# Двойная осторожность

Дик Фрэнсис

Бешеные скачки, бурные страсти игроков, в одно мгновение наживающих целые состояния и так же стремительно их теряющих. В этот отчаянный водоворот, оказывается, втянут школьный учитель Джонатан Дерри, в руки которого попадают роковые кассеты с компьютерными программами, позволяющими почти безошибочно предсказать результаты решающих забегов. Слишком многие хотели бы заполучить в свои руки источник бесценной информации...

> С любовью и благодарностью моему сыну Феликсу, отличному стрелку и преподавателю физики

## Часть I. Джонатан

### Глава 1

Я приказал ребятам сидеть тихо, пока я схожу за винтовкой.

Обычно это действовало. Я мог рассчитывать на то, что в течение пяти минут, которые потребуются, чтобы дойти до шкафа в учительской и вернуться обратно в класс, тридцать полуобузданных хулиганов четырнадцати лет от роду станут вести себя прилично, потому что их будет сдерживать желание увидеть обещанное зрелище. Вообще-то они считали, что физика требует слишком больших умственных усилий, но то, что происходит, когда пуля вылетает из дула винтовки, это... скажем так, занятно.

В учительской меня ненадолго задержал Дженкинс, Дженкинс, с его кислой физиономией и буйными усами, который заявил мне, что объяснять импульс и инерцию лучше мелом на доске, а вся эта стрельба из настоящей винтовки попросту мальчишество и ненужная театральность.

— Да, вы, несомненно, правы, — вежливо ответил я, обходя его.

Дженкинс взглянул на меня со своим обычным безнадежным презрением. Он ненавидел меня за то, что я всегда с ним соглашался — собственно, почему я и соглашался.

— Извините, — сказал я, удаляясь. — Четвертый "А" ждет.

Однако, вопреки моим надеждам, четвертый "А" вовсе не ждал меня, сдерживая возбуждение. Появление мое было встречено дружными ехидными смешками.

— Слушайте, — сказал я ровным тоном, еще на пороге ощутив атмосферу, царящую в классе, — либо вы немедленно утихомиритесь, либо я сейчас дам контрольную...

Но и эта угроза не возымела действия. Смешки продолжались. Ребята стреляли глазами то на меня, то на винтовку, то на доску, которой я пока не мог видеть из-за открытой двери, и их лица буквально излучали восторг и предвкушение потехи.

— Ну ладно, — сказал я, затворяя дверь, — посмотрим, что вы там написа...

И осекся. Ничего они не написали.

У доски, выпрямившись и застыв в неподвижности, стоял один из учеников: Поль Аркади, классный шут. В неподвижности он застыл потому, что на голове у него лежало яблоко.

Смешки перешли в откровенный гогот. Я и сам не мог удержаться от улыбки.

— А вы можете сбить яблоко у него с головы, сэр? — кричали со всех сторон. — А Вильгельм Телль мог, сэр!

— Не вызвать ли «скорую», сэр? Просто на всякий случай!

— А сколько времени потребуется пуле, чтобы пройти через голову Поля?

— Очень смешно! — сказал я сурово. Это и в самом деле было очень смешно, и они это знали. Но если я тоже засмеюсь, я утрачу контроль над классом, а терять контроль над таким нестойким веществом небезопасно. Очень остроумно, Поль, — сказал я. — Садись.

Поль был удовлетворен. Желаемый эффект достигнут. Он с природным изяществом снял яблоко с головы и послушно вернулся на место, принимая как должное восхищенные шуточки и завистливое мяуканье.

— Так вот, — сказал я, утвердившись на том месте, где стоял Поль, — сегодня вы узнаете, сколько времени требуется пуле, летящей с определенной скоростью, чтобы преодолеть определенное расстояние...

Винтовка, которую я принес на урок, была обыкновенной духовушкой, но я рассказал им и о том, как действует настоящая винтовка, и почему пуля вылетает из ствола так быстро. Я дал им потрогать гладкий металл — многие из них впервые видели настоящее ружье так близко, пусть даже это была всего лишь пневматическая винтовка. Я рассказал, как делают пули и чем они отличаются от дроби и от пулек для духовушки, которые я принес с собой. Как действует зарядный механизм. Как канавки внутри ствола раскручивают пулю, придавая ей вращательное движение. Я рассказывал о трении о воздух и о нагревании.

Они слушали очень внимательно и задавали обычные вопросы.

— А вы расскажете, как действует бомба, сэр?

— Когда-нибудь, — отвечал я.

— А атомная бомба? — Когда-нибудь.

— А водородная... кобальтовая... нейтронная бомба?

— Когда-нибудь.

Они никогда не спрашивали, как распространяются в эфире радиоволны что для меня лично было величайшей загадкой. Они спрашивали о разрушении, а не о созидании; о силе, а не о симметрии. Во всех этих главах отражался дух насилия, от рождения присущий каждому ребенку мужского пола. Я знал, о чем они думают, потому что и сам когда-то был таким. А иначе почему бы я в их годы проводил бесконечные часы на полигоне, упражняясь в стрельбе из кадетской винтовки, пока не довел свое мастерство до того, что попадал в мишень размером с ноготь с расстояния пятидесяти ярдов девять раз из десяти?

Странное, бессмысленное, утонченное искусство. Ведь я никогда не собирался стрелять по живым существам.

— А это правда, сэр, что вы на Олимпиаде выиграли медаль в соревнованиях по стрельбе? — спросил один из них.

— Нет, не правда.

— А что вы выиграли, сэр?

— Я хочу, чтобы вы сравнили скорость пули со скоростью известных вам движущихся предметов. Как вы думаете, может ли случиться, что вы будете лететь на самолете с той же скоростью, что и пуля, так, что, когда вы выглянете в окно, вам покажется, что пуля стоит на месте?

Урок продолжался. Они запомнят его на всю жизнь — благодаря винтовке. А без винтовки, чтобы там Дженкинс ни говорил, он бы мгновенно смешался с общим прахом учения, который они каждый день отрясают со своих ног в четыре часа пополудни, покидая стены школы. Мне часто кажется, что преподавание — это не только сообщение сведений, но и пробуждение образов. Именно то, что сообщаешь в форме шутки, они потом лучше всего отвечают на экзаменах.

Преподавать мне нравилось. Особенно мне нравилось преподавать физику.

Она дарила мне радость, возможно, еще и потому, что у большинства людей физика вызывает только ужас. А ведь физика — это описание незримого мира, точно так же, как география — описание мира зримого. Физика — это наука обо всех необычайно могущественных силах: о магнетизме, об электричестве, гравитации, свете, звуке, космических излучениях... Физика раскрывает тайны Вселенной. Как же можно ее не любить?

Я уже три года работал главой отделения физики общеобразовательной школы Ист-Миддлсекса. В моем подчинении состояли четыре учителя и два лаборанта. Мне было тридцать три года. В будущем я мог надеяться дослужиться до должности заместителя директора, а быть может, и занять пост директора школы, хотя, если я не добьюсь этого к сорока годам, надежду можно было оставить. Директора с каждым годом становились все моложе. Циники поговаривают, что в первую очередь потому, что, чем моложе директор школы, тем проще высшему начальству им командовать.

Короче говоря, я был вполне доволен своей работой и мог рассчитывать на продвижение по службе. А вот семейные мои дела обстояли значительно хуже.

Четвертый "А" изучал импульс. Аркади потихоньку грыз свое яблоко, когда думал, что я не вижу. Однако за десять лет работы в школе мое боковое зрение так обострилось, что временами ребята всерьез верили, будто я могу видеть затылком. Оно и к лучшему: так проще ими управлять.

— Только не бросай огрызок на пол, Поль, — мягко сказал я. Одно дело позволить ему съесть яблоко — он это заслужил, но совсем другое — позволить ему решить, будто я ничего не заметил. Держать в узде этих чудищ это, конечно, постоянная психологическая игра, но еще и необходимость номер один. Мне случалось видеть, как охотничьи инстинкты детишек доводили до нервного срыва людей куда более сильных, чем я сам.

Когда прозвенел звонок, возвещающий конец урока, мне была оказана высокая честь: они позволили мне договорить прежде, чем сорвались и помчались по домам. А ведь это был последний урок в пятницу — и да здравствуют выходные!

Я не спеша обошел четыре физические лаборатории и две подсобки, проверяя, все ли в порядке. Двое лаборантов, Луиза и Дэвид, разбирали и раскладывали по местам оборудование, которое не понадобится в понедельник. Они развинчивали радиотехнические «опыты» пятого "Е" и возвращали батарейки, зажимы, платы и транзисторы в бесчисленные коробки и ящички в подсобке.

— Кого-нибудь пристрелили? — поинтересовалась Луиза, увидев у меня в руках винтовку.

— Просто не хотел оставлять ее без присмотра.

— Она заряжена? — ее голос звучал почти с надеждой. К концу дня в пятницу Луиза всегда находилась в таком состоянии, что никто не решался ее ни о чем просить — иначе вам грозило минут десять выслушивать слезливые рассуждения на тему «Вы просто не понимаете, как много сил отнимает эта работа!», а мне, как правило, на это мужества не хватало. Я полагал, что вспышки гнева Луизы основаны на убеждении, что жизнь обманула ее, и вот теперь, к сорока годам, она вынуждена быть чем-то вроде кладовщицы (хотя, безусловно, добросовестной и приносящей большую пользу), а не Великим Ученым.

«Если бы я поступила в колледж...» — говаривала она тоном, подразумевающим, что в этом случае Эйнштейн давно был бы предан забвению. Я старался обходиться с ней как можно мягче и при первых признаках надвигающейся грозы отступал. Возможно, это было слабостью, но я нуждался в ее помощи, а в мрачном настроении Луиза делалась медлительной.

— Мой список на понедельник! — сказал я, вручая его Луизе.

Она с пренебрежением проглядела его.

— Мартин тоже заказал осциллоскопы на третий урок. В школе не хватало осциллоскопов, и это было поводом для постоянных трений.

— Ну хоть сколько-нибудь! — сказал я.

— Двух вам хватит?

Я сказал, что, наверно, хватит, улыбнулся ей, пожелал хорошей погоды для работы в саду и отправился домой.

Ехал я медленно, и на меня постепенно наваливалась свинцовая покорность судьбе, как всегда бывало на обратном пути. Между нами с Сарой не оставалось ни радости, ни пылкой любви. Восемь лет семейной жизни — и ничего, кроме нарастающей скуки.

Мы не могли иметь детей. Сара надеялась родить ребенка, мечтала об этом, жаждала этого. Мы побывали у всех мыслимых и немыслимых специалистов, Саре сделали бесчисленное множество уколов, она выпила горы пилюль и прошла через две операции. Мое разочарование было переносимым, хотя от того не менее глубоким. Ее же горе оказалось трудноизлечимым и постепенно переросло в непрерывную депрессию, из которой ее не могло вывести ничто на свете.

Врачи утешали нас, говоря, что многие бездетные браки бывают тем не менее вполне удачными и общее несчастье сплачивает супругов, но с нами вышло наоборот. Там, где некогда была любовь, теперь осталась лишь любезность; мечты о будущем и смех сменились тоскливой безнадежностью, слезы и душевные муки — молчанием.

