поеду в тот отель и устрою им сирокко.

— Пошли кого-нибудь из своих людей, — предложил я.

После некоторого молчания он сухо произнес:

— Я дал указания, чтобы никто не работал по этому делу без моего персонального участия.

— А...

— Я перезвоню завтра, если хочешь.

— Завтра я буду тут от четырех до полуночи, — с благодарностью сказал я. — Потом звони мне домой.

Утром в субботу мне позвонила Попси, как раз тогда, когда я слонялся по квартире, пытаясь не обращать внимания на кучу несделанных домашних дел.

— Что-то случилось? — спросил я, уловив в ее голосе что-то не то.

— Вроде того. Мне нужна ваша помощь. Можете приехать?

— Сейчас или подождет до завтра? Я в четыре доложен быть в офисе.

— В субботу? — удивленно спросила она.

— Боюсь, что так.

Она помедлила.

— Алисия вчера не ездила с группой из-за головной боли.

— О... а сегодня?

— Сегодня ей не хочется. Понимаете, — резко добавила она, — я бы сказала, что сама мысль об этом пугает ее, но почему, вы же видели ее верхом? — Я ясно услышал в ее голосе легкое раздражение и искреннюю тревогу.

Я не сразу ответил, и она требовательно спросила:

— Вы здесь?

— Да. Я думаю. — Я помолчал. — Она боится не лошадей и не верховой езды, это очевидно. Значит, ее, возможно, пугает... не думаю, что это верное слово, но сейчас другого в голову не приходит... она боится быть запертой, не иметь возможности убежать... или быть в группе. Что-то вроде клаустрофобии, даже на открытом воздухе. Может, именно поэтому она не хотела прежде ездить в группе, но в одиночку чувствовала себя в порядке, когда мы были там, наверху, в Даунсе.

Она подумала, затем сказала:

— Может, вы и правы. Она вчера явно была не в духе... полдня просидела в своей комнате, избегала меня.

— Попси... не давите на нее. Вы очень ей нужны, но сейчас надо, чтобы кто-то просто был рядом... и ничего не требовал. Скажите ей, чтобы не пыталась ездить с группой, пока не сможет с собой справиться. Скажите, что все в порядке, что вы рады ей, что она вольна делать что хочет. Ладно? Сможете? А я приеду завтра утром.

— Да, да и да, — вздохнула она. — Я очень ее люблю. Приезжайте к ленчу и махните вашей волшебной палочкой.

Пучинелли позвонил поздно вечером. Новости были разные — хорошая, плохая и никакая.

— Синьорина была права, — начал он весьма довольным тоном. — Ее увезли за Виральто, в отель. Мы поговорили с управляющим. Он сказал, что ничего не знает, но мы можем обыскать все надворные постройки. Их много, в основном они используются под склады, но прежде тут жили слуги, держали гужевых лошадей и домашний скот. И в одном из старых сеновалов мы нашли палатку! — Он помолчал ради пущего эффекта, и я поздравил его. — Она была сложена, но, когда мы ее развернули, оказалась как раз подходящего размера.

Зеленые брезентовые стенки, серый пол, как она и рассказывала. На сеновале пол был дощатый, в него были вбиты крюки для растяжек палатки. — Он помолчал. — Думаю, в пригородном доме они привязывали веревки к мебели.

— М-м-м, — одобрительно протянул я.

— Сеновал стоял на заброшенном конюшенном дворе неподалеку от кухни отеля. Оттуда, наверное, и доносился, запах печеного хлеба... отель сам выпекает хлеб.

— Потрясающе, — сказал я.

— Нет, ничего потрясающего. Никто ее не видел. Никто ничего не говорил. Склады отеля находятся в том же дворе, там огромное количество хозяйственных принадлежностей, еще холодильники для овощей для мяса, большой морозильник... К этим складам каждый день привозят грузы в фургонах. Мне кажется, синьорину могли привезти в фургоне, и никто не обратил на это внимания. За отелем столько строений и внутренних двориков... гаражи, склады садового инвентаря, мебели, которой сейчас не пользуются, сараи, набитые ненужным барахлом, которое прежде было в старом замке, старинные кухонные плиты, старые ванны — словом, хлама на целую городскую помойку. Там хоть месяц можно прятаться. Никто не найдет.

— Значит, с фотороботом не повезло? — спросил я.

— Нет. Никто его не знает. Никто вообще ничего не знает. — В голосе Пучинелли звучали усталость и уныние.

— Все равно, — сказал я. — Палатку же ты нашел. А это означает, что один из похитителей знает этот отель очень хорошо, поскольку такой сеновал случайно не найдешь.

— Да. — Он помолчал. — К несчастью, в «Вистакларе» останавливается и работает довольно много народу. Может, один из похитителей прежде останавливался тут или работал.

— "Вистаклара"... это название отеля? — спросил я.

— Да. Прежде тут в конюшне были лошади, но управляющий говорит, что они больше их не держат, поскольку слишком мало народу желает ездить верхом по холмам. Гости предпочитают играть в теннис.

Лошади, рассеянно подумал я.

— Как давно они держали лошадей?

— Еще до этого управляющего. Могу спросить его, если хочешь. Он сказал, что конюшня была пуста, когда он начинал тут работать, а это около пяти лет назад. С тех пор там так и было пусто. Ничего не хранили — на случай, если вдруг верховая езда по выходным снова станет прибыльной.

— Маршруты верхом на пони, — сказал я.

— Что?

— Верховая езда по холмам на пони. Очень популярна в некоторых районах Британии:

— А... — без энтузиазма протянул он. — Короче, когда-то там были конюхи и инструктор, но теперь вместо этого у них теннис... И он не узнал никого из бандитов на фотографиях.

— Это большой отель? — спросил я.

— Да, вполне. Гости приезжают в основном летом — там прохладнее, чем на равнине или на побережье. Сейчас там из обслуги тридцать восемь человек, не считая управляющего. В отеле сто комнат для гостей. И ресторан с видом на горы.

— Дорого берут?

— Не для бедных, — сказал он, но и не для принцев. Для людей с деньгами, но не для элиты. Несколько человек там завсегдатаи... в основном пожилые люди. — Он вздохнул. — Сам видишь, я задавал много вопросов. Но ни один, сколько бы он там ни проживал или ни работал, никакого интереса к нашим снимкам не проявил.

Мы еще немного поговорили об этом, но так и не пришли ни к какому выводу, разве что Пучинелли решил попробовать завтра побеседовать с разговорчивым бандитом о «Вистакларе». А на другой день, в воскресенье, я поехал в Ламборн.

К тому времени Алисия уже две недели как была свободна. Она даже накрасила розовым лаком ногти. На душе у нее явно полегчало, думал я.

— Вы сами покупали лак? — спросил я.

— Нет. Попси.

— А вы сами по магазинам еще не ходили?

Она покачала головой. Я не стал комментировать, но она сказала:

— Наверное, вы думаете, что мне пора бы?

— Да нет. Просто спросил.

— Не давите на меня.

— Не буду.

— Вы не лучше Попси. — Она смотрела на меня почти неприязненно. Это было что-то совершенно новое.

— Я просто подумал, что лак хорошо смотрится, — спокойно сказал я.

Она, нахмурившись, отвернулась, а я выпил кофе, который налила мне Попси, прежде чем выйти на двор.

— Это Попси просила вас приехать? — резко спросила Алисия.

— Да, она позвала меня на ленч.

— Она жаловалась, что я веду себя как корова?

— Нет. А вы и правда так себя вели?

— Не знаю. Наверное. Я знаю только, что мне хочется плакать. Швыряться чем попало. Ударить кого-нибудь. — Она и вправду говорила так, будто у нее все внутри кипело, и лишь усилием воли она едва-едва сдерживалась.

— Я отвезу вас в Даунс.

— Зачем?

— Поплакать. Попинать шины. И все такое.

Она взволнованно встала, бесцельно обошла кухню и вышла за дверь. Я тут же пошел за ней и нашел ее на полдороге к «Лендроверу». Она остановилась в нерешительности.

— Идите же, — сказал я, — садитесь.

Я вопросительно показал стоявшей в отдалении Попси на «Лендровер».

Она кивнула. Ключи были в зажигании. Я сел за руль и подождал, пока Алисия заберется в машину и сядет рядом со мной.

— Это глупо, — сказала она.

Я покачал головой, завел мотор и поехал по той же дороге, по которой мы ехали три дня назад к тишине, широкому небу и голосам птиц.

Когда я остановился и выключил мотор, Алисия, словно защищаясь, сказала:

— И что теперь? Я даже не могу... плакать.

— Пройдитесь, посмотрите, не захочется ли вам поплакать, а я могу подождать здесь.

Не глянув на меня, она сделала, как я сказал, — выскользнула из «Лендровера» и пошла прочь. Ее хрупкая фигурка становилась все меньше и меньше, но она по-прежнему оставалась на виду. Через довольно долгое время она повернулась и медленно пошла обратно. Остановилась у открытого окна машины. Глаза ее были сухи.

— Не могу. Бесполезно, — спокойно сказала она. Я вышел из машины и встал рядом с ней на зеленой траве.

— Что заставляет вас чувствовать себя в ловушке при занятиях в группе? — спросил я.

— Это вам Попси сказала?

— Нет. Она просто сказала, что вы не хотите ездить в группе.

Она оперлась на крыло «Лендровера» не глядя на меня.

— Чушь какая-то, — сказала она. — Не понимаю, почему. В пятницу я уже оделась было для езды. Я хотела... но меня вдруг всю скрутило. Я не могла дышать. Хуже, чем перед моими первыми большими скачками... но что-то вроде этого. Я спустилась, но стало только хуже. Потому я сказала Попси, что у меня болит голова... Это было почти правдой. Вчера то же самое. Я даже спуститься не смогла... я чувствовала себя такай жалкой, но я просто не могла...

Я подумал, затем сказал:

— Начните с подготовки. Подумайте об одежде для скачек. О скаковых лошадях. О езде по улицам. Подумайте обо всем отдельно, по очереди, а затем скажите, при какой мысли вы начинаете чувствовать... что вас скручивает.

Она с сомнением посмотрела на меня, моргнула несколько раз, словно проворачивала все это в голове, затем покачала головой.

— Сейчас я этого не чувствую. Не знаю, что это... я подумала обо всем. Эти парни... — Последние слова прозвучали словно через силу. Словно вырвались из глубины души.

— Парни?

— Парни.

— Что — парни?

— Их глаза, — с тем же надрывом произнесла она.

— Если вы поедете в хвосте, они не увидят вас, — сказал я.

— Я думаю об их глазах.

Я посмотрел на ее встревоженное лицо. Ей нужна профессиональная помощь, а не здравый смысл любителя.

— Почему глаза? — спросил я.

— Глаза... — она говорила громко, словно сами слова требовали ожесточенности, — они смотрели на меня. Когда я спала. Я знаю. Они входили и смотрели.

Алисия внезапно повернулась к «Лендроверу» и на самом деле пнула шину.

— Они приходили. Я знаю. Ненавижу... ненавижу... я не могу выносить... их глаза.

Я обнял ее и прижал к себе.

— Алисия... Алисия... Это же все пустяки... Ну и что, что смотрели?

— Я чувствую себя грязной... липкой...

— Как изнасилование?

— Да.

— Но ведь...

Она молча решительно покачала головой.

— Откуда вы знаете, что они заходили?

— По «молнии», — ответила она. — Я говорила вам, что я запомнила каждый стежок в этой палатке... Я знаю, сколько зубчиков в «молнии». Иногда она была открыта на несколько зубцов выше, чем обычно. Они открывали «молнию» и заходили... и застегивали ее на разном уровне... на шесть-семь зубчиков выше, на десять ниже...я боялась этого.

Я стоял, обнимая ее, и не знал, что и сказать.

— Я старалась не обращать внимания. Но мне снилось... — Она осеклась, затем закончила:

— Мне снились глаза.

Я погладил ее по спине, стараясь утешить.

— Расскажите мне, что еще вам невыносимо, — попросил я.

Она так долго стояла, уткнувшись носом мне в грудь, что я уж начал было думать, что это все, но наконец с какой-то холодностью в голосе она заговорила:

— Я хотела понравиться ему. Хотела ему угодить. Я говорила папе и Пучинелли, что у него был холодный, голос... но это было... только поначалу. Всякий раз, как он приходил с микрофоном, чтобы записать мой голос, я... подлизывалась... — Она помолчала. — Я... ненавижу себя. Мне было омерзительно... ужасно... невыносимо... стыдно.

Она замолчала. Просто стояла и молчала. Немного погодя я, сказал:

— Очень часто похищенным начинают нравиться их похитители. В этом нет ничего необычного. Просто человек не может жить без хоть какого-то дружеского участия. В обычных тюрьмах между охранниками и заключенными складываются определенные дружеские отношения. Когда захватывают группу заложников, некоторые из них сближаются с захватившими их террористами. Иногда заложники упрашивают освободивших их полицейских не причинять зла похитителям. Вы не должны обвинять себя в том, что вы хотели расположить к себе человека с микрофоном. Это нормально. Обычно. А он... как он реагировал?

Она сглотнула.

— Он называл меня... милая девочка.

— Милая девочка, — повторил я. Мне она тоже казалась милой. — Не надо себя винить. С вами все в порядке. Все пытаются расположить к себе похитителей как могут.

— Почему? — горячо спросила она, хотя голос звучал глухо.

— Потому что антагонизм порождает антагонизм. Человек, который сумеет расположить к себе похитителя, находится в большей безопасности. Бандиты тогда вряд ли причинят жертве зло... будут осторожнее — для ее же собственного блага не будут показывать ей своих лиц. Они не захотят убивать того, кто им понравился.

Она содрогнулась.

— А что до того, что они приходили смотреть на вас во сне... может, они с сочувствием на вас смотрели. Может, они хотели удостовериться, что с вами все в порядке. Ведь они не могли смотреть на вас, когда вы бодрствовали.

Я не был уверен, что сам хоть на йоту верю себе, но это было, по крайней мере, возможно. А остальное было правдой.

— Ведь эти ребята — не похитители, — сказал я.

— Нет, конечно, нет.

— Просто мужчины.

Она кивнула, по-прежнему уткнувшись мне в грудь.

— Вам ведь не их глаза снятся.

— Нет, — глубоко вздохнула она.

— Не ездите с группой, пока вы не будете чувствовать себя в порядке.

Попси найдет вам лошадь в Даунсе. — Я помолчал. — Не беспокойтесь, если завтра утром вас снова скрутит. Если знаешь причину болезни, то это не значит, что болезнь прошла.

Она еще немного постояла, затем медленно высвободилась из моих объятий и, не глядя мне в лицо, сказала:

— Не знаю, что бы со мной было без вас. Наверняка я попала бы в психушку.

— Однажды, — мягко сказал я, — я приеду на Дерби и буду аплодировать вам на финише.

Она улыбнулась и забралась в «Лендровер». Но вместо того чтобы повернуть домой, я повел машину вверх по холму к тренировочному плацу.

— Куда вы едете? — спросила она. — Никуда. Всего лишь сюда. — Я заглушил мотор и поднял рычаг ручного тормоза. На травянистом склоне стояли ряды барьеров, пустые и опрятные. Я не собирался выходить из машины. — Я говорил с Пучинелли, — сказал я.

— О!

— Он нашел еще одно место, где вас держали последние дни.

— О... — тихо сказала она. Однако в голосе ее уже не было ужаса.

— Для вас что-нибудь значит такое название, как отель «Вистаклара»?

Она задумчиво нахмурилась и покачала головой.

— Это в горах, над местечком Виральто, о котором вы мне рассказывали. Пучинелли нашел там сложенную зеленую палатку. На сеновале заброшенной конюшни.

— Конюшни? удивленно спросила она.

— Угу.

Она поморщилась.

— Там не пахло лошадьми.

— Их там уже пять лет как не держат, — сказал я. — Но вы сказали, что чувствовали запах хлеба. Отель сам выпекает хлеб. Вот только... почему именно хлеб? Почему вообще не запахи кухни?

Она посмотрела вперед через ветровое стекло на мирные холмы и глубоко вдохнула свежий душистый воздух. А потом спокойно, без напряжения, объяснила:

— Вечером, когда я ела, приходил один из них и говорил, чтобы я просунула под «молнию» тарелку и парашу. Из-за музыки я никогда не слышала, как они подходили. Я понимала это, только когда кто-нибудь что-то мне говорил. — Она помолчала. — Короче, когда я просыпалась утром, мне приказывали снова забрать тарелку и парашу... уже чистые и пустые. — Она снова замолчала. — Именно тогда я и почувствовала запах хлеба, в эти последние несколько дней. Утром... когда параша была пуста. — Она замолчала и повернулась ко мне, ожидая моей реакции.

— Жалкое положение, — сказал я.

— М-м... — Она чуть ли не улыбнулась. — Невероятно... но я привыкла. Даже и не подумаешь, что к такому можно привыкнуть. Но, в конце концов, это же собственный запах... и после первых нескольких дней я перестала ощущать его. — Она снова замолчала. — Первые дни я думала, что сойду с ума.

Не от тревоги, чувства вины или ярости: от скуки. Час за часом ничего, кроме этой проклятой музыки... не с кем поговорить, не на что смотреть... я старалась заниматься зарядкой, но день ото дня я становилась все более ленивой, и спустя недели две-три я просто перестала и стараться что-либо делать. Дни словно слились в один. Я просто лежала, музыка словно текла сквозь меня, а я думала о своей жизни... Но она казалась такой далекой и нереальной. Реальной была параша, макароны и пластиковая чашка воды дважды в день... да еще надежда, что человек с микрофоном будет доволен моим поведением... что я понравлюсь ему.

— М-м... — протянул я. — Вы ему понравились.

— Почему вы так думаете? — спросила она, и я увидел, что эта мысль ей приятна, что она до сих пор хочет, чтобы похититель похвалил ее, пусть она и была теперь свободна.

— Думаю, — сказал я, — что, если бы вы взаимно ненавидели друг друга, он не стал бы рисковать ради второго выкупа. Он был весьма склонен прекратить это невыгодное дело. Мне кажется, у него просто не было сил убить вас... потому, что вы понравились ему. — Я увидел потаенную улыбку в ее глазах и решил на будущее растолковать ей все до конца. Плохо дело, если она еще и влюбится в своего похитителя постфактум. Или придумает его себе.

— Понимаете, — сказал я, — он причинил много страданий вашему отцу и украл почти миллион фунтов у вашей семьи. Слава богу, что вы ему понравились, но ангелом он от этого не стал.

— О!.. — Она отчаянно, очень по-итальянски всплеснула руками. — Почему вы всегда такой... такой чуткий?

— Из-за шотландских предков, — сказал я. — Они были народом суровым и умели сдерживать свои горячие головы. И их кровь превалирует и портит все дело, когда испанская четверть моей кровушки пытается взыграть.

Она, чуть ли не смеясь, склонила голову набок.

— Вы никогда еще столько о себе не рассказывали.

— Подождите, еще не то услышите.

— Вы не поверите, — глубоко вздохнув и потянувшись, сказала она, — но я в конце концов начинаю чувствовать себя абсолютно в порядке.

## Глава 9

Июль тихо ушел и унес с собой нудные дожди, и с грозами ворвался август. В ту неделю в лондонском офисе работы было мало, но зато в Италии много чего произошло.

Пучинелли звонил дважды сказать, что все по-прежнему, но в третий возбужденно сообщил, что данное Ченчи объявление о награде принесло результаты. Текст объявления и портреты похитителей были развешаны во всех общественных местах в Болонье и по всей провинции. Какая-то женщина позвонила самому Паоло Ченчи и сказала, что знает, где находится часть выкупа.

— Синьор Ченчи сказал, что она говорила весьма злорадно. Она сказала, что пусть «он» потеряет свои деньги. Но кто такой этот «он», она не сказала. В любом случае мы с синьором Ченчи завтра утром поедем в то место, на которое она указала, и, если мы найдем деньги, он отправит ей вознаграждение. На адрес маленького, средней паршивости отеля. Мы отыщем эту женщину и допросим ее.

На следующий вечер он был уже не в таком радужном настроении.

— Правда, мы нашли кое-какие деньги, — сказал он. — Но, к несчастью, не слишком много, если подумать обо всей сумме.

— И сколько?

— Пятьдесят миллионов лир.

— Это... — я быстренько подсчитал в уме, — около двадцати пяти тысяч фунтов. М-м... Я бы сказал, доля одного из бандитов, причем не главного.

— Согласен.

— Где ты нашел деньги?

— В камере хранения на вокзале. Женщина назвала синьору Ченчи номер ячейки, но у нас не было ключей. Зато был специалист, который эту ячейку вскрыл.

— Значит, кто бы их там ни оставил, он все еще думает, что они на месте?

— Да. Они действительно на месте, но мы сменили код замка. Если кто попытается ячейку вскрыть, ему придется просить другой ключ. Тогда мы его и возьмем. Мы устроили хорошую западню. Деньги лежат в мягкой дорожной сумке с «молнией». Номера банкнот совпадают с теми, что на фотографиях. Это, вне всякого сомнения, часть выкупа. Синьор Ченчи отослал вознаграждение в пять миллионов лир, и мы попытаемся задержать женщину, когда она за ними придет.

Однако мы с ним оба разочарованы, что нашли так мало денег.

— Это лучше, чем ничего, — сказал я. — Расскажи, как успехи.

С «горячими» деньгами обычно поступают двумя способами, из которых самый простой-запрятать свою долю где-нибудь, пока не минет самая острая фаза поисков. Жулики определяют срок безопасности весьма вольно — от месяца до нескольких лет, а потом очень осторожно тратят деньги подальше от дома, обычно на то, что потом можно было бы сразу же перепродать.

Второй, более хитрый способ обычно используется при большом количестве денег. «Горячие» деньги сдают в какой-нибудь притон, профессионалу, который купит их за две трети их номинальной стоимости и наживется, сплавляя их пачками ничего не подозревающей публике через маклеров в казино, на рынках, ярмарках, на скачках, везде, где из рук в руки быстро переходит большое количество наличных. К тому времени, когда «горячие» деньги вернутся в широко раскинувшие свои филиалы банки, источник их уже не определить.

Какая-то часть миллионов Паоло Ченчи — около трети — могла пойти в такое «отмывание», что-то могло быть поделено между членами шайки, и кто знает, сколько их. Часть могли потратить авансом на различные расходы, к примеру, на аренду пригородного дома. Расходы на удачное похищение всегда высоки, и выкуп никогда не идет в доход целиком. И все равно, несмотря на риск, это самый быстрый из известных путей заработать состояние. Тем более в Италии, где шанс быть выслеженным и похищенным достигает процентов пяти.

В стране, где женщина не может пройти по улице с сумкой в руке из боязни, что эту сумку порежут воры или вырвут мотоциклисты, похищения людей рассматриваются как жизненные реалии. Нечто вроде язвы.

Пучинелли позвонил двумя днями позже. Настроение у него было хорошее.

Он сообщил, что за женщиной, получившей вознаграждение, проследили до самого ее дома, не вызывая подозрений. Оказалось, что она жена человека, отсидевшего в тюрьме два срока за нападения на спиртовые склады. Соседи говорят, что он ухлестывает за девушками, а жена у него чертовски ревнива. Пучинелли считал, что арест подозреваемого и обыск особого труда не составят.

На следующий вечер он позвонил и сообщил, что при обыске в кармане его пиджака нашли талон на ячейку в камере хранения. Подозреваемого звали Джованни Санто. Теперь он сидел в камере, и информация из него перла, как лава из вулкана.

— Дурак он, — пренебрежительно сказал Пучинелли. — Мы сказали ему, что он загремит в тюрьму на всю жизнь, если не будет сотрудничать с нами, и он перепугался до смерти. Он назвал нам имена всех похитителей. Всего их семеро. Двух мы уже, естественно, взяли, теперь Санто. Сейчас пошли брать трех остальных.

— А Джузеппе? — спросил я, когда он замолчал.

— Джузеппе, — неохотно ответил он, — не из них. Джузеппе — седьмой. Он был главным. Набирал остальных. Все они прежде уже совершали преступления. Санто не знает ни настоящего имени Джузеппе, ни откуда он родом, ни куда он уехал. Боюсь, что в этом Санто не врет.

— Ты прямо чудеса творишь, — сказал я. Он скромно кашлянул.

— Мне повезло. Эндрю... это только между нами... я должен признать, что разговоры с тобой для меня очень полезны. Когда я говорю с тобой, мне все становится понятнее. Странно.

— Продолжай в том же духе, — ответил я.

— Да уж! Это дело приятное.

Он позвонил через три дня, чтобы сообщить, что теперь все шесть бандитов под стражей и что найдено еще сто миллионов из денег Ченчи.

— Мы также записали голоса всех шестерых, сделали отпечатки голосов и проанализировали их, но ни один из них не похож на голос на пленке. И ни один из бандитов не похож на того человека, которого ты видел, — того, с фоторобота.

— Джузеппе, — сказал я. — На записях — его голос.

— Да, — мрачно согласился Пучинелли. — Никто из них прежде его не знал. Он подцепил одного в баре, а тот привел остальных пятерых. Мы предъявим обвинение всем шестерым, это несомненно, но без Джузеппе все это бессмысленно.

— М-м... — Я помолчал. — Энрико, это правда, что некоторые из студентов, которые в своей горячей юности вступали в «Красные бригады», выросли из этого и стали обычными добропорядочными гражданами?

— Слышал о таком, но они, конечно же, не распространяются о своем прошлом.

— Хорошо... просто меня осенило пару дней назад, что Джузеппе мог узнать о технике похищения, еще будучи студентом, от членов «Красных бригад». И даже сам состоял в них.

— Твоя картинка для «Айдентикит» не подходит ни под одно описание преступника, — с сомнением сказал Пучинелли.

— Я просто подумал, может, стоит показать фоторобот бывшим студентам примерно такого же возраста, скажем, двадцати пяти — сорока лет, на каких-нибудь студенческих встречах? Хоть слабый, да шанс.

— Попробую, — сказал он. — Но, я уверен, ты знаешь, что «Красные бригады» построены по принципу малых ячеек. Люди из одной ячейки не опознают человека из другой, потому что никогда его не видели.

— Я знаю об этом и понимаю, что шансов на успех мало, и на это уйдет много труда, может быть, пустого.

— Я подумаю.

— Ладно.

— Все университеты закрыты на летние каникулы.

— Да, — сказал я. — Но осенью...

— Я подумаю, — повторил он. — Доброй ночи, друг. Спокойного тебе сна.

Алисия узнала от отца о том, что нашли часть выкупа и взяли шестерых похитителей.

— О... — бесцветно сказала она. — Но вашего человека с микрофоном среди них нет.

— О! — Она виновато посмотрела на меня, услышав, как и я, в собственном голосе еле заметное облегчение. Мы сидели у Попси в крошечном тенистом садике, где на лоскутке травы теснились четыре шезлонга, а каменная стена ничуть не мешала видеть окружавшие двор с трех сторон конюшни. Мы пили кофе со льдом — после гроз пала жара, — позванивая кубиками льда, а лошади вежливо наблюдали за нами, высовывая морды из денников поверх низких дверей.

Я напросился к ним в свой выходной. Ни Попси, ни Алисия не имели ничего против. Когда я приехал, я застал одну Попси — во дворе, как обычно.

— Привет, — сказала она. — Извините, что мокро. — Она стояла в зеленых резиновых сапогах, со шлангом в руке, поливая заднюю ногу большой гнедой лошади. Боб держал лошадь за голову. Она тоскливо посмотрела на меня. Вода потоком стекала по двору в канаву.

— У нее ноги, — сказала Попси, словно это все объясняло.

По мне, у нее были все четыре ноги. Я едва удержался, чтобы не ляпнуть этого вслух.

— Алисия пошла по магазинам, — сказала Попси. — Это ненадолго.

Она похлопала прочь и завернула кран, бросив шланг возле него.

— Пока хватит, Боб, — сказала она. — Пусть Джеймс свернет шланг.

— Она вытерла руки о брюки и ярко полыхнула на меня зелеными глазами.

— Знаете, а она ездит, — сообщила Попси, когда Боб повел гнедую в стойло, — но только в Даунсе. Она приезжает туда и уезжает вместе со мной на «Лендровере». Мы не обсуждаем это. Таков распорядок дня.

— А как она в остальном?

— Я бы сказала, намного веселее. — Попси широко улыбнулась и слегка похлопала меня по плечу. — Я просто не понимаю, как такой хладнокровный тип может вернуть кого-то к жизни.

— Я не хладнокровный, — обиделся я.

— Да? — Она окинула меня насмешливым взглядом. — Да вы прямо железный. Вы мало улыбаетесь. Вы не пугаете... но я уверена, что если попытаетесь, то можете испугать.

Я покачал головой.

— Вы когда-нибудь напиваетесь?

— Нечасто.

— Скорее никогда. — Она показала на кухню. — Хотите выпить? Сейчас чертовски жарко.

Мы вошли в прохладное нутро дома. Она стряхнула на пороге сапоги, прямо в коричневых носках пошла на кухню и принесла из холодильника белого вина.

— Я прямо сейчас готова поспорить, — говорила она, наливая вино, что вам никогда не приходилось беспомощно хихикать, петь вульгарные песенки или... в общем, садиться в лужу.

— Часто.

«Да-а?» — сказал ее взгляд. Она грузно уселась на стул, положив ноги на другой.

— Ну, иногда, — сдался я.

Она задумчиво отпила вина.

— Ну и что вас заставляет хихикать?

— Ох... ну, как-то раз я был при одной итальянской семейке во время расследования похищения, и они все вели себя как герои мыльной оперы — говорили на повышенных тонах, и это было неприятно. Я время от времени уходил наверх, чтобы удержаться от смеха... меня все время охватывали приступы этого ужасного хихиканья, хотя само-то дело было смертельно опасным. Мне было невероятно трудно. У меня все мускулы лица болели от усилий сохранять спокойное выражение.

— Прямо как когда хочется расхохотаться в церкви, — кивнула Попси.

— Именно так.

Мы потягивали холодное вино и дружески рассматривали друг друга, а через пару минут появилась Алисия с полной сумкой всяческой бакалеи и приветливой улыбкой. Щеки ее наконец-то порозовели — казалось, в ней возродилась прежняя девочка. Даже посадка головы изменилась — к ней вернулось самоуважение, и спину она теперь держала прямо.

При виде ее я поднялся и поцеловал ее в щеку, а она поставила сумку на стол и обняла меня.

— Привет, — сказала она. — Заметьте, пожалуйста, я ходила в магазин. Уже третий раз. Теперь мы снова вернулись к делам... не говоря уж о том, что никакой нервотрепки.

— Потрясающе.

Она налила себе немного вина, и мы втроем мирно съели ленч. А потом, когда Попси пошла в свой офис поработать с бумагами, я в саду рассказал Алисии о новых арестах.

— Думаете, они поймают его... того, с микрофоном? — спросила она.

— Он называл себя Джузеппе, — сказал я, — хотя почти наверняка его зовут по-другому. Шесть бандитов знали его под именем Джузеппе и больше ничего. Я думаю, он хладнокровный и умный человек, и боюсь, Пучинелли ни его, ни основную часть выкупа за вас не найдет.

Она немного помолчала, а затем, сказала:

— Бедный папа. Бедные все мы. Мне так нравился дом в Миконосе... там было столько света, рядом сапфировое море... Папа говорит, что возвращенных денег не хватит, чтобы сохранить его. Говорит, что он отложил его продажу просто потому, что надеется... но ведь дело не просто в стоимости дома, есть еще расходы на содержание... мы платим два или три раза в год. Этот дом и прежде был для нас роскошью. — Она помолчала. — Это часть моего детства. Часть моей жизни.

— И Джузеппе отнял ее, — сказал я.

Она вздрогнула и в конце концов кивнула.

— Вы правы.

Мы выпили кофе со льдом. Время спокойно ползло себе.

— Я подумала о том, чтобы на следующей неделе "выступить на скачках.

В Брайтоне. Майк Ноланд выпускает там много лошадей, поскольку обычно тренирует их в Суссексе, а там живет много владельцев лошадей. Я могу поехать и поговорить с ним... показать ему, что я еще жива.

— А если я поеду с вами, — спросил я, — это ничего?

Она улыбнулась все еще наблюдающим за нами лошадям.

— Ничего.

— Когда?

— В среду.

Я подумал о расписании дежурств.

— Я улажу, — сказал я.

Джерри Клейтон с видом страдальца согласился подежурить за меня с четырех до полуночи, и я рано утром поехал в Ламборн за Алисией, задержавшись, только чтобы выпить кофе и выслушать бодрое напутствие от Попси перед трехчасовой поездкой в Брайтон.

— Меня бы подвезли, — сказала Алисия. — Вам незачем было делать такой огромный крюк.

— Конечно, — ответил я. Она вздохнула, но вроде бы не с сожалением.

— Полдюжины тренеров или жокеев поедут отсюда в Брайтон.

— Господь им навстречу.

— Так что меня все равно подвезут до дому.

Я искоса глянул на нее.

— Я повезу вас, если вы не дадите категорического отказа.

Она не ответила, просто улыбнулась. Мы поехали в Брайтон и по дороге разговаривали о многих вещах, для которых раньше не хватало душевного спокойствия, — о том, что нам нравится или не нравится, о различных местах, книгах и людях, о королях и капусте.

Я впервые видел ее в юбке, если, конечно, не считать той ночной рубашки, которую я натянул на нее, пока она была без сознания. Вид ее худенького нагого тела невольно встал у меня перед глазами. Честно говоря, приятное воспоминание. Для Брайтона она оделась в опрятное платье светло-кофейного цвета, а под короткими кудряшками сверкали большие золотые серьги.

Ее появление на ипподроме было встречено с ошеломляющей радостью каждый норовил обнять ее так, чтобы аж кости затрещали. Она много раз представляла меня, но никто не обращал на меня внимания. Все смотрели только на нее, с любопытством — но и с любовью, — пожирая ее глазами.

— Алисия! Как здорово!

— Алисия! Невероятно!

— Алисия! Чудесно... сногсшибательно... замечательно: чертовски здорово...

Ей нечего было сомневаться в том, что владельцы лошадей Майка Ноланда заметят ее возвращение. По крайней мере четыре пары с широкими улыбками заверили ее в том, что они просто горят желанием видеть ее в седлах их коней, как только она войдет в форму. Сам Майк Ноланд, крупный человек лет пятидесяти, сказал, что пора кончать возиться с конями Попси и поработать с его двухлетками. А в небрежных приветствиях проходящих мимо пестро разодетых жокеев слышалась искренняя радость.

— Привет, Алисия, как дела?

— Как поживаешь?

— Отлично, рад снова тебя видеть!

— Надевай сапоги, Ченчи!

Их откровенное товарищеское дружелюбие много для нее значило. Я видел, что дурные предчувствия, связанные с этим выездом, с каждой минутой исчезали, сменяясь уверенностью в том, что она вернулась домой. Но она все равно держала меня рядом, часто поглядывая на меня, словно проверяя, тут ли я, и не делала ни шагу без меня.

Самих скачек я, почитай, и не видел. Она тоже, поскольку вокруг так и теснились люди, желающие поговорить. День для меня оборвался сообщением, переданным по громкоговорителю после четвертого заезда.

— Мистер Эндрю Дуглас, прошу вас пройти в офис распорядителя скачек.

Мистер Эндрю Дуглас, прошу вас пройти в офис распорядителя скачек.

Алисия со встревоженным видом сказала, что покажет мне, где тут офис, и объяснила, что так почти всегда сообщают дурные новости.

— Надеюсь, что это... не о папе, — сказала она. — Попси вызвала бы вас так... чтобы не пугать меня...

Мы быстро пошли в офис распорядителя, отмахиваясь от непрекращающихся приветствий и улыбок. С каждым шагом Алисия все больше беспокоилась, но, когда мы прибыли, сам распорядитель отмел ее страхи.

— Мне очень жаль, мистер Дуглас, — сказал он мне, — но у меня для вас дурные новости. Не позвоните ли по этому номеру? — Он протянул мне листок бумаги. — С вашей сестрой случилось несчастье. Мне очень жаль.

— Ой! — тихо воскликнула Алисия, не зная, обрадоваться ей или испугаться, и я успокаивающе положил ей руку на плечо.

— Тут рядом есть телефон, — сказал распорядитель и показал на маленький отгороженный закуток в дальнем конце комнаты. — Позвоните по тому аппарату. Как я рад снова видеть вас, мисс Ченчи!

Она рассеянно кивнула и пошла за мной.

— Мне так жаль... — сказала она. Я покачал головой. У меня не было сестры. Номер на листке бумаги был телефоном офиса. Я набрал номер, и мне ответил Джерри Клейтон.

— Это Эндрю, — сказал я.

— Слава Богу. Мне тут пришлось наврать с три короба, прежде чем они раскачались вызвать тебя.

— Что стряслось? — Я изобразил соответствующее случаю волнение.

Он помолчал.

— Тебя могут подслушать?

— Да.

Сам распорядитель вполуха слушал меня, а Алисия так вообще в оба.

Два-три человека смотрели в мою сторону.

— Хорошо. Я и не ожидал комментариев. На пляже в Вест-Виттеринге похитили мальчика. Это где-то в часе езды от Брайтона по побережью. Давай дуй туда скорее и поговори с матерью. Ладно?

— Где она?

— В отеле в Брикуотере на Бич-роуд, бьется головой в стенку. Я пообещал ей, что через два часа мы ей кого-нибудь пришлем и займемся этим делом. Она не в себе, и толку от нее не добьешься. Мы получили звонок от Хоппи из «Ллойдз». Отец связался со страховой компанией и по цепочке дошел до нас. Он получил указания сидеть у телефона. Сейчас к нему едет Тони Вэйн.

Запишешь номер?

— Да, не бросай трубку. — Я нашарил ручку и какую-то бумажку. Давай.

Он продиктовал номер телефона отца ребенка.

— Его зовут Джон Неррити, — он произнес по буквам. — Имя ребенка Доминик. Мать зовут Миранда. Сын с матерью были в отеле одни, поехали на выходные, отец по делам остался дома. Все усек?

— Да.

— Уговори ее согласиться на вмешательство полиции.

— Да.

— Потом позвонишь? Жаль, что испортил тебе праздник.

— Выезжаю тотчас.

— Ни пуха.

Я поблагодарил распорядителя скачек и вышел из его офиса. Алисия с состраданием смотрела на меня.

— Мне нужно ехать, — извинился я. — Вас никто не подбросит до Ламборна? Может, Майк Ноланд?

Хотя она и сама раньше предлагала это, казалось, сейчас мысль об этом испугала Алисию, и она решительно помотала головой. В глазах ее стоял ужас.

— Нет, — пробормотала она. — Может, я поеду с вами? Пожалуйста... я не помешаю. Честное слово. Обещаю. Я могу помочь... вашей сестре.

— Вы никогда мне не мешаете, но взять вас с собой я не могу. — Я посмотрел сверху вниз на ее умоляющее лицо, такое откровенно беззащитное.

— Идемте к машине, подальше от всей этой толпы, и я все вам объясню.

Мы вышли из ворот, подошли к парковке, и я сказал:

— У меня нет никакой сестры. Аварии тоже не было. Я должен уехать по работе... похитили ребенка. Я должен ехать к его матери... потому, дорогая Алисия, мы должны отыскать Майка Ноланда. С ним вы будете в безопасности.

Вы хорошо его знаете.

На ее лице чувство вины мешалось с ужасом, ее трясло.

— Может, я успокою мать? Я могла бы рассказать ей... сказать, что ее ребенок вернется... как и я.

Я помедлил, понимая, что ее предложение вызвано ее нежеланием ехать домой с Майком Ноландом, но мне показалось, что в нем вообще-то есть смысл.

Может, Алисия и вправду поможет Миранде Неррити. Я глянул на часы.

— Миссис Неррити меня ждет, — нерешительно сказал я, но она перебила меня:

— Кто? Как вы сказали?

— Неррити. Миссис Миранда Неррити. Но...

У нее буквально упала челюсть.

— Но я же ее знаю, — сказала она. — Или, по крайней мере, встречалась... Ведь ее мужа зовут Джон Неррити, да?

Я в замешательстве кивнул.

— Их лошадь выиграла Дерби, — сказала Алисия. Я поднял голову. Лошади. Столько лошадей.

— Что такое? — спросила Алисия. — Почему вы такой... мрачный?

— Верно, — сказал я. Это был не совсем чтобы ответ. — Садитесь в машину. Я буду рад, если вы поедете со мной. Конечно, если вы на самом деле собираетесь ехать. Но весьма вероятно, что сегодня вечером мы в Ламборн не попадем. Ничего?

Вместо ответа она уселась на переднее сиденье и закрыла дверь. Я обошел машину и сел рядом. Когда я завел мотор и выехал из ворот, она сказала:

— Лошадь Неррити выиграла Дерби в прошлом году. Ординанд. Помните?