Ей нужны были дети. Меня ей было мало. Мне пришлось признаться себе в том, что для нее главным было материнство, что брак был лишь средством, и на моем месте мог бы оказаться любой другой мужчина. Время от времени я уныло спрашивал себя, долго ли она оставалась бы со мной, если бы оказалось, что бесплоден я, а не она. Но задаваться подобными вопросами было бессмысленно, так же, как и гадать, были ли бы мы счастливы, если бы мечты Сары сбылись.

Осмелюсь сказать, наш брак был похож на многие другие. Мы никогда не ссорились. Спорили очень редко. Нам просто было все равно. И при мысли, что так придется провести всю оставшуюся жизнь, становилось тоскливо.

И это возвращение домой было похоже на тысячи других. Я припарковал машину перед запертыми дверьми гаража и вошел в дом, неся в руках винтовку и пачку тетрадей. Сара, как обычно, была дома — работала неполный день секретаршей в приемной зубного врача. Она сидела на диване в гостиной и читала журнал.

— Привет, — сказал я.

— Привет. Как прошел день?

— Нормально.

Она не оторвалась от журнала. Я не поцеловал ее. Быть может, для нас обоих это было все же лучше полного одиночества, но не намного.

— На ужин ветчина, — сказала она. — И капустный салат. Устроит?

— Замечательно!

Она продолжала читать. Стройная светловолосая, все такая же прелестная, если бы не ставшее привычным обиженное выражение лица. Я уже привык к этому, но временами испытывал приливы невыразимой тоски по смешливой девчонке прежних дней. Временами я спрашивал себя, замечает ли она, что я тоже утратил прежнюю веселость. Хотя я иногда по-прежнему ощущал в глубине души бурлящий смех, погребенный под пластами скуки.

В тот вечер я еще раз попытался развеять наше общее уныние (надо заметить, со временем я делал это все реже и реже).

— Слушай, а давай бросим все и выберемся куда-нибудь пообедать! Хотя бы к Флорестану. Там танцы.

Она даже не подняла глаз.

— Не говори глупостей.

— Ну давай сходим!

— Не хочется... — Пауза. — Я лучше телевизор посмотрю. — Она перевернула страницу и безразличным тоном добавила:

— А потом, у Флорестана все слишком дорого. Мы не можем себе этого позволить.

— Да нет, почему! Если только это доставит тебе удовольствие...

— Не доставит.

— Ну ладно, — вздохнул я. — Пойду тогда займусь тетрадками.

Она чуть заметно кивнула.

— Ужин в семь.

— Хорошо, — сказал я и повернулся, чтобы уйти.

— Да, тебе письмо от Вильяма, — сказала она скучным голосом. — Я его отнесла наверх.

— Да? Спасибо.

Она продолжала читать, а я отнес свои вещи в самую маленькую из трех наших спален, служившую мне кабинетом. Агент по продаже, показывавший нам дом, радостно сообщил, что «эта комната как раз подходит для детской!», и едва не лишился покупателей. Я объявил эту комнату своей и постарался сделать ее как можно более мужественной, но все же чувствовал, что Саре все время казалось, будто в этой комнате витает дух нерожденного ребенка. Она туда редко заходила. То, что она положила письмо от моего брата ко мне на стол, был случай не совсем обычный. В письме говорилось:

"Дорогой Джонатан!

Не можешь ли ты прислать мне тридцать фунтов? Это чтобы поехать в каникулы на ферму. Я писал миссис Поттер, она меня примет. Она говорит, что цены теперь поднялись из-за инфляции. Это не за еду — кормит она меня в основном хлебом с медом (я не против!). И еще мне нужны деньги на верховую езду, на тот случай, если мне больше не разрешат зарабатывать, вычищая денники (у них там сейчас с этим что-то туго, закон об эксплуатации подростков и все такое). Ничего, вот доживу до шестнадцати... Если сможешь прислать пятьдесят, это было бы классно! Если я сумею заработать на верховую езду, лишние двадцать пришлю обратно, потому что если не можешь тратить лишних «бабок», так лучше и не начинать. На ферму надо уехать в ту пятницу, так что пришли, пожалуйста, деньги как можно быстрее.

А ты знаешь, что Клинкер таки выиграл скачку в Стратфорде? Слушай, если ты не хочешь, чтобы я стал жокеем, может, я тогда жучком сделаюсь? Надеюсь, у тебя все в порядке. И у Сары тоже. Вильям.

Р.S. Может, приедешь к нам на соревнования или на Побрякушник? Ты, наверно, удивишься: я получил приз за парные гонки!"

Побрякушником называли торжественный день, когда в школе вручали призы. Мне все никак не удавалось выбраться к брату по той или иной причине.

«Надо съездить на этот раз», — подумал я. Даже Вильяму временами может быть одиноко из-за того, что никто не видит, как он собирает свои призы что он делал с несколько утомительным постоянством.

Вильям учился в частной школе благодаря богатому крестному, который оставил ему кучу денег «на образование и профессиональное обучение, чтоб этому щенку хорошо жилось». Попечители регулярно оплачивали школу и выдавали мне определенную сумму на одежду и все прочее, а я пересылал деньги Вильяму, когда он в этом нуждался. Это было замечательно во многих отношениях и не в последнюю очередь потому, что это означало, что Вильяму не приходится жить у нас с Сарой. Шумный и независимый братец мужа был явно не тем ребенком, о котором жена мечтала.

Вильям проводил каникулы на фермах. Сара временами говорила, что несправедливо, что у Вильяма больше денег, чем у меня, и что Вильям был безнадежно ипорчен с того самого дня, как наша матушка в сорок шесть лет обнаружила, что снова беременна. Встречаясь, Сара и Вильям в основном вели себя осторожно и сдержанно, лишь изредка позволяя себе откровенность. Вильям очень быстро отучился дразнить ее, но, однако, удерживался от этого с большим трудом, а Сара отвечала на насмешки саркастичными комментариями. Поэтому они кружили вокруг друг друга, словно два равных противника, не желающих вступать в открытую схватку.

Вильяма, с тех пор как он себя помнил, неудержимо влекло к лошадям, и он давно уже заявил, что станет жокеем. Мы оба этого не одобряли, Сара резко, я — сдержанно. Вильям утверждал, что надежность — слово пошлое, и есть вещи получше верного заработка. Мы с Сарой, видимо, были все же более склонны к размеренному образу жизни, порядку и достижению каких-то житейских целей. Вильям же с возрастом все более жаждал свободы, быстроты, риска. Вот и сейчас он предпочел провести недельные каникулы в середине семестра на ферме, с лошадьми, вместо того чтобы готовиться к экзаменам за восьмой класс, которые должны были состояться сразу после каникул.

Я оставил письмо у себя на столе, чтобы не забыть отправить ему чек, и отпер стенной шкаф, где хранились мои винтовки.

Пневматическая винтовка, которую я носил в школу, была не более чем игрушкой. Она не нуждалась в лицензии, ее не надо было хранить в надежном месте. Но у меня были еще два «маузера» калибра 7,62, один «энфилд» номер 4, тоже 7,62, и два «аншютца» калибра 0,22 дюйма, ощетинившихся всяческими приспособлениями, и старый «ли-энфилд» калибра 0,303 дюйма, винтовка времен моей юности, но все такая же опасная, как и прежде, если только удастся достать к ней патроны. У меня было несколько штук, но я их берег, — видимо, из-за ностальгии. Патронов на 0,303 больше не делали, из-за того, что в шестидесятых армия перешла на калибр 7,62 миллиметра. Я повесил на место духовушку, проверил, все ли так, как следует, вдохнул еще раз знакомый запах машинного масла и запер дверцу.

Внизу зазвонил телефон. Сара взяла трубку. Я посмотрел на гору тетрадок — все их надо было просмотреть, исправить ошибки и вернуть ребятам в понедельник. Ну почему я не устроился на работу с жестким графиком, где ничего не нужно брать на дом? Домашняя работа отравляет жизнь не только школьникам...

Снизу доносился голос говорящей по телефону Сары, звонкий и отчетливый:

— А, Питер, это ты? Привет. Как я рада...

Последовала долгая пауза, во время которой говорил Питер, а потом стонущий возглас Сары:

— О нет! О боже! Питер! Не может быть!..

Ужас, недоверие, потрясение... Что бы то ни было, я пулей вылетел из кабинета и сбежал вниз.

Сара сидела на диване, выпрямившись и застыв, держа телефон, за которым волочился длинный шнур.

— О нет! — повторяла она. — Этого не может быть. Это попросту невозможно!!!

Она уставилась на меня невидящим взглядом, вытянув шею, вся обратившись в слух.

— Да, конечно... конечно, мы приедем... О Питер... Да, конечно...

Да, прямо сейчас. Да... да... будем... — она взглянула на часы, — в девять. Ну, может, чуть попозже. Идет? Ладно... И, Питер, скажи, что я ее очень люблю, и...

И она дрожащей рукой бросила трубку.

— Надо ехать, — сказала она. — Питер и Донна...

— Только не сегодня! — запротестовал я. — Что бы там ни было, сегодня я не поеду. Я устал как собака, и еще все эти тетради...

— Нет, немедленно! Мы должны ехать немедленно!

— Но это же сотня миль!

— А мне плевать, слышишь? Мы должны ехать сейчас. Сейчас же!

Она вскочила и буквально бегом бросилась к лестнице.

— Собирай чемодан, — сказала она. — Скорей!

Я последовал за ней менее торопливо, отчасти раздраженный и в то же время против воли взбудораженный ее внезапной спешкой.

— Сара, погоди минутку! Что все-таки случилось у Питера и Донны?

Она остановилась на четвертой ступеньке и взглянула на меня через перила. Она уже плакала, все лицо ее скривилось от внутренней боли.

— Донна, — всхлипнула она, — Донна...

— Она попала в аварию?

— Н-нет...

— А что тогда?

Но она лишь сильнее разрыдалась.

— Я... я ей нужна...

— Ну тогда ты и поезжай, — с облегчением сказал я: проблема разрешилась. — Я несколько дней без машины обойдусь. До вторника, во всяком случае. В понедельник поеду на автобусе.

— Нет. Питеру нужен и ты тоже. Он умолял меня... нас обоих...

— Почему? — спросил я, но она уже снова бросилась наверх и не ответила.

«Мне это не нравится!» — резко подумал я. Что бы там ни случилось, Сара знала, что мне это не понравится и что все мои инстинкты восстанут против того, чтобы вмешиваться в это дело. Я неохотно последовал за нею наверх и увидел, что она уже складывает на кровать вещи и зубную пасту.

— У Донны ведь есть родители, разве не так? — спросил я. — И у Питера тоже. Так что, если действительно произошло что-то ужасное, зачем, во имя всего святого, им понадобились мы?

— Они наши друзья! — Сара металась по комнате, захлебываясь слезами и роняя вещи. Это было нечто большее, чем просто сострадание. Во всем этом чувствовалось какое-то сумасбродство, что выбивало меня из колеи и отталкивало.

— Ты знаешь, — сказал я, — вряд ли дружба имеет право требовать от человека, чтобы он очертя голову летел в Норидж, усталый, голодный, вдобавок не зная, что к чему. Я не поеду.