— М-м... — На самом деле я, конечно, не помнил.

— Лошадь была не особо выдающейся, — задумчиво сказала она, или, по крайней мере, никто ее таковой не считал. Конь был аутсайдером.

Тридцать три к одному. Но он выиграл и в этом году. — Она замолчала. Мне невыносимо думать об этом ребенке.

— Его зовут Доминик, — сказал я. — Выньте карту из «бардачка» и найдите кратчайшую дорогу в Чичестер.

Она потянулась за картой.

— Сколько ему лет?

— Не знаю.

Стоял золотой полдень. Мы поехали на запад через Суссекс и наконец прибыли в брикуотерский отель. Он стоял прямо на усыпанном галькой берегу у Вест-Виттеринга.

— Смотрите, — сказал я, нажимая на тормоз и стаскивая с себя галстук, — ведите себя как отдыхающая. В отель входите не торопясь. Разговаривайте со мной. И старайтесь не казаться взволнованной. Ладно?

Она озадаченно посмотрела на меня, потом поняла.

— Думаете... кто-нибудь следит?

— Обычно да, — строго сказал я. — Всегда нужно принимать во внимание, что кто-нибудь следит. Похитители оставляют наблюдателей, чтобы увериться, что не набежит полиция.

— О!

— Итак, мы тут отдыхаем.

— Да, — ответила она. — Выходим.

Мы, потягиваясь, вылезли из машины. Алисия отошла на несколько шагов от отеля посмотреть на Ла-Манш, прикрывая глаза рукой и говоря со мной через плечо:

— Пойти, что ли, поплавать...

Я обнял ее за плечи и немного постоял рядом с ней.

— Не забывай о медузах, — поддразнил ее я, и мы вошли в стеклянные двери отеля в широкий, заставленный креслами вестибюль. За столиком сидело несколько человек, а за полированной коричневой конторкой с надписью «Регистрация» туда-сюда расхаживала девушка.

— Привет, — с улыбкой сказал я. — Тут вроде бы остановились наши друзья. Миссис Неррити.

— И Доминик, — добавила Алисия.

— Верно, — спокойно ответила девушка. Она просмотрела список постояльцев. — Комната тридцать шесть... но они скорее всего еще на пляже.

Славный денек, не правда ли?

— Чудесный, — кивнула Алисия.

— А вы не могли бы позвонить в номер? — спросил я. — На всякий случай.

Девушка послушно повернулась к коммутатору и, к собственному удивлению, получила ответ.

— Возьмите трубку, — сказала она, положив трубку на конторку, и я с надлежащей улыбкой взял ее.

— Миранда? — спросил я. — Это Эндрю Дуглас.

— Где вы? — тихо спросила она полным слез голосом.

— Внизу, в отеле.

— Ох... поднимайтесь... я просто не могу вынести...

— Уже иду, — ответил я.

Девушка указала нам, куда идти. Мы добрались до комнаты с видом на море с двумя кроватями и отдельной ванной. Нам открыла Миранда Неррити.

Глаза у нее распухли, в руке она сжимала промокший носовой платок.

— Они сказали, — в промежутках между рыданиями говорила она, — тот человек в Лондоне сказал... вы вернете Доминика... он обещал... Эндрю Дуглас вернет его... он всегда добивается... не волнуйтесь... но как я могу не волноваться? О Господи... мой малыш... Верните его мне. Верните!

— Хорошо, — мягко сказал я. — Сядьте. — На сей раз я обнял за плечи не Алисию, а ее, и повел ее к одному из кресел. — Расскажите нам, что случилось. Тогда мы составим план, как его вернуть.

Миранда немного взяла себя в руки, с удивлением узнала Алисию и показала на листочек бумаги, лежавший на одной из кроватей.

— Мне передала его маленькая девочка, — сказала она сквозь слезы.

— Она сказала, что ее попросил какой-то дядя. О Боже... Господи...

— Сколько лет было девочке? — спросил я.

— Что? А... восемь... около этого... не знаю.

Алисия опустилась на колени возле Миранды, чтобы ее утешить. Ее собственное лицо снова было бледным и напряженным. Я взял листок, развернул его и прочел неуклюже отпечатанное послание:

«Твой ребенок у нас. Позвони своему старику. Пусть едет домой. Мы скажем ему, чего мы хотим. Никому ничего не рассказывайте, если хотите, чтобы ваш ребенок к вам вернулся. Не обращайтесь в полицию, иначе мы наденем ему пластиковый мешок на голову. Усекла?»

Я выпустил бумажку.

— Сколько Доминику лет? — спросил я.

— Три с половиной, — ответила Миранда.

## Глава 10

Миранде было двадцать шесть. У нее были длинные белокурые волосы, расчесанные на прямой пробор, и при других обстоятельствах она могла бы показаться красивой. Она все еще была в купальнике и махровом халате поверх него, ноги ее были в пляжном песке. Распухшие от слез глаза потускнели, словно затянутые пленкой, будто это могло оградить ее от страшной реальности. Она размахивала руками, словно для нее совершенно немыслимо было не делать хоть что-нибудь.

По привычке я носил с собой плоский футляр вроде портсигара, где, кроме прочего, лежали кое-какие таблетки. Я вынул футляр, открыл его и достал полоску таблеток в фольге.

— Выпейте одну, — сказал я, наливая в стакан воды и выдавливая таблетку из обертки.

Миранда покорно проглотила таблетку.

— Что вы ей дали? — спросила Алисия.

— Транквилизатор.

— Вы все время с собой их носите? — недоверчиво спросила она.

— Почти, — кивнул я. — Транквилизаторы, снотворное, аспирин, сердечные таблетки. На случай первой помощи.

Миранда выпила всю воду.

— У них в отеле есть служба сервиса? — поинтересовался я.

— Что? — рассеянно спросила она. — Да, наверное... Они скоро принесут ужин для Доминика. — Эта мысль снова заставила ее разрыдаться. Алисия обняла ее с совершенно расстроенным видом.

Я позвонил в службу сервиса, заказал крепкий, насколько только возможно, чай на троих. Печенье? Да, конечно. Уже несут, ответили мне. Вскоре в дверях появилась горничная с подносом. Я взял у нее поднос и поблагодарил за заботу.

— Миссис Неррити, выпейте, — сказал я, ставя поднос и наливая ей чаю. — И поешьте печенья. — Я налил чаю для Алисии. — Вы тоже выпейте, — сказал я.

Они совершенно автоматически ели и пили. Транквилизатор, кофеин и карбогидрат постепенно начали оказывать влияние на Миранду, боль притупилась, и она смогла описать то, что случилось.

— Мы сидели на песке... с ведерком и совком... строили замок. Он так любит строить замки... — Она замолчала и сглотнула комок в горле, слезы потекли по ее щекам. — Песок был мокрым, и я оставила наши вещи на гальке... полотенца, пляжный стульчик, коробку с ленчем из отеля, игрушки Доминика... Был чудесный жаркий день, без обычного ветра... я пошла посидеть на стульчике... я все время смотрела за ним, он был всего в тринадцати ярдах от меня... даже меньше, меньше... он сидел на корточках, играл с ведерком и совочком, строил замок... Я все время на него смотрела, правда, — ее голос сорвался на тонкий плач. Чувство вины, страшное и жестокое, снова пронзило ее.

— На берегу было много народу? — спросил я.

— Да, да... было так тепло... Но я смотрела на него, я все время его видела...

— И что случилось?

— Лодка...

— Что за лодка?

— Лодка загорелась. Я посмотрела на нее. Все смотрели. А затем... когда я обернулась... его там не было. Я не испугалась. Ведь и минуты не просило... я подумала, что он пошел посмотреть на лодку... я стала искать его... а затем подошла девочка и протянула мне записку... я прочла...

Воспоминание о том страшном мгновении накрыло ее волной. Чашка и блюдце задрожали у нее в руках, и Алисия забрала их.

— Я все кричала, звала его... бегала по берегу... я не могла поверить... ведь всего минуту назад я его видела... затем я пришла сюда... не знаю, как добралась... я позвонила Джону... бросила все вещи на пляже... на берегу...

— Когда будет высокий прилив? — спросил я.

Она непонимающе уставилась на меня — Этим утром... прилив только что ушел... песок был весь мокрый...

— А лодка? Где была лодка?

— На песке.

— Что это была за лодка? — спросил я.

— Прогулочный ялик, — растерянно сказала она. — Но при чем тут он?

Тут миллион прогулочных яликов.

Только вот этот миллион прогулочных яликов не загорается как раз тогда, когда похищают маленького ребенка. Весьма невероятное совпадение.

— Вы обе попейте-ка еще чаю, — сказал я. — Я схожу вниз и принесу с пляжа вещи. Затем позвоню мистеру Неррити...

— Нет, — забормотала Миранда. — Не надо! Не надо!

— Но мы должны.

— Он так разгневан, — жалобно сказала она. — Он... разозлен. Говорит, что... что я виновата... вы его не знаете... я не хочу с ним разговаривать... я не могу...

— Ладно, — сказал я. — Позвоню из другого места, не из этой комнаты. Вернусь быстро, как смогу. Вы вдвоем справитесь?

Алисия кивнула, хотя ее и саму трясло. Я спустился вниз и нашел телефон, втиснутый в закуток в холле у входа.

По телефону Джона Неррити ответил Тони Вэйн.

— Ты один? — спросил я.

— Нет. А ты?

— Да. Как дела?

— Бандиты сказали, что он получит ребенка в целости и сохранности... при определенных условиях.

— И каковы условия?

— Пять миллионов.

— Господи Иисусе! — воскликнул я. — А у него есть пять миллионов?

— Отель в Брикуотере был достаточно приличным местом, но отнюдь не тем, где живут миллионеры.

— У него есть лошадь, — прямо сказал Тони.

Лошадь. Ординанд, победитель в Дерби.

— Ординанд? — спросил я.

— А ты без дела не слоняешься. Да, Ординанд. Бандюги хотят, чтобы он тотчас же его продал.

— Как они ему об этом сказали?

— По телефону. Никаких записей, конечно же, пока нет. Он говорит, что это был грубый голос, сплошной сленг. Агрессивный. Угрожал.

Я рассказал Тони об отпечатанном письме.

— Тот же тип речи?

— Да. — Тони редко когда удерживался, чтобы не послать по матери то или это, так что подобная сдержанность всегда вызывала удивление. На самом деле он просто редко срывался в присутствии клиента. — Насколько я понимаю, эта лошадь — главное, чтобы не сказать единственное, имущество мистера Неррити. Он... м-м-м...

— Прямо осатанел? — понял я.

— Да.

Я слегка улыбнулся.

— Миссис Неррити даже слегка боится его.

— Неудивительно.

Я рассказал Тони о том, как произошло похищение, и подумал, что полиции стоит очень тщательно и быстро осмотреть этот ялик.

— Ты еще ничего не рассказал местным легашам? — Нет. Миранду придется уламывать. Я этим займусь. Что ты им со своей стороны сказал?

— Да ничего. Я растолковал мистеру Неррити, что без полиции мы ему помочь не сможем. Но ты же знаешь, что это такое.

— М-м. Я скоро тебе перезвоню.

— Ага.

Он положил трубку, а я неторопливо вышел из отеля, закатал брюки до колена и широкими шагами сбежал по каменистому берегу к песку. Как только я дотуда добрался, я снял ботинки и носки и неторопливо пошел по берегу, неся их в руках и наслаждаясь вечерним солнцем.

Вдоль берега на некотором расстоянии друг от друга стояли волноломы, черными короткими пальцами протягиваясь в море. Местами они подгнили и обросли ракушками и водорослями. Стульчик, полотенца и личные вещи Миранды одиноко лежали на гальке. Большинство других посетителей пляжа уже собрали вещи. А неподалеку у полурастоптанного песчаного замка до сих пор лежали красное пластмассовое ведерко и голубой совочек. Британская пляжная публика, подумал я, по-прежнему остается замечательно честной.

Обгоревшие остатки ялика были центром притяжения для немногочисленных оставшихся на пляже отдыхающих. Обшивка уже на дюйм погрузилась в завихрения вернувшегося прилива. Я шлепал по воде вокруг лодки, как один из любопытных, и как мог близко рассматривал ее остов.

Лодка была из фибергласса и во время пожара сплавилась. Снаружи не осталось сколько-нибудь разборчивого регистрационного номера, хотя алюминиевая мачта пережила пожар и по-прежнему указывала в небо, как восклицательный знак. Парус, на котором должны были быть опознавательные знаки, сгорел дотла и лежал кучкой пепла у ее основания. Что-нибудь среди этих обугленных остатков могло бы помочь — но прилив неумолимо приближался.

— Может, вытащим ее на гальку? — предложил я какому-то человеку, который, как и я, бродил по воде вокруг лодки. Он пожал плечами.

— Это не наше дело.

— А в полицию звонили? — спросил я.

Он снова пожал плечами.

— Без понятия.

Я подошел к лодке с другой стороны и попытался поговорить с более ответственным с виду человеком, но он тоже только покачают головой и пробормотал что-то насчет того, что уже все равно поздно, зато два четырнадцатилетних подростка, услышавшие наш разговор, сказали, что помогут, если нужно.

Ребята были сильные и веселые. Они приподняли лодку, поднатужились и легко вырвали ее из песка. Киль скользнул по дну, оставив глубокий след, и мы, взявшись за лодку с двух сторон, вытащили ее на гальку. Ребята сказали, что там ее прибоем не смоет.

— Спасибо, — сказал я.

Они просияли. Мы стояли руки в боки, любуясь сделанным делом. Затем ребята сказали, что им пора домой ужинать, и вприпрыжку побежали прочь. Я забрал ведерко и совочек, собрал все вещи Миранды и отнес их в ее комнату.

И у нее, и у Алисии вид был не ахти, но в моем присутствии Алисии явно стало легче. Я ободряюще обнял ее и сказал Миранде:

— Мы собираемся вызвать полицию.

— Нет! — в ужасе воскликнула она. — Нет... нет...

— М-м... — Я кивнул. — Поверьте мне, это к лучшему. Люди, похитившие Доминика, не хотят его убивать, они хотят продать его вам целым и невредимым. Вот за это и держитесь. Полиция в данном случае будет весьма полезна, а мы сможем все устроить так, чтобы похитители ничего не узнали. Я это сделаю. Полицейские спросят, что было на Доминике на пляже, а если у вас есть фотография, это вообще будет здорово.

Она заколебалась и нерешительно проговорила:

— Джон сказал: «Сиди тихо, ты и так много натворила:»

Я небрежно взял трубку и набрал номер ее мужа. Снова ответил Тони.

— Это Эндрю.

— Ага. — Напряжение в его голосе исчезло — он ожидал, что позвонят похитители.

— Миссис Неррити согласна проинформировать полицию о приказе ее мужа.

— Тогда давай. Он понимает, что мы не можем работать для него без этого. Он... ну... не хочет, чтобы мы оставили его. Он только что решился, когда услышал телефонный звонок.

— Хорошо. Не вешай трубку. — Я повернулся к Миранде:

— Ваш муж говорит, что мы можем обратиться в полицию. Хотите с ним поговорить?

Она отчаянно замотала головой.

— Ладно, — сказал я Тони. — Принимайся за дело. Перезвоню попозже.

— Что было на ребенке? — спросил он. Я повторил вопрос Миранде, и та, в промежутках между всхлипами, сказала, что красные плавки. Маленькие махровые плавочки. Ни тапочек, ни рубашечки... жарко было. Тони хрюкнул и дал отбой. Я же неторопливо, как йог, попросил Миранду одеться и поехать со мной. Неуверенно, робко и пугливо она тем не менее послушалась и вышла из отеля в шарфе и темных очках между мной и Алисией. Они с Алисией сели на заднее сиденье, и мы втроем поехали в сторону Чичестера. Сделав необходимый крюк, чтобы проверить, нет ли «хвоста», и обнаружив, что все чисто, я остановился спросить направление, и подъехал к главному полицейскому управлению. Припарковался поблизости, но не на виду, за углом. В управлении я спросил, где тут старший дежурный офицер, и объяснил главному инспектору и следователю из отдела, как обстоят дела.

Я показал им документы. К счастью, один из них слышал о работе «Либерти Маркет». Угрожающее послание похитителей совершенно ошарашило их, и они смотрели на него пустыми растерянными глазами, однако быстро поняли все насчет сгоревшего ялика.

— Мы сейчас же туда поедем, — сказал старший инспектор, потянувшись к телефону. — Насколько я знаю, никто еще ничего не сообщал.

— Да, пошлите туда кого-нибудь одетых под моряков, — сказал я. Не позволяйте им вести себя как полицейским, это будет опасно для ребенка.

Старший инспектор, нахмурившись, убрал руку с телефона. Похищение для Англии сравнительно редкий случай, так что мало кто из местных полицейских имеет в этом хоть какой-то опыт. Я повторил, что угроза убить Доминика действительно реальна и что во всем деле именно это следует помнить в первую очередь.

— У похитителей адреналин в крови бурлит, и они легко пугаются, сказал я. — Если им угрожает опасность попасться, вот тогда они убивают... и хоронят... жертвы. Доминик на самом деле в смертельной опасности, но, если мы будем осторожны, мы вернем его.

После некоторого молчания офицер из отдела расследований, человек примерно моих лет, сказал, что они должны позвонить своему начальнику.

— Сколько времени это займет? — спросил я. — Миссис Неррити сидит в моей машине со своей приятельницей. Не думаю, что она выдержит слишком долгое ожидание. Она очень расстроена.

Они закивали. Позвонили. Осторожно все объяснили. Судя по их лицам, начальник примчится в офис минут через десять.

Детектив-суперинтендант Иглер был прирожденным полицейским шпиком.

Хотя я и ожидал его прихода, я едва заметил вошедшее в комнату худое, безобидное с виду существо. У него были редеющие волосы, сквозь которые проглядывала лысина, из воротника плохо сидевшей рубашки торчала тощая шея. Его поношенный костюм висел на нем как на вешалке, вид был какой-то слегка виноватый. И лишь когда оба полицейских вытянулись при его приходе, я с удивлением понял, кто он такой.

Он пожал мне руку, хотя не очень крепко, уселся своим тощим задом на край огромного рабочего стола и попросил меня представиться. Я протянул ему одну из наших фирменных визиток с моим именем. Он неторопливо и без комментариев набрал номер телефона вашего офиса и поговорил, как я полагал, с Джерри Клейтоном. По его лицу было не понять, что именно сказал ему Джерри, он просто ответил «спасибо» и положил трубку.

— Я изучал другие случаи, — сказал он прямо и без преамбулы, Лесли Уайта... и прочие, где дело кончилось плохо. Мне такие проблемы на моем участке не нужны. Я буду прислушиваться к вашим советам, и если они мне покажутся приемлемыми, я им последую. Больше ничего сказать не могу.

Я кивнул и снова предложил послать якобы моряков посмотреть на лодку.

Он сразу же согласился и велел одному из своих подчиненных переодеться, взять с собой еще кого-нибудь и сейчас же отправляться.

— Что дальше? — спросил он.

— Может, вы поговорите с миссис Неррити в моей машине, а не здесь?

Мне кажется, что не надо, чтобы ее видели в полицейском участке. Я думаю даже, что мне не надо вести вас прямо к ней. Может, я вас где-нибудь перехвачу? Некоторые считают, что ни к чему осторожничать, но похитители весьма подозрительны, так что никогда нельзя быть уверенным. Он согласился и вышел прежде меня, предупредив своих коллег о том, чтобы они никому ничего не рассказывали.

— Тем более до того, как будет объявлен запрет на публикацию, добавил я. — Вы можете погубить ребенка. Я серьезно.

Они горячо закивали, а я отправился к машине, где нашел обеих девушек в полуобморочном состоянии.

— Мы тут кое-кого подберем, — сказал я. — Он полицейский, но совершенно на него не похож. Он поможет вернуть Доминика в целости и сохранности и поймать похитителей.

Я внутренне вздохнул — уж очень бодрый был у меня голос, но если я хотя бы чуточку не успокою Миранду, то я вообще ничем ей не помогу. Мы остановились на перекрестке у церкви и подобрали Иглера. Он молча нырнул в машину и сел на переднее сиденье.

Я снова немного покружил по городу, высматривая «хвост», но, насколько я мог видеть, похитители не рискнули следить за нами. Через несколько миль я остановился на стоянке на обочине деревенской дороги, и Иглер попросил Миранду снова описать этот ужасный день.

— Который был час? — спросил он.

— Я не уверена... После ленча. Мы съели ленч.

— Где был ваш муж, когда вы ему позвонили?

— В своем офисе. Он всегда там бывает около двух часов дня.

Мирайда была измотана и готова того гляди снова удариться в слезы.

Иглер, которому приходилось задавать вопросы через неудобный барьер передних сидений, попытался ее подбодрить, отечески погладив по руке. Она поняла его намерение и заплакала еще горше, захлебываясь слезами при рассказе о таких подробностях, как красненькие плавочки, карие глазки, нежные волосы, босые ножки, загорелая кожа без шрамиков... две недели у моря... собирались домой в субботу...

— Ей придется сегодня вечером поехать к мужу, — объяснил я Иглеру, и, хотя он и кивнул, Миранда горячо запротестовала.

— Он так зол на меня... — скулила она.

— Вы ничего не могли поделать, — сказал я. — Похитители выжидали момента, наверное, неделю или больше. Как только ваш муж поймет...

Но Миранда покачала головой и сказала, что я сам ничего не понимаю.

— Эта лодка, — задумчиво спросил Иглер, — та, которая сгорела... в остальные дни она тоже была на берегу?

Миранда рассеянно посмотрела на него, словно вопрос был неважным.

— Последние несколько дней было так ветрено... мы мало бывали на берегу. С самых выходных до сегодняшнего дня... Мы по большей части играли у бассейна, но Доминик не любит его, потому что там нет песка.

— В отеле есть бассейн? — спросил Иглер.

— Да, но прошлую неделю мы все время сидели на берегу... Все было так просто, только Доминик и я. — Она захлебывалась рыданиями, ее трясло.

Иглер коротко глянул на меня.

— Мистер Дуглас, — сказал он Миранде, — говорит, что вы получите его обратно целым и невредимым. Мы все должны держаться спокойно, миссис Неррити. Спокойствие и терпение, в этом все дело. Вы перенесли страшное потрясение, я даже и не пытаюсь преуменьшить его, но сейчас мы должны думать о мальчике. Спокойно думать, ради его же благополучия.

Алисия переводила взгляд с меня на Иглера.

— Вы оба одинаковы, — прямо сказала она. — Вы оба видели столько страданий... столько горя. Вы оба знаете, как помочь людям держаться... Это делает невыносимое... терпимым.

Иглер с легким изумлением посмотрел на нее, и я совершенно без причины подумал, что одежда на нем так болтается из-за того, что он недавно резко похудел.

— Алисия сама была похищена, — объяснил я ему. — Она много об этом знает. — Я вкратце описал ему все, что произошло в Италии, и упомянуло таком совпадении, как лошади.

Он совершенно по-холмсовски подобрался.

— Вы уверены, что это что-то значит?

— До случая с Алисией я работал в Италии над другим делом, когда семейство продало свою долю во владении ипподромом, чтобы собрать выкуп.

— Значит, вы полагаете... это... след? — уставился на меня он.

— Боюсь, да.

— Почему «боюсь»? — спросила Алисия.

— Он имеет ввиду, — сказал Иглер, — что все три похищения организовал один и тот же преступник. Кто-то, причастный к миру скачек. Следовательно, он знает, куда бить. Я прав?

— Точно, — согласился я, обращаясь прежде всего к Алисии. — Выбор жертвы часто является основным ключом к установлению личности похитителя. В смысле, чтобы риск себя оправдал, большинство похитителей заранее удостоверяются, что семья или бизнес жертвы реально могут дать им жирный кусок. Конечно, каждая семья заплатит все, что может, но риск при любом выкупе большом ли, малом ли — одинаков. Потому имеет смысл рисковать только ради крупного куша. К примеру, если знать, что ваш отец гораздо богаче, чем родители большинства других жокеев — девушек или парней.

Алисия не могла оторвать взгляда от моего лица.

— Знать... что у владельца Ординанда есть сын? — Она осеклась, не закончив фразы, пораженная внезапной мыслью.

— Да, — сказал я.

Она сглотнула комок.

— Тренировка хорошей или плохой лошади стоит одинаково. То есть я ясно поняла, что вы имеете в виду.

Казалось, Миранда не слушает нас, но слезы в ее глазах начали высыхать, словно буря наконец прошла.

— Я не хочу сегодня вечером возвращаться домой, — тихо сказала она. — Но если... Алисия, вы со мной не поедете?

По лицу Алисии я понял, что ей меньше всего этого хотелось бы, и ответил за нее:

— Нет, миссис Неррити, это вряд ли хорошая мысль. Есть у вас сестра... или мать... те, кого вы любите? Кого любит ваш муж?

Ее ядовитый взгляд лучше любых слов поведал мне о нынешнем состоянии ее замужества, но после короткого молчания она тихо вымолвила:

— Думаю... мама.

— Хорошо, — отечески одобрил Иглер. — А теперь, дамы, подождите пару минут, пока я немного прогуляюсь с мистером Дугласом.

— Мы будем на виду, — сказал я. У них все равно был испуганный вид.

Мы вышли из машины. По дороге я оглянулся и ободряюще помахал им рукой.

— Очень расстроена, — заметил Иглер, когда мы шли прочь, — но если повезет, она вернет ребенка. Не то, что в тех случаях, которые приходилось видеть мне. Маленьких детей совершенно случайно похищали и убивали маньяки... часто сексуальные. А матери... Совершенно сломленные. Раздавленные.

И часто мы даже знали этих маньяков. Знали, что однажды они совершат что-нибудь ужасное. Убьют кого-нибудь. Мы часто арестовывали их через день после того, как находили тело. Но предотвратить убийства не могли. Мы же не можем их все время держать под замком так, на всякий случай. Эти люди — просто кошмар. Как раз сейчас у нас такой поблизости имеется. Бомба замедленного действия. И где-то какой-нибудь несчастный ребенок катается на велосипеде или просто гуляет — не к месту и не ко времени. Ребенок какой-нибудь женщины. И вот что-то щелкает у психа в голове. Никогда не узнаешь почему. Что-нибудь незначительное. И крыша поехала. Потом они даже не помнят, что именно сделали. Как будто и не было ничего.

— Да уж, — сказал я. — Это похуже похитителей. С ними всегда есть надежда.

По ходу своих размышлений вслух он несколько раз искоса глянул на меня — закрепляет впечатление, подумал я. Я делал то же самое, чтобы понять, чего от него ожидать — хорошего или дурного. Иногда кто-нибудь из «Либерти Маркет» напарывался на полицейского, который думал, что мы только досадная помеха, посягающая на их ревниво охраняемые охотничьи угодья, но в целом они нас терпели — ведь если хочешь разобраться в кораблекрушении, вызови водолаза.

— Что такого вы хотите мне рассказать, чего не надо слышать этим двум девушкам? — спросил он.

Я слегка улыбнулся — этот человек заслуживал того, чтобы я взял назад свое мнение насчет полиции.

— Тот, кто похитил Алисию, — сказал я, — нанял местное дарование.

А тот притащил еще пятерых. Карабинеры арестовали всю шестерку, но главарь испарился. Он называл себя Джузеппе, как и мы будем его теперь звать. Мы сделали фоторобот и распространили по всей провинции. Однако результатов никаких. Если хотите, я дам вам копию. — Я помолчал. — Я понимаю, что это дело рискованное. Возможно, это, в смысле лошади, может быть просто совпадением.

Иглер наклонил голову набок.

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Верно. И еще нынешний ультиматум...

— В нем ничего итальянского, а? — Вид у Иглера был добродушный. Но вот местные... Как раз подходящий стиль для тутошних, не правда ли?

— Да уж.

— Прямо так и видишь итальянца, который стоит за спиной у местного бандюги и говорит на ломаном английском: «Скажи ей позвонить мужу и ничего не говорить полиции». — По лицу его скользнула улыбка. — Но это все, как говорится, предположения.

Мы одновременно повернули и зашагали к машине.

— Эта девушка-жокей все еще немного дерганая, — сказал он.

— Это все последствия похищения. Некоторые всю жизнь потом боятся людей.

— Бедная девочка, сказал он, как будто и не думал прежде, что свобода — это тоже проблема. Обычно стражей порядка больше занимают бандиты, а не жертвы.

Я объяснил, почему с Джоном Неррити сейчас сидит Тони Вэйн, и сказал, что местные полицейские также узнают о Доминике. Иглер запомнил адрес и сказал, что свяжется с ними.

— Я думаю, что Тони Вэйн будет с нашей стороны главным. Он очень сообразителен — это на случай, если вы будете иметь с ним дело.

— Ладно.

Мы решили, что я пошлю ему фоторобот Джузеппе и отчет о похищении Алисии первым же утренним поездом, и с этим мы сели в машину.

— Ладно, мистер Дуглас. — Он вяло пожал мне руку, словно мы заключили сделку. В этом они были столь же не схожи с Пучинелли, как черепаха и заяц. Один резкий, другой хитрый, один туго затянут в форму, другой сидит, морщинистый, в своем панцире, один всегда на грани срыва, другой спокойный, как добрый дядюшка.

Я подумал: будь я бандитом, предпочел бы, чтобы меня ловил Пучинелли.

## Глава 11

Джон Неррити оказался крепко сбитым человеком среднего роста с аккуратно и коротко подстриженными седеющими волосами и столь же аккуратными усиками. В хорошие дни он наверняка прямо-таки излучал очарование, но в тот вечер я увидел всего лишь привыкшего к власти человека, который женился на девушке более чем вполовину моложе его и теперь сожалеет об этом.

Они жили в большом отдельном доме рядом с площадкой для гольфа, возле Сэттона, к югу от Лондона, всего лишь в трех милях от Эпсон-Даунса, где их четвероногое чудо сделало им состояние.

Этот дом был построен годах в тридцатых, в духе эпохи Тюдоров, хотя в довольно сдержанном стиле. Дом преуспевающего человека. Внутри полы от стены до стены устилали ковры, по которым, казалось, никто никогда не ходил.

Такими же девственными были и обтянутые парчой стулья, обитые шелком диванные подушечки и обои. Еще не выцветшие бархатные шторы ровными регулярными складками свисали из-под замысловатых ламбрекенов, а на кофейных столиках из стекла и хромированного металла лежали огромные книги в глянцевых нетронутых обложках. Здесь не было ни фотографий, ни цветов, картины на стенах были предназначены скорее для того, чтобы, заполнить место на стене, а не душу. Все вместе больше походило на витрину магазина, а не на дом, где живет маленький мальчик.

Джон Неррити держал в руке стакан джина с тоником, в котором позванивали кубики льда и плавал ломтик лимона, что само по себе показывало, что он старается не поддаваться обстоятельствам. Я не мог себе представить, чтобы Паоло Ченчи думал о джине с лимоном и льдом через шесть часов после того, как с него потребовали выкуп, — он даже налить-то толком не мог.

С Неррити был Тони Вэйн. На лице его было одно из самых загадочных его выражений. При нем был еще один человек, злоязычный и быстроглазый, который говорил с тем же акцентом, что и Тони. Вид у него был невыразительный. Одет он был во фланелевый костюм и свободный свитер, словно вышел прогуляться со своей собачкой.

— Детектив-суперинтендант Райтсворт, — сказал Тони, с каменной миной представляя его нам. — Ждет возможности побеседовать с миссис Неррити.

Райтсворт едва кивнул мне, скорее торопясь заткнуть меня, чем здороваясь. Один из тех самых, подумал я, для кого полиция — «мы», а остальные — «они», и эти «они», естественно, низшие существа. Меня всегда удивляло, когда таких полицейских продвигали по службе, но Райтсворт был достаточно ярким примером этого. Мне пришла в голову старая шуточка: «Где живет полиция? На Летсбиавеню». Попси оценила бы мои усилия сохранить спокойное выражение лица.

Алисия с Мирандой вошли в гостиную вместе, держась на шаг позади меня, словно за полицейским щитом. По лицу Джона Неррити было понятно, что жене вряд ли придется ждать от него любви, утешения или поддержки.

Он не поцеловал ее. Не поздоровался. Просто сказал, будто продолжая разговор:

— Ты понимаешь, что Ординанд не мой? Я не могу его продать. Ты понимаешь, что мы в долгах по самые уши? Нет, не понимаешь. Ты ни на что не способна. Даже просто присматривать за ребенком!

Миранда за моей спиной согнулась пополам и осела на пол. Мы с Алисией бросились к ней, и я шепнул ей на ухо:

— Перепуганные люди часто грубы и говорят жестокие вещи. Он испуган не меньше вас. Вот на это и опирайтесь.

— Что вы там бормочете? — грозно вопросил Неррити. — Миранда, Бога ради, вставай, не будь жалкой. — Он с отвращением посмотрел на отчаянное лицо и спутанные волосы матери своего сына и с проблеском запоздалого сочувствия нетерпеливо сказал:

— Вставай, вставай, они говорят, что это не ты виновата.

Все равно она всегда будет считать себя виноватой. Он тоже. Мало кто понимает, насколько похитители бывают настойчивы, терпеливы, изобретательны и быстры. Если они кого решили похитить, то они это сделают.

Райтсворт сказал, что хочет задать миссис Неррити несколько вопросов, и повел ее к дальнему дивану. Ее здоровенный муж шел за ним со своим позвякивающим стаканом в руке.

Алисия упала в кресло, будто ноги уже ее не держали, а мы с Тони отошли подальше и сели у окна, чтобы тихонько обменяться замечаниями.

— Он, — Тони показал, головой на Неррити, — все время топал туда-сюда, истоптал этот хренов ковер до дыр, обзывал жену гребаной коровой.

По-всякому обзывал. Я некоторых слов даже и не слышал никогда. — Он свирепо осклабился. — Иногда вот так и просвещаешься.

— Изливает гнев на того, кто не сможет дать сдачи?

— Бедная дура.

— Еще требования были? — спросил я.

— Ни фига. Уменьши звук. Этот луч света в темном царстве, Райтсворт, приволок с собой чемодан, набитый подслушивающими устройствами, но и половину не знает куда втыкать. Я сам установил «жучок» на телефоне. Терпеть не могу, когда эти паршивые дилетанты путаются под ногами.

— Насколько я понимаю, мы ему не нравимся, — сказал я.

— Райтсворту-то? Да он ненавидит даже землю, по которой мы ступаем.

— Это правда, что Джон Неррити ничего не может получить за лошадь?

Я спросил очень тихо, но Тони оглянулся, чтобы быть уверенным, что ни супруги Неррити, ни Райтсворт его не подслушают.

— Когда я пришел, он все мне и выложил разом. Похоже, его чертов бизнес хиреет, и он заложил кое-какие... хм... части своей лошади, чтобы поправить дело. Так сказать, занял под нее. Весь этот сыр-бор из-за того, что, как я понимаю, он не надеется набрать денег, чтобы вернуть своего сопляка. Он в панике, и его хреновы подштанники пора отсылать в стирку.

— А что он сказал о нашем гонораре?

— Ага, — он искоса глянул на меня. — Это ему прямо под дых пришлось. Он сказал, что не может себе этого позволить. Затем стал умолять меня не уходить. Да и с Райтсвортом у него тоже не больно ладится. Да и кто с этим легашом поладит? Вот он и ходит такой издерганный со всех сторон и валит все на свою жену. — Он глянул на Миранду, которая снова залилась слезами. — Похоже, она работала у него секретаршей. Вон у него на столе ее фото. Красотка, ничего не скажешь.

Похоже, снимали ее в студии. Ангельски хорошенькое личико с тонкими чертами, большими глазами и еле заметной улыбкой. Наверняка снимали прямо перед свадьбой, в тот миг, когда она была наиболее привлекательна, до того, как жизнь прокатилась по ней и втоптала в грязь все пленительные мечты.

— Ты сказал ему, что мы и за так ему поможем? — спросил я.

— Ни хрена. Честно говоря, он мне не нравится.

Наша фирма иногда работала бесплатно, но это зависело от обстоятельств. Все партнеры признавали, что семье, попавшей в беду, все равно надо помочь, и никто из нас не ворчал по этому поводу. Мы все равно никогда не запрашивали много, так что разбогатеть нам не светило. Мы, в общем-то, боремся с расходами, а не увеличиваем их. Просто гонорар и расходы — и никаких процентов. Наши клиенты точно знают, что сумма выкупа ни в коем случае не влияет на наше собственное вознаграждение.

Внезапно зазвонил телефон, заставив всех в комнате подскочить. И Тони, и Райтсворт замахали Неррити, чтобы он поднял трубку, и он подошел к телефону так, словно боялся обжечься. Я заметил, что он весь напрягся даже живот втянул, и дыхание его стало частым и неглубоким. Если бы в комнате было совсем тихо, мы услышали бы, как колотится его сердце. Когда он протянул дрожащую руку к трубке, Тони уже включил запись и усилитель, так что все в комнате могли расслышать слова звонившего.

— Алло, — хрипло выговорил Неррити.

— Это вы, Джон? — Звонила женщина. Ее высокий голос звучал взволнованно. — Вы меня ждете?

— О... — Миранда смущенно вскочила на ноги. — Это мама. Я просила ее...

Она затихла, когда муж, слишком быстро расслабившись от напряжения, убийственно глянул на нее и передал ей трубку. Она умудрилась взять ее, не коснувшись его руки.

— Мама? — дрожащим голосом спросила она. — Да, приезжай пожалуйста. Я думала, что ты уже едешь...

— Девочка моя, когда ты позвонила, ты была в таком волнении. Сказала, что не будешь рассказывать мне о том, что случилось. Я переполошилась.

Я не хочу вмешиваться в ваши с Джоном отношения, ты же знаешь.

— Мама, просто приезжай. — Нет, я...

Джон Неррити вырвал трубку у жены и почти проорал:

— Розмари, приезжайте. Вы нужны Миранде. Приезжайте как можно скорее. Ладно?

Он раздраженно швырнул трубку, и я подумал — неужели этот властный хозяйский тон поможет доставить сюда родительницу? Телефон почти сразу же зазвонил снова. Неррити взбешенно схватил трубку:

— Розмари, я же сказал вам...

— Это Джон Неррити? — спросил мужской голос. Громкий, агрессивный, угрожающий. Это была не Розмари. У меня самого дрожь по спине прошла. Тони склонился над записывающим устройством, проверяя дрожащие стрелки.

— Да, еле слышно сказал Неррити; как будто у него весь воздух вышел из легких.

— Слушай. Слушай хорошенько. Ты найдешь коробку с пленкой у своих парадный ворот. Делай так, как там будет сказано.

Последовал резкий щелчок и гудки, а затем Тони, нажимая на кнопки, заговорил с кем-то, видимо, с телефонистом.

— Вы определили источник второго звонка? — спросил он.

Ответ мы прочли по его лицу.

— Ладно, — задумчиво сказал он. — Спасибо. Нужно, чтобы разговор продлился не менее пятнадцати секунд, — сказал он Неррити. — Лучше, чем в прежние времена. Хуже всего то, что бандюги тоже об этом знают.

Неррити уже пошел к передней двери, и теперь мы слышали, как он хрустит по гравию.

У Алисии и в самом деле был очень бледный вид. Я опустился на колени рядом с ее стулом и обнял ее.

— Можешь подождать в другой комнате, — сказал я. — Посмотри телевизор. Книжку почитай.

— Ты же знаешь, что я не могу.

— Извини за все. — Мы даже не заметили, когда перешли на «ты», настолько это получилось легко и естественно. Она быстро глянула на меня.

— Ты пытался отправить меня домой к Попси. Я сама виновата, что осталась здесь. Я в порядке. Я не помешаю, честное слово. — Она сглотнула.

— Так странно... видеть все это с другой стороны.

— Ты чудесная девушка, — сказал я. — Попси так мне и говорила, и она права.

Она выглядела уже чуточку не такой испуганной и на миг положила голову мне на плечо.

— Ты моя опора, сам знаешь, — сказала она. — Без тебя все рухнуло бы.

— Я буду здесь, — сказал я. — Но лучше было бы, если бы вы с Мирандой пошли на кухню и нашли что-нибудь поесть. Сами поели бы чего-нибудь.

Чего-нибудь сладкого. Печенья, пирога — чего-нибудь в этом духе.

— От этого толстеют, — автоматически сказала она совершенно по-жокейски.

— Сейчас это пойдет вам на пользу. Сахара — естественный транквилизатор. Потому те, кто несчастен, все время едят.

— Ты знаешь много очень необычных вещей.

— И еще, — добавил я, — я не хочу, чтобы Миранда услышала то, что будет на пленке.

— О... — Глаза ее распахнулись, когда она вспомнила. — Пучинелли выключил запись... чтобы я не слышала.

— Да. Это было страшно. И сейчас так же будет. Первые требования всегда пугают больше всего. Эти угрозы специально направлены на то, чтобы сломать человека. Чтобы заставить Неррити заплатить что-нибудь, что угодно, очень быстро, чтобы спасти своего маленького сына. Так что, Алисия, идите-ка с Мирандой на кухню и поешьте чего-нибудь.

Она со слегка опасливой улыбкой пошла к Миранде, которая изредка всхлипывала, будто икала. Тем не менее та апатично согласилась пойти и выпить чашечку чаю. Девушки удалились. Притопал Неррити с коричневой картонной коробкой.

Райтсворт тут же схватил ее и стал вскрывать, приказав остальным держаться подальше. Тони насмешливо поднял брови. Райтсворт вытащил пару пластиковых перчаток и надел их, прежде чем осторожно разрезать перочинным ножом толстую клейкую ленту, закреплявшую крышку.

Открыв коробку, Райтсворт сначала заглянул в нее, затем сунул внутрь руку и вынул содержимое: как и ожидалось, это была кассета в пластиковом футляре.

Неррити посмотрел на нее так, словно она могла укусить, и неопределенно махнул на нарядное золоченое и обитое тканью настенное сооружение, за одной из дверок которого находились залежи дорогого стереооборудования.

Райтсворт нашел щель для кассеты и осторожно сунул ее туда, а Неррити нажал соответствующие кнопки.

Комнату заполнил грубый, оглушительный, бескомпромиссный голос: «Неррити, слушай хорошенько!» Я быстро подскочил и уменьшил звук, поскольку угрозы на полной громкости звучат даже страшнее, чем нужно. Тони одобрительно кивнул, но Райтсворт разозлился. Голос продолжал говорить, уже поспокойнее в смысле децибел, но не в смысле содержания.

"Мы взяли твоего дитенка, Неррити. Если хочешь получить своего наследника целым, то будь хорошим мальчиком и делай, что тебе сказано. Иначе мы возьмем ножичек, Неррити, и отрежем ему кое-что, чтобы убедить тебя. Не волосы, Неррити. Может, пальчик. Или его маленькое мужское достоинство.

Будь уверен. Понял, Неррити? Так что не валяй дурака. Это серьезно.

У тебя есть лошадь, Неррити. Мы считаем, что она кое-что стоит. Шесть миллионов. Семь. Продай ее, Неррити. Как мы уже сказали, мы хотим пять миллионов. Иначе дитенок пострадает. Хорошенький малыш. Ты ведь не хочешь, чтобы он кричал? А он будет кричать от того, что мы с ним сделаем.

Ты задействуешь агента по продаже своего чистокровного. Мы даем тебе неделю. Это семь дней, начиная с нынешнего. Ты предоставляешь деньги в уже имевших хождение банкнотах, не более чем по двадцать фунтов. Мы скажем, где ты их оставишь. Делай как сказано, иначе мы его кастрируем. И пошлем тебе запись. Чик-чик, а потом визг.

И держись подальше от полиции. Если мы узнаем, что ты позвонил легашам, то твоего сыночка упакуют в пластиковый мешок. Хана. Ты даже тела его не получишь. Ничего. Подумай об этом. Так-то, Неррити. Пока".

Голос резко оборвался, и, прежде чем кто-то пошевелился, целую минуту царило глухое молчание. Я раз двадцать слушал записи с требованием выкупа, но всегда, каждый раз это потрясает. Для Неррити, как и для многих родителей до него, это был удар в самое сердце.

— Они же не могут... — выговорил он пересохшим ртом, голос его срывался.

— Могут, — без обиняков ответил Тони, — если мы не сделаем все правильно.

— Что они сказали вам сегодня днем? — спросил я. — Что-нибудь изменилось?

Неррити с трудом сглотнул.

— Н-нож. Это. Раньше он просто сказал — «пять миллионов за ребенка». Я ответил, что у меня нет пяти миллионов... Он сказал: «У тебя есть лошадь, продай ее». Все. Да, еще никакой полиции. Пять миллионов, не обращаться в полицию или мальчик умрет. Сказал, что свяжется со мной. Я начал кричать на него... он просто повесил трубку.

Райтсворт вынул кассету из магнитофона и сунул ее в футляр, затем в картонную коробку — все с преувеличенной осторожностью, в пластиковых перчатках. Сказал, что заберет запись. И что они поставят «жучок» на телефон мистера Неррити. И что они будут работать над этим делом.

Неррити, очень встревоженный, стал умолять его быть осторожным. Насколько я понимаю, человеку, привыкшему хамить, весьма нелегко умолять кого бы то ни было. Райтсворт с важным видом сказал, что будут предприняты все меры предосторожности. Насколько я понял, Тони, как и я, считал, что Райтсворт чересчур всерьез воспринимает угрозы и, стало быть, не слишком блестящий детектив.

Когда он ушел, Неррити, справившись с первыми страхами, налил себе еще джина с тоником, опять со льдом и лимоном. Лед из ведерка он доставал щипчиками. Тони смотрел на него, не веря глазам своим.

— Выпьете? — запоздало спросил он нас. Мы покачали головами.

— Я не стану платить этот выкуп, — ощетинился он. — Во-первых, я не могу. Лошадь все равно придется продать. Коню четыре года, он пойдет на племя. Мне не нужен агент, все уже устроено. Часть доли уже продана, но я вряд ли увижу хоть пенни. Как я уже говорил, у меня долги по бизнесу. — Он сделал большой глоток. — Вы также наверняка знаете, что лошадь для меня это разрыв между платежеспособностью и банкротством. Когда я купил ее однолетком, это был самый удачный день в моей жизни. — Он даже слегка надулся, мысленно похлопав себя по плечу, и мы увидели отголосок той гордости, с которой он, наверное, заказывал себе джин с тоником, подсчитывая свое состояние.

— Разве ваш бизнес, — спросил я, — общество с ограниченной ответственностью? Извините за вопрос.

— Нет:

— Чем вы занимаетесь? — небрежно спросил его Тони.

— Импортом. Оптовые поставки. Одно-два неверных решения... — Он пожал плечами. — Неприятные долги. Фирмы, задолжавшие мне, обанкротились.

Для фирмы моего уровня небольшой спад в деловой активности может причинить чертовский урон. Ординанд все покроет. Все приведет в порядок. Это мой капитал для будущей торговли. Ординанд — это же просто чудо. — Он яростно взмахнул рукой, словно отсекая что-то. — Будь я проклят, если уничтожу всю свою жизнь из-за этих чертовых похитителей!

Вот он и сказал, подумал я. Высказался вслух обо всем, что разъедало его душу с тех пор, как позвонила Миранда. Он не настолько любил своего сына, чтобы пойти ради него на жертву.

— Сколько стоит Ординанд? — бесстрастно спросил Тони.

— Они точно назвали. Если повезет, то шесть миллионов. Сорок акций на сто пятьдесят тысяч каждая. — Он отхлебнул, зазвенел лед.

— А сколько вам необходимо для того, чтобы подправить ваш бизнес?

— Это слишком личный вопрос!

— Если мы собираемся иметь с вами дело, мы должны знать, что допустимо, а что нет, — спокойно сказал Тони.

Неррити нахмурился, уставившись на свой ломтик лимона, но затем сказал:

— Четыре с половиной или что-то около этого поддержит мою платежеспособность. Пять покроет все долги. Шесть обеспечит мне прочное будущее.

Тони окинул взглядом перегруженную плюшем комнату.

— А как насчет дома?

Неррити посмотрел на нас так, словно мы были сущими детьми в смысле финансов.

— Тут каждый кирпич заложен, — отрезал он.

— А другие источники дохода?

— Будь у меня другие источники дохода, я уже все обратил бы в наличные.

Мы с Тони обменялись взглядами, затем Тони сказал:

— Думаю, мы можем вернуть вашего ребенка меньше чем за полмиллиона.

Мы, конечно же, нацелимся на сумму поменьше. Первое предложение — сто тысяч. Оттуда и начнем торговаться.

— Но они... они же сказали... они... — заговорил, заикаясь, Неррити.

— Лучше всего, — вступил в разговор я, — чтобы вы попали на страницы газет в Сити. Заявите в печати, что у вас не осталось ничего, кроме победителя в Дерби, для того, чтобы отделаться от судебных исполнителей.

— Но...

— Да, — перебил я. — Может, это ненормально для вашего бизнеса. Но ваши кредиторы будут уверены, что им заплатят, а похитители — что они ничего не получат. Когда они свяжутся с вами в другой раз, они запросят поменьше. Как только они осознают, что получат куда меньше, чем запросили в первый раз, они зацепятся за ваше предложение. Лучше что-то, чем ничего.

— Но они сделают больно Доминику...

Я покачал головой.

— Весьма сомнительно, особенно если они хотят в конце концов что-нибудь получить. Доминик — единственная их надежда на какой-нибудь барыш.

Живой и здоровый Доминик. Они в любом случае не станут уничтожать или подвергать опасности свой источник дохода, если будут уверены, что вы им заплатите. Потому, когда будете говорить с журналистами, постарайтесь, чтобы они поняли и напечатали, — что стоимости Ординанда есть некий предел.

Скажите, что лошадь покроет все ваши долги и что сверх этого останется только очень немного денег.

— Но... — снова начал он.

— Если вам трудно связаться с издателями в Сити, мы можем вам это устроить, — сказал я.

Он перевел взгляд с меня на Тони с неуверенностью командира, лишенного власти.

— Сможете? — спросил он.

Мы закивали.

— Прямо сейчас.

— Эндрю этим займется, — сказал Тони. — Он знает Сити. Собаку на этом съел у «Ллойдз». Он там наш человек. — Ни он, ни я не стали объяснять, какой мелкой работой я там занимался. — Наш Эндрю парень ловкий.

Неррити смерил меня взглядом. Я не стал снова надевать галстук, хотя и спустил закатанные брючины.

— Он слишком молод, — с пренебрежением заключил он.

Тони беззвучно рассмеялся.

— Да он стар, как пирамиды. Мы вернем вашего малыша, не волнуйтесь.

— Вы не подумайте, что я не люблю моего малыша, — ответил Неррити.

Ему было неудобно. — Конечно, я люблю его. — Он помолчал. — Только я редко вижусь с ним. Минут пять утром. А когда я прихожу домой, он уже спит.

По выходным... я работаю, хожу на скачки, навещаю приятелей по бизнесу. У меня нет времени на пустяки.

Да и желания тоже нет, поставил я диагноз.

— Миранда души в нем не чает, — сказал Неррити, словно это было пороком. — Так неужели пять минут за ним последить не могла? Уму непостижимо, как можно быть такой дурой!

Я попытался втолковать ему насчет настойчивости похитителей, но безрезультатно.

— Это она в первую очередь хотела ребенка, — проворчал Неррити. Я говорил ей, что это испортит ей фигуру. А она все долдонила, что ей одиноко. Разве не знала, как я живу, прежде чем выходить за меня замуж?

Знала, но с другой стороны, подумал я. Со стороны офиса, где его жизнь была куда более насыщенной, где у нее было занятие, чтобы заполнить жизнь.

— Короче, завели мы ребенка. — Он опять сокрушенно махнул рукой. А теперь... вот...

В этот момент приехала мать Миранды, а вскоре после этого я посадил Алисию в машину и спокойно поговорил в саду с Тони.

— Завтра, в четверг с утра, — сказал я. — Виттеринг местечко пляжное. Как думаешь, хорошо будет, если на берегу и сегодня, и завтра будут одни и те же люди?

— А тот супер в Чичестере согласится на это? — спросил Тони.

— Да, уверен.

— Я не собираюсь целый день просиживать задницу на этой гребаной гальке.

— Утром отлив, — сказал я. — Как насчет того, чтобы отвезти все это Иглеру на поезде, а я присоединюсь к тебе, как только позвоню в Сити?

Он кивнул.

— Встречаемся в отеле в Брикуотере?

— Да. Скажи им там, на регистрации, что мы займем комнату Миранды.

Она там записана до субботы. Скажи, что малыш заболел и она отвезла его домой, а мы ее братья и приехали забрать ее машину и вещи... и оплатить ее счет.

— Не знаю, будет ли толк от нашего долгого сидения в Брикуотере.

Я ухмыльнулся в темноте.

— Ну, хоть перемена обстановки — это тебе не на коммутаторе сидеть.

— Я всегда знал, что ты хамло.

Он бесшумно пошел к своей припаркованной в отдалении машине и исчез в сумерках. Я сел в машину рядом с Алисией и повернул в сторону Ламборна.

Я спросил ее, не проголодалась ли она и не остановиться ли где-нибудь пообедать, но она покачала головой.

— Мы с Мирандой ели кукурузные хлопья и тосты, пока у нас глаза на лоб не полезли. Ты оказался прав, она была уже спокойнее, когда мы уезжали.

Но... когда я думаю об этом малыше... один, без мамы... это невыносимо.

Следующее утро я провел на Флит-стрит, умоляя редакторов бизнес-страниц в различных газетах соблюдать секретность и заручаясь их содействием.

Затем я снова поехал в Вест-Виттеринг. Из последних тридцати часов я по крайней мере двенадцать давил на педали.

Приехав в Брикуотер в джинсах и спортивной рубашке, я выяснил, что Тони уже зарегистрировался в гостинице и оставил мне записку, что он на берегу. Я пошел туда и наткнулся на него — он сидел на ярком полотенце, в плавках, демонстрируя впечатляющую мускулатуру, которую старательно поддерживала форма. Я бросил рядом с ним собственное полотенце и стал наблюдать за тем, как, подобно прибою, колышется жизнь на берегу.

— У твоего Иглера возникла та же самая идея, — сказал Тони. — Половина отдыхающих на этом лоскутике песка — хреновы фараоны в штатском, которые следят за другой половиной. Они тут с самого завтрака.

Оказалось, Тони очень хорошо поладил с Иглером. Тони считал; что у него «охренительно конструктивные идеи», что в устах Тони было высшей оценкой.

— Иглер уже вычислил какое устройство использовалось для поджога лодки. Она, кстати, краденая, вот удивительно-то!

Какие-то ребятишки строили новый замок на том месте, где прибой смыл замок Доминика.

— Послание похитителей Миранде передала девочка лет восьми, — сказал я. — Как думаешь, она еще здесь?

Не ответив сразу, Тони встал и вприпрыжку побежал к песку, где вскоре присоединился к двум веселым отдыхающим, игравшим в футбол.

— Они поищут ее, — сказал он, вернувшись. — Они нашли уже многих, кто видел лодку. Некоторые видели тех, кто ее оставил. У того, в зеленых шортах, в кармане фоторобот Джузеппе. Но пока никаких результатов.

Двое парнишек, что помогали мне вытащить лодку, узнали меня и поздоровались, проходя мимо.

— Привет, — ответил я. — Вижу, остатки лодки унесли.

Один из них кивнул.

— Мы вернулись сюда после ужина и увидели, как два человека, вроде бы рыбаки, лебедкой поднимали ее в кузов пикапа. Они не знали, чья она.

Сказали, что их послала береговая охрана отвезти ее в участок в Итченоре.

— Вы тут живете? — спросил я.

Они замотали головами.

— Мы тут снимаем дом на август. — Один из них показал на восток, вдоль по берегу. — Каждый год приезжаем. Маме и папе тут нравится.

— Вы братья? — спросил я.

— Вообще-то двойняшки. Но не близнецы, как видите.

Они набрали камешков и стали швырять ими в пустую банку от кока-колы, потом ушли.

— Наводит на мысли, да? — спросил Тони.

— Да.

— Иглер хотел встретиться с нами около пяти, — сказал он. — В кафе «Серебряный парус». Оно находится в том местечке, о котором говорили ребята. В Итченоре. Звучит как какая-то гребаная заразная болезнь.

Футболист в зеленых шортах в этот момент разговаривал с маленькой девочкой, чья мамаша тут же всполошилась и увела свое чадо прочь.

— Ты не думай, — сказал Тони. — Этот решительный лакомый кусочек в розовом бикини — полицейская. Как думаешь, о чем зеленые шорты перемолвятся с ней за эти два мгновения?

— Понятия не имею.

Мы отследили весь разговор зеленых шорт с розовым бикини.

— Хорошая работа, — сказал он. — Очень естественно.

Девушка в розовом бикини перестала выискивать ракушки и стала высматривать еще и маленьких девочек, а я снял рубашку и стал понемногу поджариваться на солнце.

На берегу ничего особенно драматического не происходило. Горячий полдень перетек в файф-о-клок. Футболисты пошли к волноломам, а розовое бикини отправилось поплавать. Мы с Тони встали, потянулись, встряхнули и сложили полотенца, и как добрые отдыхающие отправились к моей машине и поехали в Итченор.

Иглер, неприметный в своей рубашке без ворота, в мешковатых серых фланелевых брюках и неряшливых теннисных туфлях, попивал чай в «Серебряном парусе» и что-то писал на почтовой открытки.

— Можно присесть рядом с вами? — вежливо осведомился я.

— Садись, парень, садись.

Это было обыкновенное кафе — на столах бутылочки с соусами, по стенам фрески с изображением плывущих кораблей, пол выложен коричневой плиткой, пластиковые складные стулья голубого цвета. У кассы объявление: «Лучшие чипсы на побережье». Теплый запах масла в воздухе словно бы подтверждал их популярность.

— Мой человек нашел вашу девочку, — сказал Иглер, приклеивая марку на открытку. — Шарон Уэллор, семь лет, живет в гостинице с субботы. Она не может описать человека, который передал ей записку. Она говорит, что он дал ей за это несколько фруктовых пастилок, и боится, что мама узнает. Мама запрещает ей брать конфетки у незнакомых людей.

— А она знает, старый он был или молодой?

— Для семилеток любой старше двадцати уже старик, — ответил Иглер.

— Она, однако, сказала моему сотруднику, где она живет, так что мы, может быть, еще ее порасспрашиваем. — Он посмотрел на нас. — У вас еще какие-нибудь идеи появились, да?

— Да, — сказал Тони. — Похитители часто увозят свои жертвы недалеко от места похищения. Так риску меньше.

— В курортных местечках, куда выезжают по выходным, — скромно сказал я, — половина домов сдается.

Иглер повертел в пальцах чайную ложечку.

— Таких домов тысячи, — холодно заметил он.

— Но один из них мог быть снят где-то на прошлой неделе.

Мы ждали. Через некоторое время он кивнул.

— Придется походить. Спросим в агентствах путешествий, у агентов по недвижимости, справимся в местной газете. — Он помолчал, затем добавил без энтузиазма:

— Мальчика могли увезти на лодке.

Мы с Тони быстренько намотали это на ус.

— Там была моторка, — сказал Иглер. — Одна из этих тарахтелок, которые сдают напрокат с почасовой оплатой. Моим констеблям рассказали, что, когда загорелась та лодка, поблизости на мелководье болталась другая, и в ней никого не было. Но какой-то человек в плавках стоял по колено в воде рядом с ней и держал ее за нос. Затем, как рассказали наши информаторы, тот ялик вспыхнул, очень быстро, со свистом, и все, естественно, побежали к нему. Наши информаторы говорят, что после этого моторка уплыла, что они сочли совершенно нормальным, поскольку ей, вероятно, было пора. — Он помолчал и спокойно посмотрел на нас, хотя на его лице явно читалась довольная улыбка.

— Кто ваши информаторы? — спросил я.

Улыбка переросла чуть ли не в открытую.

— Десятилетний строитель каналов и его бабушка.

— Очень надежные свидетели, ничего не скажешь, — сказал я.

— Синяя морская шлюпка с белой цифрой семнадцать на носу и корме.

— А тот человек?

— Человек как человек. Им была интереснее лодка. — Он снова замолчал. — Тут в Итченоре есть док, где можно взять напрокат лодку. Беда в том, что лодок только десять. Так что лодки с номером семнадцать тут никогда не было.

— Кто знает? — спросил Тони.

— Надо искать дом с ангаром для лодки, — пробормотал я.

— А если кто-нибудь наткнется на ребенка, это ему не повредит? мягко спросил Иглер.

— Если они заметят кого-нибудь, они вмиг испарятся, — сказал я, и для мальчика это будет опасно.

При нашем предостережении глаза Иглера слегка сузились.

— Мы пройдемся по агентствам, — сказал он. — Если что-нибудь похожее раскопаем в бумагах, то мы не станем его окружать прежде, чем скажем вам.

Мы оба покачали головами.

— Лучше по возможности избегать налетов и осад, — сказал я.

— Если вы найдете что-нибудь похожее в бумагах, — сказал Иглеру Тони, — то дайте мне с этим разобраться. У меня есть опыт в таких делах. И я скажу вам, там ли ребенок. Если да, то я достану его оттуда.

## Глава 12

В брикуотерском отеле для меня было срочное послание от Алисии с просьбой позвонить, что я и сделал.

— Миранда с ума сходит... она просто разбита. — Судя по ее голосу, Алисия сама была на пределе. — Это ужасно... она трижды звонила мне, все время отчаянно плачет, умоляет меня, чтобы я заставила тебя сделать хоть что-нибудь...

— Алисия, милая, — сказал я, — сделай три глубоких вздоха и сядь, если ты стоишь.

— О... — Она запнулась от удивления, но я ощутил в ее смущенном кашле смех. После некоторого молчания она сказала:

— Все в порядке. Я сижу. Миранда страшно перепугана. Так лучше?

— Да, — с улыбкой ответил я. — Что стряслось?

— Суперинтендант Райтсворт и Джон Неррити составили какой-то план и не захотели слушать Миранду. Она отчаялась остановить их. Она хочет, чтобы ты их отговорил. — Голос ее по-прежнему срывался на высокие тона и был полон тревоги, и говорила она быстро.

— И какой у них план?

— Джон собирается сделать вид, что выполнит требования похитителей.

Сделает вид, что собрал деньги. Затем, когда он будет их передавать, суперинтендант Райтсворт схватит похитителей и вытрясет из них, где находится Доминик. — Было слышно, как она сглотнула. — Именно так все и пошло вкривь и вкось в Болонье... со мной... да?

— Да, — ответил я, — засада в ТР, на мой взгляд, дело рискованное.

— Что такое ТР?

— Извини. Точка рандеву. Место, где передают выкуп.

— Миранда сказала, что Джон не хочет платить выкуп, а суперинтендант Райтсворт говорит, чтобы он не волновался и что платить ему не придется.

— М-м... Да, понимаю, почему Миранда волнуется. Она звонила тебе из своего дома?

— Что? О Господи, он же прослушивается, да? И полиция слышит каждое слово?

— Да уж, — сухо сказал я.

— Она была в спальне. Наверное, не подумала. И Господи... она сказала, что Джон уже жалеет, что позвонил в «Либерти Маркет», потому что вы посоветовали ему заплатить. А суперинтендант Райтсворт заверил его, что полиция может сама обо всем позаботиться и что нечего всяким там посторонним совать нос не в свое дело.

Фраза была очень райтсвортовской.

— Миранда сказала, что Джон собирается отказаться от услуг «Либерти Маркет». Говорит, что это... трата денег... Миранда просто с ума сходит.

— М-м... Если она снова тебе позвонит, постарайся напомнить ей, что телефон прослушивается. Если она хоть что-то соображает, пусть перезвонит тебе из другого места. И заверь ее, что мы сделаем все возможное, чтобы переубедить ее мужа.

— Но как? — в отчаянии сказала Алисия.

— Скажем так, попросим нашего председателя запугать его до обморока.

И напомни — я этого не говорил. Это только для твоих ушей.

— А подействует? — засомневалась Алисия.

— Над Райтсвортом тоже начальство есть.

— Да, наверное, — она говорила уже повеселее. — Сказать Миранде, чтобы она перезвонила прямо тебе в офис?

— Нет, — ответил я. — Я буду в разъездах. Когда она снова позвонит тебе, оставь мне записку, чтобы я перезвонил, и я позвоню.

— Ладно. — Голос у нее был усталый. — Я целый день ни о чем другом не могла думать. Бедная Миранда. Бедный, бедный малыш. Я только теперь по-настоящему поняла, что из-за меня пришлось пережить папе.

— Из-за твоих похитителей, — поправил ее я, — и из-за любви к тебе.

Чуть помолчав, она сказала:

— Ты опять говоришь мне... чтобы я не считала себя виноватой.

— Верно, — сказал я. — Ты виновата не больше, чем Доминик.

— Это не так просто...

— Нет, — согласился я, — но это необходимо.

Она спросила, не приеду ли я на ленч в субботу. Я ответил, что если смогу — приеду, но особо рассчитывать не стоит.

— Ты вернешь его назад живым, правда? — все также тревожно спросила она под конец.

Я ответил, что да. Я так и думал.

— Тогда до свидания...

— До свидания. Передавай привет Попси.

Кладя трубку, я подумал, что «Либерти Маркет» в девяноста пяти случаях из ста действует успешно, но Джон Неррити, как мне кажется, идет прямиком к трагическим пяти процентам. Может, он и правда верил, как, наверное, и Райтсворт, в то, что засада на месте передачи выкупа даст наилучшие результаты. Так и бывает, если главной целью ставить захват нескольких похитителей.

Однако был случай во Флориде, когда полиция накрыла человека, который забрал выкуп, и застрелила его при попытке к бегству. И лишь потому, что раненый за несколько секунд до того, как впасть в кому, успел сказать, где его жертва, они нашли мальчика живым. Он был в багажнике машины и медленно задохнулся бы, если бы полицейские стреляли чуть точнее. Я рассказал Тони о планах Неррити, и тот с отвращением сказал:

— Траханый оптимист этот папаша. — Тони погрыз ноготь на большом пальце. — Придется ведь найти этого сопляка, да?

— С Божьей помощью.

— И, конечно, лучше в этой стране, чем еще где-нибудь.

Я кивнул. Среди таких добропорядочных людей, как британцы, похитители непопулярны. Такие преступления гневно осуждают, а не терпят, и население не опасается давать информацию. Как только жертва оказывается дома в целости и сохранности, налаженная машина выслеживания и поимки срабатывает превосходно.

В Британии легче, чем в Италии, отыскать убежище преступников еще до выплаты выкупа, но это все равно жутко тяжело: по большей части тут играют роль совпадения, любопытные соседи и догадки насчет того, кто совершил похищение, поскольку стопроцентно это можно узнать, только хорошо разобравшись в частной жизни жертвы.

— Никто не знал, что моя дочь пошла на танцы, кроме ее приятеля, сказал нам один убитый горем папаша. Естественно, именно ее вроде бы потрясенный дружок и оказался шантажистом — на сей раз без ведома девушки, что тоже не всегда бывает. Всегда надо учитывать возможность сговора между «жертвой» и похитителем. Жадность всегда жадность. В этом случае девушку нашли и освободили без всякого выкупа, но в заточении ей пришлось куда хуже, чем Алисии, и, насколько я слышал, ее лечили от глубокой и длительной депрессии.

— Пошатаюсь-ка я немного вокруг тех домов, где есть лодки, — сказал Тони. — Можно взять твою машину? Если припрет, можешь взять Мирандину. Ничего, если я зайду попозже за кое-какими шмотками? Увидимся за завтраком.

— Не разбей, — я протянул ему ключи от машины.

— Как будто я когда-нибудь что-нибудь разбивал.

Вечером я съел весьма внушительный гостиничный обед и упаковал вещи Миранды. Одежда Доминика, неброская и аккуратно сложенная, лежала в маленьком опрятном чемоданчике. Я положил туда его симпатичные игрушки — мишку и Снупи — и застегнул крышку. Мысли о нем, таком беззащитном, таком испуганном, не оставляли меня. И я понимал, что именно ради таких людей, как он и Алисия, я буду работать всю жизнь.

Зная, что Джон Неррити изменил свои намерения, я догадывался, что ему будет не слишком приятно прочитать в утренних газетах то, как расписали его издатели. На каждой странице тех газет, редакции которых я посетил, большими черными буквами было напечатано «Неррити», причем это были газеты такого сорта, которые, насколько я понимал, читает и составитель записки о похищении.

«Неррити обезопасился», «Коняга вывозит Неррити», «Неррити выплывает на жеребце» — гласили заголовки. «Решение Неррити опережает кредиторов на голову». Эти дурные новости просто не могли пройти мимо похитителей, которые нервно просматривают газеты в поисках намека на полицейскую активность.

На выручку от продажи Ординанда нацелились кредиторы, так что остальным акулам останется маловато. Иглер позвонил мне в номер, когда я все еще просматривал газеты.

— Газеты — ваша работа? — спросил он.

— Ну да.

Он хихикнул.

— Умелая рука. Ладно, парень, мы тут систематически покопались в местном недельном или двухнедельном хламе, а также по всей собственности, сдаваемой внаем. Сегодня в любое время можешь получить список, правда, неполный. — Он помолчал. — Я очень полагаюсь на твоего приятеля Тони Вэйна и хочу быть уверенным, что он на своем месте.

— Он служил в спецвойсках, — сказал я. — Сержантом.

— А, — облегченно сказал он.

— Предпочитает работать по ночам.

— И сейчас? — Иглер чуть ли не мурлыкал от умиления.

— Сегодня днем, попозже, я хотел бы получить полный список. Привезете?

Мы оговорили место и время, и я повесил трубку. Когда я спускался на завтрак, в переднюю дверь вошел, позевывая, Тони.

За беконом, яйцами и копченой рыбой мы обсудили то, что удалось раскопать.

— Ты знаешь, что тут на берегу существует целая внутренняя водная система? Речушка Итченор-Крик течет до самого Чичестера. Но немного выше по течению есть шлюз, и наши приятели через него не проходили. — Он пожевал.

— Я взял напрокат гребную шлюпку. Немного послонялся по округе. Понимаешь, это же все равно что, хрен ее дери, иголку в стоге сена искать! Там десятки, сотни таких домов. Домики на выходные. Шале. Ты так их называешь. Река выходит прямо к местечку Хэйлинг-Айленд, где еще больше таких бунгало. А мест, где машина может подъехать к воде и забрать ребенка с лодки, вообще не сосчитать.

Я мрачно съел тост и рассказал ему о грядущем списке Иглера.

— Ладно, — ответил Тони. — Утром поплаваю, днем посплю, ночью поработаю. Хорошо?

Я кивнул и протянул ему одну из газет. Тони, глотая чай, прочел финансовые новости.

— Ты прямо в яблочко попал. Этого никто пропустить не сможет.

Этого и сам Неррити не смог пропустить. Джерри Клейтон позвонил и сказал, что Неррити в бешенстве и настаивает, чтобы мы оставили это дело.

Он больше не желает иметь дела с «Либерти Маркет».

— Он признал, что дал согласие на то, чтобы эта история попала в газеты, — сказал Джерри. — Но он не думал, что все это случится так быстро, и настаивает на том, чтобы мы все это прикрыли.

— Худо дело.

— Да. Так что официально вы с Тони можете все бросить и отправиться домой.

— Нет уж, — сказал я. — Теперь мы работаем на миссис Неррити. Она специально попросила нас продолжать.

— Думаю, можете продолжать, — с улыбкой в голосе проговорил Джерри, — только в этом случае дело становится чертовски щекотливым. Вы оба там поосторожнее.

— Да, — сказал я. — А ты хорошенько складывай оригами. И поищите лодку.

— Лодку?

— Лодку, в которую можно засунуть маленького мальчика так, чтобы накрыть его брезентом или чем еще. Лодку, которая затарахтит прочь по волнам с таким шумом, чтобы никто не услышал его крика.

— Вот, значит, как это сделали? — рассудительно проговорил он.

— Думаем, да.

— Бедняжка, — сказал Джерри.

Мы с Тони привели утро на берегу, купаясь или загорая, как и подобает настоящим отдыхающим. Правка, было не так уж жарко, и на пляже было народу немного. Женщина из полиции, на сей раз в белом бикини, пошла поплескаться с нами, но сказала, что ей не удалось обнаружить никого, кто видел бы, как увозили Доминика.

— Кажется, все смотрели на ту лодку, — досадливо поморщилась она.

— А все, что мы о ней знаем, так это то, что ее оставили на песке после отлива и что к сиденью был приклеен большой кусок бумаги с надписью «Не трогайте лодку, мы скоро вернемся».

— Кто-нибудь видел, кто ее оставил? — спросил я.

— Да, но это был мальчик, что играл на гальке, а он знает только то, что там были двое мужчин в шортах и больших оранжевых спасательных жилетах.

Они затащили лодку на песок, повозились вокруг нее некоторое время, а затем пошли по берегу на северо-запад. Вскоре после этого мальчик подошел к лодке и прочел записку, а потом пошел за мороженым. Днем, когда она загорелась, к его великой досаде, его тут не было. Когда он вернулся, она уже вся выгорела и почернела.

Она дрожала на ветру и слегка посинела.

— Пора залезать в свитер и толстые носки, — весело сказала она. Я могла бы поболтать с пожилыми дамами, что живут здесь в «Хейвен реет хоум». — Она показала. — Им нечего больше делать, как только из окон смотреть.

Мы с Тони забрали наши вещи и пошли в отель. Когда днем облака затянули небо, он спокойно спал в кровати Миранды.

В пять я поехал в Чичестер, чтобы забрать у Иглера список сданных внаем домов. Он сам вышел встречать меня — незаметный, медлительный, и забрался на пассажирское сиденье рядом со мной.

— Первые одиннадцать наиболее вероятны, — сказал он, указывая на список. — Мы выудили сведения у всех мыслимых агентств. Все это дома на выходные, стоящие на воде или неподалеку от нее. Все были сняты в последнюю минуту. В июле и в начале августа погода была такой плохой, что свободных домов было куда больше, чем обычно, а когда стало теплее, начался бум.

Я кивнул.

— Миранда сама решила приехать сюда только накануне. В отеле из-за погоды было много отказов от номеров, потому ее смогли принять.

— Интересно, что случилось бы, если бы она не приехала? — задумчиво спросил Иглер.

— Они выкрали бы его из дому.

— Видимо, им показалось легче дождаться, пока она поедет сюда.

— Похитители не стремятся облегчать себе задачу, — скромно заметил я. — Они планируют все с точностью до дюйма. Они тратят деньги. Они одержимы. Они никогда не полагаются на случай. Они могли подумать, что, когда ребенок находится на попечении только матери, его будет легче украсть. Готов поспорить, что, как только они составили план, они день за днем выжидали удобной минуты. Если бы удобного случая не представилось, они последовали бы за Мирандой до ее дома и составили бы новый план. Или, возможно, вернулись бы к старому плану, который до тех пор не принес плодов. Никогда не угадаешь. Но если они хотят кого похитить, они в конце концов это сделают.

— Откуда они могли узнать, что она приедет сюда? — спросил Иглер.

— Наблюдают. В этом они тоже просто одержимы. Какой вы сделали бы вывод, если бы увидели, как Миранда укладывает в машину чемоданы и пляжный стульчик, пристегивает рядом с собой Доминика и, помахав ручкой, отъезжает?

— Гм.

— Вы поедете следом, — сказал я.

— Наверное.

— Миранда едет в своей миленькой красной машине со средней скоростью, как все мамаши, у которых чадо за спиной.

— Верно, — сказал он. Поерзал. — Короче, дальше в списке все дома всего лишь в улице от воды, а те, что в конце, немного подальше, но все равное прибрежных деревнях. Кроме того, — он замолчал в сомнении, — вся эта часть Суссекса один большой курорт.

— Посмотрим эти дома, — сказал я.

— У меня есть несколько толковых ребят, — предложил Иглер. — Могут помочь.

Я покачал головой.

— Может получиться так, что они спросят о том, не слышал ли кто детский плач, у случайно подвернувшегося похитителя. Такое бывало. Он скажет — нет, а ребенка найдут через неделю мертвым в каком-нибудь пустынном месте. Такое было в Италии. В конце концов похитителей поймали, и они сказали, что запаниковали, когда обнаружили полицию так близко от своего убежища.

Иглер погладил переносицу большим и указательным пальцами.

— Ладно. Мы сделаем так, как вы скажете. — Искоса глянул на меня.

— Но, честно говоря, не думаю, что у вас что-нибудь получится.

Тони, вернувшись в отель, тоже был не в особенно радужном настроении.

Он задумчиво посмотрел на первые одиннадцать адресов и сказал, что сначала отыщет их со стороны моря, затем подойдет на гребной лодке, и что осмотр этих одиннадцати домов займет у него всю ночь. Сказал, что возьмет мою машину, в которой до сих пор лежало его снаряжение, а утром вернется.

— Утром посплю, а на следующую ночь снова пойду, — сказал он. Это у нас будет воскресенье. Надеюсь, что эти гребаные похитители и вправду намерены дать Неррити неделю, чтобы собрать гроши. Да и газеты могли разволновать их. Они могут сдвинуть время передачи выкупа. Надеюсь, что нет.

За обедом он ел немного и с наступлением сумерек уехал. Я позвонил Алисии насчет новостей о Миранде, но, кроме того, что она выходила из дому, чтобы позвонить Алисии, ничего особенного больше не произошло. Миранда по-прежнему была совершенно разбита. Похитители больше на связь не выходили. Джон Неррити по-прежнему придерживался плана устроить засаду и сказал, что близкое к обмороку состояние Миранды слишком дорого ему обходится.

— Интересно, что бы он сказал, если бы это Ординанда похитили? спросил я. Алисия чуть не рассмеялась.

— Не будем об этом. Ведь так, собственно, и вышло.

— Выйти-то вышло, но безрезультатно, — согласился я. — Достаточно, чтобы на всю жизнь отделаться от конокрадов.

— А твоя фирма возьмется за освобождение лошади? — с любопытством спросила она.

— Конечно. Вымогательство есть вымогательство, сколько бы ног у жертвы ни было. Мы торгуемся за выкуп в любом случае, за кого бы то ни было.

— И за картины?

— За все, что кому-либо дорого.

— Вроде «я верну тебе мячик, если дашь монетку»?

— Именно так.

— Где ты? — спросила она. — Ты не дома. Я туда звонила.

— Вечером меня не будет, — сказал я. — Я тебе позвоню и скажу, когда мы сможем встретиться.

— Все-таки приезжай в воскресенье.

— Хорошо, попытаюсь.

Мы прощались дольше, чем обычно. Я подумал, что мог бы проговорить с ней весь вечер.

Тони вернулся на рассвете и растолкал меня. Хотя спал я и без того неглубоким сном.

— Среди этих одиннадцати адресов есть два вероятных, — сказал он, раздеваясь, чтобы принять душ. — Девять заняты до чертиков добропорядочными отдыхающими. В четыре я заходил, чтобы уж увериться окончательно. Дома эти набиты доверху ничего не подозревающими папочками, мамочками, бабушками и детками. Все законопослушные граждане.

Как без ложной скромности говорил Тони, по сравнению с ним любой ночной вор топочет, как стадо слонов.

— Такой умелец, как я, — говаривал он, — подкрадется незаметно и перевернет спящего в постели так, что тот даже храпеть не перестанет. Я мог бы лак с ногтей у них снять, не то что кошельки из-под подушек повытаскивать. Хорошо, что я честен до идиотизма.

Я подождал, пока он примет душ и вымоется от души.

— В тех двух вероятных местах, — сказал он, внезапно появляясь из дверей и вытирая полотенцем свои песочно-желтые волосы, — у меня нехорошая дрожь по спине прошла. В одном из этих домов есть что-то вроде электронного замка — мой детектор зажужжал. Я думаю, это одно из тех охранных устройств типа «сделай сам», которые можно купить где угодно, чтобы не дать гостиничным жуликам обчистить тебя, пока ты дрыхнешь после снотворного, которое бармен подмешал тебе в виски. — Он вытер шею. — Потому я поставил там пару «жучков», и мы вскоре вернемся и послушаем.

Он обернулся полотенцем, словно саронгом, и сел на постель Миранды.

— В другом, насколько я понял, никакой электроники нет, но в нем три этажа. Лодку держат на первом этаже. Там пусто. Только вода да эта чертова рыба. Над ним комната с видом на речку. По обе стороны нечто вроде грязного мощеного двора. Там особо не укроешься. Мне не хватило энтузиазма туда лезть. Но я все равно засунул туда пару «жучков», по одному на каждый верхний этаж. Значит, мы и их прослушаем.

— Машины? — спросил я.

— Не знаю. — Он покачал головой. — Гаражей нигде нет. Но на улицах машины стоят. — Он встал и начал одеваться. — Давай, — сказал, он, вылезаем из этой гребаной дыры и идем ловить рыбку.

Похоже, он говорил буквально. Холодным утром в восемь тридцать мы уже сидели во взятой напрокат лодке на Итченор-Крик и забрасывали в воду удочки с опарышами на крючках.

— Ты уверен, что это правильная наживка? — спросил я.

— Кому какое дело? Окунь иногда заглатывает и пустой крючок, проглот тупой.

Тони вел лодку как заправский гондольер — одним веслом на веревочной петле на корме. Так уключины не будут скрипеть, пояснил он. Невероятно тихое плавание — на высшем уровне спецназа.