Сара, казалось, не слышала. Лихорадочные сборы продолжались, а бурные рыдания перешли в ровный моросящий дождик.

Когда-то у нас было много друзей, но сейчас остались только Питер и Донна, несмотря на то, что они жили уже не в пяти милях от нас и к ним нельзя было заходить по четвергам поиграть в теннис. Все прочие наши друзья, которые были у нас до и после брака, либо разъехались, либо переженились и обзавелись детьми. Только у Питера с Донной, как и у нас, детей не было. Только они никогда не разговаривали о детях — и потому Сара была в состоянии общаться с ними.

Они с Донной долго жили в одной квартире. Мы с Питером впервые встретились в качестве их будущих мужей и сдружились достаточно крепко, чтобы эта дружба смогла пережить их переезд в Норидж, хотя теперь ее проявления ограничивались чаще поздравительными открытками и телефонными звонками, чем взаимными визитами. Однажды мы провели вместе отпуск на катере, на каналах.

«Надо опять пойти на каналы на будущий год», — говорили мы, но что-то все никак не получалось.

— Что, Донна больна? — спросил я.

— Нет...

— Не поеду!

Дождик утих. Сара остановилась, глядя на беспорядок. Глаза у нее покраснели, в руках была скомканная ночная рубашка. Она уставилась на бледно-зеленую тряпку, защищавшую ее от холода одинокой постели, и ее наконец прорвало:

— Донну арестовали.

— Арестовали — Донну?

Я был ошеломлен. Донна была тихая, как мышка. Организованная. Мягкая.

Вечно извиняется. Трудно себе представить, чтобы у Донны могли быть неприятности с полицией.

— Сейчас она дома, — сказала Сара. — Она... Питер говорит, она близка к самоубийству. Он говорит, что не может с ней справиться! — Она постепенно говорила все громче. — Он говорит, что ему нужны мы... сейчас!

Сию минуту! Он не знает, что делать! Он говорит, что, кроме нас, никто не поможет...

Она снова расплакалась. Ну, что бы там ни было, а это уже слишком!

— Что сделала Донна? — медленно спросил я.

— Она поехала в магазин, — выдавила Сара, — и украла... украла...

— О Гос-споди! — сказал я. — Это, конечно, ужасно для них, но ведь тысячи людей воруют в магазинах. Стоило шум поднимать!

— Ты не слушаешь! — крикнула Сара. — Ну почему ты никогда не слушаешь?!

— Я...

— Она украла ребенка!

### Глава 2

Мы ехали в Норидж.

Сара была права. Причина визита мне не нравилась. Мне ужасно не хотелось ввязываться в ситуацию, чреватую накалом эмоций, где ничего толкового сделать было нельзя. Мое расположение к Питеру и Донне до такого не доходило. К Питеру — еще куда ни шло, но к Донне — ни в коем случае.

И в то же время, когда я думал о могущественной силе, подтолкнувшей бедную девочку к такому поступку, мне приходило в голову, что незримый мир, возможно, не ограничивается электромагнитными волнами. В конце концов, каждая живая клетка создает свое собственное электрическое поле, а клетки мозга в особенности. Если бы тягу к похищению младенцев можно было сравнить с потенциалом грозы, мне было бы как-то легче.

Сара почти всю дорогу молча сидела рядом со мной, приходя в себя и готовясь. И лишь однажды она высказала вслух то, что было на уме у нас обоих:

— Я могла бы быть на ее месте.

— Нет, — сказал я.

— Ты не знаешь, каково это...

Крыть было нечем. Действительно, я не мог этого знать. Наверное, надо было родиться женщиной, притом женщиной, которая не может иметь детей. За эти годы мне раз пятьдесят говорили, что я не знаю, каково это, говорили разным тоном, от горестного до презрительного, и сейчас я так же не знал, что на это можно ответить, как и тогда, когда услышал это в первый раз.

В мае долго не темнеет, поэтому вести машину было легче, чем обычно, хотя выезжать из Лондона на север вечером в пятницу, когда вся столица стремится за город, — это всегда настоящее мучение.

И в дальнем конце этого пути нас ожидал чистенький новый домик, похожий на коробку, с большими бесформенными окнами, занавешенными тюлем, и аккуратным прямоугольным газоном у входа. Яркий коттедж, ничем не выделяющийся из ряда других таких же. Гордое доказательство того, что Питер достиг определенного уровня благосостояния и рассчитывает на дальнейшее улучшение.

Я прекрасно понимал такой образ жизни и не видел в этом ничего дурного.

Вильям бы здесь задохнулся.

Тюлевые занавески не позволяли видеть, что творится внутри. А внутри все было так, как я ожидал; а в некоторых отношениях даже хуже.

В гостиной, обычно безупречно чистой, было неприбрано, на всех столах и столиках красовались немытые чашки и кружки, оставляющие после себя мокрые круги, и повсюду были разбросаны тряпки и какие-то бумаги. Видимо, это были следы пребывания официальных лиц, в течение двух дней не оставлявших своим вниманием этот дом.

У Питера запали глаза, и говорил он шепотом, словно в доме был покойник. Возможно, для них с Донной произошедшее действительно было хуже смерти. Донна молча сидела, сжавшись в комок, в углу большого зеленого дивана, стоявшего в гостиной. Сара порывисто метнулась к ней и горячо, я бы даже сказал, неистово обняла, но Донна никак не среагировала.

— Она не говорит... и не ест... — беспомощно сообщил Питер.

— И в туалет не ходит?

— Что-о?

Сара уставилась на меня с гневным укором, но я кротко пояснил:

— Если она при нужде ходит в туалет, значит, все не так уж плохо.

Это так естественно...

— Н-нет, — безвольно ответил Питер, — в туалет она ходит.

— Ну тогда ладно.

Сара, очевидно, решила, что это очередной пример моего так называемого бессердечия. Ничего подобного: я просто хотел успокоить Питера. Я спросил Питера, что все-таки произошло, но он не хотел рассказывать в присутствии Донны, поэтому мы ушли на кухню.

Здесь полицейские, врачи, представители суда и работники социальных служб тоже пили кофе и оставили за собой грязную посуду. Питер, казалось, не замечал беспорядка; а ведь в былые времена они с Донной лихорадочно бросились бы прибирать, вытирать и мыть... За окном быстро темнело. Мы сели за стол, и Питер принялся рассказывать мне обо всех ужасах этих двух дней.

Он поведал, что накануне утром Донна похитила младенца из коляски и увезла его в своей машине. Она уехала за семьдесят с лишним миль на север, к побережью, оставила машину с ребенком где-то на берегу, а сама ушла пешком по пляжу.

Машину с ребенком разыскали через несколько часов. Донну нашли сидящей на песке, под проливным дождем. Она молчала и вообще была несколько не в себе.

Полиция ее арестовала. Донну увезли в участок, ночь продержали в камере, а утром отвели в городской суд. Назначили психиатрическую экспертизу, установили дату слушания — через неделю — и, невзирая на протесты матери ребенка, отпустили Донну домой. Все заверяли Питера, что Донну отпустят на поруки, но Питер тем не менее содрогался при мысли о шумихе, какую поднимут газеты, и о том, как будут на них смотреть соседи.

Помолчав и поразмыслив о невменяемом состоянии Донны, я спросил:

— Ты говорил Саре, что она близка к самоубийству?

Он горестно кивнул.

— Сегодня я хотел согреть ее. Уложить в постель. Налил ей ванну...

Некоторое время он не мог говорить. Похоже, она всерьез намеревалась покончить жизнь самоубийством: Питер застал ее в тот момент, когда она собиралась сунуть в ванну включенный фен и влезть туда сама.

— И даже не разделась! — добавил он. Я подумал, что Донна настоятельно нуждается в наблюдении опытных психиатров в уютной частной клинике.

Но вряд ли Питер это допустит.

— Пошли выпьем, — сказал я.

— Но я же не могу! — Питер не переставал мелко дрожать, как будто у него внутри происходило землетрясение.

— Донне будет хорошо с Сарой.

— Но она может попытаться...

— Сара за ней присмотрит.

— Но там люди...

— Купим бутылку, — сказал я. — Идем.

Мы успели в паб перед самым закрытием. Я купил бутылку виски и два стакана у задумчивого бармена, мы сели в мою машину и остановились выпить на тихой, обсаженной деревьями улочке в трех милях от дома Питера. Звезды и фонари смотрели на нас из-за густой листвы.

— И что же мне делать? — в отчаянии спросил Питер.

— Со временем уляжется.

— Это никогда не уляжется! Как нам жить? Это же невозможно, черт побери!

Он захлебнулся последним словом и разревелся, как ребенок. Взрыв непереносимой, тщательно подавляемой скорби, смешанной с гневом и обидой.

Я вынул стакан из его трясущейся руки. Сидел, ждал, вздыхал сочувственно и размышлял, что бы я стал делать, если бы, не дай бог, на месте Донны действительно оказалась Сара.

— И надо же, чтобы это случилось именно теперь! — воскликнул он наконец, вытягивая из кармана платок, чтобы высморкаться.

— Что-что? — переспросил я.

Он судорожно чихнул и вытер щеки.

— Извини.

— Ничего.

Он вздохнул.

— Ты всегда так спокоен...

— Со мной никогда не случалось ничего подобного.

— Я влип, — сказал он.

— Ничего, это пройдет.

— Да нет, я не о Донне. Я и до этого-то не знал, что мне делать, а теперь... теперь я просто не соображаю!

— А что такое? Неприятности из-за денег?

— Нет. То есть не совсем.

Он неуверенно замолчал — его надо было подбодрить.

— А что тогда?

Я вернул ему стакан. Он тупо посмотрел на него, потом одним глотком выпил почти все, что в нем было.

— Ты не рассердишься, если я взвалю это на тебя?

— Конечно, нет!

Питер был на пару лет моложе меня — они с Донной и Сарой были ровесниками, — и временами казалось, что все трое считают меня своим старшим братом. Во всяком случае, мне вовсе не казалось странным, что Питер делится своими проблемами.

Питер был худощав, немного выше среднего роста и недавно отрастил длинные усы, которые, однако, вовсе не придавали ему того сногсшибательно мужественного вида, на который он, должно быть, рассчитывал. Он по-прежнему выглядел обычным безобидным толковым программистом, который всю неделю продает свои ноу-хау мелким фирмам, а по выходным плавает на катере.

Он еще раз промокнул глаза платком и несколько минут глубоко дышал, чтобы успокоиться.

— Я влез в одно дело, в которое влезать не стоило, — сказал он.

— В какое?

— Началось все вроде как с шутки. — Он допил свое виски, я протянул руку и налил ему еще. — Был тут один мужик — наших с тобой примерно лет.

Он приехал из Ньюмаркета, мы разговорились в пабе, где ты покупал виски. И он сказал, что было бы здорово, если бы можно было составить программу, которая угадывала бы победы на скачках. Мы еще посмеялись...

Он умолк.

— Он знал, что ты работаешь с компьютерами? — спросил я.

— Я ему сказал. Ну, знаешь, как это бывает...

— И что дальше?

— Через неделю пришло письмо. От этого мужика. Не знаю, откуда он узнал мой адрес. В пабе, наверно, спросил. Бармен знает, где я живу.