— Сегодня в пять утра прилив спал, — сказал он. — При низком приливе лодку во многих местах к берегу не подведешь, значит, если они высадили ребенка с моторки, то только там, где вода была на половине прилива. Оба наших вероятных дома надо проверить.

Наша лодка шла по медленно прибывающей воде. Рыбы начхали на наших опарышей. Повсюду стоял соленый запах морских водорослей.

— Сейчас подплываем к месту с электронным сторожем, — сказал Тони.

— Держи эту антенну так, чтобы она казалась удочкой. — Он выдвинул серебристый телескопический стержень футов на шесть и дал его мне. Я увидел, что на леске, на конце удочки, был привязан небольшой грузик.

— Забрось его в воду, — сказал он. Наклонился, повозился с радиоприемником, чем-то похожим на коробку с рыболовными снастями. — Следи за морем и держи ухо востро.

Я все так и сделал, но ничего особенного не произошло. Тони поворчал и что-то там такое повернул, чтобы усилить звук, но в конце концов сказал:

— Эти лентяи еще дрыхнут. «Жучки» работают. Мы вернемся, когда проверим оставшийся дом.

Я кивнул. Мы проплыли еще изрядно к северу, прежде чем снова остановиться и забросить удочки. Снова поплыли на приливной волне, делая вид, что собираемся поймать себе рыбку на завтрак. Тони склонился над кнопками.

От звука этого голоса я чуть не выпал из лодки.

— Дай этому сопляку пожрать и запиши, если хныкать начнет.

Сомнений быть не могло — этот самый голос мы слышали на пленке в доме Джона Неррити. Не такой громкий, как тогда, но совершенно четкий.

— Господи, — обалдело сказал я, не в силах до конца поверить.

— Бац! — восхищенно сказал Тони. — Мать твою!

— Не станет он жрать, — проговорил другой голос. — Какого хрена мы его сюда привезли?

— Сынок, — с преувеличенным спокойствием проговорил первый, — неужели мы хотим, чтобы наша курочка, несущая золотые яйца, подохла с голоду?

Нет, не хотим. Дай ему хлеба с вареньем и заткнись.

— Не нравится мне это, — пожаловался второй. — Не нравится, и все тут.

— Когда я тебя на это дело нанимал, ты очень даже загорелся. Хорошее дело, сказал ты. Это твои слова.

— Я не думал, что ребенок будет такой...

— Какой «такой»?

— Такой упрямый.

— Не так уж он и плох. Скорее, зануден. Ты думай больше о выкупе и дуй давай наверх.

Тони щелкнул парой переключателей, и некоторое время мы молча сидели и слушали тихий плеск воды о борт нашей дрейфующей лодки. Затем послышался второй голос, на сей раз более отдаленный:

— Эй, малыш, поешь-ка.

Какого-либо членораздельного ответа расслышать не удалось.

— Ешь, — раздраженно сказал голос.

Затем, после недолгого молчания:

— Будь ты моим сыном, я тебе это все в глотку бы так и затолкал, ты, педик сопливый!

— Прелестно, — еле слышно проговорил Тони и начал выбирать леску.

— Мы услышали достаточно, верно? Второй «жучок» стоит на верхнем этаже, у окна на улицу.

Я кивнул. Тони повернул переключатели обратно, и второй голос, теперь уже с нижнего этажа, сказал:

— Он просто валяется там да пялится. Как обычно. Меня прямо трясет от него. Чем скорее мы от него избавимся, тем лучше.

— Спокуха, — сказал первый голос, словно успокаивал идиота. — Мы собирались заставить этого типа продать свою конягу. Это же и ежу понятно.

Мы дали ему неделю. Неделю — не больше.

— Но ведь мы так и не получим пяти миллионов. — Казалось, он очень расстроен. — У нас никаких шансов.

— Да мы и не рассчитывали на пять миллионов, дурак. Как Питер и сказал, требуй пять, чтобы напугать папашу, и получишь полмиллиона быстро и без хлопот.

— А что, если Неррити позвонит в полицию и они к нам нагрянут?

— А ты хоть намек на это видел? Да не будь ты дитем малым. Терри с Кевином враз засекут легавых, стоит им только сунуться на порог. Эти двое научились засекать антенны, когда ты еще только глаза научился открывать. В отеле не было ни одной. В доме в Сэттоне тоже. Верно?

Второй голос что-то неразборчиво проворчал, и первый ответил:

— Питер знает, что делает. Он и прежде такое делал. Он спец. Просто выполняй, что тебе говорят, хрен тебя дери, и мы все станем богатыми. Я твоим нытьем уже по самые уши сыт, понял?

Тони опустил весло в воду у носа лодки и спокойненько погреб туда, откуда мы пустились в путь, против завихрений наступающего прилива. Я смотал удочки, снял с крючков наживку. Пальцы мои действовали автоматически, а мысли прямо-таки неслись галопом.

— Не говори Иглеру, пока... — сказал я.

— Не скажу, — ответил Тони. Он с полуухмылкой глянул на меня через плечо.

— И председателю тоже, — сказал я. — Или Джерри Клейтону.

Тони расцвел в улыбке, словно солнце ясное.

— Я уж боялся, что ты будешь настаивать.

— Нет. — Я помолчал. — Ты наблюдаешь с воды, а я буду с суши, ладно? И вечером расскажем Иглеру. На наших условиях.

— И спокойненько сможем по-прежнему оставаться в тени.

— Запускай вакуумный насос тихо и не свались с высокой стенки.

— В отчете, — сказал Тони, — напишем, что логово нашла полиция.

— Что они и сделали, — рассудительно сказал я.

— Что они и сделали, — довольно повторил он. Ни я, ни Тони не были фанатичными приверженцами только совещательной политики фирмы, хотя оба более-менее ее придерживались и соглашались, что в большинстве ситуаций это было благоразумно. Тони со своими исключительными, способностями всегда был склонен более активно, чем я, вмешиваться в дело, и его отчеты были сдобрены выражениями типа «было обнаружено» и «случилось так, что», но никогда в них не появлялись более правдивое «я установил десяток нелегальных „жучков“ и услышал...» или «я бросил дымовую шашку и под ее прикрытием...».

Тони подогнал лодку туда, где мы оставили машину, и быстро установил второй приемник, чтобы тот работал через автомобильную антенну.

— Сиди тут, — указал он. — Левый переключатель для «жучка» на нижнем этаже, средний — для верхнего. Кнопки не трогай. Правый переключатель в верхнем положении — я с тобой говорю, в нижнем — ты со мной. Ладно?

Он порылся в невероятной куче оборудования, которое называл своим джентльменским набором, и с довольным кивком откопал пластиковую коробку для ленча.

— Энзэ, — сказал он, показывая мне содержимое. — Ореховые палочки, вяленая говядина, витаминные драже — поддержит в боеспособности несколько недель.

— Это тебе не южноафриканское захолустье, — кротко заметил я.

— Зато за покупками ходить не надо, — хмыкнул он. Он засунул коробку в лодку вместе с пластиковой бутылкой с водой. — Если случится худшее и они решат перевезти ребенка в другое место, то у нас будут большие неприятности.

Я кивнул. Неприятности с законом, с «Либерти Маркет», да и со своим собственным неизбежным чувством вины.

— И не будем забывать, — медленно добавил он, — что где-то поблизости шатаются Терри, Кевин и Питер, размахивая во все стороны своими антеннами как психи. Да еще никогда не узнаешь, не припрется ли этот хренов болван Райтсворт на машине с мигалками к дому Неррити.

— Он псих, но не настолько.

— Он самоуверен. Доволен собой. А это опасно.

Он задумчиво склонил голову набок.

— Что еще?

— Я вернусь в отель, заплачу по счету и соберу чемоданы.

— Верно. Позвони, когда будешь на станции. — Он шагнул в лодку и отвязал ее. — Кстати, у тебя нет темного свитера? Черного, с высоким воротом?

— Есть.

— Хорошо. Встретимся вечером.

Он поплыл прочь. Я посмотрел ему вслед, на его приземистую фигуру, прямо-таки олицетворение физической экономии. Каждое его движение было умелым и уверенным. Он помахал мне на прощание рукой, я повернул машину и тронулся с места с первым проблеском дня.

## Глава 13

Медленно ползли часы, полные скуки и тревоги, — наверное, так чувствуют себя в ожидании сражения солдаты. То сердце зашкаливало, то я чуть ли не засыпал. Только раз мое бдение перешло из состояния боеготовности в раздражение, и было это в полдень.

Большую часть утра я слушал «жучок» на нижнем из двух этажей. Я не стоял все время на парковке, а переезжал с места на место, временами останавливаясь на какой-нибудь из улиц в пределах досягаемости передатчика. Похитители по большей части повторяли то, что мы уже слышали, — нытье, нытье, затем рев «заткнись». Раз заплакал Доминик.

— Дитенок хнычет, — сказал первый. Я переключился на «жучок» на верхнем этаже и услышал одинокий душераздирающий плач ребенка, который потерял надежду получить то, чего он хочет. Никто не поднялся поговорить с ним, но его голос тут же заглушила громкая поп-музыка.

Я снова переключился на нижний «жучок» — и чуть не оцепенел. Заговорил еще один голос.

— ...тип сидит в машине в паре улиц отсюда. Просто сидит. Мне это не нравится. И еще он малость похож на одного из тех, кто остановился в отеле.

Первый голос решительно сказал:

— Иди и проверь его, Кев. Если он все еще там, возвращайся. Рисковать мы не можем. Дитенка вниз.

Второй голос ответил:

— Я все утро проторчал у этого проклятого окна. Никого не было видно, никто ничего не высматривал. Просто люди проходили.

— Где ты оставил машину? — спросил Кевин. — Ты ее перегонял.

— На Тартл-стрит.

— Там этот тип и сидит.

Повисло молчание. У типа на Тартл-стрит запрыгало сердце, он быстренько завел мотор и ретировался.

На радиоустановке Тони замигала красная лампочка, и я нажал переключатель, чтобы поговорить с ним, — Я слышал, — ответил он. — Не беспокойся, я уже еду. Когда смогу, свяжусь с тобой.

Я проехал с милю, заехал на стоянку машин у людного клуба и навострил уши, чтобы уловить куда более слабую теперь передачу.

— Тот тип уехал, — наконец сказал чей-то голос. — Что думаешь, Кев?

Последовал неразборчивый ответ.

— Легавыми тут не пахнет. Ни намека. — Первый говорил так, словно пытался убедить себя и всех остальных. — Как Питер и говорил, они не смогут нас окружить здесь незаметно, к тому же, чтобы спустить мальчишку в люк, нужно всего-то восемь секунд. Ты это знаешь, я знаю — мы же проверяли. Полиция ничего тут не найдет, разве что трех парней, которые коротают выходные за карточной игрой.

Опять какие-то неразборчивые слова, затем тот же самый голос:

— Хорошо, мы оба будем смотреть. Я пошел наверх готовиться. Ты, Кев, побродишь по городу и посмотришь, не болтается ли тот тип где-нибудь поблизости. Увидишь его — перезвони, мы решим. Питер не погладит нас по головке, если мы ударимся в панику. Мы должны отдать добро назад живым, так он указал. Иначе мы ничего не получим, сечешь? Да и не хочу я всех этих сложностей себе на задницу из-за фигни.

Ответа я не расслышал, но, кажется, первый передавил-таки.

— Прямо сейчас. Топай, Кев. Пока.

Я вошел в паб, у которого припарковался, и съел сандвич, едва сдерживая дрожь в пальцах. В данном случае политика «не засвечиваться» была, как никогда, обоснованной и существенной, и если бы я не придерживался правил, то рисковал бы жизнью Доминика.

Проблема состояла в том, что я не знал Кевина в лицо, в то время как он легко мог меня засечь и, возможно, знал цвет, модель и номер моей машины. Итченор был слишком маленьким городком, чтобы тут можно было найти много удобных укромных местечек вроде многоэтажных стоянок. Я решил, что не могу рисковать тем, чтобы меня засекли, но и пост покинуть не мог. Потому я поехал по кружному пути к Итченор-Крик, к самой высокой точке, поближе к Чичестеру. Я не мог больше слышать «жучки», но надеялся найти Тони по воде.

Он ответил по первому же моему вызову тихим, полным облегчения голосом.

— Ты где? — спросил он.

— Вверх по речке.

— Понял.

— Что там в доме?

— Ничего. Какой бы там ни был люк, добро в него еще не спустили. Однако они все еще трясутся, как медузы. — Он помолчал. — Как же не повезло, черт побери, что у них на той улице машина.

Он извинял меня. Я был благодарен ему.

— Я там только десять минут простоял, — сказал я.

— Все путем. Кев сейчас с ними.

— Я приеду, если буду тебе нужен.

— Ладно, — ответил он. — Кстати, именно Питер выбирал цель. Прямо-таки цветочек, говорили они. Питер звонит им ежедневно и, похоже, может явиться сюда сам завтра-послезавтра. Жаль, что мы не можем ждать.

— Слишком рискованно.

— Ага.

Мы договорились о времени и месте встречи, и он отключился, чтобы не тратить батарейки, что были у него в лодке. Слушать «жучки» было куда важнее, да и батарейки садились меньше.

Всегда существует небольшой шанс, что кто-нибудь где-нибудь случайно выйдет на ту же радиоволну, но я пересмотрел наши переговоры и подумал, что это не будет понятно никому и никого не встревожит, кроме самих похитителей, даже если мы разговаривали как два вора.

Я до полудня оставался у воды — в машине или около, но больше от Тони ничего не слышал, что само по себе было признаком того, что пока все в порядке. В начале пятого я поехал к ближайшей телефонной будке и позвонил Иглеру. Мне ответили, что он не на дежурстве.

— Кто звонит? — Эндрю Дуглас, — ответил я.

— В таком случае не перезвоните ли по следующему номеру?

Я перезвонил, причем сразу же. Какая же разница, мимоходом подумал я, с тем заместителем Пучинелли, что наделал нам столько хлопот!

— Ваши люди могут поработать ночью? — спросил я.

— Конечно.

— Тони обнаружил похитителей.

— Невероятно!

— Вы сможете их арестовать.

— Где они?

— Ну, — сказал я, — они очень настороже, высматривают, нет ли признаков полицейской активности. Если вы возьметесь за них слишком рано, ребенку конец. Потому... хм... не согласитесь ли вы на наши предложения, не расспрашивая и, конечно, ни в коем случае не отклоняясь от плана?

Последовало долгое молчание, затем он спросил:

— Позволено мне будет ознакомиться с этим планом или нет?

— М-м...нет.

Снова молчание.

— Значит, просто «да» или «нет»?

— Боюсь, что так.

— Гмм... — Он колебался:

— Я получаю бандитов на ваших условиях или не получаю их вовсе?

— Угу, — ответил я. Снова молчание. — Хорошо. Валяйте. Какова моя роль?

— Вам понадобится достаточно сотрудников, чтобы арестовать по крайней мере трех человек, — сказал я. — Сможете привезти их в местное отделение к часу ночи?

— Конечно, — он чуть ли не обиделся. — В штатском или в форме?

— Думаю, все равно.

— С оружием или нет?

— Как вам угодно. Мы не знаем, есть ли у бандитов оружие.

— Верно. И куда моим людям ехать?

— Я позвоню вам с точными сведениями после часу ночи.

Он хмыкнул.

— Вы не слишком-то мне доверяете, не так ли?

— Я вам доверяю, — сказал я. — Иначе я не стал бы для вас все это улаживать.

— Ладно, ладно, — сказал он. — Железная рука в бархатной перчатке, как я и подозревал. Ладно, парень, я твое доверие не обману и буду играть с тобой честно. Но если вы напортачите, я же вас обоих в клочья порву.

— Заметано, — с благодарностью сказал я. — Я перезвоню вам в участок.

Я снова отправился к воде, но от Тони ничего не было слышно. Изрядно выждав после наступления темноты, я поехал туда, где мы с ним условились встретиться, и принял и его, и оборудование с борта лодки на «борт» машины.

— Они там в доме малость утихомирились, — сказал он. — Им позвонил Питер, кто бы он там ни был, и, вероятно, это их немного успокоило. Жаль, что я не поставил «жучок» на телефон. Короче, Питер, похоже, велел им продолжать наблюдение и не упаковывать мальчика, пока не увидят снаружи полицию. — Он ухмыльнулся. — Надеюсь, они ее не увидят.

— Не увидят. — Я вынул батарейки из лодки и положил их рядом с бесформенной холщовой сумкой. — Наш приятель Иглер обещал. К тому же... — я помедлил, — я позаботился насчет других мер предосторожности.

— Ну не хитрюги ли мы? — сказал Тони, когда я рассказал ему обо всем. — Однако мы и вправду не можем позволить себе устроить неразбериху.

Хочешь ореховую палочку? Заменяет целый ужин.

Я съел палочку, и мы сели и стали спокойно ждать. Выждав изрядно после часу ночи, я позвонил Иглеру и сказал ему, куда и когда привезти — и спрятать — своих людей.

— Скажите им, чтобы вели себя тихо. Не просто тихо — чтобы молчали.

Никаких разговоров. Не топать. Совершенно тихо.

— Хорошо.

— Ждите нас с Тони. Мы придем вас встретить. Возможно, мы придем гораздо позже вас, мы не уверены. Но, пожалуйста, ждите. Ждите молча.

— Это все, что ты хотел мне сказать? — с сомнением спросил он.

— Мы расскажем остальное, когда встретимся. Но очень важно правильно рассчитать время... так вы подождете?

— Да, — сказал он, собравшись с мыслями.

— Хорошо. Встретимся.

Я положил трубку. Тони с довольным видом кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Как с нервишками?

— Дрожат. А у тебя?

— Честно говоря, — сказал он, — когда я иду на такие дела, я чувствую себя вдвое живее, чем обычно.

Я тихо отвез нас назад в Итченор и поставил машину в ряд с другими, припаркованными за углом того дома, где укрылись похитители. На улице слабо горел единственный фонарь, да и то за углом, что в особенности порадовало Тони, поскольку ему нужно было время, чтобы приспособиться видеть в темноте. Он вытащил тюбик краски, начернил руки и лицо, а я снова включил «жучки» для окончательной проверки. Оба «жучка» молчали.

Я посмотрел на часы. Два пятнадцать. Люди Иглера будут на месте к двум тридцати. Если повезет, похитители будут спать.

— Разрисуй морду, — Тони протянул мне тюбик. — Не забудь о веках.

Если услышишь, что кто-то идет по улице, забейся в угол и закрой глаза. Если сделаешь так, то в темноте тебя будет почти невозможно разглядеть. А стоят и ходят, блестя зенками, только тупые козлы.

— Ладно.

— И имей терпение. Тишина — она времени требует.

— Ага.

Он вдруг ухмыльнулся, по-сатанински блеснув зубами на черном лице.

— На фиг годы тренировок, если ни разу в жизни этим не воспользуешься?

Мы вышли из машины на тихую пустынную улочку, и Тони достал из большой холщовой сумки в багажнике свое замысловатое, нежно любимое снаряжение.

Я помог ему залезть в конструкцию из легкого черного материала, придерживая его, пока он просовывал руки в рукава и застегивал «молнию» от пояса до горла.

В этом наряде он уже не казался, как обычно, гибким — теперь это был горбун, блоки питания нелепо бугрились на плечах.

Сама «сбруя» состояла из огромного количества карманов — как вшитых, так и навесных. Все необходимое лежало по карманам, поскольку то, что прикреплялось обычным образом, как альпинистское снаряжение, звякало и стучало, да к тому же отражало свет. Все, что использовал Тони, было матово-черным и по возможности покрыто слегка липкой оболочкой для лучшей хватки. Когда он впервые показал мне свое снаряжение, я был просто очарован. К тому же я почувствовал себя чуть ли не привилегированной персоной — ведь он держал в секрете от большинства партнеров само существование этого снаряжения, так как опасался, что они запретят его использовать.

— О'кей? — спросил он.

Я кивнул. Вроде бы дышать костюм ему не мешал, но мои собственные легкие, как мне показалось, чуть ли не отключились. Ведь он с голыми руками не раз отправлялся туда, где ждала смерть, и, смею вас заверить, грабеж в приморской английской деревеньке по сравнению с этим просто пикник.

Он ткнул в незаметную кнопку где-то у шеи, послышался приглушенный писк; когда включилось питание, писк перешел в слабое шипение, неслышимое в двух шагах.

— Отлично, — сказал он. — Давай сумку.

Я вынул холщовую, сумку из багажника, тихо закрыл и запер дверь машины. И мы — оба в черном — тихонько дошли до угла, где Тони вдруг растворился в темноте и исчез. Я досчитал до десяти, как было условлено, опустился на колени и осторожно, с колотящимся сердцем, впервые окинул взглядом смутно видневшуюся впереди цель.

— Все время сиди на коленях, — сказал Тони. — Часовые обычно смотрят на уровне головы, а не так близко к земле.

Передо мной был заросший сорняком садик, однако я видел его смутно, хотя глаза и привыкли к темноте.

— Передвинься к стене дома, правее, — приказал Тони. — Сложись пополам, голову опусти. Когда доберешься, встань лицом к стене и оставайся в самой густой тени, которую найдешь.

— Хорошо.

Я выполнил его инструкции — никто не окликнул меня, никто не поднял в доме суматоху.

Надо мной на стене я увидел, подняв голову, что-то темное, бесформенное, вовсе непохожее на человека. Никто и не понял бы, что это человек.

Никто, кроме людей вроде Тони, который лез по голой стене на присосках, работающих с помощью вакуумного насоса на батарейках. Тони мог забраться и на небоскреб, так что пара этажей для него — просто раз плюнуть.

Мне показалось, что я прождал целую вечность. Сердце глухо колотилось в груди. По улице никто не проходил — бессонница никого не мучила. Никто не выгуливал своих балованых собак. Приморский Суссекс быстро засыпал и видел сны, и только полицейские, «Либерти Маркет» и, возможно, похитители бодрствовали.

Что-то слегка задело меня по лицу. Я поднял руку, чтобы схватить это, и поймал болтающийся конец черной нейлоновой веревки.

— Привяжи сумку, я подниму, — сказал Тони. Я послушался, и необъятная холщовая сумка исчезла наверху во тьме.

Я ждал. Сердце скакало, как никогда. Затем сумка вдруг снова опустилась ко мне, но теперь она был тяжелой. В ней что-то лежало. Я принял сумку и дважды потянул за веревку. Она сама упала сверху к моим ногам, и я неуклюже начал сворачивать ее, поскольку руки мои были заняты сумкой.

Я не слышал, как Тони спустился. Его ловкость была просто невероятна.

Вот его нет — и через секунду он уже здесь, засовывает последние из освободившихся присосок в свои объемистые карманы. По веревке он почувствовал, что я пытаюсь ее свернуть, и в мгновение ока собрал ее. Затем он тронул меня за плечо, и мы оба покинули хилый садик. Я вдвое сгибался под тяжестью сумки, а Тони уже выскользнул из своей сбруи. Как только мы оказались на дороге вне пределов видимости из дома, я выпрямился и взял сумку за обе ручки одной рукой, как всякий нормальный человек.

— Вот, — сказал Тони, — потри лицо. — Он протянул мне что-то мокрое и холодное, похожее на губку. Я стер большую часть краски и увидел, что он тоже очистил лицо.

Мы тихонько подошли к машине.

— Не хлопай дверью, — сказал Тони, запихивая свое снаряжение на переднее пассажирское сиденье. — Закроем как следует попозже.

— Ладно.

Я положил сумку на заднее сиденье и вынул ее драгоценное содержимое — маленького мальчика, лежавшего, прижав колени к груди, с черной нейлоновой веревкой, брошенной поверх ног. Он не то спал, не то был без сознания — его, похоже, напоили снотворным. Нечесаные светло-каштановые волосы обрамляли его голову, рот был заклеен широкой полосой пластыря. Я завернул его в коврик, который всегда возил с собой в машине, и уложил на заднее сиденье.

— Возьми, — Тони протянул мне с переднего сиденья бутылку и маленькую тряпочку. — Сотри всю эту липкую дрянь.

— Это они сделали? — спросил я.

— Я. Не мог рисковать, чтобы малыш проснулся и заревел.

Он завел машину и плавно тронулся с места. Я осторожно снял пластырь и смыл клей.

— Он спал, — сказал Тони, — но я дал ему вдохнуть эфира. Не так много, чтобы не совсем его отключить. Как он там с виду?

— Похоже, его напичкали снотворным.

— Похоже.

Он тихо вел машину туда, куда я попросил Иглера привезти своих людей к другому дому из тех одиннадцати из его списка, к тому, где стояло электронное охранное устройство, в доброй полумиле от нашего дома.

Тони остановился неподалеку от места, затем вышел и тотчас вернулся с самим Иглером. Когда я их увидел, я сам вышел из машины. В темноте я увидел, что у Иглера весьма разочарованный вид.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Он в машине.

Иглер наклонился посмотреть. Я тихонько открыл заднюю дверь. Он посмотрел и с облегченным вздохом выпрямился.

— Мы отвезем его прямо к матери, — сказал я. — Она вызовет собственного врача, который знает мальчика.

— Но...

— Никаких «но», — сказал я. — Вот чего уж ему точно не нужно, так это полицейского участка с ярким светом, громкими голосами и разномастными чиновниками. Сделка есть сделка, мы получили мальчика, вы получили похитителей. Вы также получите освещение в прессе, если не возражаете. Мы хотим, чтобы мы двое и «Либерти Маркет» полностью оставались в стороне. Мы полезны, лишь когда неизвестны и публике и, в особенности, возможным похитителям.

— Ладно, парень, — сдался он, отечески выслушав меня. — Я сделку не нарушу. Куда мы идем?

Тони дал ему координаты.

— Я оставил там жестянку со слезоточивым газом, — весело сказал он.

— В качестве меры предосторожности, но мне она не понадобилась. На ней таймер. — Он посмотрел на часы. — Через семь минут сработает. Ее хватит на то, чтобы более-менее заполнить газом весь дом, так что, если вы подождете еще пять-десять минут, получите хорошенькую легкую добычу. Дышать-то они смогут, а вот из глаз у них потечет... если они, конечно, еще не вылезли из дому.

Иглер с загадочным видом слушал, не выказывая ни недовольства, ни одобрения.

— Малыш был на верхнем этаже, — сказал Тони. — На нем была какая-то сбруя вроде тех, что используют в лодках. Он был таким образом привязан к кровати. Я ее разрезал, но она все еще на нем. Еще там подняты половицы. Так что присмотрите, чтобы ваши ребята не провалились в дыру. Бог знает, куда их понесет. — Он порылся в машине и вынул из «бардачка» пять кассет. — Это любопытно послушать. Вы проиграете их вашим приятелям, когда засадите их в каталажку. Вряд ли кто объяснит вам, откуда они взялись. Подслушивать чужие разговоры — это не по-джентельменски. Мы с Эндрю никогда прежде этих записей не видели.

Иглер взял пленки со слегка обалделым видом.

— Вот и все, — сказал Тони. — Доброй охоты.

Он сел за руль. Прежде чем последовать за ним, я сказал Иглеру:

— Их главарь должен подъехать к ним завтра-послезавтра. Я не думаю, что он появится, но он может позвонить... если новости не станут известны слишком рано.

Иглер наклонился, пока я заползал на заднее сиденье.

— Спасибо, ребята.

— И вам тоже, — ответил я. — Вы — лучший полицейский.

Тони завел машину, махнул Иглеру, закрывавшему заднюю дверь, и мы без хлопот выехали на дорогу в направлении от дома бандитов, ради безопасности соблюдая правила.

— Ой-ой, — сказал миль через пять, слегка отойдя, Тони. — Недурное освобождение, хотя я сам это говорю.

— Просто фантастика, — ответил я, — и если ты еще пару раз повернешь на такой скорости, Доминик полетит с сиденья.

Тони глянул назад, где я неуклюже забился в угол, чтобы дать Доминику вытянуться, и решил остановиться, чтобы кое-что довести до ума — то есть окончательно смыть с наших лиц черную краску и хорошенько упрятать снаряжение Тони в багажник. Когда мы снова тронулись, я взял Доминика на колени, положил его голову себе на плечо. Он слабо схватился за смешного медвежонка, которого я захватил из его чемоданчика.

Он время от времени закрывал и открывал глаза, но, даже когда стало ясно, что эфир выветрился из его головы полностью, он так и не проснулся.

Некоторое время я думал, что ему дали снотворное, как Алисии, но потом решил, что это просто потому, что его, маленького, подняли среди ночи. К концу нашего путешествия он вдруг широко открыл глаза и уставился на меня.

— Привет, Доминик, — сказал я.

Тони оглянулся.

— Проснулся?

— Да.

— Хорошо.

Я понял так, что это «хорошо» относилось к тому, что пациент пережил анестезию. Доминик медленно перевел взгляд на Тони, а потом снова на меня.

— Мы везем тебя к матери, — сказал я.

— Скажи лучше мамочке, — сухо посоветовал Тони.

— Мы везем тебя к твоей маме.

Доминик не сводил с меня немигающего взгляда.

— Мы едем домой, — сказал я. — Вот твой медвежонок. Скоро ты увидишь маму.

Доминик никак не реагировал. Просто продолжал смотреть на меня своими большими глазами.

— Ты в безопасности. Никто тебя не обидит. Мы везем тебя к маме.

Доминик продолжают смотреть.

— Разговорчивый малыш, — заметил Тони.

— Он до смерти перепуган.

— Да. Бедный сосунок.

Доминик по-прежнему был в красных плавочках, в которых его украли.

Бандиты одели его еще в голубой свитерок, явно слишком большой для него, но не дали ему ни носков, ни тапочек. Когда я вынул его из сумки, он был холодным, но в коврике его тельце согрелось настолько, что я уже ощущал его тепло.

— Мы везем тебя домой, — снова повторил я. Он не ответил мне, но минут пять спустя сел у меня на коленях и выглянул в окно машины. Затем снова посмотрел на меня и медленно улегся, как прежде, у меня на руках.

— Мы почти на месте, — сказал Тони. — Что будем делать? Сейчас всего четыре утра. Она же на фиг в обморок хлопнется, если мы ошарашим ее в такое время.

— Может, она и не спит, — сказал я.

— Да, — согласился он. — Тревожится о ребенке. Может, и вправду не спит. Вот мы и приехали.

Он свернул в ворота Неррити, колеса скрипнули по гравию. Мы остановились прямо перед передней дверью, вышли и позвонили.

Наверху загорелся свет, и спустя довольно много времени дверь приоткрылась — на четыре дюйма цепочки.

— Кто там? — раздался голос Джона Неррити. — Какого черта вам нужно в такое время?

Тони подошел поближе, на свет, падающий из приоткрытой двери.

— Это Тони Вэйн.

— Уходите, — прорычал Неррити. — Я же говорил вам...

— Мы привезли вашего ребенка, — без обиняков сказал Тони. — Он вам нужен?

— Что?

— Доминик, — с насмешливым спокойствием ответил Тони. — Ваш сын.

— Я...я... — закудахтал он.

— Скажите миссис Неррити, — сказал Тони. Наверное, она стояла где-то за спиной мужа, поскольку дверь чуть ли не сразу распахнулась, и измученная Миранда выскочила на порог в одной ночной рубашке. Она какое-то мгновение стояла, словно пораженная громом, не смея поверить. Тут я вылез из машины с вцепившимся в меня Домиником на руках.

— Вот он, — сказал я. — Живой и здоровый.

Она протянула руки, и Доминик отцепился от меня и скользнул в ее объятия, уронив коврик. Он обвил ручонками ее шею и обхватил ее ножками, прилепившись к ней, словно пиявка, — казалось, будто два незавершенных тела слились в одно. Никто не произнес ни слова. Спустя мгновение Неррити сказал:

— Лучше вам зайти.

Тони ехидно глянул на меня, и мы вошли.

— Где вы его нашли? — требовательно вопросил Неррити. — Я же не заплатил выкупа...

— Полиция нашла, — сказал Тони. — В Суссексе.

— А...

— В сотрудничестве с «Либерти Маркет», — ровным тоном добавил я.

— А... — Он был в замешательстве, не понимая — извиняться, благодарить или сказать, что был не прав, отказавшись от наших услуг. Мы не стали ему помогать. Тони обратился к Миранде:

— Ваша машина все еще стоит у отеля, но мы привезли все ваши вещи одежду, стульчик и так далее.

Она рассеянно посмотрела на него, поскольку все ее внимание было отдано ребенку.

— Скажите суперинтенданту Райтсворту, что ребенок дома, — сказал я Неррити.

— А...да...

При электрическом свете я сумел рассмотреть Доминика. Это был милый ребенок с красивой головкой и хрупкой шейкой. Мне-то он показался легоньким, а Миранда от его веса отклонялась назад — они словно приклеились друг к другу, — Удачи, — сказал я ей, — Он отличный мальчишка.

Она безмолвно смотрела на меня, как и ее сын. Мы с Тони выгрузили все их пляжные вещи и сказали, что перезвоним утром справиться, все ли в порядке. Неррити захлопнул за нами дверь, выдавив из себя «спасибо».

— Как думаешь, что нам теперь лучше всего сделать? — спросил Тони.

— Останемся здесь, — решительно ответил я. — Покараулим. Тут все еще шатаются неучтенные Терри и Питер, может, кто еще. Мы окажемся полнейшими идиотами, если они вломятся в дом и возьмут в заложники все семейство.

Тони кивнул.

— Никогда не думай, что враг стал добреньким, даже если сдался. Бдительность — лучшая оборона. — Он ухмыльнулся. — Я еще сделаю из тебя солдата.

## Глава 14

Денек был тишь да гладь. Мы с Тони на несколько часов заехали в офис и написали совместный отчет, который, как мы надеялись, окажется приемлемым для завтрашнего собрания партнеров. За исключением обмана насчет того, как был освобожден Доминик, мы честно придерживались истины. Как всегда, нетрадиционная деятельность на словах выглядела гладко.

«Мы решили, что ребенок находится на верхнем этаже, — писал Тони, не вдаваясь в детали насчет того, как он пришел к такому решению. — После того как ребенок был освобожден, суперинтендант Иглер пришел к мнению, что он (ребенок) должен быть возвращен родителям как можно скорее, и, соответственно, мы так и сделали». По телефону Иглер успокоил нас:

— Не психуйте. Мы взяли их без сопротивления. Они кашляли и рыдали по всему дому, — в голосе его послышался смешок. — Их было трое. Двое как сумасшедшие бегали по верхнему этажу, искали ребенка, ничего не видя от слез. Они все говорили, что он провалился в люк.

— Вы нашли этот люк? — с любопытством спросил я.

— Да. Под ним была круглая брезентовая труба вроде тех, что используют при авиакатастрофах. Она начиналась у отверстия в половице и вела в чуланчик на нижнем этаже. Дверь чулана была заложена кирпичом и заклеена обоями да к тому же задвинута платяным шкафом. Все было сделано недавно, цемент еще не высох как следует. Короче, они могли спустить мальчика вниз, положить на место половицы и прикрыть ковром, и при обычном осмотре никто ничего не заметил бы.

— А мальчик не погиб бы? — спросил я.

— Думаю, нет. Они вынули бы его, но для этого им пришлось бы разобрать стену.

— Все это довольно грязно, — мрачно проговорил я.

— Не довольно, а очень.

Мы с Тони вписали сообщение Иглера о люке в наш отчет и решили не рассказывать Миранде об этом.

Иглер также сказал, что никто из бандитов не раскололся. Они были упрямы, мрачны и убийственно злы. Никто не назвал своего имени, адреса и не дал никакой другой информации. Никто из них не промолвил ни словечка, которое при правильном подходе можно было бы записать и использовать как свидетельство против них. Выдавали одну похабщину, да и то неохотно.

— Мы отослали отпечатки их пальцев в центральную канцелярию, но пока результатов не получили. — Он помолчал. — Я прослушают ваши записи. Очень любопытно. Я вскрою этих милых устриц и вытрясу из них все, что в них есть, не беспокойтесь.

— Надеюсь, вы вытрясете из них жемчужины, — сказал я.

— Вытрясу-вытрясу, парень.

Ближе к полудню я позвонил Алисии, чтобы отложить условленный ленч, и был немедленно прощен.

— Мне звонила Миранда, — сказала она. — Рассказала, что вы привезли Доминика домой. Она не могла говорить без слез, но на сей раз это были по большей части слезы счастья.

— По большей части?

— Джон и тот полицейский, суперинтендант Райтсворт, настаивают, чтобы Доминика осмотрел врач. Миранда, естественно, не против, но она говорит, что они решили лечить его не потому, что он в плохом физическом состоянии, а просто потому, что он не разговаривает.

— То есть как лечить?

— В больнице.

— Они что, спятили? — с тревогой спросил я.

— Они сказали, что Миранда может поехать с ним, но ей это не нравится. Она пытается убедить их оставить Доминика с ней дома и не беспокоить его несколько дней. Говорит, что уверена, он будет с ней разговаривать, когда они останутся наедине.

Я подумал, что, как только новости о похищении и освобождении Доминика достигнут публики, некоторое время им будет мало покоя, но в остальном ее инстинкт был верен.

— Как ты думаешь, может, тебе удастся убедить Джона Неррити, ссылаясь на собственный опыт, что если они сейчас перевезут Доминика в больницу, где он будет среди чужих людей, то это станет для него страшным потрясением, даже если с ним поедет Миранда? Это только ухудшит дело, но никоим образом не поправит.

Повисло молчание. Затем она медленно проговорила:

— Если бы папа отправил меня в больницу, я бы и вправду спятила.

— Люди иногда творят страшные вещи с добрыми намерениями.

— Да, — негромко сказала она. — Ты дома?

— Нет. Я в конторе. Кстати, насчет ленча. Мне очень жаль...

— В другой раз, — рассеянно отозвалась она. — Я поговорю с Джоном и перезвоню тебе.

Алисия позвонила, когда мы с Тони закончили отчет и он отправился домой предаться заслуженному сну.

— Ты удивишься, но Джон был весьма сговорчив, — сообщила она. Все это сознание собственной важности кануло в Лету. Короче, он согласился дать Доминику некоторое время побыть дома, а я попросила, чтобы Миранда с Домиником завтра утром приехали в Ламборн. Попси такая лапочка. Она сказала, что откроет дом для жертв похищения. Она также приглашает и тебя, и мне кажется... я думаю, что это было бы лучше всего... если бы ты приехал.

— Да, я приеду, — сказал я. — Я очень бы этого хотел.

— Отлично, — ответила она. Затем задумчиво добавила:

— Мне показалось, что Джон был доволен, что Миранды с Домиником не будет дома. Он такой странный. Любой бы подумал, что он должен прыгать от радости, получив сына обратно, но он был почти... раздражен.

— Подумай, каково было твоему отцу, когда ты вернулась домой.

— Да, но... — Она осеклась. — Как же это странно...

— Джон Неррити, — безразлично сказал я, — похож на те пресс-папье в виде стеклянных шариков с падающим снегом, когда их трясут. Весь состоит из клочьев вины, страха, скупости и облегчения, все вокруг кружится в вихре.

После всего случившегося за эти несколько жутких дней требуется время, чтобы эта пурга, так сказать, улеглась и все вернулось на круги своя.

— Я никогда не думала об этом так.

— Он понимает, — спросил я, — что пресса насядет на него так же, как в свое время на тебя?

— Нет, не думаю. А насядет?

— Боюсь, что так. Уверен. Кто-нибудь в Суссексе должен притормозить их.

— Бедная Миранда.

— С ней все будет хорошо. Если снова позвонишь ей, скажи, чтобы она все время интервью крепко обнимала Доминика и все время шептала ему на ухо, что он в безопасности и все эти люди скоро уйдут.

— Хорошо.

— Завтра увидимся, — сказал я.

Доминик был главной темой утренних новостей на телевидении и одной из главных тем в газетах. Миранда, к моей радости, перед камерой держала себя в руках и улыбалась. Молчаливый ребенок казался просто робким. Джон Неррити, гордо подняв голову и встопорщив усы, сообщил, что продажа его победителя в Дерби пройдет так, как и было запланировано, хотя и утверждал, что банкротство тут и близко не лежало; что эта история была лишь тактическим ходом, чтобы сбить с толку бандитов. Все спрашивали, кто спас его сына. Полиция, отвечал Джон Неррити. Выше всех похвал.

В конторе большинство народу, уже видевшие репортаж, с интересом прочли наш с Тони отчет, и на понедельничном заседании мы оба отвечали на вопросы. Джерри Клейтон пару раз поднял брови, но в целом вроде бы никто не пожелал слишком глубоко вникать в то, что мы сделали, кроме помощи советом.

Председатель заключил, что даже если Неррити упрется и не захочет платить, то нам не стоит волноваться. Освобождение Доминика, с довольным видом сказал он, было проведено аккуратно, быстро и не слишком дорого стоило фирме.

Сотрудничество с полицией было великолепным. Славно сделано, ребята. Еще есть дела? Если нет, то заканчиваем.

Тони отправился в ближайший паб, а я поехал в Ламборн. Добрался я туда позже, чем мне хотелось бы.

— Слава Богу, — сказала Алисия, выходя из дому мне навстречу. Мы уж думали, что ты заблудился.

— Застрял в конторе. — Я горячо обнял ее.

— Ни за что не прощу.

В ней появилась какая-то новая беспечность, и это очень радовало. Она повела меня через кухню в официальную гостиную, где Доминик, недоверчиво глядя по сторонам, сидел на коленях у матери. Попси разливала вино.

— Привет, — сказала Попси и поцеловала меня держа в одной руке бутылку, а в другой стакан. — Всегда появляешься со своей волшебной палочкой там, где нужно.

Я улыбнулся ее зеленым глазам и взял стаканы.

— Жаль, что я не на двадцать лет моложе, — сказана она. Я ответил ей понимающим взглядом и повергнулся к Миранде.

— Привет, — сказал я.

— Привет. — Она была тихой и дрожала, словно заболела.

— Привет, Доминик.

Мальчик сурово посмотрел на меня своими глазищами. На дневном свету было видно, что они синие. Темно-синие.

— Вы невероятно, здорово смотрелись по «ящику», — сказал я Миранде.

— Так, как надо.

— Алисия сказала мне... что делать.

— Алисия велела ей хорошо одеться, держаться спокойно и делать вид, что все путем, — сказала Попси. — Я слышала. Она говорит, что ты дал ей хороший урок и что Миранде от этого тоже будет польза.

Попси устроила неформальный ленч на кухне. Миранда ела мало, Доминик ничего не ел. А потом она всех нас повезла в своем «Лендровере» в Даунс, инстинктивно полагая, как я думают, что там, где полегчало Алипии, полегчает и Доминику.

— С тех пор как мы привезли Доминика, он ел что-нибудь? — спросил я по дороге.

— Только молоко пил, — сказала Миранда. — Но даже к нему не прикасался, пока я не попробовала дать ему попить из одной из его старых бутылочек. — Она ласково поцеловала мальчика. — Он всегда пил свое вечернее молоко из бутылочки, правда, маленький? Он всего полгода как от нее отказался.

Мы все молча подумали о том, что Доминик снова впал в детство. Попси затормозила у учебных препятствий.

— Я привезла коврик, сказала она. — Посидим на травке.

Она с двумя девушками села на коврик. Доминик по-прежнему цеплялся за маму, а я оперся о «Лендровер» и подумал, что Попси, наверное, права от покатых холмов струилось такое спокойствие, что его почти можно было потрогать рукой.

Миранда взяла с собой игрушечную машинку, и Алисия стала катать ее по коврику, по ноге Миранды, а затем по ножке Доминика. Он некоторое время сурово, без улыбки смотрел на нее, а затем уткнулся носом в шею матери.

— Они... — дрожащими губами проговорила Миранда, — они... обижали его? На нем не было синяков, только маленькие... но что они сделали с ним, почему он стал таким?

Я сел на корточки рядом с ней и обнял ее за плечи, заодно обняв и Доминика. Он поглядывал на меня одним глазком из-за маминого уха, но не пытался спрятаться.

— Похоже, что они привязывали его к кровати чем-то вроде того снаряжения, которое используется в лодках. Я не видел, но мне рассказали. Не думаю, чтобы снаряжение причиняло ему боль. Он мог немного двигаться — сидеть, стоять на коленях, лежать. Он отказывался есть и иногда плакал, потому что ему было одиноко. — Я помолчал. — Возможно, что они сознательно запугали его больше, чем надо, чтобы заставить его замолчать. — Я снова помолчал. — Там, в полу, было отверстие. Большое, достаточное для того, чтобы туда мог провалиться ребенок. — Я опять замолчал. — Они могли сказать Доминику, что, если он будет шуметь, они бросят его туда.

Миранда вздрогнула всем телом, а Доминик заскулил и отчаянно вцепился в мать. Впервые он издал хоть какой-то звук, и я не собирался упускать случай.

— Доминик, — твердо сказал я, — хорошие полицейские засыпали эту дыру, и маленькие мальчики туда уже не упадут. А те три человека, что увезли тебя в лодке, больше не вернутся. Полицейские посадили их в тюрьму. Никто больше не увезет тебя к морю. — Я замолчал. — Больше никто не станет заклеивать тебе рот. Никто не будет на тебя сердиться и называть плохими словами.

— Маленький мой, — простонала Миранда и прижала его к себе.

— Дырку заделали, сказал я. — Больше нет дыры в полу. Никто туда не упадет.

Несчастного малыша, наверное, всю жизнь будет преследовать этот кошмар. Я часто думал, что любой, кто найдет средство избавить человечество от кошмаров, достоин Нобелевской премии. Я встал и сказал Алисии и Попси:

— Идемте пройдемся.

Когда они встали, я сказал Доминику:

— Расцелуй свою маму. Она все время плакала, когда эти ужасные люди забрали тебя. Ее нужно как следует расцеловать.

Я подумал, что ей нужно было бы, чтобы ее расцеловал муж, который отказал ей в этом. Ей нужна была поддержка сильного взрослого мужчины. Ей придется найти в себе силы, чтобы продержаться вместе с Домиником в одиночку, и выдержит она или сломается — это еще бабушка надвое сказала. Мы с Попси и Алисией неторопливо подошли к родному из учебных препятствий и остановились там поговорить.

— Думаешь, правильно было напоминать ему про дыру в полу? — спросила Попси.

— Занозы нужно извлекать, — сказал я.

— Или рана загноится?

— Да.

— Откуда ты знаешь, как с ним обращались?

— Не знаю. Я просто догадался. Очень похоже, правда? Дыра в полу там была. Он плакал. «Заткнись, сопляк, или мы тебя туда бросим».

Попси заморгала. Алисия сглотнула.

— Скажи Миранде, — обратился я к ней, — для того, чтобы пережить такую страшную вещь, как похищение, требуется время. Пусть не беспокоится, если Доминик станет писаться в постель или будет цепляться за нее. Расскажи, каково было тебе. Какой беззащитной ты себя чувствовала. Пусть она будет терпелива с Домиником, как только первая радость от его возвращения уляжется.

— Хорошо, я скажу.

Попси перевела взгляд с меня на Алисию и обратно, но ничего не сказала. Алисия слегка улыбнулась и высказала то, о чем думала Попси.

— Я тоже цеплялась за тебя, — сказала она, глянув на Миранду. Когда тебя здесь нет, а я впадаю в панику, я думаю о тебе, и это меня поддерживает. Я и об этом расскажу Миранде. Ей самой надо бы за кого-то цепляться. Бедная девочка.

— Тебя послушать, так Эндрю что-то вроде решетки для вьющихся растений, — пробурчала Попси. Мы снова пошли, дошли до следующего препятствия и остановились, оглядывая холмы. Вокруг солнца листьями папоротника тянулись высокие перистые облака — знак того, что погода испортится. Мы никогда не нашли бы Доминика, подумают я, если бы на следующий день после его похищения пошел дожди и на берегу не было бы маленького строителя каналов и его бабушки.

— Знаешь, — внезапно сказала Алисия, — пора мне вернуться к скачкам.

Это прозвучало так, словно слова вырвались сами по себе и удивили ее самое.

— Милая моя! — возопила Попси. — Правда?

— Думаю, сейчас — да, — помедлив, ответила Алисия и нервно улыбнулась. — Кто знает, о чем я подумаю утром?

Все мы, однако, поняли, что это был первый ручеек, пробившийся сквозь плотину. Я обнял Алисию и поцеловал ее. Сейчас это было не просто поздравление, а нечто более горячее, совершенно иное. Я ощутил, как она вспыхнула в ответ и снова потухла. Я отстранился от нее, подумав, что удар пришелся точно. Я улыбнулся, пожал плечами и ничего не сказал.

— Ты нарочно? — твердо спросила Алисия.

— Не совсем, — ответил я. — Это получилось неожиданно.

— Я уверена, что нарочно. — Она испытующе окинула меня взглядом и пошла прочь не оглядываясь.

— Ты оторвал ее от решетки, — весело сказала Попси. — Доктор целует пациентку — как непрофессионально!

— Я бы и Доминика поцеловал, если бы ему от этого стало лучше.

Она взяла меня за руку, и мы вдвоем зашагали, как старые друзья, назад к «Лендроверу» и коврику. Миранда лежала на спине и дремала, а Доминик развалился у нее на животе. Его глаза тоже были закрыты, круглая привлекательная мордашка расслаблена.

— Бедный малыш, — прошептала Попси. — Так жаль его поднимать.

Миранду разбудила вернувшаяся Алисия. Доминик все еще спал, когда мы короткой дорогой отправились домой. На одной из кочек машину тряхнуло, и он, видимо, проснулся, поскольку я увидел, как он сел на руках у Миранды, а затем снова лег, а Миранда склонилась к нему, будто слушая.

Алисия метнула на меня безумный взгляд и тоже наклонилась послушать, но за шумом мотора я ничего не слышал, да к тому же я не видел, чтобы губы Доминика пошевелились.

— Останови, — сказала Алисия Попси, и та, заслышав в ее голосе требовательность, послушалась. Доминик напевал мелодию.

Несколько секунд я слушают тихое мычание. Поначалу мне подумалось, что он мурлычет что-то непонятное, хотя уж точно не на одной ноте.

— Знаешь, что это? — ошеломленно сказала Алисия, когда мальчик замолчал. — Просто не могу поверить.

— Так что? — спросил я.

Вместо ответа она снова пропела музыкальную фразу, в точности как Доминик. Он сел на коленях у Миранды и посмотрел на нее, явно заинтересовавшись.

— Он знает ее! — воскликнула Алисия. — Доминик ее слышал!

— Да, дорогуша, — спокойно сказала Попси. — Мы видим. Теперь мы можем ехать?

— Ты не понимаешь, — едва дыша сказала Алисия. — Это же из «Трубадура»! Хор солдат.

Я уставился ей в лицо.

— Ты хочешь сказать... — начал было я.

Она кивнула.

— Я шесть недель слушала его по пять раз на дню.

— О чем вы? — спросила Миранда. — Доминик не знает никаких опер.

Ни я, ни Джон не любим оперу. Доминик знает только детские песенки. Он мгновенно их схватывает. Я ставлю их ему на кассетах.

— Господи, — с трепетом сказал я. — Попси, поезжай домой. Все в порядке.

Попси добродушно пожала плечами, завела машину и отвезла нас домой. Я сразу же пошел к своей машине за кейсом и принес его в кухню.

— Миранда, — сказал я, — я хочу, чтобы Доминик посмотрел на одну картинку.

Она встревожилась, но препятствовать не стала Она сидела за кухонным столом с Домиником на коленях, а я вынул один из фотороботов Джузеппе и положил фотографию лицом кверху на стол. Миранда с волнением ждала, что Доминик испугается, но ничего не случилось. Он некоторое время спокойно смотрел на портрет, затем отвернулся, прижался к Миранде, уткнувшись носом ей в шею.

Слегка вздохнув, я убрал фоторобот в кейс и кивнул в ответ на предложенную Попси вечную чашку кофе.

— Чао, бамбино, — сказал Доминик. Мы с Алисией резко обернулись, словно нас дерну ли за ниточку.

— Что ты сказал? — спросила его Алисия, и Доминик еще глубже зарылся в волосы Миранды.

— Он сказал «чао, бамбино», — ответил я.

— Да... я так и думала...

— Он понимает по-итальянски? — спросил я Миранду.

— Да нет, конечно же.

— "Пока, малыш", — сказала Попси. — Разве он не так сказал?

Я снова вынул фоторобот Джузеппе и положил его на стол.

— Доминик, милый мой малыш, — сказал я, — как зовут этого человека?

Большущие глазищи стрельнули в мою сторону, но он не сказал ни слова.

— Его зовут... Майкл? — спросил я.

Доминик покачал головой — еле заметно, но явно отрицательно.

— Может, Дэвид?

То же самое.

— Джузеппе?

Доминик даже не сморгнул. Покачал головой. Я немного поразмыслил.

— Его зовут Питер?

Доминик просто смотрел на меня.

— А может, Доминик?

Малыш чуть ли не улыбался. Покачал головой.

— Джон?

Снова отрицание.

— Может, Питер?

Доминик довольно долго молчал, затем медленно, едва заметно кивнул.

— Кто этот Питер? — спросила Алисия.

— Тот, кто забрал его в лодку.

Доминик протянул руку, коротко ткнул в нарисованное лицо пальчиком и тут же отдернул.

— Чао, бамбино, — снова сказал он и прижался к Миранде.

Хотя бы одно стало совершенно ясно, подумал я. Пугал Доминика не Джузеппе-Питер. Малышу, как и Алисии, он нравился.

— Думаю, мальчик не заговорит, — сказал Иглер. — Суперинтендант Райтсворт сказал мне, что он пытался разговорить мальчика, но тот был в шоке, да и мать противилась.

— М-м, — сказал я. — Все-таки это было вчера. Сегодня Доминик явно опознал человека на фотороботе как одного из похитителей, известного ему под именем Питер.

— Насколько, по-вашему, можно полагаться на показания ребенка?

— Они весьма достоверны. Он явно его знает.

— Отлично. А этот Питер — я думаю, что это один из бандитов, чей голос записан на пленку, — он итальянец?

— Да. Доминик усвоил от него два слова — «чао, бамбино».

— Ах ты, лапочка, — загадочно протянул Иглер.

— Сдается еще, — сказал я, — что этот Джузеппе-Питер большой поклонник Верди. Алисия Ченчи говорила, что ее похитители постоянно крутили ей три оперы Верди. Доминик напевал хор солдат из «Трубадура» — одной из этих опер; Вы, случаем, не находили в том доме кассетник?

— Да. — Он говорил так, будто его уже ничто не могло удивить. Наверху, в той комнате, где держали мальчика. Там было только две кассеты.

Одна с поп-музыкой, вторая, парни, с оперой Верди. Да-да, «Трубадур».

— Убедительно, не так ли? — спросил я. — Мы имеем дело с практиком.

— С кем?

— С практиком. Извините, мы в «Либерти Маркет» называем так человека, который регулярно занимается похищениями. Как взломщик сейфов или мошенник. Его работа.

— Да, — согласился Иглер. — У нас есть практик, и у нас есть вы.

Интересно, знает ли этот Джузеппе-Питер о существовании «Либерти Маркет»?

— Его постоянного противника, — сказал я.

Иглер чуть ли не захихикал.

— Смею предположить, что из-за вас ему в Италии стало жарковато, когда кругом появилось полным-полно его портретов. Это прямо ирония судьбы — перебраться в Англию, чтобы снова напороться на вас. Он бы обалдел, если бы узнал.

— Смею предположить, что он узнает, — сказал я. — Существование «Либерти Маркет» — не тайна, хотя мы и не рекламируем себя. Любой опытный похититель когда-нибудь да слышал о нас. Возможно, вскоре мы столкнемся наряду с требованием выкупа с условием не привлекать полицию и «Либерти Маркет».

— Я имею в виду персонально тебя, парень.

— Ого! — Я помолчал. — Нет, это он вряд ли узнает. Он только раз видел меня в Италии, но не здесь. Он не знал тогда, на кого я работаю. Даже не знал, что я англичанин.

— У него припадок будет, когда он найдет свой фоторобот еще и тут, в Англии. — Иглер самодовольно усмехнулся. — Даже если мы его не поймаем, мы быстро загоним его туда, откуда он явился.

— Понимаете, — осторожно сказал я, — вы с Пучинелли оба могли бы распространить эти снимки среди людей, близких к скачкам, а не только по полицейским участкам. Ведь многие проходимцы с виду кажутся вполне порядочными гражданами. Оба похищения, которые мы уверенно можем отнести на его счет, связаны со скачками. Там есть люди, которые должны знать его. Кто-нибудь где-нибудь да знает. Может, напечатать его портрет в газетах, посвященных скачкам?

— Жаль, что я не могу обменяться замечаниями с твоим приятелем Пучинелли, — сказал Иглер. — Иногда мне кажется, что полицейские процедуры скорее препятствуют обмену информацией, чем способствуют ее распространению. Даже в Англии какому-нибудь графству довольно трудно выбить информацию из другого графства, чего уж говорить о полицейских из разных стран в Европе.

— Не вижу, почему бы и нет. Я могу набрать его номер. По крайней мере, у вас тут будет переводчик.

— Позвонить в Италию? Это дороговато, парень.

— А-а. — Я уловил в его голосе нежелание большинства англичан звонить на континент — как будто само по себе это было опасным и трудным делом, а не просто кнопки нажимать.

— Если я захочу узнать какие-нибудь подробности, — сказал Иглер, я попрошу тебя переговорить с ним. То, что я узнал от тебя, проходит под заголовком «информация, полученная из неустановленного источника».

— Я весьма рад.

Он хихикнул.

— Сегодня утром тех трех бандитов будут судить. Под стражей они сидят уже неделю. По-прежнему ничего не говорят. Я дал им отлежаться, пока слушал все записи, но сегодня, после того, что ты мне рассказал, я им задам жару.

## Глава 15

Иглер таки вскрыл свои устрицы, но жемчуга там не оказалось. Он, как и Пучинелли, сделали вывод, что никто из арестованных не знал Джузеппе-Питера до того, как тот завербовал их в пабе.

— Джузеппе-Питер говорит по-английски? — спросил я.

— Да, похоже на то. Достаточно, чтобы общаться. Хьюлитт неплохо его понимал.

— Кто такой Хьюлитт?

— Бандит. Голос на той пленке с требованием выкупа. У Хьюлитта список преступлений длиной с руку — но все грабежи, ничего общего с похищением. Остальные двое такого же типа — взламывали дома, крали серебро и антиквариат. В конце концов они назвали свои имена, как только поняли, что мы взялись за них всерьез. Теперь они занимаются тем, что валят все на Питера, но они мало о нем знают.

— Им хоть что-то заплатили? — спросил я.

— Говорят, что нет, но врут. У них есть что-то на счету, просто обязано быть. Это ж и ежу понятно.

— Догадываюсь, что этот Джузеппе-Питер в дом в Итченоре не звонил.

Иглер молчал как партизан. Я понял, что он смущен.

— Он позвонил, — предположил я, — и напоролся на полицейского?

— Ну... тут звонил кто-то неизвестный.

— Но вы хоть записали?

— Все, что он сказал, — покорно ответил Иглер, — было «привет».

Мой молодой сотрудник подумал, что это кто-то из участка, и ответил соответственно. Тот, конечно же, повесил трубку.

— Тут уж ничего не поделаешь, — сказал я.

— Да.

— Хьюлитт сказал, как Джузеппе-Питер вышел на него? Ведь не подойдешь же к любому в английском пабе и не предложишь ему совершить похищение.

— В этом смысле Хьюлитт молчит буквально как камень. Из него никоим образом не вытянешь, кто подтолкнул его к этому. Кое-чего, парень, уже никак не раскопать. Скажем только, что в Лондоне, там, где живет Хьюлитт, много итальянцев, но вряд ли он ткнет пальцем хоть в одного из них.

— М-м, — сказал я. — Это понятно.

Я позвонил Алисии, чтобы справиться о ее здоровье. Ее тревожили две вещи: собственные планы насчет возвращения на скачки и та ситуация, в которой оказались Миранда и Доминик.

— Миранда в таком отчаянии, а я и не знаю, как ей помочь, — говорила она. — Джон Неррити стал совершенно невменяем, и теперь они с Мирандой спят в разных комнатах, поскольку он не хочет, чтобы Доминик спал с ними в комнате, а тот не хочет спать один.

— Проблема, однако, — согласился я.

— Понимаешь, это трудно для них обоих. Доминик просыпается с плачем по пять раз за ночь и не засыпает, пока Миранда не погладит его и не поговорит с ним. Она совершенно вымоталась из-за этого, а Джон все талдычит о том, что Доминика надо отправить в больницу. — Она замолчала. — Я не могу просить Попси приютить ее. Просто не знаю, что делать.

— Хмм... Насколько ты дружна с Мирандой?

— Она очень мне нравится. Честно говоря, больше, чем я ожидала.

— А Доминик?

— Он такая лапочка! Особенно эти потрясающие глаза. Я люблю его.

Я замолчал, задумавшись.

— О чем ты думаешь"? — спросила она. — Что нужно сделать Миранде?

— Мать еще при ней?

— Нет. Она работает, и от нее мало помощи.

— У Миранды есть какие-нибудь деньги, кроме тех, что дает ей Джон?

— Не знаю. Но она была его секретаршей.

— Так. Хорошо... Миранде надо отвезти Доминика к моему знакомому доктору, а затем она должна пожить с недельку у кого-нибудь, на кого она может опереться, вроде тебя, с кем она могла бы находиться рядом каждый день почти все время. Не знаю, что из этого возможно выполнить.

— Постараюсь, — просто ответила Алисия. Я улыбнулся. Она говорила так уверенно. За бедами Доминика она забыла о собственных проблемах.

— Не позволяй Миранде упоминать мое имя при муже в связи с ее планами, — сказал я. — Я у него не в чести, и, если он узнает, что я что-то ей предложил, он упрется.

— Но ты же привез Доминика назад!

— Чтобы смутить его. За два дня до того он отказался от наших услуг.

Она рассмеялась.

— Хорошо. Как зовут доктора?

Я назвал его имя и сказал, что сам ему позвоню, чтобы объяснить всю подоплеку и проверить, что нужно Доминику.

— Ты просто лапочка, — сказала Алисия.

— Да уж. Что ты там говорила насчет скачек?

— Я сегодня и вчера ездила с группой и не могу понять, почему я не взялась за это раньше. Завтра я буду работать у Майка Ноланда, и он сказал, что, если я буду в форме, он выпустит меня на следующий неделе в Солсбери.

— Скачки в Солсбери? — спросил я.

— Да, конечно.

— А... гм... тебе не нужны зрители?

— Нужны.

— Будут.

Она радостно попрощалась со мной и вечером перезвонила мне домой.

— Все устроено, — сказала она. — Миранда сказала, что с твоим доктором очень приятно разговаривать и что первым делом она завтра утром отвезет туда Доминика. Затем поедет прямо в Ламборн. Я сняла ей комнату в коттедже у ушедшей на пенсию няни. Я ходила к ней, и идея пришлась той очень по вкусу. Джон не возражал, напротив, он все оплатил.

— Ничего себе, — с восхищением проговорил я.

— Попси хочет, чтобы ты снова приехал. Миранда тоже. И я.

— Сдаюсь. Когда?

— Как можно быстрее.

Я приезжал к ним на следующий день и еще два раза на следующей неделе. Доминик спал уже лучше благодаря мягкому снотворному, которое подливали ему в ночную бутылочку молока. Теперь он уже ел шоколадные драже, а чуть позже стал есть и банановое пюре. Бывшая няня терпеливо убирала отвергнутый омлет и так тряслась над Мирандой, что у меня нервы не выдержали бы, но эта лишенная любви девочка была благодарна ей и очень к ней привязалась.

Алисия ежедневно проводила с ними много времени — ходила на прогулки, за покупками в деревню. По большей части они завтракали у Попси, загорая в садике у коттеджа.

— Ты по-умному ее загрузил, — сказала мне Попси во время моего третьего посещения.

— То есть?

— Ты нашел Алисии стоящее дело.

— Честно говоря, это вышло случайно.

— И очень многообещающе.

Я усмехнулся.

— Она прекрасно выглядит, правда?

— Великолепно. Я все думаю о тех первых днях, когда она была такой ужасно бледной, вся тряслась. А сейчас она почти прежняя.

— Она куда-нибудь ездила самостоятельно?

— Нет, — глянула на меня Попси. — Пока нет.

— Когда-нибудь она это сделает.

— И что тогда?

— Тогда она... улетит.

Я услышал в собственном голосе то, чего не хотел или не ожидал в нем услышать — острое чувство утраты. Приятно лечить птице сломанное крыло но она может унести с собой твое сердце, когда ты выпустишь ее на волю.

Как только буря в ее душе уляжется, я стану ей не нужен, я всегда это знал. Я мог бы попытаться, наверное, превратить ее зависимость от меня в любовь, но это было бы глупо — жестоко по отношению к ней, да и я сам не нашел бы в этом удовлетворения. Ей нужно было вновь обрести независимость, а мне — найти сильного и равного партнера. Если цепляться за что-то мертвой хваткой, то это долго не продержится.

Все мы в то мгновение стояли во дворе у Попси. Алисия медленно прохаживалась вместе с Мирандой и рассказывала ей о каждой лошади, к которой они подходили. Доминик уже достаточно пришел в себя, чтобы стоять на земле, хотя все время держался за Мирандину юбку и при приближении любого чужака норовил залезть ей на руки. Он по-прежнему ничего не говорил, но день ото дня, по мере того как страх медленно покидал его, все более похоже было, что он вот-вот заговорит.

Мы с Попси шагали следом за девушками. Повинуясь внезапному порыву, я сел на корточки рядом с Домиником и спросил:

— Хочешь на мне покататься?

Миранда ободряюще подняла Доминика и посадила его мне на плечи верхом.

— Держись за волосы Эндрю, — велела Алисия, и я почувствовал, как маленькие пальчики сжали мои пряди. Я выпрямился. Я не видел лица Доминика, но все остальные улыбались, потому я просто медленно пошел вдоль денников, чтобы он мог видеть их обитателей.

— Хорошие лошадки, — сказала Миранда с некой тревогой в голосе. Большие лошадки, посмотри, милый.

Мы завершили круг по двору, и, когда я поднял Доминика, чтобы поставить его на землю, он протянул ручки, просясь на мои плечи снова. Я посадил его на левую руку. Мое лицо находилось на одном уровне с его.

— Ты хороший мальчик.

Он уткнулся мне в шею, как Миранде, и прошептал мне на ухо одно-единственное тихое слово:

— Эндрю.

— Верно, — сказал я, показывая на Миранду. — А это кто?

— Мама, — еле слышный шепот, хотя и четкий.

— А это?

— Лисия.

— А это?

— Попси.

— Очень хорошо. — Я на несколько шагов отошел с ним на руках от остальных. Он не беспокоился. Я спросил обычным голосом:

— Что бы ты хотел к чаю?

После довольно долгой паузы он ответил все так же спокойно:

— Шоколадку.

— Хорошо. Получишь. Ты очень хороший мальчик.

Я еще немного отошел. Он оглянулся только раза два, чтобы проверить, тут ли Миранда, и я понял, что самое худшее миновало. Он еще будет видеть кошмары, у него еще будут приступы отчаянной беззащитности, но первый шаг сделан, и моя работа здесь была почти окончена.

— Тебе сколько лет, Доминик? спросил я.

Он немного подумал.

— Три, — уже более громко ответил он.

— А с чем бы ты хотел поиграть?

Молчание.

— С машинкой.

— С какой?

— Ди-ду, ди-ду, ди-ду, — звонко пробибикал он мне на ухо две ноты, явно подражая полицейской сирене. Я засмеялся и обнял его.

— Она у тебя будет, — сказал я.

Возвращение Алисии к скачкам оказалось нерадостным. Она закончила дистанцию последней и вернулась бледная-бледная.

Сама скачка — пять фарлонгов для двухлеток — промелькнула для меня в мгновение ока. Едва-едва она выехала на старт — припавшая к шее лошади фигурка в ярко-красном камзоле, — как через секунду все восемнадцать лошадей стартовали, и вот они уже бегут. На миг мелькнул красный камзол и, словно сбитый радужной волной, остался позади. Алисия выпрямилась в седле, миновав финишный столб, придержала коня, переведя его на шаг.

Я пошел туда, где спешивались все, кроме четырех первых. Там угрюмые хозяева лошадей и тренеры выслушивали бесстрастные рассказы жокеев, уже устремленных мыслью в будущее, о преследовавших их неприятностях и неудачах.

Я краем уха слышал обрывки их разговоров, ожидая Алисию.

— Не пошел, когда я стал подгонять его...

— Не мог работать на ходу...

— Ушибся... зажали... вытеснили...

— Еще жеребенок...

— Подался влево...

Майк Ноланд стоял один, без владельцев, и бесстрастно смотрел на приближающуюся Алисию. Затем погладил лошадь по загривку и критически осмотрел ее ноги. Алисия возилась с застежками на ремнях, которые Ноланд в конце концов помог ей расстегнуть.

— Спасибо... Извините... — все, что она сказала ему. Он кивнул и похлопал ее по плечу — вроде бы так. Алисия не заметила меня и поспешила в весовую. Прошло добрых двадцать минут, прежде чем она вернулась. Она была по-прежнему бледна. Худенькая, сжавшаяся, дрожащая и жалкая.

— Привет, — сказал я.

Она повернула голову и остановилась. Выдавила улыбку.

— Здравствуй.

— В чем дело? — спросил я.

— Ты же видел.

— Я видел, что лошадь была недостаточно быстрой.

— Ты видел, что все мое былое мастерство пропало.

Я покачал головой.

— Нельзя ожидать от прима-балерины, чтобы она устроила галавыступление после того, как три месяца не была на сцене.

— Это совсем другое.

— Нет. Ты слишком многого хочешь. Не будь такой... такой жестокой к себе.

Она несколько мгновений смотрела на меня в упор, затем отвела взгляд, ища другое лицо.

— Ты не видел тут где-нибудь Майка Ноланда?

— Сразу после скачки видел, потом — нет.

— Он будет взбешен, — несчастным голосом сказала она. — Он никогда не даст мне другого шанса.

— А он ожидал, что его лошадь выиграет? — спросил я. — На нее ставили примерно двадцать к одному. Даже и близко не лежало к фавориту.

Она снова посмотрела на меня. По лицу ее скользнула улыбка.

— Я и не знала, что ты играешь на скачках.

— Я и не играл. Просто ради интереса глянул на букмекерские доски.

Она приехала из Ламборна с Майком Ноландом, а я — из Лондона. Когда я разговаривал с ней перед заездом, она была вся в напряженном ожидании глаза широко распахнуты, щеки пылают, лицо живое, по губам то и дело скользит улыбка. Ожидание чуда.

— Мне стало плохо на парадном кругу, — сказала она. — Никогда прежде со мной так не бывало.

— Но тебя же не стошнило...

— Ну да.

— Как насчет того, чтобы выпить? — предложил я. — Или съесть большой сандвич?

— От этого толстеют, — автоматически ответила она, я кивнул и взял ее за руку.

— Жокеи, потерявшие мастерство, могут есть столько сандвичей, сколько захотят.

Она вырвала у меня руку и раздраженно сказала:

— Ты... ты всегда заставляешь людей смотреть на вещи прямо. Все правильно. Я согласна. Нет и намека на то, что я утратила мастерство. Просто зрелище было жалкое. Хорошо, идем и съедим по маленькому сандвичу... если хочешь.

За едой ее меланхолия немного рассеялась, но не до конца, а я слишком мало знал о скачках, чтобы судить о том, верно ли она оценивает себя. На мой взгляд, она выглядела хорошо, но ведь так почти любой выглядел бы, если может стоять в стременах, пока полтонны породистого мяса с грохотом несутся вперед со скоростью тридцать миль в час.

— По дороге сюда Майк сказал, что даст мне заезд в Сандауне на следующей неделе, если сегодня все будет в порядке. Теперь, думаю, он мне откажет.

— Это тебе так важно?

— Да, конечно, — горячо сказала она. — Конечно, важно!

Мы оба услышали в ее голосе и резкость, и уверенность. Она утихла, глаза ее стали более спокойными, и когда она заговорила снова, голос ее уже не был таким надрывным.

— Да, для меня это важно. И это значит, что я по-прежнему больше всего на свете хочу быть жокеем. Значит, я должна работать упорнее, чтобы вернуться к прежнему уровню. Это значит, что я должна забыть эти три месяца и продолжать жить. — Она доела не слишком вкусный сандвич с цыпленком, выпрямилась и улыбнулась мне. — Если ты приедешь в Сандаун, я буду скакать лучше.

В конце концов мы отправились искать Майка Ноланда, чтобы, как сказала Алисия, услышать его честный ответ. Майк Ноланд с откровенной прямотой профессионала сказал ей:

— Нет, ты скакала плохо. Хуже некуда. Все время болталась в седле, как мешок. Но чего ты хотела, впервые сев в седло после того, что тебе пришлось пережить? Я знал, что ты не выиграешь. Я вообще сомневаюсь, что эта лошадь сегодня выиграла бы, будь в седле сам Фред Арчер. Ну, пришла бы третьей... четвертой. — Он пожал плечами. — В списке участников он и близко не стоял к победителям. В другой раз будешь скакать лучше. Я уверен.

До Сандауна, ладно?

— Ладно, — тихо ответила Алисия.

Великан тепло улыбнулся с высоты своих пятидесяти лет и снова похлопал ее по плечу.

— Это лучшая девушка-жокей в Европе, — сказал он мне. — Плюс-минус десятка два.

— Спасибо и на этом, — сказала Алисия.

Я ездил в Сандаун и на следующей неделе, и еще на пару скачек неделю спустя — на третий раз Алисия выиграла два заезда. Я смотрел на то, как ей аплодируют, как ее приветствуют. Она то и дело светло улыбалась, расседлывая лошадь, глаза ее сияли, движения были быстры и уверенны. Ее мастерство снова вернулось к ней, дух ее был на высоте, не то что прежде. День ото дня золотая девушка восходила все выше и выше к новым вершинам, и наутро после двух ее побед газеты напечатали ее портрет под восторженными заголовками.

Она вроде бы все еще хотела, чтобы я был поблизости. Особенно ей приятно было видеть, как я ее жду. Она выискивала меня в окружавшей ее толпе и улыбалась, когда находила. Она каждый раз приезжала из Ламборна и уезжала вместе с Майком Ноландом, но проводила свои свободные минуты на скачках со мной, уже не цепляясь за меня, как утопающий за соломинку. Она была на плаву и скользила по волнам, устремляясь мыслью к далекому горизонту. Она становилась счастливой, так как ей больше всего это было нужно.

— Я еду домой, — сказала она как-то раз.

— Домой?

— В Италию. К папе. Я так давно не была дома.

Я посмотрел в ее тонкое личико, сейчас такое полное здоровья, такое загорелое, такое уверенное, такое знакомое...

— Мне будет тоскливо без тебя, — сказал я.

— Да? — Она с улыбкой смотрела мне в глаза. — Я в неоплатном долгу перед тобой.

— Нет, — ответил я.

— Да. — Судя по голосу, она считала это само собой разумеющимся. Как бы то ни было, мы прощаемся не навсегда. Никакой трагедии в этом нет. Я вернусь. Сезон гладких скачек здесь через несколько недель заканчивается, но я определенно буду скакать в Англии следующим летом. Следующее дето — до него целая вечность.

— Алисия, — начал было я.

— Нет. — Она покачала головой. — Не говори того, что у тебя на сердце. Продолжай притворяться скалой, поскольку у меня до сих пор нет прочной опоры. Я еду домой, к папе... но я хочу знать, что мне стоит лишь позвонить. Иногда я просыпаюсь вся в холодном поту... — Она осеклась. — Я чушь несу.

— Ты только позвони, — заверил я ее.

Она метнула на меня настороженный взгляд.

— Тебе ведь никогда не надо повторять дважды, правда? Иногда и одного раза не нужно. Не забывай меня, ладно?

— Не забуду, — ответил я.

Она улетела в Италию, и дни мои стали пусты, хотя дел было невпроворот.

То, что Неррити чуть было не лишился Ординанда, вызвало скандал в благородном семействе владельцев дорогих лошадей, и я в сотрудничестве с нашими приятелями из страховой компании «Ллойдз» занимался возведением линии обороны против возможных подражателей нашим похитителям.

Некоторые из владельцев предпочитали застраховать своих лошадей на случай их похищения, но большинство страховали детей и жен. Меня вдруг стали приглашать во многие солидные особняки, чтобы выслушать от меня глубокомысленные суждения нашего председателя, и председатель непонятно почему решил, что я специалист по скачкам.

Синдикат «Ллойдз» развернул бурную деятельность, и в каждый контракт, как обычно, вписывал условие, чтобы в случае чего клиенты тут же обращались в «Либерти Маркет». Рука руку моет — и синдикат, и «Либерти Маркет» прямо-таки урчали от удовольствия.

Жокейский клуб тоже проявил некий интерес. Меня отправили в их офис на Портмен-сквер в Лондоне, чтобы обсудить со старшим распорядителем проблемы вымогательства. Он крепко пожал мне руку и спросил, действительно ли «Либерти Маркет» считает опасность реальной.

— Да, — спокойно ответил я. — В последнее время в мире скачек было три похищения — в Италии похитили владельца ипподрома, Алисию Ченчи, девушку-жокея, которую вы должны знать, в Англии — сына Джона Неррити.

Он нахмурился.

— Вы думаете, эти похищения взаимосвязаны?

Я сказал ему о том, что два последних были определенно связаны, и он нахмурился еще сильнее.

— Никто не может сказать, не попытается ли этот же самый человек еще раз пойти на похищение после того, как авантюра с Неррити провалилась, сказал я. — Но мысль о том, чтобы заставить кого-нибудь продать дорогую лошадь, может быть соблазнительна для подражателей. Потому да, мы действительно думаем, что владельцы лошадей должны проявить благоразумие и застраховаться от любого вида вымогательства.

Старший распорядитель без улыбки смотрел мне в лицо. Это был плотный человек лет шестидесяти с тем же естественным высокомерно-важным видом, что и у нашего председателя, хотя такого же всепобеждающего благодушия в нем не было. Морган Фримантл, старший распорядитель, главный авторитет в огромной индустрии скачек, производил впечатление скорее своей мощью, чем обаянием, скорее умом, чем теплотой, решительностью, а не терпеливостью. Я подумал, что люди больше уважают его, чем любят, и что еще он наверняка способствует оздоровлению мира скачек.

Он сказал, что слышал о нас от одного приятеля, который работает страховщиком в «Ллойдз», и что он сам сделал о нас несколько запросов, — Похоже, что ваша фирма пользуется уважением, — обратился он ко мне. — Должен сказать, я не считал, что такие организации нужны, но теперь я знаю, что в мире за год происходит около двух сотен похищений с целью получения выкупа, не считая межплеменных беспорядков в Африке или политических переворотов в Южной и Центральной Америке.

— Ну... — замялся я.

Он продолжал:

— Мне сказали, что похищений может быть гораздо больше, нежели отражено в отчетах. Например, случаи, когда семьи или фирмы действуют сами и не сообщают полиции.

— Может быть, — согласился я.

— Глупо, — отрезал он.

— Чаще всего да.

— Я так понял, что полицейские инспектора охотно работают с вашей фирмой в любом удобном случае. — Он помолчал и добавил почти ворчливо: Негативных отзывов у них нет.

Здорово, подумал я.

— Потому мне кажется, — рассудительно продолжал Морган Фримантл, если что-нибудь опять случится с кем-то из мира скачек, вы можете звонить прямо в Жокейский клуб, и мы предоставим вам любую возможную помощь.

— Спасибо большое, — удивленно сказал я.

Он кивнул.

— У нас прекрасная охранная служба. Они будут рады работать с вами.

Мы в Жокейском клубе, — с сожалением сказал он мне, — тратим кучу времени на разборку случаев мошенничества, Поскольку скачки, к несчастью, порождают обман.

На это ответа у меня не было, потому я промолчал.

— Мистер... э-э-э... Дуглас, — встал он, — если ваша фирма будет нанята кем-нибудь из мира скачек, чтобы работать над случаем, который может иметь место в наших краях, сообщите мне. Все, короче говоря, что может повлиять на стабильность скачек в целом. Вымогательство явно повлияет на это.

Я тоже встал.

— Моя фирма может только посоветовать клиенту, чтобы он обратился в Жокейский клуб, — безразлично сказал я. — Настаивать мы не можем.

Он задумчиво посмотрел на меня в упор.

— Мы хотели бы знать, что творится у нас на задворках, — сказал он.

— Мы хотим это знать, чтобы защитить себя.

— "Либерти Маркет" всегда будет оказывать по возможности полное содействие, — заверил я его.

Он коротко улыбнулся, почти сардонически.

— Но вы, как и мы, не знаете, где и как враг может нанести удар. Может получиться так, что мы и представления не будем иметь, как защищаться.

— Ну, — промычал я, — такова жизнь.

Он снова крепко пожал мне руку, встал из-за стола и проводил меня до двери офиса.

— Будем надеяться, что это конец. Но если нет, приходите.

— Хорошо, — сказал я.

Как-то вечером я позвонил на виллу Франчезе. Мне ответила Илария.

— Привет, мистер Все Устрой, — с радостным удивлением откликнулась она. — Как дела?

— Все путем, — ответил я. — А у вас?