Он глотнул из стакана, помолчал, потом продолжал:

— В письме он спрашивал, не могу ли я помочь человеку, который составляет программу для уравнивания шансов лошадей на скачках. И я подумал: почему бы и нет? Гандикап всегда рассчитывается на компьютерах, а письмо звучало вполне официально...

— Но оно не было официальным?

Питер покачал головой:

— Нет, какая-то частная лавочка. Но я все равно подумал: почему бы и нет? Каждый может составить свою программу. Что толку, все равно ведь заранее не определишь.

— Ты в этом неплохо разбираешься, — заметил я.

— Пришлось научиться за эти несколько недель, — невесело ответил Питер. — Я и не заметил, что забросил Донну, но она говорит, я уже сто лет с ней по-нормальному не разговаривал.

Ему перехватило горло, и он шумно сглотнул.

— Может быть, если бы я не был так занят...

— Перестань себя грызть! — сказал я. — Так что там с гандикапом?

Через некоторое время Питер взял себя в руки и продолжал:

— Он дал мне кипу страниц. И все исписаны каким-то дьявольским почерком. Он хотел, чтобы я сделал из этого программы, которые любой дурак сможет гонять на компьютере... — Он запнулся. — Ты сам-то разбираешься в компьютерах?

— Скорее в микросхемах, чем в программировании. Считай, что нет.

— С большинством людей дело обстоит как раз наоборот.

— Догадываюсь.

— Короче, сделал я эти программы. Кучу программ. Но все они были однотипные. На самом деле это оказалось не так уж трудно, как только я разобрался, что к чему в этих записях. Самым трудным было разобрать сами записи.

Короче, сделал я ему программы, и он мне заплатил.

Он умолк и заерзал на сиденье, угрюмый и насупившийся.

— Ну и что не так? — спросил я.

— Ну я сказал, что лучше будет, если я несколько раз прогоню программы на том компьютере, на котором он будет работать, потому что компьютеры друг от друга сильно отличаются, и хотя он сказал мне, какой фирмы его компьютер, и я это учитывал, все равно, пока программу не прогонишь, всех блох не отловишь. Но он мне не разрешил. Я сказал ему, что это неразумно, но он ответил, чтобы я не лез не в свое дело. Ну, я пожал плечами и распрощался с ним. Подумал, если он такой дурак, так это его личные трудности. А потом явились эти двое.

— Кто такие?

— Не знаю. Когда я спросил, как их зовут, они только посмеялись. Они приказали мне отдать им программы, связанные с лошадьми. Я сказал, что уже отдал. Они сказали, что не имеют ничего общего с тем человеком, который мне платил, но программы я отдать все равно должен.

— И ты отдал?

— Н-ну... да. Некоторым образом.

— Но, Питер... — начал я.

— Да, я знаю, — перебил он, — но, ты понимаешь, они выглядели такими... такими жуткими! Они пришли позавчера вечером — теперь кажется, что это было год назад. Донна вышла погулять. Было еще светло. Около восьми, наверно. Она часто ходит гулять...

Он снова осекся. Я постучал бутылкой о его стакан.

— Что? — спросил он. — А, нет, спасибо. Больше не надо. Ну вот, они пришли и держались так вызывающе и сказали, что, если я не отдам им программы, я об этом пожалею. Они сказали, что Донна — хорошенькая штучка, и вряд ли я захочу, чтобы с ней что-то случилось... — Он сглотнул. — Я никогда бы не поверил... В смысле, такого не бывает... Однако все-таки похоже, что бывает. Ну вот, — сказал он, взяв себя в руки, — я отдал им все, что было у меня в доме, но на самом деле это были, так сказать, только черновые наброски. Довольно грубые. Я написал пару-тройку пробных программ от руки — я часто так делаю. Я знаю, многие пишут на машинке или даже прямо в компьютер, но я так не могу. Мне удобнее иметь под рукой карандаш и резинку. То, что я им отдал, выглядело вполне нормально, особенно для того, кто ничего не смыслит в программировании. Я решил, что они в нем не смыслят. Но работать как следует это не будет. И я не вписал ни имен файлов, ни комментариев, ничего, так что, даже если они отладят программы, они не разберут, что к чему...

Короче говоря, если отбросить весь этот компьютерный жаргон, Питер, видимо, всучил этим довольно опасным типам кучу хлама, при этом прекрасно сознавая, что делает.

— Да, — медленно произнес я, — теперь я понимаю, что ты имел в виду, когда говорил, что влип.

— Я решил увезти Донну на несколько дней, просто на всякий случай. Я собирался сказать ей об этом вчера вечером, когда приду с работы, вроде как сюрприз сделать, а тут ко мне в офис приехала полиция и сказала, что она... она... О господи, ну как она могла!

Я завинтил пробку на бутылке и взглянул на часы.

— Полночь скоро, — сказал я. — Нам лучше вернуться.

— Да, наверное...

Я взялся за ключ зажигания.

— А полиции ты об этих неприятных посетителях не сообщил?

— Нет, не сообщил. Я просто не мог, понимаешь? Они, конечно, весь день толпились у нас, и эта женщина из полиции тоже, но это все было связано с Донной. Меня бы они и слушать не стали, а потом...

— Что потом? Он передернул плечами.

— Мне заплатили наличными. Довольно крупную сумму. И я не собирался сообщать об этом в налоговую инспекцию. Если бы я сказал полицейским... Хотя, наверно, рано или поздно все равно придется.

— Да, так, наверно, будет лучше, — сказал я.

Питер покачал головой.

— Если я сообщу в полицию, это будет мне стоить довольно дорого, а что я выиграю? Они зафиксируют мое заявление и пальцем не шевельнут, пока с Донной что-нибудь не случится. В смысле, ну не могут они круглосуточно охранять всех, кому кто-то чем-то пригрозил, верно? А потом, насчет того, чтобы охранять Донну, — ты знаешь, большинство из них были с нею не очень-то вежливы. Многие вели себя просто по-хамски. Готовили друг другу чай, пили его и разговаривали о ней в ее присутствии, так, словно она не человек, а бревно какое-то. Они так с ней обращались! Можно подумать, она этому младенцу глаза выколола.

Мне, с моей стороны, казалось вполне естественным, что официальные лица сочувствовали в основном обезумевшей матери младенца, но я благоразумно промолчал.

— Тогда, может быть, действительно будет лучше, если ты ненадолго увезешь Донну сразу после суда. У тебя есть такая возможность?

Он кивнул.

— Но на самом деле она нуждается в помощи психиатра. Возможно, ее даже стоит положить в лечебницу...

— Нет! — отрезал Питер.

— Но сейчас психические заболевания лечатся достаточно успешно. Современные лекарства, гормональные препараты, и все такое...

— Она же не... — Питер не договорил.

Древние табу умирают нелегко.

— Мозг — это часть тела, — сказал я. — Неотделимая от всего остального. И временами он выходит из строя, как и все прочие органы. Как печень. Как почки. Ты ведь не отказался бы от лечения, если бы у Донны было неладно с почками?

Но Питер покачал головой, и я не стал настаивать. Каждый решает за себя. Я завел машину и поехал обратно к дому. По дороге Питер сказал мне, что Донне было очень хорошо на катере и что он увезет ее на каналы.

Выходной тянулся бесконечно. Я время от времени пытался взяться за тетради, но телефон звонил почти непрерывно, и, поскольку обязанность отвечать на звонки была по молчаливому соглашению возложена на меня, мне то и дело приходилось снимать трубку. Родственники, друзья, пресса, официальные лица, любопытствующие, психи, злопыхатели — с кем мне только не пришлось разговаривать!

Сара заботилась о Донне нежно и преданно и была вознаграждена, поначалу — слабыми улыбками, а потом, постепенно, Донна начала разговаривать вполголоса. После чего она истерически разрыдалась, ее погладили по головке, она попыталась покушать, переоделась — и, похоже, все больше и больше привыкала к тому, что с нею обращаются словно со смертельно больной.

Питер говорил с Донной любовно, виновато и в то же время с легким упреком и при каждом удобном случае сбегал в сад. Утром в воскресенье он уехал на своей машине в то время, когда открываются пабы, а вернулся уже после обеда. А ближе к вечеру я с тайным вздохом облегчения сказал, что мне надо домой, потому что в понедельник мне в школу.

— Я остаюсь, — сказала Сара. — Я нужна Донне. Я позвоню начальнику и все объясню. Он все равно должен мне неделю отпуска.

Донна улыбнулась ей заискивающей ребяческой улыбкой, которая уже стала для нее привычной за эти два дня, и Питер энергично закивал.

— О'кей, — медленно сказал я, — только будь осторожна.

— То есть? — спросила Сара.

Я взглянул на Питера — тот отчаянно замотал головой. И все же казалось разумным принять хотя бы элементарные меры предосторожности.

— Не позволяй Донне выходить на улицу одной, — сказал я.

Донна сильно покраснела, а Сара немедленно вскипела. Я беспомощно промямлил:

— Я ничего... Я, собственно, имел в виду ее безопасность... чтобы ей никто не нахамил...

Сара решила, что это разумно, и успокоилась. И вскоре я собрался уезжать.

Я простился с ними в доме, потому что на улице все время стоял народ и жадно глазел на окна. В последнюю минуту Питер сунул мне три кассеты послушать в дороге, чтобы не скучно было ехать. Я мельком взглянул на них:

«Мы с королем», «Оклахома», «Вестсайдская история». Не последние новинки, конечно; но я все же поблагодарил Питера, поцеловал на прощание Сару — из вежливости, поцеловал Донну — по той же причине, и уехал — как это ни печально, заметно воспрянув духом.

Я уже проехал две трети пути до дома, когда решил все же включить «Оклахому». Тогда-то я и обнаружил, что Питер отдал мне вовсе не музыкальные записи.

Вместо «Какое прекрасное утро!» я услышал громкий вибрирующий скрежещущий вой, прерываемый короткими промежутками завывания на одной ноте. Я пожал плечами, немного прокрутил пленку вперед и снова нажал на кнопку. То же самое.

Я вынул кассету, перевернул ее на другую сторону и попробовал снова.

То же самое. Проверил «Мы с королем» и «Вестсайдскую историю». И там то же.

Я знал, что это за вой. Кто его однажды слышал, тот уже ни с чем не спутает. Скрежещущий вой создается двумя нотами, которые сменяют друг друга так быстро, что ухо едва успевает это улавливать. А завывание на одной ноте обозначает интервал, где ничего нет. На «Оклахоме» периоды скрежещущего воя тянулись от десяти секунд до трех минут, как это обычно и бывает.

Это звук, который издают записи компьютерных программ, когда их проигрывают на обычном магнитофоне.

Магнитофонные записи программ очень удобны и широко используются, особенно на небольших компьютерах. Можно записать на магнитофонную кассету множество самых разных программ и просто выбирать нужные и запускать их по мере нужды; но в то же время кассета остается обычной кассетой, и если проиграть ее на обычном магнитофоне, то услышишь вот этот самый вой.

Питер дал мне три шестидесятиминутные записи компьютерных программ. И нетрудно было догадаться, что это за программы.

Интересно, почему он отдал их мне столь странным образом? И почему он вообще мне их отдал? Я мысленно пожал плечами, запихнул кассеты вместе с коробками в бардачок и включил радио.