— Изнываю от скуки. Разве вы не знаете?

— Алисия дома? — спросил я.

— Наша драгоценная дева пошла в гости с папой.

— А...

— Однако, — осторожно сказала Илария, — она вернется часам к десяти. Попробуйте позвонить попозже.

— Хорошо. Спасибо.

— Не благодарите меня. Она навещает Лоренцо Травенти, который уже изрядно оправился от ранения и выглядит теперь особенно очаровательно и романтично и при любой возможности целует ей ручку.

— Милая Илария, — сказал я. — Вы всегда так добры.

— Черт, — весело ответила она, — я могу сказать ей, что вы звонили.

Она передала о моем звонке. Когда я снова позвонил, Алисия ответила почти сразу же.

— Извини, меня не было дома, — сказала она. — Как дела?

— А твои? — сказал я.

— О... прекрасно. Честное слово. С тех пор как вернулась, я выступала на нескольких скачках. Два раза победила. Это неплохо. Помнишь Брунеллески?

Я порылся в памяти.

— Та лошадь, на которой ты не скакала в Дерби?

— Да. Точно. Я победила на нем на прошлой неделе, и его посылают теперь в Вашингтон для участия в Международных скачках, и верь — не верь, а меня просили скакать на нем! — В ее голосе торжество мешалось со страхом.

— Едешь? — спросил я.

— Я... я не знаю.

— Вашингтон, округ Колумбия? — спросил я. — Америка?

— Да. Там каждый год проходят международные скачки на ипподроме Лаурел. Приглашены по-настоящему замечательные лошади из Европы, все расходы оплачивают устроители — также для тренеров и жокеев. Я никогда там не бывала, но слышала, что там здорово. Что ты думаешь?

— Поезжай, если сможешь.

На короткое время воцарилось молчание.

— В этом-то все и дело. Если смогу. Я почти готова, но мне надо решить самое позднее завтра утром. Чтобы дать им время подыскать кого-нибудь еще.

— Возьми с собой Иларию, — предложил я.

— Она не поедет, — решительно ответила она. Затем уже с сомнением:

— А вдруг поедет?

— Спроси ее.

— Да. Может, и спрошу. Я хотела бы, чтобы ты мог поехать со мной. Я бы все перенесла, если бы ты был рядом.

— Увы, — с сожалением ответил я. — Но с тобой все будет в порядке.

Мы еще немного поговорили и распрощались. Я некоторое время размышлял, не поехать ли мне, в конце концов, — выбить себе недельку, плюнуть на стоимость билета... Но в офисе в то время не хватало народу — Тони Вэйна срочно вызвали в Бразилию, четверо-пятеро партнеров были завязаны на многочисленных заварушках в Сардинии. Я постоянно принимал на коммутаторе сообщения от них в перерывах между консультативными поездками к владельцам лошадей, и даже сам Джерри Клейтон был вынужден оставить своих бумажных райских птичек и заняться более традиционной бумажной работой.

Но все вышло совершенно неожиданно. Морган Фримантл, старший распорядитель Жокейского клуба, отправился в Лаурел на неделю в качестве почетного гостя президента ипподрома — знак вежливости по отношению к скаковому братству.

На второй день своего визита он был похищен.

## Глава 16

Вашингтон, округ Колумбия

Председатель отправил меня в Жокейский клуб. Там царили растерянность и уныние.

Сначала было слишком мало народу, и никто в точности не знал, кто начальник. Прямо стадо без пастыря. Когда я спросил, кто принял первый звонок от похитителей, меня направили в кабинет, где решительная женщина средних лет в шелковой блузке и твидовой юбке тупо глянула на меня и сказала, что я пришел не вовремя.

— Вы — миссис Беркли? — спросил я.

Она рассеянно кивнула. Мысли ее где-то витали, но держалась она хорошо.

— Я пришел по поводу мистера Фримантла, сказал я. Это прозвучало, как если бы я сказал, что пришел по поводу канализации. Я едва сумел подавить смешок. Миссис Беркли уже внимательнее посмотрела на меня и спросила:

— Вы, случайно, не из «Либерти Маркет»?

— Верно.

— О! — Она дотошно оглядела меня. — Это вы говорили с мистером Фримантлом на прошлой неделе?

— Да.

— И что вы собираетесь делать?

— Ничего, если я сяду? — спросил я, показывая на ближайший стул рядом с ее полированным столом.

— Бога ради, — негромко сказала она. Говорила она как образованная женщина из высшего класса, хотя в ее поведении сквозили манеры сельской домохозяйки. — Боюсь, мы покажемся вам... дезорганизованными.

— Не могли бы вы рассказать мне, что за сообщение вы получили? спросил я.

Она с печальной задумчивостью посмотрела на телефон, словно это он был виноват в преступлении.

— Во время, отсутствия мистера Фримантла я принимаю все звонки по его личному телефону. Был звонок. Я ответила... Говорил американец. Голос был очень громкий. Он велел мне слушать внимательно... Понимаете, у меня прямо земля поплыла под ногами. Это было просто невозможно.

— Вы помните, что именно он говорил? — терпеливо спросил я.

— Конечно. Он сказал, что старший распорядитель похищен. Что его освободят, если мы выплатим десять миллионов английских фунтов стерлингов. Он сказал, что выкуп должен заплатить Жокейский клуб. — Она растерянно уставилась на меня. — Это невозможно, понимаете? У Жокейского клуба нет столько денег. Жокейский клуб-это чисто административная организация. У нас нет... доходов.

Я молча смотрел на нее.

— Вы понимаете? — говорила она. — Жокейский клуб — это просто люди. Члены клуба.

— Богатые? — спросил я.

Она застыла с открытым ртом.

— Боюсь, — бесстрастно сказал я, — что похитителям плевать, откуда поступают деньги и по кому это ударит. Мы собьем требования намного ниже десяти миллионов, но это все равно будет означать, что придется собирать деньги с людей из мира скачек. — Я помолчал. — Вы не упоминали ни о каких угрозах. Они не угрожали?

Миссис Беркли медленно кивнула.

— Если мы не заплатим выкуп, мистера Фримантла убьют.

— Так прямо и просто?

— Он сказал... что позже будет еще одно сообщение.

— Вы еще не получили его?

Она глянула на круглые часы на стене, показывавшие без десяти пять.

— Звонок был сразу после двух, — сказала она. — Я передала полковнику Тэнсингу. Он подумал, что это может быть розыгрыш. Мы перезвонили в Вашингтон. Мистера Фримантла в отеле не было. Мы связались с прессой, которая освещает его визит, и они сказали, что он вчера вечером не вернулся с приема, и они не знают, куда он девался. Полковник Тэнсинг объяснил насчет выкупа, и они ответили, что передадут Эрику Рикенбакеру — это президент ипподрома, — и мистер Рикенбакер ответил, что сразу же свяжется с полицией.

— Было ли в том звонке с требованием выкупа какое-нибудь упоминание о том, чтобы не обращаться в полицию?

Она медленно покачала головой:

— Нет.

У нее было крепкое ладное лицо, волнистые каштановые волосы, седеющие на висках, — такой тип лица встретишь в тысячах пониклубов и на церковных благотворительных базарах. Почтенное, добропорядочное, уверенное. Только чудовищность происшедшего выбивала ее из колеи, но даже это, насколько я понимал, очень быстро сменится деловитостью.

— Кто-нибудь связывался с английской полицией? — спросил я.

— Полковник Тэнсинг счел, что лучше будет прежде всего позвонить вашему председателю, — сказала она. — Понимаете, полковник Тэнсинг... Она помолчала, будто подыскивала слова. — Полковник Тэнсинг — заместитель Фримантла по выдаче лицензий. Он в первую очередь занимается регистрацией владельцев скаковых лошадей. Сегодня днем тут нет никого из начальства, хотя утром были. На самом деле тут никто не вправе принимать кардинальные решения. Мы пытались разыскать распорядителей... никого нет. — Она тупо замолчала. — Понимаете, никто ничего подобного не ожидал.

— Да, — согласился я. — Ладно, в первую очередь вы должны позвонить в полицию и попросить их подставить записывающие устройства на все телефоны Жокейского клуба. А затем продолжайте себе работать и ждите.

— Ждать?

Я кивнул.

— Пока будут идти переговоры по поводу выкупа. :Не хочу вас беспокоить, но прежде, чем мистер Фримантл вернется домой, может пройти некоторое время. Как насчет его семьи? Жены? Ей сказали?

— Он вдовец, — мрачно ответила миссис Беркли.

— А дети?

— У него есть дочь, — с сомнением сказала она, — но мне кажется, они не в ладах. Вроде бы она живет за границей... Мистер Фримантл никогда о ней не говорил.

— И, простите меня, — сказал я, — сам-то мистер Фримантл... богат?

Она глянула на меня так, словно вопрос был неприличнее некуда, но все же ответила:

— Понятия не имею. Но любого, кто становится старшим распорядителем, обычно считают человеком со средствами.

— Десять миллионов?

— Да нет, конечно же, — решительно ответила она. — По многим стандартам он живет скромно. — Судя по голосу, она была в этом уверена. — Он не любит тратить деньги впустую.

Скромность в расходах и нежелание тратить деньги на пустяки довольно часто встречаются среди мультимиллионеров, но я оставил этот вопрос. Я поблагодарил ее и пошел к полковнику Тэнсингу, который оказался мужским вариантом миссис Беркли — вежливым, обаятельным и потрясенным почти до оцепенения.

Я позвонил из его кабинета в полицию и заставил дело двигаться, выспросив у него, кто в отсутствие мистера Фримантла главный в Жокейском клубе.

— Сэр Оуэн Хиггс, — сказал он. — Он был тут утром. Мы пытались связаться с ним... — Вид у Тэнсинга был слегка испуганный. — Думаю, он согласится с тем, что мы должны были в первую очередь позвонить вам.

— Конечно, — заверил его я. — Можете вы устроить так, чтобы все звонки к вам записывались? Независимо от полиции?

— Сделаем, — сказал он.

— Мы в «Либерти Маркет» работаем двадцать четыре часа в сутки, если вы пожелаете с нами связаться.

Он пожал мне руку.

— Жокейские клуб — одна из самых серьезных организаций в Англии, извиняясь, сказал он. — Просто все это застигло нас врасплох. Завтра все колесики будут вертеться.

Я кивнул и ушел. Вернулся в «Либерти Маркет». Вспоминая разговор, я подумал, что ни полковник, ни миссис Беркли не подумали о том, каково сейчас самой жертве. Да, они были ошарашены и никак не могли поверить в случившееся. Но горячего сочувствия жертве я в них не увидел.

Сэр Оуэн Хиггс официально запросил помощи у «Либерти Маркет», и на следующее утро я отправился в Вашингтон. Поздним утром по местному времени я уже ехал на взятой в прокате машине к ипподрому Лаурел, чтобы поговорить с его президентом, Эриком Рикенбакером.

Ипподром был в часе езды от столицы. Деревья вдоль дороги полыхали золотым, алым, оранжевым, бронзовым — последние фанфары природы на пороге зимы.

Первые ноябрьские дни — теплые, солнечные и безветренные, высокое синее небо. Дни, в которые душа встает на крыло и поет. Как всегда в Америке, я чувствовал себя свободным. Наверное, просторы этой страны так влияли на меня. Казалось, ее дали вливались мне в душу и разбавляли повседневные проблемы.

Мистер Рикенбакер оставил на входе в скаковой клуб указания насчет меня: мою персону должны были немедленно представить пред его ясные очи.

Это вышло не так уж и сразу, поскольку мне все равно сначала доставили на тыльной стороне кисти штамп невидимой краской, который проявлялся лишь в ультрафиолетовых лучах под специальной лампой в виде пурпурного круглого значка. Мне объяснили, что это пропуск в клуб — без него меня перед некоторыми дверями остановили бы. Пропуск, подумал я, который не потеряешь и приятелю втихаря не передашь. Мне сказали, что его можно смыть. Мистер Рикенбакер находился в президентских "апартаментах, в своем убежище на верху сногсшибательного здания, куда надо было добираться на лифте через контроль, пробираться через толпу праздношатающихся членов клуба, потом опять проверки, затем через неприметную дверь и вверх по узкой лестнице. Наверху за столом сидел охранник. Я назвал свое имя. Охранник проверил по списку, нашел мою фамилию, поставил галочку и пропустил меня. Я завернул еще за один угол, и мое путешествие закончилось. Президент сидел в отдельной трехуровневой гостиной и смотрел на меня через акры стекла, поверх столов человек на сто. Однако сейчас здесь было практически пусто. Единственные люди в этой комнате сидели вокруг одного из самых дальних столов на нижнем уровне. Я прошел в гостиную и спустился к ним. При моем приближении они вопросительно воззрились на меня. Шестеро мужчин, четверо женщин, все одеты для конной прогулки.

— Мистер Рикенбакер? — спросил я, обращаясь ко всем сразу.

— Да?

Рикенбакер оказался крупным мужчиной с густыми седыми волосами. Хотя он и сидел, было видно, что он высокого роста. Глаза его блестели — он носил контактные линзы. Лицо у него было бледное, гладкое, невероятно чисто выбритое.

— Я Эндрю Дуглас, — представился я.

— Ага. — Он встал и пожал мне руку, возвышаясь надо мной на добрых шесть дюймов. — Это мои друзья. — Он коротко показал на них, но представлять нас друг другу не стал. — Извините, у меня есть дело с мистером Дугласом. — Рикенбакер знаком велел мне следовать за ним и пошел по укрытым толстым ковром ступенькам в более укромное гнездышко, в маленькую комнату за гостиной.

— Тут такая чертова неразбериха, — со злостью сказал он, указывая мне на кресло. — Только Морган рассказал мне о беде, что случилась с Неррити, как его самого... — Он сокрушенно развел руками. — Мы пока не получали от похитителей никаких известий. Мы связались с полицией и здесь, и в Лондоне, и они будут расследовать исчезновение Моргана. Что вы об этом знаете?

— Ничего, — ответил я. — Расскажите мне.

— Выпить хотите? — спросил он. — Виски? Шампанское?

— Нет, спасибо.

— У нас тут есть служба по связям с общественностью, которая много что для нас делает. Понимаете, это неделя публичных мероприятий. У нас много гостей из-за океана. Приемы, пресс-конференции, спонсорские вечера. У нас есть почетные гости — Морган был одним из них, — для которых мы нанимаем транспорт, чтобы отвозить их со скачек в отели, на различные приемы, понимаете?

Я кивнул.

— Служба по связям с общественностью нанимает лимузины из прокатной фирмы. Конечно же, машины прибывают прямо с водителями. Фирма сообщает прокату, кого и куда отвезти, и прокат инструктирует водителей, понимаете?

— Да, — сказал я.

— Морган остановился в «Риц-Карлтон», понимаете? Мы поселили его там, это прелестное место. Ипподром взял расходы на себя. Морган планировал присоединиться к нам на приеме в Балтиморе позапрошлым вечером. Прием был организован для прессы... на наши скачки приехало много зарубежных спортивных корреспондентов, и я думаю, мы сделали все, что могли, чтобы они чувствовали себя уютно.

— М-м, — промычал я, начиная понимать. — Освещение спортивных событий по всему миру привлекает публику.

Он, чуть помедлив, кивнул:

— Может, мне не следовало говорить так прямо, но вся эта печатно-рекламная шатия создает бизнес, а бизнес создает работу, и чем больше поднимешь шумиху, тем больше выгода.

— Морган не приехал на прием, — продолжал Рикенбакер. — Мы ждали его... он заверил меня, что приедет. Я знаю — он намеревался сказать, что счастлив представлять здесь британский скаковой мир и рассказать прессе о некоторых планах Английского жокейского клуба на следующий год.

— Он собирался говорить? — спросил я. — То есть произнести речь?

— Да, разве это не ясно? У нас всегда есть три-четыре оратора на приеме для прессы, но речи очень короткие и неформальные, понимаете, просто несколько слов признательности. Что-нибудь вроде этого. Мы были удивлены, когда Морган не появился, однако не забеспокоились. Я сам был удивлен, что он не прислал никакой записки, но я не так хорошо его знаю. Мы познакомились только три дня назад. Я не знал, обязательный ли он человек, понимаете?

— Да, — ответил я, — понимаю.

Он провел крепкой рукой по седым волосам.

— Наша фирма передала в прокат, чтобы они забрали Моргана из «Риц-Карлтон» и отвезли его в «Харбор-рум» в Балтиморе. — Он помолчал. Балтимор ближе к этому ипподрому, чем Вашингтон, понимаете, потому большая часть представителей прессы остановилась именно в Балтиморе. — Он снова помолчал, дав мне время осознать сказанное. — «Риц-Карлтон» сообщает, что к регистрационному столу явился шофер и сказал, что ему назначено забрать Моргана. С регистрации позвонили Моргану. Тот спустился, сдал ключ и ушел вместе с шофером. Это все. Больше никто ничего не знает.

— А регистратор может описать шофера? — спросил я.

— Все помнят в точности только одно — что он был одет в шоферскую форму и фуражку. Говорил мало. С каким-то неамериканским акцентом, но в этом многоязычном городе никто не обращает особого внимания на акцент.

— Гм... — протянул я. — А что случилось с настоящим шофером?

— С настоящим? Нет, ничего не случилось. «Риц-Карлтон» сообщил, что прибыл второй шофер. Ему сказали, что Морган уже уехал. Шофер удивился, но не очень. При таком объеме работы, как у них, всегда бывает путаница. Он перезвонил в прокат, и ему дали другое назначение. В прокате сочли, что Морган уехал с приятелем и не сообщил им. Они отнеслись к этому философски.

За свои беспокойства они возьмут деньги с ипподрома, потому ничего не потеряют.

— Значит, никто не забеспокоился.

— Конечно, нет. Сотрудник службы по связям с общественностью утром позвонил в «Риц-Карлтон» — то есть вчера, — и с регистрации ему сказали, что ключ Моргана на месте и что он, наверное, уже уехал. Никто не тревожился, пока нам не позвонил ваш полковник Тэнсинг и не стал выяснять насчет возможного розыгрыша. — Он помолчал. — Я как раз завтракал дома.

— Да, это настоящее потрясение, — сказал я. — А что, все эти представители прессы проспали сюжет, что был прямо у них под носом?

Он впервые выказал какие-то признаки юмора и сказал, что пока они обсуждают только непроверенные слухи, но все гудит, как улей.

— Это даст вашим скачкам такую известность, как ничто иное, — сказал я.

— Боюсь, что так. — Похоже было, что такая известность не слишком вдохновляет его, точнее, ему не нравится плясать под коммерческую дудку.

— Вы сообщили в полицию, — сказал я.

— Конечно. И в Лауреле, и в Вашингтоне. Люди в Вашингтоне взялись за это дело.

Я кивнул и спросил, какая именно полиция этим занялась, ведь в столице было пять отдельных силовых подразделений.

— Столичная полиция, сказал он. — Конечно, ФБР и Бюро по розыску пропавших также заинтересованы в этом деле, но они решили, что это случай столичной полиции. Делом занимается капитан Кент Вагнер. Я сказал ему о вашем приезде. Он ответил, что, если вы захотите, я могу отправить вас к нему.

— Конечно, пожалуйста.

Он вынул из внутреннего кармана бумажник и достал оттуда маленькую белую карточку.

— Вот, — протянул он ее мне. — И еще... он достал еще одну карточку, — это мой домашний телефон. Если меня не будет на ипподроме, можете позвонить мне туда.

— Хорошо.

— Завтра утром мы даем завтрак для прессы, — сказал он. — Все зарубежные владельцы лошадей, тренеры и жокеи встречаются внизу, в клубе. Он помолчал. — Мы в Америке всегда устраиваем завтрак для прессы перед самыми большими скачками... вы бывали на таких прежде?

— Нет, — ответил я.

— Тогда приходите завтра. Вам будет интересно. Я закажу для вас пропуск.

Я поблагодарил его, не будучи уверенным в том, что смогу прийти. Он радушно кивнул. Такая мелочь, как похищение главного человека в руководстве скачками в Британии, похоже, не особо мешала великим радостям этой недели.

Я попросил разрешения позвонить в «Либерти Маркет» прежде, чем поехать в полицию в Вашингтон, и он великодушно указал мне на телефон.

— Конечно. Давайте. Это частная линия. Я сделаю все возможное, чтобы помочь вам, понимаете? Я сам недостаточно хорошо знал Моргана, и мне кажется, он был похищен не по нашей вине, но мы сделаем все, что можем... будем стараться изо всех сил.

Я поблагодарил его и позвонил в Лондон. Ответил Джерри Клейтон.

— Ты что, домой и не уходил? — спросил я.

— Кто-то должен сидеть в конторе, — пожаловался он. Номы оба знали, что у него нет семьи и вне офиса ему одиноко.

— Есть новости из Жокейского клуба? — спросил я.

— Да, и еще какие! Прокрутить тебе запись, которую они получили срочной почтой?

— Валяй.

— Жди.

Послышалось щелканье, затем раздался густой резкий голос, говоривший с американским акцентом:

— Если вы, англичанишки, хотите, чтобы ваш Фримантл вернулся в Жокейский клуб, тогда хорошенько слушайте. Это обойдется вам в десять миллионов английских фунтов стерлингов. Не в банкнотах. В заверенных банковских чеках. Фримантла вы назад не получите, пока мы не вычистим с чеков все. В течение недели поступят указания. Будете дурить, Фримантл лишится пальцев.

Через две недели, начиная с сегодняшнего дня, будете получать срочной почтой по одному. Так что никаких штучек. У вас в Жокейском клубе деньги есть.

Или вы Фримантла выкупаете, или мы его пришьем. Это уж мы вам обещаем. Мы увезем его. И если вы не доставите деньги, вы ничего не получите, даже трупа. И если уж мы его убьем, так убивать будем медленно. Заставим его проклинать вас. Заставим его вопить. Слышите? Не просто одним выстрелом прикончим. Умирать будет тяжело. И если мы его убьем, вы получите его вопли на пленке. Если не хотите этого, доплатите. Фримантл хочет поговорить с вами.

Слушайте.

Небольшое молчание. Затем голос Фримантла, сильный и упрямый. После предыдущего оратора он говорил чрезвычайно культурно:

— Если вы не заплатите, меня убьют. Мне так сказали, и я в это верю.

Щелчок.

— Все слышал?

— Это уже Джерри Клейтон.

— Да.

— Что думаешь?

— Думаю, это снова тот самый тип. Я уверен.

— Верно. То же ощущение.

— Сколько ты еще будешь сидеть на коммутаторе?

— До полуночи. По вашему времени — до семи вечера.

— Возможно, я еще позвоню.

— О'кей. Доброй охоты.

Я поблагодарил Рикенбакера и поехал в Вашингтон, где после нескольких неудачных попыток я таки поймал капитана Кента Вагнера в его участке. Капитан был ходячим пугалом для преступников, рослый, с жесткими глазами, он говорил тихо и напоминал кобру. На вид ему было около пятидесяти. Темные волосы были гладко причесаны, подбородок подобран, как у бойца. Меня при виде его не покидало ощущение осторожного, решительного ума. Он небрежно сжал мне руку и оценивающе оглядел с ног до головы.

— В Соединенных Штатах похитителям спуску не дают, — сказал он. Этот случай не исключение.

В принципе я был согласен с ним. Американские законы против похитителей просто не имеют себе равных.

— Что вы можете мне рассказать? — напрямик спросил он, судя по виду, не надеясь на многое.

— Думаю, достаточно, — скромно ответил я.

Несколько мгновений он рассматривал меня, затем открыл дверь своего стеклянного кабинета и крикнул кому-то через заставленное столами помещение:

— Позови, пожалуйста, лейтенанта Ставоски!

Один из многочисленных полицейских в голубой форме встал и пошел выполнять поручение. Через окно я наблюдал за этой деловой, организованной работой — множество людей ходили туда-сюда, звонили телефоны, звучали голоса, строчили машинистки, вспыхивали экраны компьютеров, на столы то и дело подносили кофе. Подошел лейтенант Ставоски — пухлый коренастый малый лет сорока, с огромными вислыми усами и с виду совершенно в себе уверенный. Он, видимо по привычке, мазнул по мне взглядом человека, лишенного иллюзий.

Капитан объяснил ему, кто я. На Ставоски это не произвело никакого впечатления.

— Ну, начинайте, — сказал капитан. Я послушно открыл кейс и выложил на стол уже подобранные материалы.

— Мы определенно считаем, что это третье, возможно, четвертое серийное похищение, осуществленное одним и тем же человеком, — сказал я. — Сегодня Жокейский клуб получил пленку от похитителей Моргана Фримантла, которую вы сможете прослушать по телефону, если пожелаете. Также я привез пленки с записью требования выкупа, которые присылали в случае двух других похищений. — Я показал на них. — Возможно, вас заинтересует сходство. — Я немного помолчал. — Одна из записей сделана по-итальянски.

— По-итальянски?

— Сам похититель итальянец.

Им это не особенно понравилось.

— Он говорит по-английски, — сказал я, — но в Англии он привлек к делу англичан, чтобы записать угрозы, а на нынешней пленке говорит американец.

Вагнер поджал губы.

— Тогда послушаем сегодняшнюю пленку. — Он дал мне трубку и нажал несколько кнопок. — Этот звонок будет записан. Так же, как будут с этого момента записываться наши разговоры.

Я кивнул и позвонил Джерри Клейтону, который вторично прокрутил запись с голосом похитителя. Через усилитель кабинет Вагнера заполнил хриплый напористый голос. Оба полицейских слушали его с отвращением.

Я поблагодарил Джерри и повесил трубку. Вагнер протянул руку, не сводя взгляда с принесенных мной пленок. Я дал ему ту, что получил от Неррити.

Он сунул ее в плейер и запустил. Мерзкие угрозы по поводу Доминика — насчет отрезания пальцев, криков, насчет того, что тела не найдут, все это эхом гремело в кабинете. Лица Вагнера и Ставоски оба сначала застыли, затем стали задумчивыми и, наконец, убежденными.

— Тот же самый тип, — сказал Вагнер, выключая плейер. — Голоса разные, мозги одни и те же.

— Да, — сказал я.

— Позовите патрульного Росселини, — сказал он лейтенанту, и тот высунулся из кабинета и позвал. Патрульный Росселини, длинноносый, молодой, темноволосый, типичный американец, вспомнил о своих итальянских дедушках, чтобы прослушать третью пленку, И по ходу дела стал бегло переводить. Когда дошло до последней серии угроз Алисии, голос его дрогнул, и он замолчал, беспокойно оглядываясь по сторонам, словно ища, куда бы удрать.

— Что там? — спросил Вагнер.

— Этот тип говорит, — начал Росселини, расправив в ответ плечи, честно говоря, капитан, я лучше бы не стал этого повторять.

— Короче говоря, — пробормотал я, придя на подмогу, — этот тип сказал, что суки привыкли к кобелям, все женщины суки.

— То есть?.. — уставился на меня Вагнер.

— То есть, — ответил я, — эти угрозы делались нарочно для того, чтобы ее отец окончательно размяк. Похоже, они не собирались ничего такого делать. Похитители ничего такого не говорили самой жертве, даже насчет ежедневных побоев. Они держали ее в совершенном одиночестве.

Патрульный Росселини с благодарностью посмотрел на меня, и я рассказал Вагнеру и Ставоски большую часть того, что случилось в Италии и Англии и о том, как сходства в обоих случаях можно использовать сейчас. Они молча слушали меня с бесстрастными лицами, приберегая замечания и суждения на закуску.

— Давайте решим так, — наконец сказал Вагнер, пошевелившись в кресле. — Первое: этот Джузеппе-Питер скорее всего снял дом в Вашингтоне, поблизости от «Риц-Карлтон» где-то в последние восемь недель. Насколько я понимаю, это случилось, когда Морган Фримантл получил приглашение от Эрика Рикенбакера.

Я кивнул.

— Эту дату дал нам Жокейский клуб.

— Второе: похоже, в дело вовлечены еще пятеро-шестеро похитителей, все американцы, кроме Джузеппе-Питера. Третье: Джузеппе-Питер имеет внутренний источник информации в мире скачек, и потому он должен быть известен людям в этих кругах. И четвертое, — сказал он с оттенком мрачного юмора, — сейчас у Моргана Фримантла наверняка уши вянут от Верди.

Он взял фоторобот Джузеппе-Питера.

— Мы весь город наводним этими снимками, — сказал он. — Если даже ребенок Неррити узнал его, то и любой сможет узнать. — В его не слишком ласковой улыбке явно виднелись ядовитые клыки. — Это только дело времени, — сказал он.

— Но... ну... — неуверенно замялся я, — вы же, конечно, понимаете, что, если он увидит, как близко вы к нему подобрались, он убьет Моргана Фримантла. Насчет этого я не сомневаюсь. Убьет и закопает. Для маленького Доминика он устроил могилу, которую пришлось бы искать много лет.

Вагнер задумчиво посмотрел на меня.

— Вы боитесь этого Джузеппе-Питера?

— Как профессиональный враг — да, он меня пугает.

Оба молчали.

— Он держит себя в руках, — сказал я. — Он думает. Планирует. Он нагл. Я не верю, что этот человек пошел на такое преступление, не подготовив себя к убийству. Джузеппе-Питер убьет и смоется, если убить будет необходимо. Я не думаю, что он будет убивать Фримантла медленно, как угрожает тот голос на пленке. Но убить быстро, чтобы снизить расходы, и сбежать да, могу об заклад побиться.

Кент Вагнер посмотрел на свои руки.

— А вам не приходило в голову, Эндрю, что этот Джузеппе-Питер может малость недолюбливать лично вас?

Я удивился, что он назвал меня не по фамилии, но с благодарностью принял это за признак зарождающегося рабочего сотрудничества, и потому соответственно ответил:

— Кент, я не думаю, что он подозревает о моем существовании.

Он кивнул, на лице его была улыбка. Связь была установлена, общность позиции подтверждена.

## Глава 17

Похитители молчали, члены Жокейского клуба, с которых должны были собрать выкуп, возмущались, мировая спортивная пресса бесновалась. Воздух прямо дрожал от многочасовых взбудораженных разговоров, но тем не менее всю ночь никто ничего не предпринимал. Я поехал на завтрак для прессы со спокойной совестью и легким сердцем, надеясь увидеть Алисию.

Когда я приехал, вестибюли скакового клуба были уже забиты, децибелы аж зашкаливало. Многие сидели со стаканами апельсинового сока, у других на плече торчала длинноносая камера. Повсюду расхаживали, охотясь за эксклюзивными интервью, спортивные репортеры, болтали, держа ушки на макушке, чтобы слушать разговоры у себя за спиной. По большей части все друг друга знали и походя похлопывали по плечам. Тренеры собирали вокруг себя маленькие стихийные пресс-конференции, репортеры тянули шеи, чтобы не пропустить чего-нибудь важного. Вокруг стояли владельцы лошадей с самодовольным либо обалделым видом — в зависимости от того, насколько часто они бывали на такого рода вечеринках. И повсюду, как газели в стаде, стояли невысокие хрупкие создания, закинув голову и возведя очи горе.

— Апельсиновый сок? — сказал кто-то, протягивая мне стакан.

— Спасибо.

Я не мог найти ни Рикенбакера, ни кого другого знакомого. Алисии тоже. Все газели в этом стаде были мужеска пола.

Я побродил, понимая, что без нее мне тут делать нечего, но все же мне казалось, что она вряд ли упустит возможность занять свое место среди равных.

Я знал, что она приняла приглашение от ипподрома — ее имя стояло в списке жокеев на доске объявлений. Ей предстояло скакать на Брунеллески. Я просмотрел список, потягивая апельсиновый сок. Четырнадцать лошадей. Три из Англии, одна из Франции, одна из Италии, две из Канады, две из Аргентины, остальные местные. Алисия, похоже, была единственной девушкой-жокеем.

Словно по какому-то знаку вся толпа потекла в большую боковую комнату, в которой стояло множество продолговатых столов, торжественно накрытых скатертями, уставленных цветами, тарелками и столовыми приборами. Я рассеянно подумал, что эта комната была приготовлена для ленча, но ошибся. Завтрак подразумевал под собой не только апельсиновый сок в вестибюле, но бекон с яйцом, официанток и горячий хлеб.

Я подался назад, думая, что не следует мне тут оставаться, и услышал прямо над левым ухом шепот:

— Эндрю?

Я обернулся. Наконец-то она. Теперь ее лицо было сильным и живым, в посадке головы чувствовалась уверенность. Темные кудряшки блестели, глаза сверкали.

Я не был уверен, что именно я к ней испытываю, — до этой минуты. Я увидел ее впервые только через шесть недель после того, как начал заниматься ее делом. Но еще до того я привык к ней как к части моей работы. Я смотрел на нее как на заслуженную награду, как на самую приятную из жертв похищений, которых я знал, но это все было преходяще, как и с остальными. Но, увидев ее в то утро, я ощутил почти физическое потрясение, кровь бешено закипела в жилах. Я обнял ее, и она тут же крепко прильнула ко мне.

— Так... — Я заглянул в ее карие глаза. — Ищем любовника?

Она разинула рот и рассмеялась, не ответив мне.

— Мы сидим там, за столом, — показала она в глубь комнаты. — Мы тут сидели и ждали. Когда я увидела, что ты входишь, я просто глазам своим не поверила. За нашим столом есть местечко для тебя. Свободное. Идем к нам.

Я кивнул, и она повела меня. С ней из Италии приехала не Илария, а сам Паоло Ченчи. Он встал при моем приближении и не просто пожал мне руку, а с итальянской горячностью крепко обнял. Лицо его светилось радушием.

Наверное, я не узнал бы его в этом солидном, уверенном, одетом в жемчужно-серый костюм бизнесмене, если бы вдруг столкнулся с ним на какой-нибудь американской улице. Он снова стал тем человеком, которого я не знал, — олицетворением квалифицированного менеджера. Тот трясущийся жалкий человек, которого я видел пять месяцев назад, исчез, стал лишь воспоминанием, болезнью, забывшейся после выздоровления. Я был рад за него, и чувствовал себя при нем чужаком, и старался ни в коем случае не напоминать ему о тревогах, которые мы вместе пережили. Но сам он не осторожничал.

— Это тот самый человек, который вернул Алисию живой и здоровой, весело обратился он по-итальянски к трем остальным, сидевшим за столом.

Алисия, глянув на мое лицо, сказала:

— Папа, он не любит говорить об этом.

— Дорогая моя, мы же редко об этом разговариваем, разве не так? Он подчеркнуто дружелюбно улыбнулся мне. — Познакомьтесь с Бруно и Беатриче Гольдони, — сказал он по-английски. — Это хозяева Брунеллески.

Я пожал руку замкнутому с виду мужчине лет шестидесяти и усталой женщине несколькими годами моложе. Оба они кивали мне, но не говорили ни слова.

— А это Сильвио Луккезе, тренер Брунеллески, — сказал Паоло Ченчи, представляя последнего из трех.

Мы коротко и вежливо пожали друг другу руки. Луккезе был смуглым, худощавым и напоминал мне Пучинелли. Это был человек, привыкший к власти, но оказавшийся в неблагоприятном положении. По-английски он говорил очень неуклюже, с таким акцентом, что почти ничего невозможно было разобрать.

Паоло Ченчи показал мне на пустой стул между Алисией и Беатриче Гольдони. Когда все в комнате уселись и шум сменился шепотом, торжественно вошел Рикенбакер с несколькими друзьями и скромно прошел через всю комнату, направляясь к главному столу, обращенному ко всем остальным.

— Добро пожаловать на ипподром Лаурел, — радушно проговорил он, подойдя к центральному стулу. Седые волосы лежали у него на голове, как утренние облака на вершине горы.

— Я рад увидеть сегодня утром стольких зарубежных друзей. Как я думаю, уже многие из вас слышали, что один из наших лучших друзей пропал. Я, конечно же, говорю о Моргане Фримантле, старшем распорядителе Английского жокейского клуба, который, к нашему прискорбию, был похищен здесь два дня назад. Делается все возможное для его скорейшего освобождения, и, конечно, мы будем держать вас в курсе. Тем не менее, приятного аппетита, а после завтрака мы поговорим.

По залу вмиг разлетелись официантки. Я вроде бы что-то ел, но осознавал я только свое пробудившееся чувство к Алисии, ее близость, и думал только о том вопросе, на который она не ответила. Она держалась со мной, как, надеюсь, и я с ней, — с цивилизованным спокойствием. В любом случае я говорил мало, осторожно и только по делу, к тому же все остальные за нашим столом разговаривали по-итальянски.

Похоже было, что Гольдони нравилась эта поездка, хотя по лицам этого было не понять.

— Мы волнуемся насчет завтрашних скачек, — сказала Беатриче. — Мы всегда волнуемся, и ничего уж тут не поделаешь. — Она осеклась. — Вы понимаете меня?

— Я понимаю значительно лучше, чем говорю.

Она вроде бы облегченно вздохнула и тут же начала без умолку тараторить, не обращая внимания на злые взгляды своего мрачного супруга.

— Мы не бывали в Вашингтоне прежде. Такой большой, добрый город. Мы тут уже два дня... в воскресенье уезжаем в Нью-Йорк. Вы знаете Нью-Йорк?

Что там можно посмотреть?

Я отвечал ей как мог, уделяя ей по возможности минимум внимания. Ее муж время от времени начинал обсуждать с Луккезе перспективы Брунеллески, раз уж в пятнадцатый повторяя одно и то же — словно хор в греческой трагедии на шестой неделе показа. Паоло Ченчи пять раз сказал мне, что счастлив меня видеть, а Алисия съела одно яйцо и только.

Настоящая работа в тот день началась с океана кофе и вылилась в короткие интервью со всеми тренерами и жокеями, а также со многими владельцами лошадей. Спортивные комментаторы задавали вопросы, Рикенбакер с преувеличенным радушием представлял друг другу собеседников, и все узнавали о зарубежных лошадях куда больше, чем знали прежде или способны были запомнить.

Алисия переводила для Луккезе вопросы, слегка редактируя ответы. Она объяснила, что «Брунеллески» — это просто фамилия архитектора, который спроектировал добрую часть Флоренции, как Рен — Лондона. Комментаторы с благодарностью записывали каждое ее слово.

Сама же она откровенно ответила, что этой лошади необходимо на скачках видеть, куда она бежит, и что она терпеть не может идти наугад.

— А каково это — быть похищенной? — спросил кто-то, меняя тему.

— Ужасно, — улыбнулась она. Помолчала, затем наконец сказала:

— Я очень сочувствую Моргану Фримантлу и очень надеюсь, что его скоро освободят.

Она села на место и вдруг сказала мне:

— Когда я услышала о Моргане Фримантле, я, конечно же, подумала о тебе... вдруг ваша фирма возьмется за это дело? Ты ведь здесь поэтому, да?

Не чтобы смотреть скачки?

— И то, и другое, — ответил я.

Она покачала головой.

— Приятное с полезным. — Это звучало так прозаически.

— Вы найдете его, как Доминика?

— Не совсем так, — сказал я.

— Все снова возвращается, — сказала она с потемневшим взглядом.

— Не надо...

— Ничего не могу с собой поделать. Как только услышала... когда мы приехали утром на ипподром... Я все время думаю о нем.

Беатриче Гольдони снова затараторила без умолку, сообщая нам с Алисией, которая наверняка не раз слышала это и прежде, что, когда дорогую Алисию похитили, это было таким ужасным потрясением, а теперь еще и этот несчастный, и какое счастье, что я сумел помочь вернуть бедняжку Алисию... А я подумал — какое счастье, что она говорит на своем родном языке, который, как я думал, не понимали шнырявшие повсюду, навострив уши, репортеры.

Я прервал ее, горячо пожелав ей удачи на предстоящих скачках, и попрощался со всем обществом. Мы вместе с Алисией вышли из столовой и медленно пошли через ярко освещенный вестибюль клуба поглядеть на ипподром.

— Завтра, — сказал я, — там будут приветствовать тебя.

Вид у нее был скорее испуганный, чем благодарный.

— Это зависит от того, как Брунеллески перенесет перевозку.

— А он что, еще не здесь? — удивился я.

— Да, но никто не знает, как он себя чувствует. Он может тосковать по дому... не смейся, тут вода из-под крана мне кажется просто гадкой, и бог знает, что думает о ней лошадь. У лошадей свои привязанности и антипатии, не забывай об этом. Их может, выбить из колеи что угодно.

Я осторожно обнял ее.

— Не здесь, — сказала она.

Я отпустил ее.

— А где?

— А ты уверен?..

— Не будь глупенькой. Зачем бы я еще спрашивал?

Легкая улыбка была не только на ее губах, но в глазах, в самой линии щек, однако смотрела она не на меня, а на ипподром.

— Я остановился в «Шериатте», — сказал я. — А ты?

— Я в «Ридженси». Мы все там живем — Гольдони, Сильвио Луккезе, мы с папой. Все мы гости ипподрома. Просто уму непостижимо, насколько они гостеприимны.