Школа в понедельник показалась праздником после оранжерейных эмоций в Норидже, и проблемы Луизы-лаборантки — детским лепетом по сравнению с тем, что творилось с Донной.

В понедельник вечером, когда я смотрел по телевизору то, что мне хотелось, и ел кукурузные хлопья со сливками, положив ноги на журнальный столик, мне позвонил Питер.

— Как Донна? — спросил я.

— Я даже и не знаю, что бы с ней было, если бы не Сара!

— А ты?

— Я? Нормально. Джонатан, ты слушал кассеты, что я тебе дал? — голос у него был неуверенный и слегка извиняющийся.

— Да, каждую понемногу.

— Ага... Я надеюсь, ты догадался, что это такое?

— Твои лошадиные программы?

— Да... Э-э... Послушай... Не мог бы ты немного подержать их у себя?

— Он не дал мне времени ответить и поспешно продолжал:

— Видишь ли, мы рассчитываем в пятницу, сразу после слушания, отправиться на катере. Нет, приговор, конечно, будет условным: даже самые неприятные из этих чиновников говорили, что при таких обстоятельствах иначе быть не может, — но Донна будет так выбита из колеи этим судом и всем прочим; поэтому мы уедем сразу, как только сможем, а мне не хотелось, чтобы эти кассеты лежали в офисе без присмотра, поэтому вчера утром я съездил и забрал их и отдал тебе. На самом деле я, конечно, не подумал... Можно было бы положить их в банк или еще куда-нибудь... Я, наверно, просто хотел избавиться от них, чтобы, если эти скоты явятся ко мне, я мог честно ответить, что кассет у меня нет, и пусть они едут к тому, для кого я их делал.

Мне не в первый раз пришло в голову, что для компьютерного программиста у Питера не слишком блестящая логика. Впрочем, в таких обстоятельствах у любого схемы полетят.

— Эти двое больше не появлялись?

— Пока нет, слава богу.

— Наверно, они еще не разобрались.

— Ну, спасибо тебе! — с горечью сказал он.

— Я твои записи буду беречь, — пообещал я. — До тех пор, пока будет нужно.

— А может, ничего и не случится. В конце концов, я не сделал ничего незаконного. И вообще ничего плохого.

«Да-да, если я спрячусь под одеяло, чудище уйдет, — подумал я. — А впрочем, может быть, он и прав».

— Но почему ты не сказал мне, что было, на тех кассетах? — спросил я. — Зачем эти вкладыши с «Оклахомой» и всем прочим?

— А? — Голос Питера звучал несколько озадаченно. Потом до него, видимо, дошло. — Просто, понимаешь, когда я вернулся, вы все сидели и обедали, и у меня не было случая увести тебя от девочек, а при них мне объяснять не хотелось, потому я и засунул их в эти коробки, чтобы отдать тебе.

Мне на миг сделалось не по себе, но я это подавил. В конце концов, с тех пор, как Донна украла ребенка, Питер оказался выброшен из мира здравого смысла и нормального поведения. В целом, для человека, на которого неприятности валятся со всех сторон одновременно, он вел себя вполне достойно. За эти выходные я, помимо дружбы, начал испытывать к нему некоторое уважение.

— Если ты захочешь прогнать эти программы, — сказал Питер, — тебе понадобится компьютер «Грэнтли».

— Я и не собирался... — начал я.

— Ну, может, Вильяму будет интересно. Он ведь помешан на скачках, разве нет?

— Да, пожалуй.

— Я потратил на них так много времени... Мне действительно хотелось бы знать, как они работают в деле. В смысле, от кого-то, кто действительно разбирается в лошадях.

— Ладно, — сказал я. — Но компьютеры «Грэнтли» на дороге не валяются, а у Вильяма экзамены на носу, так что если мы и пустим эти программы в ход, то не скоро.

— Мне тебя очень не хватает, — сказал Питер. — Все эти звонки, они меня буквально убивают! Послушай, а когда ты отвечал на звонки, тебе не звонили такие люди, буквально кипящие злобой в адрес Донны?

— Были и такие.

— Но ведь они ее никогда даже не видели!

— Просто неуравновешенные личности. Не слушай их, и дело с концом.

— А что ты им отвечал?

— Советовал обратиться к доктору.

Наступила несколько неловкая пауза, а потом Питер точно взорвался:

— Господи, лучше бы Донна действительно обратилась к врачу! — Он всхлипнул. — Я ведь даже не знал!.. В смысле, я, конечно, знал, что она хочет ребенка, но я думал, ну, раз мы не можем иметь детей, так что ж поделаешь... Мне и в голову не приходило!.. В смысле, она ведь такая тихая, мухи не обидит... Она никогда даже виду не подавала... Мы ведь очень любим друг друга, ты знаешь. Или, по крайней мере, я думал...

— Питер, прекрати.

— Хорошо... — Пауза. — Да, конечно, ты прав. Но так трудно думать о чем-то другом...

Мы поговорили еще немного, но все на ту же тему, и когда я повесил трубку, у меня почему-то осталось ощущение, что я сделал для Питера больше, чем был обязан.

Через два дня, вечером, Питер пошел на реку, на свой катер с каютой на два места, залить баки водой и топливом, установить новые газовые баллоны для кухни и вообще проверить, все ли в порядке.

Он мне говорил, что боится, что аккумуляторы садятся, и что, если он не купит новые, в один прекрасный день они сядут и утром будет невозможно завести мотор. Питер говорил, что однажды такое уже случилось. Он решил проверить, в порядке ли аккумуляторы. Аккумуляторы были в порядке. Когда они дали искру, вся корма катера взлетела на воздух.

### Глава 3

Мне сообщила Сара.

Голос Сары по телефону звучал напряженно и измученно. Заметно было, что она изо всех сил старается держать себя в руках.

— Говорят, это был газ либо пары бензина. Точно еще не известно.

— А Питер?..

— Питер погиб, — сказала она. — Там рядом были люди. Они видели, как он метался и на нем горела одежда... Он бросился в воду... но когда его достали... — Внезапная пауза. Потом медленно:

— Нас там не было. Слава богу, нас с Донной там не было.

Меня трясло и чуть подташнивало.

— Мне приехать? — спросил я.

— Нет. Сколько времени?

— Одиннадцать.

На самом деле, я как раз разделся и собирался лечь спать.

— Донна спит. Это снотворное действует мгновенно.

— А как... как она?

— О господи! Ну, как ты думаешь? — Сара редко говорила таким тоном; по одному этому можно судить, как все было ужасно. — А в пятницу, послезавтра, этот суд.

— Ничего, судьи будут к ней снисходительны.

— Только что звонила какая-то баба, которая сказала, что, мол, так ей и надо.

— Наверно, мне все-таки лучше приехать, — сказал я.

— Ну как ты приедешь? У тебя школа. Не беспокойся. Я управлюсь. Доктор сказал, что несколько дней подержит Донну на сильном успокоительном.

— Тогда дай мне знать, если что-то понадобится.

— Хорошо, — сказала Сара. — А теперь спокойной ночи. Я ложусь спать. Завтра столько дел...

— Спокойной ночи.

Я долго лежал без сна и думал о Питере и о том, что смерть несправедлива; а утром я пошел в школу и целый день то и дело вспоминал о нем.

По дороге домой я обнаружил, что кассеты по-прежнему лежат в бардачке, в куче всякого хлама. Загнав машину в гараж, я вложил кассеты в коробки, сунул их в карман пиджака и отправился в дом, как обычно, с пачкой тетрадей.

Телефон зазвонил почти сразу, как я открыл дверь. Я думал, что это Сара, но это оказался Вильям.

— Ты мне чек послал? — спросил он.

— О черт! Забыл.

Я объяснил ему, в чем дело, и Вильям признал, что при таком раскладе все на свете забудешь.

— Сейчас же напишу и отправлю прямо на ферму.

— Ладно. Знаешь, мне правда жалко Питера. Он мне показался славным малым.

— Да.

Я рассказал Вильяму о кассетах и о том, что Питер хотел знать его мнение.

— Малость поздновато.

— Но они все равно могут тебя заинтересовать.

— Ага, — сказал он без особого энтузиазма. — Наверно, какая-нибудь очередная дурацкая система угадывания. Тут есть компьютер где-то в математическом отделении. Я спрошу, какой он у них. Слушай, как ты отнесешься к тому, что я не стану поступать в университет?

— Отрицательно.

— Ага. Я этого и боялся. Но, знаешь, братец, тебе придется с этим смириться. В этом семестре у нас много трепались насчет того, что пора выбирать себе призвание, но на самом деле, я думаю, это призвание выбирает тебя. Я стану жокеем. С этим ничего не поделаешь.

Мы простились, и я положил трубку, думая, что бороться с человеком, который в пятнадцать лет уже уверен, что призвание его выбрало, совершенно бесполезно.

Вильям был легкий и гибкий, уже не ребенок, но еще не мужчина. Ему еще предстояло подрасти. Я с надеждой подумал, что, возможно, природа со временем заставит его вымахать до моих шести футов — и отказаться от мечты всей его жизни.

Почти сразу после Вильяма позвонила Сара. Она разговаривала решительным и жестким тоном секретарши. Шок миновал, и изнеможение прошло. Она говорила отрывисто и деловито, — видимо, день был очень напряженный.

— Похоже, Питер просто был неосторожен, — сказала она. — Всем владельцам катеров с внутренним мотором говорят, чтобы они не заводили мотор, не проветрив трюм. Такие несчастные случаи происходят ежегодно. Питер не мог не знать. Просто не верится, что он мог совершить такую глупость.

— Возможно, у него голова была занята другими вещами, — мягко заметил я.

— Да, наверное, но тем не менее все говорят...

«Если есть возможность обвинить человека в его собственной смерти, подумал я, — это облегчает муки сострадания». Я как наяву услышал резкий голос моей тетушки. «Он сам виноват, — говорила она по поводу смерти нашего соседа, — не надо было ходить гулять в такой холод!»

— Быть может, — сказал я Саре, — страховая компания попросту пытается отвертеться от необходимости выплачивать страховку полностью.

— Что?

— Это же давно известный трюк: обвинять во всем саму жертву.

— Но ему действительно следовало быть осторожнее!

— Да, конечно.

Но ради Донны я не стал бы повторять этого вслух.

Наступило молчание — по всей видимости, обиженное. Потом Сара сказала:

— Донна просила тебе передать... Она не хочет, чтобы ты приезжал в эти выходные. Она говорит, ей будет лучше вдвоем со мной.

— И ты тоже так думаешь?

— Ну, откровенно говоря, да.

— Ну, тогда ладно.

— Ты не против? — удивленно спросила она.

— Нет. Я уверен, что она права. Она целиком полагается на тебя. «И, пожалуй, даже слишком», — подумал я про себя.

— Ее по-прежнему держат на наркотиках?

— На успокоительных! — голос Сары был полон укоризны.

— Ну, на успокоительных.

— Да, конечно.

— А как насчет завтрашнего суда?

— Транквилизаторы, — решительно сказала Сара. — А потом дам ей снотворного. Ладно, — сказала Сара.