— Как насчет обеда? — спросил я.

— Не могу. Нас пригласил итальянский посол... папа с ним знаком... я должна быть там.

Я кивнул.

— И все же, — сказала она, — мы можем съездить куда-нибудь сегодня днем. Честно говоря, я не хочу весь день торчать на ипподроме. Мы тут были вчера... всем зарубежным жокеям показывали, что они будут делать. Сегодня я свободна.

— Я буду ждать тебя здесь, в этом самом месте.

Она пошла было сказать отцу, но вернулась почти сразу же, сообщив, что ее отец и его знакомые собираются пройтись по конюшням и что она не может от этого отвертеться, но все говорят, что я могу пойти с ними, если пожелаю.

— Конюшни? — спросил я.

Она с веселым удивлением посмотрела на меня.

— Это то, где американцы держат на ипподромах лошадей.

Короче, вскоре я шел вместе с половиной присутствовавшего на завтраке народу смотреть на утреннюю рутину частной жизни ипподрома — кормление лошадей, чистку конюшен, седлание и расседлывание, езду вскачь коротким галопом, выводку (для того, чтобы лошадь остыла после упражнений), трамбование ям в песке. И все время по ходу дела возникали маленькие пресс-конференции, на которых тренеры вещали, словно пророк Моисей.

Я слышал, как тренер одной из местных лошадей, фаворита, самоуверенно заявил:

— Он пролетит всю дистанцию со скоростью телеграммы.

— А что вы скажете о зарубежных лошадях? — спросил один из репортеров. — Кто-нибудь из них может победить вашу?

Взгляд тренера остановился на Алисии, что стояла рядом со мной. Он знал ее. Улыбнулся и галантно сказал:

— Для нас представляет опасность Брунеллески.

Сам Брунеллески совершенно спокойно стоял в своем стойле. Сильвио Луккезе, как оказалось, привез специальный корм для чемпиона из Италии, чтобы удовлетворить его привередливый аппетит. Брунеллески вроде бы прошлым вечером ел хорошо (добрый знак) и не лягал своего конюха, что он обычно делал, будучи недовольным. Все осторожно гладили его по голове, держа пальцы подальше от крепких белых зубов. Мне он показался царственным, этаким деспотом с дурным нравом. Никто не спрашивал его, что он думает по поводу здешней воды.

— У него нрав был всегда не сахар, — сказала Алисия так, чтобы владельцы не расслышали. — Мне часто кажется, что Гольдони его боятся.

— Я тоже, — ответил я.

— Всю свою вредность он вкладывает в победу. — Она с грустной приязнью посмотрела на темную кивающую голову. — Я говорю ему, что он ублюдок, и мы прекрасно ладим.

Паоло Ченчи вроде бы был доволен, что Алисия проведет большую часть дня со мной. Они с Луккезе и Бруно Гольдони намеревались остаться на скачки. Беатриче, скрывая с виноватым видом довольную улыбку, сказала, что едет в отель к парикмахеру, а потом пройдется по магазинам. Паоло Ченчи, к моему ужасу, предложил, чтобы мы с Алисией подбросили ее до Вашингтона, чтобы не заставлять службу проката лимузинов дважды гонять машину. И потому мы провели первый час нашего дня с болтливой дамой, которая на всем пути говорила много, но сказала мало. У меня было полное впечатление, что даже от временной разлуки с мужем у нее на душе становится куда легче, и когда мы высадили ее у «Ридженси», на ее запавших щеках пылали два пятна, а в каждой черточке ее немолодого лица сквозила вина.

— Бедняжка Беатриче, можно подумать, что она спешит на свидание с любовником, — улыбнулась Алисия, когда мы поехали прочь, — а вовсе не в магазин.

— А ты, с другой стороны, — заметил я, — совсем не разрумянилась.

— А, — сказала она, но я же ничего не обещала.

— Это верно. — Я остановил машину на боковой улочке и развернул карту города. — Хочешь что-нибудь посмотреть? — спросил я. — Памятник Линкольну, Белый дом или что еще?

— Я тут была три года назад. Не пропустила ни одной экскурсии.

— Хорошо... Ты не против, если мы просто немного покатаемся? Я хотел бы в лицо знать эти улочки... не только по названиям.

Она согласилась со слегка озадаченным видом и немного спустя сказала:

— Ты ищешь Моргана Фримантла.

— Я ищу вероятные районы.

— Какие из них вероятные?

— Ну... не индустриальные. Не трущобы. Не по соседству с черными гетто. Не там, где парки, музеи или правительственные конторы. Не районы дипломатических представительств, посольств или их офисов. Не те районы или квартиры, где есть сторожа или дворники. Вдалеке от центральных магазинов, банков, школ, колледжей, подальше от студентов.

— И что остается?

— Частные дома. Пригороды. Любое место, где нет любопытствующих соседей. И, думаю, это где-нибудь к северу или западу от центра, поскольку там находится «Риц-Карлтон».

Мы довольно долго ездили, методически обследуя огромный город согласно карте, но прежде всего сосредоточиваясь на северной и восточной частях.

Там были такие красивые места, о существовании которых невозможно было догадаться, читая путеводители, целые мили жилых домов, где мог без следа исчезнуть Морган Фримантл.

— Интересно, мы в самом деле идем по его следу? — сказала раз Алисия. — Меня прямо дрожь пробирает от чувства неизвестности. Мне невыносимо думать об этом. Один... совершенно один: где-то заперт...

— Он может быть гораздо дальше, — сказал я. — Но похитители обычно не живут на заброшенных фермах или в подобных местах. Они выбирают более населенные районы, где незаметно, как они приходят и уходят.

Объем всей работы, однако, просто пугал, даже если ограничиваться радиусом, который казался мне наиболее вероятным. Анализ недавно снятых домов теперь даст список отнюдь не из одиннадцати наиболее вероятных адресов тут будут сотни, может, тысяча-другая. Задача, доставшаяся Кенту Вагнеру, была почти невыполнимой, и для того, чтобы вернуть Моргана Фримантла, нам придется положиться на переговоры. Второй раз нам не повезет.

Мы ездили вверх-вниз по улицам близ вашингтонского собора, просто любуясь архитектурой старые обширные дома с изморозью белых перил, живые дома, в которых жили молодые семьи. На каждом крыльце стояло несколько тыкв в честь Хэллоуина.

— Это еще что? — спросила Алисия, указывая на огромные ухмыляющиеся овощи на ступеньках у каждой входной двери.

— Четыре дня назад был Хэллоуин, — сказал я.

— Ой, да! Дома такого не увидишь.

Мы проехали «Риц-Карлтон» на Массачусетс-авеню и остановились там, оглядывая мирный отель с голубыми навесами, откуда так бесцеремонно похитили Моргана. Мы припарковались у Дюпон-серкл, а потом поехали назад к центру. Большая часть города была построена радиально, как Париж. Это выглядит изящно, но такая застройка очень способствует тому, чтобы потеряться в городе — мы несколько раз за этот день проходили одним и тем же путем.

— Он такой большой, — вздохнула Алисия. — Такой ошеломляющий. Я прямо не знаю, куда идти.

— Мы и так достаточно посмотрели, — согласился я. — Проголодалась?

Уже было половина четвертого, но в отеле «Шериатт» время ничего не значило. Мы поднялись в мой номер на двенадцатом этаже безликого, огромного суетливого небоскреба и заказали вина и салат из авокадо с креветками в комнату. Алисия лениво развалилась в одном из кресел и слушала, как я звоню Кенту Вагнеру.

— Понимаешь ли ты, — резко спросил он, — что все, черт его дери, население Северной Америки проезжает через Вашингтон и что список сданных домов может оказаться длиннее моста через Потомак?

— Надо искать дом без тыкв, — сказал я.

— Что?

— Ну, если бы ты был похитителем, стал бы ты вырезать рожицы на тыквах и выставлять их на порог?

— Думаю, нет. — Он еле слышно хмыкнул. — Это же англичанином надо быть, чтобы додуматься до такого.

— Ага, — отозвался я. — Сегодня вечером я буду в «Шериатте», а завтра на скачках, если я вам нужен.

— Понял.

Я позвонил в «Либерти Маркет», но в Лондоне ничего особенного не произошло. Коллективное возмущение членов Жокейского клуба висело голубым туманом над Портмен-сквер, сэр Оуэн Хиггс уехал на уикэнд в Глостершир, Хоппи из «Ллойдз», как говорили, весело улыбается, словно советует всем страховаться от похищения, чего Жокейский клуб не сделал. А кроме этого, ничего.

Принесли еду, и мы съели всего где-то весом с жокея, затем Алисия отодвинула тарелку и, глядя на свой бокал с вином, сказала:

— Думаю, настало время решать.

— Только для тебя, — мягко сказал я. — Да или нет.

По-прежнему не поднимая глаз, она спросила:

— А если... нет... это будет принято?

— Будет, — серьезно ответил я.

— Я... — она глубоко вздохнула, — я хочу сказать «да», но я чувствую... — Она осеклась, затем начала снова:

— Со времени похищения... мне кажется, что я не хочу... я думала о поцелуях, о любви — и ничего... Я пару раз выезжала вместе с Лоренцо, и он хотел поцеловать меня... его губы показались мне резиновыми. — Она настороженно посмотрела на меня, желая, чтобы я понял. — Много лет назад я была страстно влюблена, мне тогда было восемнадцать. Но любовь не пережило и лета. Мы просто оба выросли. Но я знаю, на что это похоже, знаю, что я должна ощущать, чего я должна хотеть... а сейчас этого чувства нет.

— Алисия, милая... — Я встал и подошел к окну, понимая, что для этой битвы у меня сил не хватит. Ведь есть предел самоконтролю, и сейчас я сам желал теплоты.

— Я правда искренне люблю тебя, — сказал я и понял, что голос мой вдруг стал на октаву ниже.

— Эндрю! — Она вскочила и подошла ко мне. Заглянула мне в лицо и, несомненно, увидела в нем непривычную беззащитность.

— Ладно, — сказал я с вымученной легкостью и изобразил улыбку. Эндрю — неколебимая опора...

— Время есть. Выигрывай скачки. Ходи по магазинам. Машину водишь?

Она кивнула.

— На это всегда требуется время, — сказал я. Я обнял ее и поцеловал в лоб. — Когда резина снова станет губами, скажи мне.

Она припала головой к моему плечу и прижалась ко мне, ища помощи, как прежде. На самом деле это мне сейчас нужны были объятия, ласка и любовь.

Она скакала на следующий день — звезда на собственном небосводе.

Ипподром шумел, толпа напирала, крики, пари, приветствия. Трибуны были забиты. Чтобы добраться до чего-нибудь, приходилось буквально промыливаться сквозь толпу. Мне поставили штамп на руку, проверили, записали фамилию и поставили галочку. И Эрик Рикенбакер деловито пригласил меня на свой самый замечательный день в этом году.

В президентской гостиной, недавно до того пустой, что в ней аж эхо гуляло, теперь было полным-полно восторженно щебечущих гостей. Звенел в бокалах лед, туда-сюда ходили официантки с серебряными подносиками, а на огромном столе стояло крабовое печенье для любителей.

Там был и Паоло Ченчи вместе с четой Гольдони и Луккезе. Все они сидели за одним столом, и вид у них был взволнованный. Я взял с подноса бокал вина и подошел к ним поздороваться и пожелать всего наилучшего.

— Брунеллески лягнул конюха, — сказал Паоло Ченчи.

— Это плохо или хорошо?

— Никто не знает, — ответил он.

Я проглотил смешок.

— Как Алисия?

— Волнуется куда меньше, чем остальные.

Я окинул взглядом лица остальных — Луккезе был страшно напряжен, Бруно Гольдони хмурился, вчерашний румянец Беатриче угас.

— Это ее работа, — сказал я.

Они предложили мне сесть к ним за стол, но я поблагодарил и пошел прочь. Я был слишком взбудоражен, чтобы сидеть с ними.

— Есть новости из Лондона? — шепнул мне на ухо Рикенбакер, проходя мимо.

— Утром ничего не было.

Он прищелкнул языком в знак сочувствия.

— Бедный Морган. Он должен был бы сидеть здесь. А вместо этого... Он задумчиво пожал плечами и пошел прочь к новым гостям, целуя щеки, похлопывая по плечам, приветствуя сотни друзей.

Вашингтонские международные скачки становились мировой новостью. Бедный Морган, будь он здесь, никто и внимания не обратил бы.

Большую скачку отложили примерно до девяти-десяти, весь же день заняли приятные хлопоты, подготовка. Доллары так и текли в тотализатор, а проигравшие билеты заполняли мусорные ящики.

Передняя часть главной трибуны была забрана стеклом от дождя или яркого солнца. Для того, кто привык к скромности английских ипподромов, все это казалось чрезвычайной роскошью, но, когда я на это намекнул, один из гостей Рикенбакера резонно заметил, что ставки делать лучше в тепле, а в холодное время игроки сидят по домам. Часть ежедневного дохода от тотализатора шла в пользу ипподрома, потому очень важно было, чтобы завсегдатаи чувствовали себя комфортно.

Для меня этот день тянулся без конца, но вот все зарубежные владельцы лошадей и тренеры покинули гостиную президента и спустились к тому месту, где творилось главное действо, чтобы подбадривать своих лошадей.

Я остался наверху, поскольку идти мне было некуда — я был не из этого мира. Я смотрел, как моя любимая девушка выходит на поле — бело-золотая фигурка далеко внизу, одна из процессии, где каждого из соперников вел и сопровождал одетый в ливрею верховой. Ни одна из лошадей не вырвалась, не понесла.

Фанфары дали знак к началу скачек. Игроки безумствовали, размахивая зажатыми в кулаках купюрами. Скакуны продефилировали перед трибунами, а затем коротким галопом вышли на старт, каждый по-прежнему со своим эскортом.

С этого расстояния Алисию нельзя было отличить от прочих участников — не будь на ней определенных цветов, я и не узнал бы ее.

С еще большим расстройством, чем на скачках в Англии, я ощутил, что в ее настоящей жизни мне места нет. Самая напряженная часть ее жизни была здесь, когда она сидела в седле, и ее мастерство переполняло ее. А я мог быть всего лишь ее любовником, поддержкой. Но я и этим бы удовлетворился, если бы она согласилась. Скакуны описали круг на зеленой траве, поскольку полуторамильный забег в международных скачках проходил по зеленому дерну, не по грязи. Их провели в стартовые кабинки. На табло тотализатора вспыхивали огоньки, менялись ставки: скачки в Америке обычно начинались только тогда, когда игроки заканчивали делать ставки, а не в какое-либо строго определенное время.

Лошади взяли с места, помчались, а с ними и бело-золотая фигурка. Она неслась быстрее ветра, но для меня она медленно ползла.

Брунеллески, этот брыкучий гад, использовал свой дурной нрав наилучшим образом, грубо прокладывая себе дорогу на первом круге, когда все шли плотной группой, пробивался вперед, пока не смог ясно видеть то, что лежало впереди. Он не любит, когда ему мешают, сказала тогда Алисия. Она дала ему простора и продолжала в том же духе. Они прошли финишный столб в первый раз четвертыми, остальные плотно висели у них на хвосте. Повернули в дальнем конце налево и пустились обратно, за последний поворот, к финишу.

Два лидера отстали — Брунеллески продолжал рваться вперед. Алисия дважды взмахнула хлыстиком, направив черную тварь прямо к цели, и помчалась, как бело-золотая стрела к мишени.

Она выиграла скачки, эта девчонка, и, когда она вышла на круг для победителей перед трибунами, поднялась буря приветствий. На нее были наставлены объективы камер и фотоаппаратов, она весело смеялась, высоко подняв голову. Брунеллески в лавровой гирлянде (а как же иначе!) бил копытом. Алисия наклонилась и так горячо обняла его за потную темную шею, что толпа снова радостно завопила. Я от души разделял ее радость — и был одинок...

Все собрались в гостиной выпить шампанского — победители, проигравшие и возбужденный до экстаза Эрик Рикенбакер.

— Здорово, — сказал я ей.

— Ты видел?

— Она прямо-таки парила на крыльях победы.

— Да.

— Разве это не чудо?

— Это лучший день всей твоей жизни.

— Ох, я так тебя люблю, — засмеялась она и тут же отвернулась, оживленно заговорив с толпой почитателей. Ах, Эндрю, криво усмехнулся я, как тебе это нравится? Лучше, чем ничего, ответил я сам себе.

Когда я наконец вернулся в отель, на моем телефоне вспыхивала кнопка сообщения. Пока меня не было, мне звонили из Англии, из офиса конторы. Не перезвоню ли я им сразу, как вернусь? На коммутаторе сидел Джерри Клейтон.

— Звонил твой итальянский приятель из Болоньи, — сказал он. — Тот полицейский, Пучинелли.

— Ну?

— Он просит тебя перезвонить. Я не слишком хорошо его понял, но мне сдается, что он нашел Джузеппе-Питера.

## Глава 18

Когда я получил сообщение, в Италии было уже три часа ночи. Полагая тем не менее, что закон не дремлет, я сразу же позвонил карабинерам. Мне ответил зевающий итальянец, который по-английски не говорил. Пучинелли на месте не было. И неизвестно, где он. Неизвестно, дома ли он.

Я тщательно, по буквам продиктовал ему свою фамилию, понимая, что для большинства итальянцев она покажется непроизносимой. Сказал, что перезвоню еще раз, и он ответил: «Хорошо».

В час ночи по вашингтонскому времени я позвонил Пучинелли домой, думая, что семья будет завтракать вместе. Ответила его жена, где-то на заднем фоне пищали детские голоса, и я по-итальянски спросил, где ее муж.

— Энрико в Милане, — ответила она, специально для меня говоря медленно. — Он велел передать вам сообщение. — Короткая пауза, шуршание бумаги, затем:

— Позвоните сюда сегодня в четырнадцать часов. К этому времени он вернется. Он говорит, что это очень важно, поскольку он нашел вашего приятеля.

— В Милане? — спросил я.

— Не знаю. Энрико просто просил вас позвонить ему.

Я поблагодарил ее и повесил трубку. Я спокойно проспал те часы, в которые где-то за тысячи миль Пучинелли возвращался домой. В четырнадцать часов — по местному времени в восемь утра — я снова позвонил ему домой.

Оказалось, что, как только он вернулся, его вызвали на службу:

— Он просит прощения. Позвоните ему в офис в семнадцать часов.

К тому времени я сгрызу ногти до костей. У меня даже желудок свело от нетерпения. Я заказал завтрак в номер, чтобы успокоиться, нервно просмотрел вашингтонские воскресные газеты и наконец в одиннадцать дозвонился до Пучинелли.

— Эндрю, как поживаешь? — воскликнул он.

— Умираю от нетерпения.

— Что?

— Не обращай внимания.

— Где ты? — спросил он. — В вашей конторе мне сказали, что ты в Америке.

— Да. В Вашингтоне. Ты правда нашел Джузеппе-Питера?

— И да, и нет.

— То есть?

— Помнишь, — начал он, — мы все время расспрашивали людей, связанных с лошадьми, а также членов студенческих объединений, чтобы найти хоть кого-нибудь, кто опознал бы его по фотороботу?

— Да, конечно, — ответил я.

Мы автоматически перешли к нашей привычке говорить на двух языках, и это оказалось удобным, как и прежде.

— Нам повезло в двух местах. В обоих мирах. — Он помолчал ради эффекта, а когда заговорил, его прямо-таки распирало от самодовольства. — Он живет неподалеку от Милана. Сейчас ему тридцать четыре. Он поступил в Миланский университет и присоединился к радикальной политической группировке.

Он считался активистом, членом «Красных бригад», но наверняка этого не знал никто. Мне об этом сказали как об очевидном факте, но явных доказательств не было. Короче, после университета он уже не занимался политической деятельностью. Он покинул университет, не сдав выпускного экзамена. Точнее, его попросили уйти, но не из-за его радикальных убеждений. Его заставили уйти потому, что он подделывал чеки. Под суд его не отдали, что мне кажется ошибкой.

— Ага, — сосредоточенно согласился я.

— Так я получил его имя. И почти сразу же, в тот день, как я об этом узнал, мы получили информацию от лошадников. Они говорили, что в скаковом мире он не слишком известен, на скачки никогда не ходит, что он паршивая овца в приличном семействе и что его выставили из дома. Никто в точности не знает почему, но опять же ходят слухи о том, что это связано с мошенничеством и подделкой чеков. Многие уверены: папаша выплатил все до последнего пенни, чтобы спасти семью от бесчестья.

— Лошадники тебе об этом рассказали?

— Да. В конце концов, кто-то его опознал. Наши люди были весьма усердный настойчивы.

— Их следует поздравить, — сказал я.

— Да, — согласился он.

— Как его зовут? — спросил я. Вряд ли это что-то значило, но по мне было удобнее навесить на преступника определенную бирку.

— Его отец — владелец ипподрома, — сказал Пучинелли, — и хозяин этой замечательной лошади, Брунеллески. Настоящее имя Джузеппе-Питера Пьетро Гольдони.

Мне показалось, что весь Вашингтон, округ Колумбия, замер. Я словно оцепенел. Я и на самом делена мгновение перестал дышать — у меня перехватило горло.

— Эндрю, ты слушаешь? — спросил Пучинелли.

Я выдохнул.

— Да.

— С этого лета никто Пьетро Гольдони не видел. Все думают, что он уехал за границу и больше не вернется, — довольно сказал он. — По времени подходит, правда? Мы вытурили его из Италии, и он удрал в Англию.

— Да... — еле слышно сказал я. — А ты слышал о Моргане Фримантле?

Читал что-нибудь в газетах вчера или сегодня или, может, видел по телевизору?

— Кто? Я был занят в Милане. Кто такой Морган Фримантл?

Я рассказал ему. И добавил:

— Бруно и Беатриче Гольдони всю неделю были в Вашингтоне. Я разговаривал с ними. Брунеллески вчера выиграл большие международные скачки. И скакала на нем Алисия Ченчи.

Пучинелли на том конце провода ошеломленно молчал — как и я несколько мгновений назад.

— Он там, — наконец сказал он. — Пьетро Гольдони в Вашингтоне.

— Да.

— И ты, конечно, знал это.

— Да, предполагал.

Он помолчал, раздумывая.

— Как лучше сообщить американской полиции о том, кто он такой? Может, мои начальники захотят посоветоваться...

— Если хочешь, — вежливо сказал я, — я сам сообщу полицейскому капитану, который занимается этим делом. Ему наверняка будет приятно пообщаться с тобой напрямую. У него в отделе есть человек, который говорит по-итальянски. Он может поработать для вас переводчиком.

Пучинелли был очень доволен и постарался, чтобы я понял это по его голосу.

— Это было бы превосходно. Если ты сможешь это устроить, я уверен, что это будет очень полезно.

— Я позвоню ему прямо сейчас.

— Сегодня воскресенье, — с сомнением сказал он.

— Но ты же работаешь, — заметил я. — И я как-нибудь уж доберусь до него.

Пучинелли дал мне свое расписание. Я записал.

— Ты просто чудо совершил, Энрико, — тепло сказал я под конец разговора. — Я поздравляю тебя. Думаю, это стоит повышения.

Он коротко хохотнул — довольно и безнадежно.

— Этого Гольдони еще нужно взять. — Эта мысль поразила его. — Как ты думаешь, в какой стране его будут судить?

— Судя по последним записям, — сухо сказал я, — нигде. Он удерет в Южную Америку, как только полиция подберется к нему близко, и на следующий год, может быть, украдут игрока в поло прямо с чуккера[1].

— Что?

— Это непереводимо, — сказал я. — Ну, пока, до свидания.

Я тут же перезвонил Кенту Вагнеру в участок и после серии угроз и убеждений в конце концов добрался до него — он был дома у племянницы, которая устраивала завтрак в честь своего дня рождения.

— Извините, — сказал я и объяснил, почему отрываю его от завтрака.

— Иисусе, — проговорил он. — Кто такой этот Пучинелли?

— Хороший коп. Очень смелый. Поговорите с ним.

— Конечно.

Я дал ему телефонные номера и расписание Энрико.

— Гольдони собираются в Нью-Йорк, — сказал я. — Мне сказала миссис Гольдони. Думаю, они уедут сегодня. Здесь они останавливались в «Ридженси».

— Я еду прямо сейчас. Вы будете в «Шериатте»?

— Да. Я и сейчас там.

— Сидите на телефоне.

— О'кей.

Он хмыкнул.

— Спасибо, Эндрю.

— Сколько угодно, Кент, — искренне ответил я. — Вы только возьмите его. Он весь ваш.

Как только я положил трубку, в дверь постучали, и я открыл прежде, чем спохватился, что теперь мне надо вести себя осторожнее. Однако это была всего лишь горничная — коротенькая, крепенькая, безобидная, средних лет.

Она собиралась убрать комнату.

— Сколько у вас это займет? — спросил я, глядя на тележку со свежим бельем и большой пылесос.

Она ответила на центрально-американском испанском, что не понимает. Я спросил ее о том же самом по-испански. Двадцать минут, флегматично ответила она. Потому я взял трубку, перезвонил на коммутатор, попросив на время передавать все звонки для меня в вестибюль, и пошел вниз ждать. Ждать и размышлять...

В первую очередь я подумал о Беатриче Гольдони и ее виноватом виде.

Подумал о ее сыне, изгнанном из отчего дома. Подумал, что скорее всего Беатриче ускользнула в Вашингтон в пятницу на встречу не с любовником, а со все еще любимой заблудшей овечкой. Может, он сам это и устроил, зная, что она приедет сюда на скачки и все еще чувствуя некую привязанность к ней.

Конечно, она не знала, кто похитил Фримантла и Алисию. Она была не столь проницательна. Однако она знала, что именно я вел переговоры насчет выкупа за Алисию, поскольку за завтраком в пятницу Паоло Ченчи ей об этом рассказал. Что он еще ей рассказал, одному Богу известно. Может, он и о Доминике ей поведал. Вполне возможно. Многие не понимают, почему «Либерти Маркет» не любит рекламировать свою работу, и не видят особого вреда в том, что они расскажут об этом всем.

Я сам отвозил Беатриче в Вашингтон, и она все время болтала... Болтала, болтала... Мы тут с Ченчи, помнишь Алисию, которую украли? Тут с ней молодой человек, тот, кто ездил в Италию, чтобы вернуть ее живой и здоровой... он тут по поводу другого похищения... а Паоло Ченчи рассказал нам, что он спас в Англии маленького мальчика, Доминика... Алисия тоже там была... болтовня, болтовня, болтовня...

Я встал с дивана в вестибюле, подошел к столу регистрации и сказал, что я выписываюсь, и не будут ли они столь любезны приготовить мой счет.

Затем я снова позвонил Кенту Вагнеру, который сказал мне, что я чудом поймал его, поскольку он уже уходит с завтрака.

— Вы прямо весь день мне перевернули, философски сказал он. — Еще что-то?

Я сказал, что выезжаю из «Шериатта» и почему.

— Иисусе, — вздохнул он. — Поезжайте в участок, я помещу вас в хорошее местечко, где Гольдони вас не отыщет. Вдруг он и вправду знает о вас?

— Лучше уж обезопаситься, — согласился я. — Я еду.

На регистрации мне сказали, что мой счет будет готов, когда я спущусь вниз с вещами. Двадцати минут еще не прошло, но, когда я вышел из лифта, я увидел горничную, которая толкала свою тележку по коридору. Я отворил дверь и вошел.

Там было трое, все в высоких белых шапочках и белых комбинезонах с надписью «Интернэшнл раг компани» на груди и спине. Они передвигали мебель к стенам и раскатывали на полу большой ковер в индийском стиле.

— Что... — начал было я, и вдруг меня осенило: сегодня же воскресенье.

Я повернулся на месте, чтобы выбежать прочь, но было слишком поздно.

В дверях стоял четвертый человек с той же надписью на комбинезоне. Он шагнул вперед и втолкнул меня в комнату. Я посмотрел ему в глаза... и узнал его. Мысли били как молнии. Я подумал, что проиграл. Я подумал, что погиб.

Я подумал, что хотел победить. Я считал, что победил. Я был уверен, что найду его, арестую и остановлю. Но мне никогда не приходило в голову, что дело может обернуться таким образом. Все произошло очень быстро, в одно мгновение.

Мне набросили на голову что-то вроде холщового мешка. Меня схватили и швырнули на пол. Что-то ужалило меня в бедро, словно оса. Меня несколько раз перевернули, и я смутно осознал, что меня, словно сосиску в тесто, закатали в индийский ковер. И это была последняя моя мысль.

Я очнулся на улице от холода.

Я был рад, что очнулся, но, честно говоря, мне это доставило мало удовольствия. Для начала, я был совершенно раздет. Ах ты, педик, гневно подумал я. Все совпадает до мелочей. Как Алисия. Думаю, что и Морган Фримантл был сейчас совершенно голым.

Частное учебное руководство «Либерти Маркет» гласит: «Немедленным и эффективным средством подавления и унижения жертвы является лишение его/ее одежды».

Доминик был одет, ему даже вдобавок к плавочкам свитер надели, но, с другой стороны, он был слишком мал, чтобы видеть в наготе унижение. Смысла не было.

Единственное, что я мог сделать, так это думать о себе как об одетом.

Я сидел на земле. Глинистая почва, усыпанная опавшими листьями. Я опирался на дерево, с которого, эти листья и осыпались — маленькое деревце с гладким твердым стволом не более четырех дюймов в диаметре.

Видимость с обеих сторон ограничивали вечнозеленые кустарники, по большей части, как бы смешно это ни показалось, лавры. Я сидел на маленькой лужайке, на которой росло еще одно молоденькое деревце. Наверное, бук, подумал я.

Самой главной и наиболее удручающей проблемой было то, что я не мог уйти из-за чего-то вроде наручников, защелкнутых на моих запястьях с другой стороны дерева, у меня за спиной. На лужайке было тихо, но вдали я слышал приглушенный постоянный гул — явно городской. Где бы я ни был, это было недалеко. Может, недалеко от Лаурела. Милях в двух... в пригороде. Я открыл рот и изо всех сил закричал:

— Помогите!

Я кричал долго. И безрезультатно. Небо, которое было таким синим в наделю скачек, теперь подернулось облаками — серое, как мои мысли.

Я не имел никакого понятия о том, сколько сейчас времени. Ощупав запястья, я понял, что у меня нет часов. Я мог встать. Я встал. Я мог обойти вокруг дерева.

Я так и сделал. Со всех сторон была одна и та же зелень.

Ветви деревца простирались как раз над моей головой — узкие крепкие веточки, заканчивающиеся более мелкими побегами и ответвлениями. Довольно много золотистых листочков все еще цеплялось за них. Я попытался стрясти их, но мои усилия едва пошевелили ветки, и листочки упрямо продолжали висеть.

Я снова сел и стал думать. Мыслей было много, и все неприятные. Главное — что в «Либерти Маркет» я никогда не стану рассказывать об этом дне... если доживу до того, чтобы рассказать. Дать себя похитить... как же глупо. Как же мерзко...

Я снова погрузился в размышления. Если бы до Пучинелли было легче добраться, я бы узнал о семействе Гольдони раньше и уехал бы из отеля «Шериатт» задолго до того, как туда приехала «Интернэшнл раг компани» со своим ковром. Если бы я не пошел забрать свои вещи... Если бы. Сплошные «если бы». Я подумал о Джузеппе-Питере-Пьетро Гольдони. С каким лицом он вошел в мою дверь — собранный, решительный, как солдат в бою, своей быстротой и точностью напомнив мне Тони Вэйна. Он сам забрал Доминика с пляжа и сам в маске похитил Алисию. Возможно предположить, что именно он назвался шофером, когда приехал за Морганом Фримантлом, и если так, то сам акт успешного похищения был для него таким же огромным удовольствием, как и получение денег.

Если я правильно его понимаю, подумал я, поможет ли это мне? Прежде я никогда не говорило похитителем лицом к лицу — всегда через посредника.

Акт принудительной торговли за выкуп, учебное пособие «Либерти Маркет», глава шесть. Очень трудно принуждать, когда находишься в таком невыгодном положении.

Шло время. Над головой время от времени пролетали самолеты, прилетела птичья чета посмотреть, что это за чужак залез тут на их территорию. Я сидел не то чтобы очень неудобно, пытаясь собраться с мыслями и прикидывая, сколько я тут еще смогу просидеть. Пошел дождь.

Дерево мало спасало, но я не особо тревожился. Капли падали сквозь листву, словно мягкий душ, свежим и непривычным ощущением лаская кожу. Я прежде никогда не бывал под дождем нагишом, насколько я помнил. Я поднял лицо, открыл рот и стал глотать капли, падавшие мне на лицо.

Вскоре дождь прекратился, стало темно. Придется тут всю ночь просидеть, подумал я.

Всю ночь так всю ночь. Прими. Смирись. Не так уж это и тяжело.

Я был силен и здоров, обладал врожденной выносливостью, пределов которой никто никогда не испытывал. Хотя руки и были скованы, но не туго и вполне терпимо. Я мог долго здесь просидеть без особых страданий. Я догадывался, что сидеть-то как раз и придется.

Хуже всего был холод, к чему прибавилось по приближении ночи еще желание съесть горячий ужин. Я пытался отрешиться от этих мыслей.

Я попытался активно скрести дерево наручниками, чтобы посмотреть, не смогу ли я перепилить ими дерево, как пилой. В результате я лишь слегка ободрал поверхность ствола и еще сильнее кожу рук с внутренней стороны.

Пусть деревце было молодым, но ствол его был плотным и очень твердым.

Я то и дело засыпал, довольно глубоко, раз повалился на бок и проснулся, уткнувшись носом в листву и потянув до боли плечо. Я попытался улечься поудобнее, но все получалось не Бог весть что — сидеть было лучше.

Я ждал, дрожа, рассвета, и впервые в голову мне закралась мысль — а вдруг он решил меня вот так здесь оставить умирать?

Он не убил меня в отеле. Укол в бедро, от которого я потерял сознание, мог точно так же оказаться смертельным, если он хотел бы меня убить. В ковре можно было свободно вынести как человека без сознания, так и труп.

Если он просто хотел меня убить, то почему я все еще здесь?

Но если он хотел отомстить... то это другое дело. Я уверенно говорил Кенту Вагнеру, что Джузеппе-Питер не станет медленно убивать... возможно, я ошибался.

Ладно, сурово сказал я сам себе, поживем — увидим. Настал день. Серый день с еще более низкими облаками, ветреный, ничего хорошего не обещавший.

А где же Верди? — подумал я. Я бы не отказался от оркестра. Верди...

Джузеппе Верди. Ну да. Джузеппе... Это имеет смысл. Пьетро было его собственным именем, Питер — по-английски.

Кофе не помешал бы, подумал я. Позвони и закажи в номер. Первые двадцать четыре часа для жертвы самые тяжелые, гласило учебное пособие «Либерти Маркет», глава первая. Теперь я в этом сомневался. Когда, судя по свету (если не считать облаков), настал день, он пришел меня проведать.

Я не слышал, как он подошел, он просто вдруг возник несколько позади меня. Вышел из лавровых кустов. Джузеппе-Питер-Пьетро Гольдони, в своем коричневом кожаном пиджаке с золотыми застежками на манжетах.

Мне показалось, будто я знал его всегда, и все же он был совершенно чужим. В его появлении, в том, как он двигался, в осанке была какая-то неумолимость, немая жестокость, потаенная надменность. Он не скрывал торжества, так что у меня невольно волосы на затылке встали дыбом.

Он встал передо мной и посмотрел на меня сверху вниз.

— Ты — Эндрю Дуглас, — сказал он по-английски. Говорил он с явным акцентом, и, как и всем итальянцам, ему трудно было с непроизносимыми шотландскими звуками, но смысл я понимал.

Я посмотрел ему прямо в лицо и не произнес ни слова.

Он ответил мне бесстрастным, но упорным взглядом, и я начал понимать, что он относится ко мне так же, как я к нему. С обеих сторон чисто профессиональное любопытство.

— Ты сделаешь для меня запись на пленку, — сказал он наконец.

— Хорошо.

У него брови поползли вверх — он не ожидал, что я так легко соглашусь.

— Ты не спрашиваешь... кто я?

— Ты человек, который похитил меня из отеля, — ответил я.

— А как меня зовут? — спросил он.

— Не знаю, — сказал я.

— Меня зовут Питер.

— Питер. — Я наклонил голову, выражая признательность за представление. — Почему я здесь?

— Чтобы сделать запись.

Он мрачно посмотрел на меня. Черная на фоне неба круглая голова, давно знакомые по фотороботу черты лица. Я почти верно его запомнил, подумал я. Ошибся, может быть, только в линии бровей — у висков он были прямее.

Он ушел где-то на час, затем вернулся с коричневой дорожной сумкой на плече. Похоже, сумка была и тонкой кожи с золотыми замками. Все подобрано.

Из пиджака он достал большой лист бумаги и развернул его передо мной, чтобы я мог прочесть.

— Это ты наговоришь на пленку, — сказал он. Я прочел послание, которое было старательно написано заглавными буквами. Писал американец, не сам Джузеппе-Питер. Послание гласило:

"Я Эндрю Дуглас, тайный агент полиции. Вы там, в сраном жокейском клубе, слушайте внимательно. Вы платите десять миллионов английских фунтов, как вам было сказано, подписанные чеки должны быть готовы ко вторнику.

Отошлете на номерной счет 26327/42806, «кредит Гельвеция», Цюрих, Швейцария. Когда деньги с чека будут сняты, получите Фримантла назад. Ни пенсом меньше.

Затем сидите тихо. Если в дело будет замешан хоть один коп, сделки не будет. Если все пройдет нормально и выкуп будет как надо, вы узнаете, где меня найти. Если кто-то попытается заблокировать сделку после освобождения Фримантла, меня убьют."

Он засунул бумагу во внутренний карман пиджака и начал вытаскивать из сумки магнитофон.

— Я не стану этого читать, — бесстрастно сказал я.

Он замер на середине движения.

— У тебя нет выбора. Не будешь читать, я тебя убью.

Я ничего не сказал, просто спокойно, без вызова посмотрел на него, стараясь не выказывать волнения.

— Я тебя убью, — повторил он. Да, подумал я, Убьешь, но не за это.

— Это плохой английский, — сказал я. — Лучше бы ты сам написал.

Он отпустил магнитофон, и тот упал в сумку.

— Ты что, хочешь мне сказать, недоверчиво проговорил он, — что не будешь этого читать из-за литературного стиля?

— Да, из-за литературного стиля, — ответил я. Он на некоторое время отвернулся, потом снова повернулся ко мне.

— Я изменю слова, — сказал он, — но ты будешь диктовать только то, что я скажу. Понял? Никаких... — Он поискал слова, но наконец сказал по-итальянски:

— Никаких кодовых слов. Никаких тайных знаков.

Я подумал, что, если я заставлю его говорить по-английски, это может хотя бы немного уменьшить его преимущество, потому спросил:

— Что ты сказал? Я не понял.

Его глаза слегка сузились.

— Ты говоришь по-испански. Горничная в отеле сказала, что ты испанец. Думаю, что ты и по-итальянски говоришь.

— Очень плохо.

Он вынул бумагу из кармана, взял ручку и, положив ее на сумку, начал писать на обратной стороне листа новую версию послания. Закончив, он показал его мне, держа так, чтобы я мог прочесть.

Теперь написанное изящным почерком, послание гласило следующее:

«Я Эндрю Дуглас. Жокейский клуб, соберите десять миллионов английских фунтов. Во вторник отошлите заверенный банковский чек на номерной счет 26327/42806, „кредит Гельвеция“, Цюрих, Швейцария. Когда банк оплатит чек, Морган Фримантл вернется. После ждите. Полиция не должна вмешиваться. Если все будет спокойно, я буду свободен. Если деньги из швейцарского банка получить будет невозможно, я буду убит.»

— Хорошо, — сказал я. — Гораздо лучше.

Он снова потянулся за магнитофоном.

— Они не заплатят десять миллионов.

Его рука снова замерла.

— Я знаю.

— Да. Я уверен, что ты знаешь. — Мне хотелось почесать нос. — При нормальном ходе дел на твой счет в швейцарском банке пришло бы письмо от Жокейского клуба с более реалистическими предложениями.

Он бесстрастно слушал, переводя слова на итальянский и осознавая их.

— Да, — ответил он.

— Они могли бы предложить тебе сто тысяч фунтов, — сказал я.

— Чушь.

— Может, еще пятьдесят тысяч для покрытия твоих расходов.

— Все равно чушь.

Мы оценивающе посмотрели друг на друга. При нормальном ходе дел переговоры о выкупе велись бы не так. С другой стороны, что могло помешать?

— Пять миллионов, — сказал он. Я ничего не ответил. — Пять, не меньше.