Она почти бросила трубку, оставив меня с ощущением, что я избавился от неприятной обязанности. Когда-то мы объединились бы, чтобы вместе помогать Донне. Поначалу мы вели себя искреннее, проще, не мучая друг друга застарелыми обидами. Я оплакивал ушедшие дни и все же был искренне рад, что мне не придется проводить эти выходные с женой.

В пятницу, когда я пришел в школу, кассеты все еще были при мне, в кармане пиджака, и, чувствуя, что я обязан Питеру хотя бы тем, чтобы их посмотреть, поймал в учительской одного из наших математиков, Теда Питтса, близорукого, с ясной головой, для которого алгебра была вторым родным языком.

— Тот компьютер, который вы держите у себя в кабинете, — сказал я, — я так понимаю, это ваше любимое детище?

— Да нет, мы все им пользуемся. Мы учим детей.

— Но ведь, насколько я понимаю, для всех прочих это темный лес, а вы своего рода виртуоз?

Тед тихо, как ему было свойственно, порадовался комплименту.

— Быть может, — сказал он.

— А не могли бы вы сказать, какой он фирмы? — спросил я.

— Конечно. Гаррисовский.

— Значит, использовать на нем программу, написанную для «Грэнтли», нельзя? — безнадежно спросил я.

— Ну, как сказать, — возразил Тед. Это был серьезный, задумчивый человек двадцати шести лет от роду. Ему недоставало чувства юмора, но он был безукоризненно честен и полон благих намерений. Он жестоко страдал под началом зануды Дженкинса, заставлявшего своих подчиненных относиться к нему с почтением, которого он никак не мог добиться от меня.

— Понимаете, у «Гарриса» нет встроенного языка, — объяснил Тед. В него можно загрузить любой язык: Фортран, Кобол, Алгол, Z-80, «Бейсик» «Гаррис» может работать с любым из них. И тогда можно гонять программы, написанные на этих языках. А «Грэнтли» — небольшая фирма, и она выпускает компьютеры уже со своим, встроенным вариантом «Бейсика». Если у вас есть запись «Бейсика», который используется в компьютерах «Грэнтли», его можно загрузить в память «Гарриса» и гонять программы, написанные для «Грэнтли»... — Он остановился. — Это понятно?

— В общем, да. — Я поразмыслил. — А трудно достать запись «Бейсика» для «Грэнтли»?

— Не знаю. Проще всего написать прямо в фирму. Может быть, они вам его пришлют. А может быть, и нет.

— А почему?

Он пожал плечами.

— Могут предложить вам сперва купить у них компьютер.

— О господи! — сказал я.

— Ну да. Видите ли, эти компьютерные фирмы, у них все это ужасно неудобно устроено. Все небольшие персоналки работают с «Бейсиком», потому что он самый простой и при этом один из лучших. Но все фирмы создают свои собственные версии языка, так что, если вы сделаете программу для одной машины, на другой вы ее прогнать уже не сможете. Таким образом, они заставляют своих клиентов сохранять верность фирме, потому что, если вы купите компьютер другой фирмы, все ваши программы окажутся бесполезными.

— С ума сойти! — сказал я.

Он кивнул.

— Выгода превыше здравого смысла...

— Прямо как все эти видеомагнитофоны, которые друг с другом не состыкуются.

— Вот именно. Хотя компьютерным фирмам стоило бы быть разумнее. Можно удерживать силой прежних покупателей, но новых этим не привлечешь.

— Ладно, все равно спасибо, — сказал я.

— Пожалуйста, — ответил Тед. Он поколебался. — А у вас что, действительно есть программа, которую вы хотите прогнать?

— Да. — Я порылся в кармане и выудил «Оклахому». — Вот эта кассета, и еще две другие. Не обращайте внимания на вкладыши — там один компьютерный вой.

— А записывал их специалист или любитель?

— Специалист. А это важно?

— Иногда да.

Я рассказал о том, как Питер составлял эти программы для клиента, у которого был «Грэнтли», и добавил, что заказчик не позволил Питеру испытать программы на машине, для которой они были предназначены.

— В самом деле? — обрадовался Тед Питтс. — О, ну тогда, если он действительно человек опытный и добросовестный, он мог записать на первую кассету сам язык. Апэпэшка — зверь капризный. Он мог решить, что так будет надежнее.

— Не понял, — сказал я. — Что такое «апэпэшка»?

— Компьютер, — усмехнулся Питтс. — АПП — «абсолютно послушный придурок».

— Вы шутите? — изумился я.

— Шутка, увы, не моя.

— А почему так надежнее?

Тед взглянул на меня с укоризной.

— А я-то было подумал, что вы лучше разбираетесь в компьютерах, чем мне казалось!

— Последний раз я сидел за компьютером десять лет назад. С тех пор я многое забыл, а они переменились.

— Так будет надежнее, — терпеливо принялся объяснять Тед, — потому что, если клиент позвонит и пожалуется, что программы не идут, ваш друг сможет объяснить ему, как загрузить в компьютер свеженькую версию языка, и тогда программы вашего друга будут нормально крутиться. Правда, — рассудительно добавил он, — этот язык займет уйму памяти, и для самих программ может уже не хватить места.

Он посмотрел на мое лицо и вздохнул.

— Ну ладно. Предположим, у «Грэнтли» память 32 килобайта. Это нормальный, средний объем памяти. Это означает, что у него имеется около сорока девяти тысяч ячеек памяти, из которых примерно семнадцать тысяч заняты языком «Бейсик». Таким образом, на программы остается около тридцати двух ячеек памяти. Верно?

Я кивнул.

— Поверю на слово.

— Но если вам придется загрузить язык еще раз, он займет еще семнадцать тысяч ячеек, и у вас для работы останется менее пятнадцати тысяч ячеек памяти. А поскольку вам для каждой буквы, которую вы вводите для каждой цифры, для каждого пробела, каждой скобки, каждой запятой требуется отдельная ячейка памяти, не успеете вы сделать ничего существенного, как все ячейки памяти окажутся заняты, и компьютер за виснет. — Тед улыбнулся. Многим кажется, что компьютер — это бездонная бочка. А он больше похож на мешок. Когда мешок наполнен, его приходится опорожнять, иначе туда больше ничего не положишь.

— Это вы детям так объясняете?

Тед слегка смутился:

— М-м... да. Всегда одними и теми же словами. Знаете, катишься, как по наезженной колее...

Прозвенел звонок на дневную регистрацию. Тед протянул руку:

— Давайте сюда ваши программы. Я попробую разобраться.

— Да, пожалуйста. Если это не слишком затруднит.

Он только рукой махнул. Я отдал ему «Оклахому» вместе с «Вестсайдской историей» и «Мы с королем» для комплекта.

— Сегодня не обещаю, — сказал Тед. — У меня весь день занятия, а к четырем меня вызывал Дженкинс. — Он поморщился. — Дженкинс! Ну почему мы не можем звать его попросту Ральфом, и дело с концом?

— Вы не спешите с программами, — сказал я. — Это не срочно.

Донне вынесли условный приговор. Сара рассказала мне, что из-за гибели Питера притихла даже мать ребенка, что на суде Донна плакала, и даже полицейские обращались с ней по-отечески. Голос у Сары снова был усталый.

— Как она? — спросил я.

— Очень плохо. По-моему, до нее только сейчас дошло, что Питера в самом деле больше нет.

Голос Сары звучал по-сестрински, по-матерински...

— Она больше не пыталась покончить жизнь самоубийством? — спросил я.

— Нет. Но бедняжка так уязвима! Ее так легко ранить... Она говорит, у нее такое чувство, словно с нее содрали кожу.

— Денег тебе хватит? — спросил я.

— Как это на тебя похоже! — воскликнула Сара. — Ты всегда так невыносимо практичен!

— Но...

— У меня с собой банковская карточка.

Я не желал пережевывать эмоции Донны, а Сару это возмутило. Мы оба это знали. Мы слишком хорошо знали друг друга.

— Не позволяй ей тебя изматывать, — сказал я.

— Со мной все в полном порядке! — резко ответила Сара. — И никто меня не изматывает. Я пробуду здесь еще неделю как минимум, а может быть, и две. До конца следствия и похорон. А может быть, и потом, если я буду нужна Донне. Я звонила шефу, он все понял.

Я мельком подумал, не слишком ли я привыкну к одиночеству, если она проживет в Норидже целый месяц.

— Я хотел бы приехать на похороны, — сказал я.

— Да. Хорошо, я дам тебе знать.

Мне резко и холодно пожелали спокойной ночи — впрочем, мое «спокойной ночи» тоже трудно было назвать особенно нежным. «Если мы и от вежливости откажемся, — подумал я, — все полетит к черту».

Семейный очаг давно уже остыл, и мы были готовы его замуровать.

В субботу я сел в машину со своими «маузерами» и «энфилдом» номер четыре, и отправился в Бисли, на стрельбище в Серрее.

За прошедшие несколько месяцев мои визиты туда сделались значительно реже, отчасти потому, что стрелять зимой из положения лежа — удовольствие маленькое, но прежде всего потому, что моя страстная любовь к спорту несколько поостыла.

Я уже несколько лет был членом британской сборной по стрельбе, но никогда не носил никаких знаков, показывающих это. В баре, после стрельб, я помалкивал, слушая, как другие вслух анализируют свои удачи и промахи, изливая свое возбуждение. Я не любил болтать о своих победах, ни о прошлых, ни о нынешних.

Несколько лет тому назад я рискнул отправиться на Олимпиаду. Олимпийские игры — это состязание одиночек, и для меня там все было непривычным.

Даже винтовки были другие, и дистанции тоже (триста метров). В этом виде спорта правила Швейцария. Но я все же стрелял неплохо и пробился на верх турнирной таблицы, что для британца было просто замечательно. Да, это был мой звездный час; но с тех пор воспоминание о нем успело потускнеть и сделаться расплывчатым.

В британской сборной, которая соревновалась в основном с бывшими странами Содружества (то бишь нашими колониями) и часто побеждала, стреляли из винтовок 7,62 мм на разные дистанции: 300, 500, 600, 900 и тысячу ярдов.

Я всегда наслаждался, тщательно прицеливаясь, определяя скорость ветра и температуру воздуха и в зависимости от этого корректируя прицел. Но теперь подобное искусство становилось бесцельным как с внешней, так и с внутренней точки зрения.

Блестящие элегантные «маузеры», которыми я так дорожил, вот-вот должны были устареть. В наше время, похоже, лишь террористы-снайперы нуждаются в безупречных винтовках, бьющих без промаха, а террористы пользуются оптическими прицелами, которые спортивные стрелки предают анафеме. А современная армия поливает противника свинцом не глядя. Армейское оружие не рассчитано на прицельную стрельбу, и к тому же каждый шаг вперед в эффективности влечет за собой дальнейшую утрату эстетики. Современная стандартная самозаряжающаяся винтовка — это монстр с магазином на двадцать патронов, газовым зарядным механизмом, способный стрелять непрерывно и наполовину сделанный из пластика, для легкости. А на горизонте светила винтовка без ложа, из которой можно стрелять от бедра, уже откровенно не рассчитанная на точность попадания. Винтовка с инфракрасным прицелом для ночной стрельбы. Бездымный порох. Автоматы. Что дальше? Нейтронные снаряды, выстреливаемые из наземных пусковых установок, способные остановить танковую армию? Новый тип аккумулятора, позволяющий создать лучевые винтовки?