— У Жокейского клуба нет денег. Эта организация работает на общественных началах. Богатых людей в клубе нет. Они не могут выплатить пять миллионов. У них просто столько нет.

Он спокойно, без гнева покачал головой.

— Они богаты. У них точно есть пять миллионов. Я знаю.

— Откуда? — спросил я. Он слегка моргнул, но снова повторил: Пять миллионов.

— Двести тысяч. И больше точно не будет.

— Чушь.

Он зашагал прочь и исчез в лавровых зарослях. Я понял, что он хочет подумать в одиночестве. Номерной счет в швейцарском банке — это очень интересно. Он явно собирался почти сразу же перевести деньги на другой счет, в другой банк, и хотел быть уверенным, что Жокейский клуб не собирается замораживать его счет, или выслеживать его, или устраивать ему ловушку. Поскольку членами клуба могли оказаться некоторые из ведущих банковских умов Англии, то его предосторожности очень даже имели смысл. Одну жертву вернут за выкуп. Вторую — когда выкуп исчезнет неведомо куда. Моргана Фримантла за деньги, Эндрю Дугласа — за время.

Нельзя будет засунуть «маячок» в кейс с выкупом, как сделали возбужденные карабинеры, не будет кучи грязных — и зафотографированных банкнот. Только номера, сохраненные в электронном виде, сложные и безопасные.

Вычистить счета джентльменов из Жокейского клуба и всю сумму отослать телексом в Швейцарию.

Имея деньги в Цюрихе, сам Джузеппе-Питер мог затеряться в Южной Америке, обезопасившись от влияния местной повальной инфляции. Швейцарский франк переживет любую бурю.

Думаю, выкуп за Алисию сразу же перекочевал в Швейцарию, превратившись во франки. Они уже прошли отмывку. То же самое с полученным ранее выкупом за владельца ипподрома. Хотя операция с Домиником привела к тяжелой потере, Джузеппе-Питер наверняка уже имел в кармане миллион английских фунтов. Интересно, на какой сумме он остановится? Может, похищение — это своеобразная наркомания? В его случае он все продолжал и продолжал.

Я поймал себя на том, что по-прежнему думаю о нем как о Джузеппе-Питере. Пьетро Гольдони звучало как-то незнакомо.

Наконец он вернулся и встал передо мной, глядя на меня сверху вниз.

— Я деловой человек, — сказал он.

— Да.

— Встань, когда говоришь со мной.

Я подавил первый порыв к неповиновению. Никогда не зли своего похитителя — урок номер два для жертвы. Пусть он будет доволен тобой, понравься ему — ему будет не так хотеться тебя убить.

Да пошло это учебное пособие, саркастически подумал я и встал.

— Это уже лучше, — сказал он. — Каждый раз, когда я буду приходить, вставай.

— Хорошо.

— Ты наговоришь на пленку. Ты понимаешь, что я хочу сказать. И скажешь. — Он на мгновение замолчал. — Если мне не понравится то, что ты говоришь, мы начнем снова.

Я кивнул.

Он вынул из кожаной сумки магнитофон и включил его. Затем вытащил из кармана листок с указаниями, встряхнул его и протянул мне свою собственную версию послания. Знаком приказал мне начинать. Я прокашлялся и, как мог бесстрастно, начал:

— Это Эндрю Дуглас. Выкуп за Моргана Фримантла теперь снижен до пяти миллионов фунтов...

Он выключил запись.

— Этого я не просил тебя говорить, — подчеркнул он.

— Нет, — скромно кивнул я. — Но это сэкономит время.

Он поджал губы, подумал, велел мне снова начинать и нажал кнопку. Я продолжал:

— Это Эндрю Дуглас. Выкуп за Моргана Фримантла снижен до пяти миллионов фунтов. Эти деньги должны быть высланы заверенным чеком в «Кредит Гельвеция», Цюрих, Швейцария и положены на номерной счет 26327/42806. Когда деньги поступят на счет, Морган Фримантл будет освобожден. После этого не должно быть никакого вмешательства со стороны полиции. Если вмешательства не будет, если деньги поступят в швейцарский банк без ограничений и их можно будет без задержки перевести на другой счет, меня освободят.

Я остановился. Он нажал кнопку и сказал:

— Ты не закончил. Я посмотрел на него.

— Ты скажешь, что в противном случае тебя убьют.

Его темные глаза впились в мои. Он сейчас сидел, и наши головы были на одном уровне. Я видел, что это не простая угроза. Он снова нажал на кнопку.

— Мне сказали, — холодно добавил я, — что в противном случае меня убьют.

Он коротко кивнул и выключил магнитофон. Засунул его в одно отделение сумки и полез в другое за чем-то еще. У меня в животе зашевелился дикий страх, и лишь огромным усилием воли я подавил его. Но это был не пистолет и не нож, а бутылка из-под кока-колы с какой-то молочно-белой жидкостью.

Но я отреагировал на это почти так же плохо. Несмотря на прохладу, меня прошиб пот.

Он вроде бы не заметил. Отвернул крышечку и порылся в сумке, вытащив толстую пластиковую трубочку с веселыми полосками.

— Бульон, — сказал он. Сунул трубочку в бутылку и поднес ее к моему рту.

Я втянул немного. Это был куриный бульон, холодный, очень густой. Я быстро выпил все, опасаясь, что он отнимет.

Он смотрел, не говоря ни слова. Когда я закончил, он бросил трубочку на землю, завернул крышечку и сунул бутылку в сумку. Затем снова окинул меня долгим, задумчивым, упорным взглядом и тут же ушел прочь.

Я сидел на глинистой земле и чувствовал себя таким жалким и слабым.

Черт побери, подумал я. Черт все это побери... Все дело во мне, думал я. В каждой жертве. Безнадежное чувство унижения, мучительное чувство вины за то, что я дал себя похитить.

В плену, голый, одинокий. Жизнь зависит от того, принесет враг еду или нет... Классические признаки синдрома надлома жертвы. Я вновь вспомнил учебное руководство. Пускай по чужому опыту я и знал, как что бывает, это не слишком-то помогало мне пережить нынешнее потрясение.

В будущем я запомню все, что мне говорили, не только головой, но каждой клеточкой тела. Если у меня будет это будущее.

## Глава 19

Снова начался дождь. Сначала отдельные тяжелые капли, шлепались на мертвые листья, затем хлынул ливень. Я поднялся и стоял под дождем, как под душем. Вода намочила мне волосы, холодными струйками потекла по телу. Это было странно приятно.

Я снова немного попил, глотая воду не захлебываясь. Наверное, я очень экстравагантно смотрелся, стоя среди намокающей лужайки.

Мои древние шотландские предки шли в битву нагими, с одним только щитом и мечом, с гиканьем и ревом сбегая вниз с вересковых холмов, поражая души врагов страхом. Если эти древние горцы могли сражаться такими, как сотворила их природа, то и я смогу стойко выдержать этот день.

Интересно, а горцы, прежде чем идти на битву, не укрепляли ли дух ячменным самогоном? Думаю, это придавало им больше отваги, чем куриный бульон.

Дождь зарядил надолго, лил без перерыва. Только когда снова начало темнеть, он немного ослаб, но к тому времени земля вокруг дерева стала такой мокрой, что сидеть на ней было бы все равно что в грязевой ванне. И все же, простояв целый день, я сел. Если и завтра будет дождь, с мрачной насмешкой подумал я, то грязь смоет.

Снова наступила долгая холодная ночь, однако до гипотермии было еще далеко. Когда дождь кончился, моя кожа высохла. Наконец, несмотря ни на что, я снова уснул. Мокрый рассвет и еще пару часов после я провел в мрачных размышлениях, придет ли снова Джузеппе-Питер, — я умирало голоду. Он пришел. Как и прежде, появился неслышно, уверенно прошел сквозь лавровые заросли, в том же пиджаке, с той же сумкой.

Я встал при его приходе. Он ничего не сказал, Просто кивнул. На его прилизанных волосах лежала водяная пыль — влажность была процентов сто, хотя мелким дождем это нельзя было назвать. Он шел осторожно, выбирая путь среди луж. Сегодня вторник, подумал я.

Он опять принес бутылку бульона, на сей раз теплого, красновато-коричневого, с привкусом говядины. Я выпил его медленнее, чем вчера, более-менее уверенный, что и на сей раз он не отнимет бутылку. Он подождал, пока я закончу, выбросил трубочку, завернул крышку, как и в прошлый раз.

— Ты будешь на улице; — сказал он неожиданно, — пока я не приготовлю место в доме. Еще день. Или два.

Я был ошарашен. Мгновение спустя я спросил:

— Одежду бы...

Он покачал головой.

— Нет. — Затем, посмотрев на облака, сказал:

— Дождь чистый.

Я чуть было не кивнул. Движение было еле заметным, но он увидел.

— В Англии, — сказал он, — ты победил меня. А здесь я тебя победил.

Я ничего не сказал.

— Мне сказали, что это был ты — тогда, в Англии. Ты нашел мальчика.

— Внезапно он разочарованно пожал плечами, и я понял, что он до сих пор в точности не знает, как это было сделано. — Это твоя работа — выручать похищенных. Я не думал, что может быть такая работа, кроме как в полиции.

— Да, — безразлично сказал я.

— Ты никогда больше не победишь меня, — серьезно сказал он.

Он сунул руку в сумку и вынул мятую, потертую копию своего же собственного фоторобота. Когда он развернул ее, я понял, что это один из оригинальных отпечатков, из Болоньи.

— Это ты сделал этот фоторобот, — сказал он. — Из-за этого мне пришлось покинуть Италию. Я отправился в Англию. И в Англии опять появился этот рисунок. Всюду. Из-за этого я приехал в Америку. Теперь этот снимок и здесь, разве нет?

Я не ответил.

— Ты охотился за мной. Но я поймал тебя. Вот в чем различие.

Он был чрезвычайно доволен своими словами.

— Вскоре я буду выглядеть по-другому. Я изменюсь. Когда я получу выкуп, я исчезну. И на сей раз ты не пошлешь полицию арестовать меня. На этот раз я тебя остановлю.

Я не спрашивал как. Смысла не было.

— Ты похож на меня, — сказал он.

— Нет.

— Да... Но победителем буду я.

Всегда настает момент, когда враги начинают невольно уважать друг друга, хотя ненависть между ними остается неизменной и глубокой. Сейчас как раз и был такой момент — по крайней мере с его стороны.

— Ты сильный, — сказал он, — как и я.

На это у меня не было подходящего ответа.

— Всегда приятно одержать победу над сильным человеком.

Этого удовольствия я не собирался ему доставлять.

— Ты будешь запрашивать выкуп за меня? — спросил я.

Он спокойно посмотрел на меня.

— Нет.

— Почему? — спросил я, а сам подумал: зачем спрашивать, если не хочешь знать ответа?

— За Фримантла, — просто ответил он, — я получу пять миллионов фунтов.

— Жокейский клуб не заплатит пять миллионов.

— Заплатит.

— Моргана Фримантла не слишком любят, — сказал я. — Члены Жокейского клуба возмущаются по поводу каждого пенни, который он выжимает из них. Они будут мешкать, будут спорить, будут решать неделями, должны ли все они вложить одинаковую сумму или богатые должны дать больше. Они заставят тебя ждать... и каждый день, который тебе придется прождать, ты будешь рисковать попасться американской полиции. Американцы очень хорошо разбираются с похитителями... думаю, ты сам знаешь.

— Если хочешь есть, попридержи язык.

Я замолчал. После недолгой паузы он сказал:

— Я не думаю, что они заплатят ровно пять миллионов. Но в клубе около сотни членов. Они смогут выплатить по тридцать тысяч фунтов каждый, и я в этом уверен. Это три миллиона. Завтра утром ты сделаешь другую запись.

Скажешь им о последнем снижении суммы. За эту сумму я отпущу Фримантла. Если они не заплатят, я его убью, а заодно и тебя, и закопаю прямо здесь. Он ткнул в землю у меня под ногами. — Завтра ты наговоришь это на пленку.

— Хорошо, — ответил я.

— И поверь мне, — мрачно добавил он, — я не намерен всю жизнь провести в тюрьме. Если мне это будет угрожать, я пойду на убийство.

Я поверил ему. Это у него прямо на лице было написано. Чуть помедлив, я сказал:

— У тебя хватит храбрости. Ты подождешь. Жокейский клуб не станет платить, если сумма окажется слишком высокой. Они заплатят, когда их совесть... их чувство вины... скажет им, что они должны. Они пожмут плечами, стиснут зубы, будут ныть... но заплатят. Именно это определит сумму выкупа.

В целом, я думаю, это будет около четверти миллиона.

— Больше, — уверенно сказал он, покачав головой.

— Если ты убьешь Моргана Фримантла, клуб, конечно, будет сожалеть, но члены его в сердце своем горевать не станут. Запросишь слишком много, они откажутся, и ты можешь вообще ничего не получить. Только будешь рисковать попасть в тюрьму за убийство. — Я говорил спокойно, не стараясь его убедить, просто перечислял неучтенные факторы.

— Это был ты, — резко сказал он. — Это ты заставил меня шесть недель ждать выкупа за Алисию Ченчи. Если бы я не стал ждать, не снизил бы выкуп, я ничего бы не получил. Мертвая девушка бесполезна. Теперь я понимаю, чем ты занимаешься. — Он помолчал. — На сей раз я победил тебя.

Я не ответил. Я знал, что крепко подцепил его на крючок основной дилеммы похитителей: получить ли то, что он может получить, или рисковать, настаивая на своем? Я полагал, что Жокейский клуб поворчит, но заплатит в конце концов полмиллиона фунтов, что означает по пять тысяче члена клуба, если я не ошибался насчет их количества. Мы в «Либерти Маркет», думаю, посоветовали бы им согласиться на что-то вроде этой суммы. Это пять процентов от первоначального требования. Расходы на похищение наверняка были высоки, и слишком сильно стараться сбить барыш до нуля будет опасно для жертвы.

При удачном стечении обстоятельств мы с Джузеппе-Питером в конце концов добились бы разумной суммы выкупа за Моргана Фримантла, и старший распорядитель спокойно бы вернулся домой. В целом, именно ради этого я и приехал в Америку. А уж что касается меня... это зависит от того, насколько Джузеппе-Питер уверен в том, что ему удастся исчезнуть... и как он ко мне относится... и считает ли он меня угрозой для своей жизни. А я буду ему угрозой. Буду.

Я не видел причины, почему он должен освободить меня. Будь на его месте, я не стал бы этого делать.

Я отбросил эту невыносимую мысль. Пока Морган Фримантл жив в своем плену, буду жить и я... возможно.

— Завтра, — сказал Джузеппе-Питер, — когда я приду, ты наговоришь на пленку, что на следующей неделе, в среду, я отрежу Фримантлу один палец, если они не выложат три миллиона фунтов.

Он еще раз окинул меня долгим оценивающим взглядом, словно мог увидеть мою уверенность, мою слабость, мои страхи, мое знание. Я ответил ему прямым взглядом, увидев в нем свое отражение — демона, который таится в каждом человеке.

Верно, мы были похожи. Во многом. Не только возрастом, сложением, физической силой. Мы были организаторами. Мы строили планы. Каждый по-своему искал битвы. Одной и той же битвы... но мы были по разные стороны фронта. У нас было одно и то же основное оружие — ложь, угрозы и страх.

Но я пытался восстановить то, что он украл. Там, где он походя оставлял пустыню, я старался все отстроить заново. Он унижал свои жертвы — я старался исцелить их. Его радость была в том, чтобы похищать их, моя чтобы освобождать. Моя обратная сторона...

Как и прежде, он резко повернулся и ушел, а я остался. Мне страшно хотелось позвать его, умолить задержаться, чтобы просто поговорить. Я не хотел, чтобы он уходил. Я хотел его общества, враг он или нет.

Я бесконечно устал от этой лужайки, от этого дерева, от этой грязи, от этого холода и этих наручников. Впереди были двадцать четыре пустых часа, пустынный пейзаж, одиночество, неудобство и неизбежный голод. Снова начался дождь. Косой проливной дождь с ветром. Я вывернул руки, схватился за ненавистное дерево, пытаясь тряхнуть его, изуродовать его, в ярости своей ища выход жгучему, невыносимому отчаянию.

Этого, холодно подумал я, сразу не выплеснешь. Если я буду так продолжать, я просто сломаюсь. Я опустил руки. Закрыв глаза, поднял лицо к небу и сосредоточился только на том, чтобы пить.

Мертвый лист упал мне в рот. Я выплюнул его. Другой упал мне на лоб.

Я открыл глаза и увидел, что большая часть листьев осыпалась. Ветер, подумал я. Но я снова схватился за дерево, уже не так крепко, и тряхнул его. По ветвям прошла дрожь. Еще три листа упали, влажно трепеща.

Два дня назад дерево стояло совершенно неподвижно, когда я вот так же его тряс. Вместо того чтобы снова тряхнуть его, я несколько раз толкнул его спиной. Я почувствовал, что дерево заметно качается, чего прежде не было.

Что-то шевельнулось у меня под ногами, под землей.

Я стал бешено, скрести землю пальцами ног, затем обошел дерево и, резко сев, стал рыть ее руками, пока не почувствовал что-то твердое. Затем я снова встал там, где был прежде, снова несколько раз толкнул дерево спиной и увидел то, что откопал. Корень.

Наверное, надо впасть в полную безнадегу, чтобы попытаться подкопать дерево пальцами, а отчаяние было очень верным словом для описания состояния Эндрю Дугласа тем дождливым ноябрьским утром.

Пусть льет, думал я. Пусть этот благословенный дождь промочит и пропитает все вокруг и превратит мою тюрьму в болото. Пусть эта прекрасная, чудесная глина совсем разжижится... пусть у этого упрямого деревца не будет крепких корней с него ростом... Дождь продолжал лить. Я едва ощущал его. Я выгребал глину из-под корня, пока не смог обхватить его пальцами, схватить его. Я чувствовал, что он уходит куда-то в сторону, сопротивляясь моим усилиям.

Встав, я смог засунуть под него ногу. Это была узловатая темная жила толщиной в большой палец. Он натягивался и ослабевал, когда я толкал дерево всем весом.

Я же весь день провожусь, подумал я. И всю ночь. Но выбора не было. Я провозился весь день, но не всю ночь. Дождь все лил, час за часом, и час за часом я скреб руками и ногами землю, высвобождая все новые корни, зарываясь все глубже и глубже. Дерево уже не просто шевелилось, а возмущенно дрожало, потом начало качаться.

Я все время пробовал дерево на прочность. Это было сродни агонии я боялся, что Джузеппе-Питер как-нибудь увидит поверх зарослей лавра, что ветви раскачиваются, и явится, чтобы помешать мне. Я скреб, и рыл, и почти одержимо бросался на дерево, и чем дольше все это тянулось, тем сильнее терзала меня мучительная тревога. Господи, дай мне время. Дай мне время, чтобы успеть...О Господи, дай мне время...

Одни корни выходили легче, другие оказывались до отчаяния упорными.

Пока я рыл, вода заполняла яму, не давая видеть, одновременной тормозя работу, и помогая мне. Когда я ощутил, как один особенно толстый и узловатый корень подался, дерево надо мной дрогнуло как бы в последнем смертельном усилии выстоять. Я встал, рванул его изо всех сил, стал его толкать и дергать, выворачивать и валить, тяжело налегая на ствол, подрывая его пятками, толкая икрами и бедрами, раскачивал туда-сюда, как маятник.

Клубок подрытых корней поддался весь сразу, и все дерево внезапно повалилось, увлекая в крепком объятии за собой и меня. Его ветви рухнули под дождем на ложе из его собственных опавших бурых листьев... Я упал, выдохшийся и торжествующий... и по-прежнему... по-прежнему... прикованный...

Пришлось отрывать каждый корень по отдельности, прежде чем я вытащил из-под них руки. Но сейчас меня и колючая проволока не остановила бы. Я скреб и тянул, не вынимая рук из воды, упирался коленями и рвался. Я боролся за свободу так, как никогда ни за что в своей жизни не боролся. Наконец я почувствовал, что вся масса корней уже скользит свободно, перепутанным клубком, черноватых деревянистых щупалец выходит из земли. Встав на колени и рванув последний раз, я пропустил их между рук, они скользнули по плечам... и я свободно откатился в лужу, ликуя сердцем.

Немного дольше пришлось, так сказать, протаскивая между руками себя самого — сначала зад, потом одну ногу, затем другую, так что в конце концов мои скованные руки оказались впереди, а не за спиной — невероятное достижение.

По-прежнему лил дождь, и, как я понял, начало темнеть. Я, дрожа, продрался через заросли лавра на другую сторону лужайки, откуда появлялся Джузеппе-Питер, и медленно, осторожно протиснулся между двумя роскошными зелеными кустами. Никого.

Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, стараясь, чтобы колени мои не подгибались. Я был на нервах, я был слаб и явно не в форме, чтобы босиком бродить по сельским дорогам. Но все это не имело значения по сравнению с тем, что я был свободен.

Я слышал только ветер и дождь. Я пошел вперед и вскоре дошел до подобия забора, сооруженного из проволоки, натянутой между столбами. Я перебрался через него и пошел прочь. Вскоре я оказался на склоне. Впереди тянулся лес, а за ним, внизу, среди деревьев горели огни.

Я пошел к ним. Я так долго пробыл без одежды, что даже уже и не думал об этом, что вообще-то было ошибкой. Я думал только о том, как бы сбежать от Джузеппе-Питера, чувствуя, что он все еще может обнаружить мое исчезновение и пуститься в погоню. И, приближаясь к весьма солидному дому, я думал только о том, что неплохо бы убедиться, что, когда я позвоню в дверь, за ней не окажется Джузеппе-Питера.

Мне даже не пришлось звонить. Снаружи вспыхнул свет, и дверь отворилась на ширину цепочки. Из-за двери выглянула чья-то бледная, неприметная физиономия, бросив на меня острый оценивающий взгляд, и женский перепуганный голос произнес:

— Убирайся. Убирайся отсюда.

Я хотел было сказать «подождите», но дверь с грохотом захлопнулась, и пока я нерешительно топтался на пороге, она снова отворилась и оттуда высунулось дуло пистолета.

— Убирайся, — сказала она. — Убирайся, или я буду стрелять.

Будет, подумал я. Я оглядел себя и не стал ее винить. Я был весь в грязи, голый, в наручниках — вряд ли в томный ноябрьский вечер такого гостя встретят с распростертыми объятиями.

Я попятился, стараясь выглядеть как можно безобиднее. В настоящий момент я счел, что будет безопаснее снова спрятаться в деревьях и обдумать свое жалкое положение.

Мне явно нужно было чем-то прикрыть наготу, но под рукой у меня были только ветки вечнозеленого лавра. Назад к Адаму и Еве, и далее в таком же духе. Потом мне нужно найти другого домовладельца, который сначала спросит, а уж потом будет стрелять. В Эдемском саду это было бы нетрудно, но не в двадцатом веке в пригороде Вашингтона, округ Колумбия. Вот в чем проблема.

Ниже по склону были еще огни. Чувствуя себя дураком, я сорвал лавровую ветку и пошел на свет на ощупь — становилось все темнее, я спотыкался о невидимые камни. На сей раз, думал я, я буду осторожнее и сначала поищу что-нибудь, во что можно было бы завернуться, прежде чем стучаться в дверь, — мешок, пакет для мусора... хоть что-нибудь.

И снова события опередили меня. Я поскользнулся в темноте под навесом у двустворчатых дверей гаража, когда из-за поворота вдруг вынырнула машина, ослепив меня светом фар. Машина резко остановилась, и я попятился, малодушно приготовившись к удару.

— Стой на месте, — раздался голос, и из темноты выступил человек, и опять с пистолетом. Да что они, отчаянно подумал я, все в людей сразу же стреляют? В грязных, небритых людей в наручниках... может, и да.

Этот местный тип не был испуган, говорил он скорее властно. Прежде чем он успел сказать еще что-нибудь, я громко заявил:

— Пожалуйста, вызовите полицию.

— Что? — Он подошел на три шага, оглядел меня с ног до головы. Что ты сказал?

— Пожалуйста, вызовите полицию. Я сбежал. Я хочу... сдаться.

— Ты кто? — спросил он.

— Послушайте, — сказал я, — я замерз и очень устал, и если вы позвоните капитану Вагнеру, он приедет и заберет меня.

— Вы не американец, — обвинительным тоном произнес он.

— Нет. Англичанин.

Он подошел ко мне поближе, все еще с пистолетом наготове. Я увидел, что это человек средних лет, с седеющими волосами. Благополучный гражданин с деньгами, привыкший принимать решения. Бизнесмен приехал домой. Я назвал ему номер Вагнера.

— Пожалуйста... — сказал я. — Прошу вас, позвоните ему.

Он подумал, затем сказал:

— Иди к той двери. Без шуточек.

Я пошел впереди него по короткой дорожке к внушительной входной двери. Дождь прекратился. Воздух был влажен.

— Стой спокойно, — сказал он. Я и не намеревался делать что-либо еще.

Со ступенек на меня злобно скалились оранжевые тыквы. Послышался звон ключей и щелканье замка. Дверь отворилась внутрь, из щели лился свет.

— Повернись. Входи.

Я повернулся. Он стоял и ждал меня с пистолетом в руке.

— Зайди внутрь и закрой дверь. — Я повиновался.

— Стой здесь, — сказал он, указывая на мраморный пол перед стеной.

— Стой тут тихо и жди.

Он на несколько секунд отвел от меря взгляд, протянув руку к ближайшей двери, и оттуда кто-то подал ему полотенце.

— Держи, — он бросил его мне. Сухое пушистое полотенце, бледно-зеленое, с розовыми буквами. Я поймал его, но мало что мог с ним сделать, разве что постелить его на пол и буквально закататься в него. Он нетерпеливо дернул головой.

— Я не могу... — сказал я и осекся. Это было уж слишком.

Он засунул пистолет за пояс, подошел ко мне, обернул полотенце вокруг моих бедер и подоткнул концы.

— Спасибо, — сказал я.

Он положил пистолет рядом с телефоном и велел мне повторить номер.

Кент Вагнер, к вечной моей благодарности, еще сидел в участке — полутора часами позже конца своего рабочего дня. Мой невольный хозяин сказал ему:

— Тут у меня человек, который говорит, что сбежал... — Эндрю Дуглас, — перебил его я. — Говорит, что его зовут Эндрю Дуглас. — Внезапно он оторвал трубку от уха, словно звук ударил его по барабанным перепонкам.

— Что? Он говорит, что хочет сдаться. Он тут, в наручниках. — Он послушал еще несколько секунд, затем, нахмурившись, сунул мне в руки трубку. — Хочет поговорить с тобой.

— Кто это? — прокричал мне в ухо Кент. — Эндрю.

— Иисусе... — он тяжело дышал в трубку. — Ты где?

— Не знаю. Подожди. — Я спросил у хозяина дома адрес. Он на время взял трубку и продиктовал, объяснив все подробности:

— Три мили по Массачусетс-авеню от Дюпон-серкл, затем направо по Сорок шестой улице, направо по Давенпорт-стрит, оттуда четверть мили, в лесу.

— Он послушал еще немного, затем отдал мне трубку.

— Кент, — сказал я, — возьми с собой людей и приезжай тихо. Наш дружок поблизости.

— Понял, — ответил он. — И, Кент... привези какие-нибудь брюки.

— Что?

— Штаны, — отрезал я. — И рубашку. И какие-нибудь ботинки, десятого английского размера.

— Ты... — недоверчиво сказал он.

— Да. Очень забавно. И еще какой-нибудь ключ от наручников.

Мой хозяин смотрел на меня со все более озадаченным видом, взял трубку и спросил Кента Вагнера:

— Этот человек опасен?

Кент потом клялся, что сказал ему следующее: «Хорошенько позаботьтесь о нем». Он именно это и подразумевал, но мой хозяин понял это как «бойтесь его» и продержал меня под дулом пистолета на месте, несмотря на мои возражения, что я не просто совершенно безобиден, но и вообще благонамеренный гражданин.

— Не опирайся на стену, — сказал он. — Моя жена взбесится, если увидит на ней кровь.

— Кровь?

— Ты весь в ссадинах, — изумленно сказал он. — Ты что, не знал?

— Нет.

— Откуда ты сбежал?

Я устало покачал головой и не стал объяснять. Целых сто лет прошло, прежде чем Кент Вагнер позвонил в дверь. Он вошел в холл, улыбаясь в предчувствии встречи. Улыбка его стала еще шире, когда он увидел веселенькое полотенце, но потом он внезапно помрачнел.

— Как ты? — без обиняков спросил он.

— О'кей.

Он кивнул, вышел и вернулся с одеждой, ботинками и внушительными ножницами для резки металла.

— Это не полицейские наручники, — сказал он. — У нас нет к ним ключей.

Мой хозяин отвел меня в свою гардеробную, чтобы я смог переодеться, и, одевшись, я с благодарностью отдал ему полотенце.

— Думаю, мне следовало бы дать вам выпить, — задумчиво сказал он, но я только что видел себя в зеркале и понял, что он еще хорошо со мной обращался.

## Глава 20

— Ты туда не пойдешь, — сказал Кент.

— Нет, пойду, — ответил я. Он искоса глянул на меня. — Ты не в состоянии...

— Я в порядке. Малость исцарапан — с ног до головы, но это пустяки.

Он пожал плечами и сдался. Мы ехали в полицейской машине, сирены молчали, горели только габаритные огни. Я вкратце рассказывал ему о произошедшем.

— Вернемся тем же путем, по которому я пришел, — сказал я. — Другого выхода нет.

Он велел своим людям, молчаливыми тенями сидевшим в машине, оставаться здесь и ждать приказа, а мы пошли сквозь лес, мимо дома, в котором я ждал, мимо дома с перепуганной дамой, вверх по склону. Поднялись на плоскую вершину, перелезли через проволочный забор.

Мы оба шли тихо, наши ноги мягко ступали по мокрым листьям. Дождь прекратился. В разрывах облаков безмятежно плыла луна. Света было достаточно. Зрение уже приспособилось.

— Где-то тут, — полушепотом сказал я. — Неподалеку.

Мы шли от одной купы лавровых кустов к другой, пока не нашли знакомой лужайки.

— Он приходил оттуда, — показал я. Кент Вагнер несколько мгновений с каким-то неопределенным выражением смотрел на вывороченное дерево, затем мы тихо, осторожно вышли из круга лавровых кустов, смешавшись с темнотой, как пара крадущихся котов.

Он был не столь искусен, как Тони Вэйн, но таких вообще мало. Я понимал, что на темной дорожке лучше иметь рядом такого спутника, и не стал бы возвращаться сюда без него. Он, со своей стороны, объяснил, что ему приходится сейчас работать в основном в офисе, и ему приятно было выйти разок на дело.

Он держал пистолет так, как будто он был естественным продолжением его руки. Мы медленно продвигались вперед, осторожно делая каждый шаг, мы понимали, что тут могут быть ловушки. Тут среди рощиц более молодых деревьев росло много старых лавров, потому далеко мы не могли видеть, но где-то шагов за пятьдесят от дома мы все же увидели сквозь заросли свет.

Кент показал мне на него дулом пистолета. Я кивнул. Мы тихонько пошли туда, теперь с чрезвычайной осторожностью, понимая весь риск нашего предприятия.

Никаких часовых мы не обнаружили, что вовсе не значило, что их не было. Мы увидели фасад современного многоуровневого дома, совершенно обыкновенного и невинного с виду, с огнями внизу и полузадернутыми шторами.

Мы не стали подходить ближе. Вернулись в ближайшие деревья и по подъездной дорожке от дома к дому вышли на шоссе. У обочины на столбе висел почтовый ящик с номером 5270. Кент показал мне на него. Я кивнул, и мы пошли вдоль дороги к городу, как он твердо меня заверил. Когда мы отошли, он сказал:

— Я слышал ту запись, которую ты наговорил. Твоя фирма прислала ее из Лондона сегодня утром. Похоже, Жокейский клуб получил ее со срочным курьером.

— Моя фирма, — сухо сказал я, — явно мной недовольна.

— Я говорил с парнем по имени Джерри Клейтон. Все, что он сказал мне, так это раз ты жив и ведешь переговоры, то все о'кей.

— Мило.

— Мне показалось, что они хотят тебя вернуть, но почему — понятия не имею.

Мы неторопливо шли вдоль дороги.

— Я разговаривал с Гольдони, — сказал он. — С его родителями.

— Бедняги.

Он пожал плечами.

— Отец был взбешен. Мать была просто раздавлена. Она действительно встречалась с сыном и рассказала ему о тебе. Но нам это не помогло. Она встречалась с ним у Потомака, они немного погуляли, затем пошли позавтракать в какой-то тихий ресторанчик... Он звонил ей в отель, чтобы договориться о встрече... но так и не сказал, где остановился сам.

— Понятно.

— Да.

Шага через два он остановился, сунул пистолет за пояс и снял с пояса рацию.

— Поворачивайте, — сказал он своим в полицейской машине. — Возвращайтесь на Сорок пятую улицу, затем налево, еще налево на Черритри и ползите, пока не наткнетесь на меня. Никаких сирен. Никаких повторных запросов по радио, никакого шума. Понятно?

Ему ответили на общепринятом полицейском жаргоне. Кент задвинул телескопическую антенну своей рации и прикрепил черную коробочку к поясу.

Мы ждали. Он спокойно смотрел на меня — суровый человек, работавший со мной в связи. Мне было с ним легко, я был ему благодарен.

— Твоя девушка, — между прочим сказал он, — будет страшно рада получить тебя назад.

— Алисия?

— Да. Бледное лицо, огромные глаза, едва могла говорить от слез.

— Ну, — сказал я, — она-то знает, каково быть похищенной.

— Да, я слышал. Я говорил с ней сегодня днем. Вдобавок она сказала, что не знала, насколько любит тебя. Это для тебя что-нибудь значит? Она сказал что-то о том, что сожалеет, что сказала «нет».

— Правда?

Он с любопытством посмотрел мне в лицо.

— Хорошие новости?

— Можно так сказать.

— Еще что-то насчет тех ребят, что возвращались совершенно беспомощными из плена во Вьетнаме.

— М-м... — улыбнулся я. — Я рассказывал ей об этом.

— Она все еще в отеле «Ридженси», — сказал Кент. — Заявила, что не уедет, пока тебя не освободят.

Я не сразу ответил, и через некоторое время он добавил:

— Я не стал говорить ей, что ты не выберешься. Что если тебе удастся, это будет просто чудом.

— Оно и случилось, — ответил я, и он кивнул:

— Бывает.

Мы оба обернулись и посмотрели туда, откуда я сбежал.

— Дом в трех с половиной милях по прямой от «Риц-Карлтон», — сказал он. — Ты заметил, что там не было тыкв? — Он улыбнулся, и зубы его сверкнули в полутьме, как хэллоуинская рожица.

Тем не менее, когда машины подъехали, он все тщательно проверил. Мы сели на заднее сиденье в одной из них и просмотрели компьютерные распечатки. Как я понял, это были списки сданной или снятой внаем недвижимости за прошедшие восемь недель, причем не только в округе Колумбия, но в прилегающих Арлингтоне и частях Мериленда и Виргинии. Это был огромный объем работы, и снова, как в случае Иглера, это дало результаты.

Кент довольно крякнул и показал мне один из листков, указав на следующие строки:

«5270, Черритри-стрит, 20016, снят 16 октября на 26 недель, полная предоплата».

Он вытащил атлас, заложенный на нужной странице, и показал мне, где мы находимся.

— Вот дом, из которого ты звонил, на Давенпорт-стрит. Мы прошли по диагонали через лес где-то с квартал на Черритри-стрит, параллельную Давенпорт-стрит. Эти леса — часть парка Американского университета.

Я кивнул. Он выбрался из машины поговорить со своими людьми, и мы медленно поехали назад в направлении 5270 с одними только габаритными огнями.

Кент и лейтенант Ставоски, который сидел во второй машине, были полностью согласны друг с другом в том, что лучше всего провести внезапный, но хорошо подготовленный налет. Они выслали двух полицейских в лес, чтобы подойти к дому с тыла. Им было приказано держаться вне зоны видимости. Машины было решено также поставить так, чтобы из дому не было видно, но держать их наготове.

— Ты туда не пойдешь, — сказал Кент. — Будешь держаться в стороне.

Понял?

— Нет, — ответил я. — Я должен найти Фримантла.

Он открыл было рот, но тут же закрыл его, и я понял, что, как и все полицейские, он полностью сосредоточился на захвате преступников. Несколько мгновений он оценивающе смотрел на меня, и я сказал:

— Не спорь, я пойду.

Он смиренно покачал головой. Больше он не пытался остановить меня.

Как и прежде, мы с ним шли первыми, тихо, как пауки, к дому, на пороге которого не было тыкв.

В тени зарослей лавра я коснулся его руки и показал на человека, который стоял у верхнего темного окна на лестнице и курил сигарету. Кен застыл на месте. Мы молча ждали. Тот тоже стоял не беспокоясь.

— Мать твою, — выругался Кент. Всегда можно отступить.

Мы проскользнули за кустами. Окна, что были с обратной стороны дома, казались пустыми.

— Что думаешь предпринять? — спросил я.

— Надо закончить дело. — Пистолет снова был у него в руке, а в голосе звучали одновременно предвкушение и решительность. — Готов?

— Да.

Я был готов, если за готовность считать бешено колотящееся сердце и затрудненное дыхание.

Мы вышли из-под прикрытия кустов там, где они ближе всего подходили к дому, и стали красться по теням к тому, что, по всей видимости, было кухонной дверью. Дверь была двойной — сначала сетка от насекомых, а внутренняя дверь наполовину стеклянная. Кент потянул щеколду внешней двери и открыл ее, затем попытался отворить вторую дверь. Она, естественно, была закрыта.

Кент вытащил из-за пояса рацию, выдвинул антенну и сказал одно-единственное слово:

— Давай.

Прежде чем он успел засунуть рацию за пояс, перед домом на полную мощность взвыли сирены, и даже за домом были видны вспышки приближающихся мигалок. Затем вспыхнули прожектора и из мегафонов послышался неразборчивый рев. В этот момент Кент высадил стеклянную панель из двери и сунул руку внутрь, чтобы открыть засов.

Что в доме, что снаружи творилось вавилонское столпотворение. Мы с Кентом и двое патрульных следом ворвались в кухню и рванули сразу же вверх по лестнице, соображая ничуть не больше, чем те двое, что вытаскивали пистолеты, пытаясь нас остановить. Люди Ставоски выстрелами снесли замок на входной двери. Мгновение спустя после стаккато ботинок по ступеням я увидел врывающихся в холл людей в синей форме. Я взлетел по лестнице на верхний уровень.

Там было сравнительно спокойно. Все двери, кроме одной, были открыты.

Я бросился к ней, Кент за спиной у меня отчаянно закричал:

— Эндрю, не надо!

Я обернулся. Он подошел, встал в стороне от возможной линии огня и секунду спустя бросился на дверь, высадив ее тяжелым ударом. С пистолетом в руке Кент прыгнул вперед и в сторону. Я ворвался следом за ним.

Внутри горел тусклый свет, как в детской спальне; Особенно это было заметно после яркого света в коридоре. В комнате стояла серовато-белая палатка, растяжки были привязаны к мебели. А у палатки, торопливо расстегивая вход, чтобы добраться до заложника, стоял Джузеппе-Питер. Он резко обернулся. У него тоже был пистолет Он направил его прямо на нас и дважды выстрелил. Я ощутил резкую боль в левом плече, когда пуля чиркнула меня по руке. Вторая просвистела мимо уха... и Кент не раздумывая застрелил его.

Его швырнуло на спину, и я упал на колени рядом с ним.

Открыл палатку и нашел Моргана Фримантла Кент. Я услышал сонный голос старшего распорядителя. Кент вылез из палатки и сказал, что бедняга напичкан снотворным по уши и совершенно гол, но во всем остальном цел и невредим.

Я безуспешно пытался зажать углом палаточного брезента рану на шее моего врага, чтобы остановить бьющую фонтаном кровь. Но пуля задела артерию — ничего нельзя было сделать. Он открыл мутные глаза.

— Это ты? — спросил он по-итальянски.

— Да, — ответил я на его языке. Зрачки его медленно сузились, взгляд остановился на моем лице.

— Я не мог знать... Откуда я мог знать... что ты такой...

Я стоял на коленях рядом с ним, пытаясь спасти ему жизнь.

— Мне надо было... убить тебя еще в Болонье... когда ты увидел меня... пырнуть в бок... того... испанского шофера...

— Да, — снова сказал я.

Он последний раз глянул на меня мрачным, упрямым взглядом, не признавая своего поражения. Мне вдруг стало, жаль его. Я сидел и смотрел, как угасает в его глазах сознание, пока они наконец не уставились в никуда.

# Примечания

1

Чуккер — период игры в поло.