Прицельная стрельба уходила в область спорта, так же, как стрельба из лука, как фехтование, как метание дротиков и молота. Обычное оружие одной эпохи в следующей приносит лишь олимпийские медали.

В тот день я стрелял не особенно блестяще, и у меня не было настроения после стрельб сидеть в клубе. Когда я представлял себе, как объятый пламенем Питер вывалился за борт и утонул, очень многое начинало казаться не стоящим внимания. В июле я должен был участвовать в соревнованиях за Королевский Кубок, а в августе — ехать в Канаду, и по дороге домой я размышлял, что, если я не хочу опозориться, мне следует попрактиковаться.

Мне довольно часто приходилось ездить в другие страны, и, поскольку перевозка винтовок через границу — это всегда проблема, я заказал себе для них особый чемодан. Он был фута четыре в длину и внешне ничем не отличался от обыкновенного чемодана большого размера, но внутри был выложен алюминиевыми пластинами и разделен на отделения. В нем было все, что могло понадобиться на соревнованиях — кроме трех винтовок, еще всякие мелочи: блокнот, наушники, подзорная труба, ремень для винтовки, перчатки для стрельбы, машинное масло, шомпол, фланелевые лоскуты, щеточка для чистки, ком шерсти для смазывания дула, теплый свитер, две оливково-зеленые спецовки и кожаная куртка. В отличие от большинства людей я всегда вожу оружие готовым к стрельбе, с тех самых пор, как однажды выбыл из соревнований из-за того, что задержался в дороге и явился на стрельбище впритык, а винтовка у меня была разобрана и руки тряслись от спешки. Вообще-то оставлять на месте затвор не полагается, но я часто так делал. Я строго придерживался правил только в том случае, если моему чемодану предстояло путешествовать в багажном отделении самолета. Тогда его обвязывали, опечатывали и со всех сторон обклеивали ярлыками; и я ни разу не терял его — возможно, именно благодаря тому, что по внешнему виду чемодана невозможно было догадаться, что у него внутри.

Сара поначалу относилась к моему увлечению с большим энтузиазмом и часто ездила со мной в Бисли, но со временем, как и большинство женщин, устала от пальбы. Устала она и от того, что я трачу на это столько времени и денег; Олимпийские игры заставили ее смягчиться, но не намного. Она не раз ядовито замечала, что я всегда выбираю себе работу в южной части Лондона, чтобы удобнее было выбираться на стрельбище. На это я отвечал, что, если бы я был лыжником, глупо было бы селиться в тропиках.

Хотя Сара была по-своему права. Стрельба обходилась недешево, и мне не удалось бы заниматься ею так долго без помощи косвенных спонсоров. А спонсоры ожидали от меня, что я не только поеду на Олимпиаду, но поеду туда в полной боевой готовности. И до некоторых пор я был только рад выполнять эти условия. «Старею», — подумал я. Через три месяца мне должно было исполниться тридцать четыре.

Я не торопился. Дом встретил меня тишиной, в которой больше не чувствовалось скрытого напряжения. Я брякнул свой чемодан на кофейный столик в гостиной, и никто не потребовал, чтобы я сразу отнес его наверх. Расстегнул замок и подумал, как приятно будет разбирать и смазывать винтовку у телевизора, когда никто не смотрит на тебя с молчаливым неодобрением. Потом решил отложить эту работу и для начала найти что-нибудь на ужин и выпить рюмочку виски.

Нашел в холодильнике мороженую пиццу. Налил себе виски.

Тут зазвонил звонок у двери, и я пошел открыть. На пороге стояли двое людей, черноволосых, с оливковой кожей; и у одного из них был пистолет.

В первый момент пистолет не вызвал у меня никаких особых эмоций — до меня не сразу дошло, что это может значить, потому что я весь день видел оружие, которое было мирным. Прошла, наверно, целая секунда, прежде чем я сообразил, что пистолет самым недружелюбным образом направлен мне в живот.

«Вальтер» 0,22 дюйма, машинально отметил я, как будто это имело значение.

Надо сказать, челюсть у меня отвисла. В сравнительно мирном пригороде вооруженные нападения происходят не каждый день.

— Назад! — сказал человек с пистолетом.

— Что вам нужно?

— Вернись в дом!

Он ткнул в мою сторону длинным глушителем, прикрепленным к дулу пистолета. Я привык уважать мощь огнестрельного оружия и потому послушался.

Человек с пистолетом и его дружок вошли в дом и закрыли за собой дверь.

— Руки вверх! — сказал человек с пистолетом. Я снова послушался. Он глянул на отворенную дверь гостиной и мотнул головой.

— Иди туда!

Я медленно пошел к двери. Войдя в гостиную, остановился, обернулся и снова спросил:

— Что вам нужно?

— Погоди! — человек с пистолетом покосился на своего спутника и снова мотнул головой, на этот раз в сторону окон. Тот включил свет и задернул занавески. На улице было еще светло. Сквозь щель в занавесках проникал луч заходящего солнца.

«Интересно, — подумал я, — почему мне не страшно?» Эти люди казались настроенными очень решительно. И все же я продолжал думать, что это какая-то странная ошибка, сейчас я им все объясню, и они уйдут.

Они выглядели моложе меня, хотя наверняка сказать было трудно. Явно южане, может быть, итальянцы. У обоих были длинные прямые носы, узкая челюсть, темно-карие глаза. Такие люди с возрастом толстеют, отпускают усы и делаются крестными отцами.

Последняя мысль пришла ниоткуда и показалась такой же нелепой, как этот пистолет.

— Что вам нужно? — повторил я.

— Три кассеты с программами.

Наверно, я снова открыл и захлопнул рот, словно рыба, вытащенная на берег. Выговор у незнакомца был самый что ни на есть английский, и он никак не вязался с этим лицом.

— Какие-какие кассеты? — переспросил я, изображая крайнее ошеломление.

— Не валяй дурака! Мы знаем, что они у тебя. Твоя жена нам сказала.

«О господи!» — подумал я. На этот раз мое изумление было непритворным.

Незнакомец поводил стволом у меня перед носом.

— Давай их сюда.

Глаза у него были холодные. Он всем своим видом демонстрировал крайнее презрение. Во рту у меня внезапно пересохло.

— Понятия не имею, почему моя жена... с чего она взяла...

— Не тяни! — резко сказал он.

— Но...

— "Оклахома", «Вестсайдская история» и «Мы с королем», твою мать! нетерпеливо сказал он.

— У меня их нет.

— Тогда ты об этом пожалеешь, мужик! — сказал он, и внезапно в нем появилась какая-то новая угроза. До сих пор он просто пугал меня, видимо полагая, что достаточно будет одного вида пистолета. Но теперь я осознал, что передо мной не нормальный разумный человек, с которым можно договориться. И мне стало не по себе. Если это те самые, что были у Питера, то понятно, что он имел в виду, когда называл их «жуткими». Какая-то трудноуловимая, но ощутимая особенность — отсутствие внутренних тормозов, свойственных нормальному человеку, полная вседозволенность. И никакие государственные средства устрашения его не остановят. Я иногда замечал такое в своих учениках, но никогда — в такой степени.

— Ты увез то, что тебе не принадлежит, — сказал он. — И ты нам это отдашь!

Он сместил ствол на пару дюймов и нажал на спуск. Пуля просвистела у меня над самым ухом. Раздался звон стекла. Одна из Сариных венецианских вазочек. Она ее так любила!

— Следующим будет телевизор, — сказал человек с пистолетом. — А за телевизором — ты. Ноги, руки и так далее. Останешься калекой на всю жизнь.

Программы того не стоят.

Он был, конечно, прав. Только, вот беда, вряд ли он поверит, что у меня их действительно нет. Он медленно перевел ствол на телевизор.

— Ладно, — сказал я.

Он слегка усмехнулся.

— Давай сюда!

Видя, что я капитулировал, он расслабился. Расслабился и его послушный, молчаливый спутник, который стоял на шаг позади него. Я подошел к кофейному столику и опустил руки.

— Они в чемодане.

— Доставай.

Я приподнял крышку, вытянул оттуда свитер и бросил его на пол.

— Поживей! — приказал он.

Он был совершенно не готов увидеть направленный ему в лицо ствол винтовки — в этой комнате, в этом мирном пригороде, в руках такого размазни, за какого он меня принимал.

Он недоверчиво уставился в дуло. Я щелкнул затвором. Был шанс, что он догадается, что я никогда не вожу оружие заряженным; но, с другой стороны, если он сам возит свой пистолет заряженным, может, и не догадаться.

— Брось оружие! — скомандовал я. — Если ты выстрелишь в меня, я пристрелю вас обоих. Можешь поверить мне на слово. Я стреляю без промаха.

Если хвастаться вообще стоит, то сейчас было самое время.

Человек с пистолетом заколебался. Его сообщник явно испугаются. Винтовка вообще выглядит весьма устрашающе. Глушитель медленно начал опускаться, и наконец пистолет с глухим стуком упал на ковер. Я кожей чувствовал, как разъярен мой противник.

— Подтолкни его ногой сюда, — сказал я. — И поаккуратнее.

Он злобно пнул пистолет ногой. Теперь оружие лежало между нами, недостаточно близко, чтобы я мог его поднять, но и противнику моему было до него не дотянуться.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь слушай. Кассет у меня нет. Я одолжил их другому человеку, потому что думал, что там музыка. Откуда мне было знать, что там программы? Если хочешь получить их обратно, тебе придется подождать, пока мне их вернут. Человек, которому я их одолжил, уехал на выходные, и я не смогу его найти. Ты можешь их получить без всяких дурацких представлений, но тебе придется подождать. Оставь мне адрес, я их тебе перешлю. Мне совсем не хочется с тобой связываться. Кассеты эти мне даром не нужны, и я не желаю знать, зачем они понадобились тебе. Я просто не хочу, чтобы ты тревожил меня... и мою жену. Понял?

— Угу.

— Так куда их отправить?

Глаза его сузились.

— И с тебя два фунта, — сказал я, — на почтовые расходы.

Эта обыденная деталь, похоже, его убедила. Он хмуро вытащил из кармана два фунта и бросил их на пол.

— На главный почтамт Кембриджа, — сказал он. — До востребования.

— А на чье имя? — спросил я.

— Дерри.

— Ладно, — кивнул я. Обидно, однако, что он дал мое собственное имя. Из любого другого можно было бы извлечь какую-то полезную информацию... — А теперь убирайтесь.

Оба уставились на пистолет, валявшийся на ковре.

— Ждите на улице, — сказал я. — Я его выброшу в окно. И не вздумайте возвращаться.

Они направились к двери, косясь на провожавший их ствол винтовки. Я вышел вслед за ними в прихожую. Прежде, чем они открыли входную дверь и вышли, захлопнув ее за собой, я был вознагражден двумя злобными и беспомощными взглядами.

Я вернулся в гостиную, подобрал с пола «Вальтер», открыл магазин и вытряхнул патроны в пепельницу. Потом отвинтил от дула глушитель и открыл окно.

Эти двое стояли на мостовой и злобно глядели на дом. От дома их отделяло двадцать футов газона. Я забросил пистолет в куст шиповника рядом с ними. Когда подручный достал из куста пистолет — хорошенько ободравшись, — я бросил туда же глушитель.

Обнаружив, что патронов в магазине нет, главный на прощание выпалил в меня ругательством.

— Если ты их не пришлешь, мы вернемся!

— На той неделе получите. И не попадайтесь мне на дороге!

Я решительно захлопнул окно и проводил взглядом их удаляющиеся фигуры, окаменевшие от унижения.

«О господи, — подумал я, — что там у Питера за программы такие?»

### Глава 4

— Сара, — спросил я, — кто узнавал у тебя насчет компьютерных программ?

— Что? — голос ее звучал смутно. Она была всего в сотне миль, и все же в совершенно другом мире.

— Кто-то узнавал у тебя насчет записей, — терпеливо повторил я.

— А-а, ты имеешь в виду кассеты?

— Да, — я изо всех сил старался, чтобы голос мой звучал спокойно, не выдавая обуревавшей меня мрачности.

— Но ты же еще не мог получить его письма! — удивилась Сара. — Он только сегодня приходил.

— Кто это был? — спросил я.

— Ну, позвонил и зашел, — сказала Сара. — Телефон, должно быть, в справочной узнал.

— Сара...

— Кто это был? Понятия не имею. Он имеет какое-то отношение к работе Питера...

— А что за человек?

— Что ты имеешь в виду? Просто человек. Средних лет, седой, довольно толстый...

Сара, как и многие от природы худощавые люди, считала полноту чемто вроде греха.

— Повтори, что он сказал, — настаивал я.

— Ну, если это тебе так важно... Он выразил соболезнования по поводу гибели Питера. Сказал, что Питер взял на дом работу, которую делал для их фирмы, и что это могут быть либо рукописные наброски, либо кассеты. Сказал, что фирма была бы рада получить их обратно, потому что им придется передать эту работу другому сотруднику.

Все это выглядело куда цивилизованнее, чем громилы, размахивающие пистолетом.

— А потом?

— Ну, Донна сказала, что не знает, где что у Питера лежит, хотя она знала, что он действительно над чем-то работал дома. Она заглянула в несколько шкафов и ящиков и нашла в баре, между джином и «Чинзано», эти три кассеты, без коробок. Тебе не скучно про все это слушать?

Голос ее звучал чрезвычайно любезно. Похоже, она надеялась, что мне надоело. Но я с пылом ответил:

— Нет-нет, что ты! Пожалуйста, рассказывай дальше!

Я почти увидел, как она пожала плечами на том конце провода.

— Ну, Донна отдала их тому человеку. Он очень обрадовался, потом посмотрел на них повнимательнее и сказал, что это всего лишь музыкальные записи. И попросил поискать еще.

— И тогда ты либо Донна вспомнили...

— Я вспомнила, — подтвердила Сара. — Мы обе видели, как Питер давал тебе те кассеты. Должно быть, он их перепутал и по ошибке отдал тебе свои рабочие кассеты, которые принадлежат его фирме. Его фирме...

— Этот человек не назвал себя? — спросил я.

— Назвал. Он представился, когда пришел. Но он произнес свое имя неразборчиво, и я его тут же забыла — знаешь ведь, как это бывает. А зачем тебе? Разве он не представился, когда звонил?

— И визитной карточки не оставил?

— Ты хочешь сказать, что не спросила у него адрес? — раздраженно воскликнула Сара. — Погоди минуту, сейчас спрошу Донну...

Она положила трубку на стол, и я услышал, как она обращается к Донне.

Интересно, почему я не рассказал ей, что за гости у меня побывали? Наверно, потому, что Сара немедленно примется уговаривать меня заявить в полицию. А с полицией я дела иметь не хотел. Там могли косо посмотреть на то, что я размахивал в доме винтовкой. Иди доказывай, что она была не заряжена. Винтовка не входит в категорию вещей, которые домовладелец имеет право использовать для обороны своего владения. Пуля из «маузера» калибра 7,62 не ограничится тем, что разобьет вазочку и застрянет в штукатурке — она пройдет сквозь стену и убьет соседа, гуляющего с собачкой.

Лишиться сертификата на хранение оружия куда проще, чем его получить.

Сара вернулась к телефону.

— Джонатан!

— Да?

Она зачитала полный адрес фирмы Питера в Норидже и номер телефона.

— Все? — спросила она.

— Да, все, только... с вами там все в порядке?

— Со мной — да, спасибо. Донне очень плохо. Но я справляюсь.

Мы попрощались, как обычно: холодно, почти официально, убийственно вежливо.

На следующий день долг снова привел меня в Бисли. Долг, беспокойство и невеселые перспективы. Я стрелял лучше и меньше думал о Питере. Когда начало темнеть, я вернулся домой и сел проверять свои вечные тетрадки; а в понедельник Тед Питтс сказал, что еще не успел ничего сделать с моими программами, но если я сумею задержаться после четырех, то мы сможем вместе сходить в компьютерный класс и посмотреть их.

Когда я присоединился к Теду, он уже вовсю трудился в маленькой комнатушке, которая благодаря своим тускло-кремовым стенам и обшарпанному полу выглядела всеобщей бедной родственницей. Под потолком висела одинокая лампочка без абажура, а два деревянных стула явно были списанными. Большую часть комнаты занимали два неописуемых стола, а на них громоздились не внушающие особого доверия машины, стоившие небольшое состояние. Я мягко поинтересовался у Теда, почему он мирится с такими условиями.

Он рассеянно взглянул на меня — его мысли целиком были заняты работой.

— Ну, вы ведь знаете, как обстоит дело. Чтобы научить мальчиков обращаться с этой малюткой, с ними надо заниматься индивидуально. А классных комнат не хватает. Спасибо, хоть эта нашлась. А здесь совсем неплохо. К тому же мне ведь все равно...

Этому я мог поверить. Тед путешествовал автостопом, ночевал где придется и привык терпеть неудобства. Сейчас он устроился на краешке стула, уткнувшись взглядом в монитор, стоявший на столе.

Его компьютер состоял из четырех приборов. Ящик, похожий на телевизор, с клавиатурой, как у пишущей машинки, выступающей из-под экрана. Магнитофон. Большой, ничего не говорящий мне черный ящик, поставленный на попа, на котором было написано просто «Гаррис». И, наконец, предмет, похожий на пишущую машинку, только без клавиатуры. Все эти приборы были соединены между собой черными кабелями, и такие же кабели тянулись от каждого прибора к розеткам.

Тед Питтс вставил «Оклахому» в магнитофон, и напечатал на клавиатуре «Cload „Basic“». Эти же слова, напечатанные белыми заглавными буковками, появились в верхнем левом углу экрана, а рядом с ними — две звездочки, одна из которых быстро мигала. Кассета, вставленная в магнитофон, начала быстро прокручиваться.

— Что вы вообще помните? — спросил Тед.

— Достаточно, чтобы понять, что вы ищете на кассете язык и что «cload» означает «загрузить с кассеты».

Тед кивнул и указал на черный ящик:

— В памяти компьютера уже имеется его собственный «Бейсик». Я его загрузил во время большой перемены. Так, сейчас посмотрим...

Он склонился над клавиатурой и принялся давить на клавиши, то останавливая, то вновь запуская магнитофон и сопровождая свои действия неразборчивым мычанием.

— Нету, — пробормотал он, переворачивая кассету и повторяя все снова. — Поищем здесь...

Прошло довольно много времени. Время от времени Тед покачивал головой и наконец сказал:

— Давайте другие две кассеты. Логично было бы записать язык куда-то в начало стороны — хотя, быть может, он дописал его в конец, потому что у него оставалось свободное место... а мог и вовсе не записать...

— А в вашей версии «Бейсика» программы работать не будут?

Тед покачал головой.

— Я уже пробовал, перед вашим приходом. Машина говорит: «Ошибка в десятой строке». Это значит, что эти версии несовместимы.

Он снова немного помычал, потом попробовал «Вестсайдскую историю», добравшись до конца первой стороны, выпрямился и провозгласил:

— Вот оно!

— Нашли?

— Еще не уверен. Но тут есть какой-то файл с именем "Z". Надо попробовать его...

Он нажал еще несколько клавиш и, сияющий, откинулся на спинку стула.

— Ну вот, теперь остается только подождать несколько минут, пока эта штука, — он указал на черный ящик, — скачает файл под названием "Z", и если это действительно окажется «Бейсик» для «Грэнтли», значит, дело в шляпе.

— А почему этот "Z" внушает вам такую надежду?

— Интуиция. Может быть, я ошибаюсь на все сто. Но этот файл куда длиннее всех остальных, которые были на этих кассетах, и он именно такого объема, как должен быть язык. Четыре минуты пятнадцать секунд. Я ведь тысячу раз загружал «Бейсик» в свой «Гаррис»!

Интуиция его не обманула. На экране внезапно появилось слово «Готово», белые, сияющие, внушающие надежду буквы. Тед удовлетворенно вздохнул и трижды энергично кивнул.

— Толковый парень этот ваш друг, — сказал он. — Ну, давайте глянем, что у вас там.

Когда он снова вставил в магнитофон «Оклахому», под мигающей звездочкой в верхнем правом углу экрана появились имена файлов. Часть из них были мне непонятны, но часть я узнал.

«Donca, Edinb, Epsom, Folke, Fontw, Goodw, Hamil, Haydk, Heref, Hexhm».

— Названия городов, — сказал я. — Городов, где проводятся скачки.

Тед кивнул.

— Ну, что будем смотреть?

— Эпсом.

— Ладно, — сказал Тед.

Он ловко прокрутил кассету и напечатал на клавиатуре «cload Epsom».

— Эта команда загружает программу «Epsom» в компьютер. Впрочем, вы ведь это знаете — я все забываю...

На экране вновь появилось ободряющее «Ready», и Тед спросил:

— Что вы хотите, просмотреть ее или запустить?

— Запустить, — сказал я.

Он кивнул, напечатал на клавиатуре «Run» — «Запустить», и на экране появился вопрос:

"Какая из скачек в Эпсоме? Введите название скачки и нажмите «Enter».

— Господи! — сказал я. — Ну, попробуем Дерби.

— Разумно, — сказал Тед и написал: «Дерби».

"Введите кличку лошади и нажмите «ENTER», — немедленно ответил экран.

Тед напечатал «Джонатан Дерри» и снова нажал на большую клавишу, на которой было написано «ENTER». Экран любезно сообщил следующее: "Эпсом:

Дерби. Лошадь: Джонатан Дерри.

На все вопросы отвечайте «Да» или «Нет» и нажимайте «ENTER».

А на пару дюймов ниже загорелся вопрос:

«Выигрывала ли лошадь какие-либо скачки?»

Тед напечатал «Да» и нажал «ENTER». Первые три строчки остались, но вопрос сменился другим:

«Выигрывала ли лошадь в этом году?»

Тед напечатал «Нет».

Экран спросил: «Выигрывала ли лошадь в гладких скачках?»

Тед напечатал «Нет».

Экран спросил: «Участвовала ли лошадь в гладких скачках?»

Тед напечатал «Да».

Там были вопросы о производителях, о жокее, тренере, о том, сколько дней прошло со времени последних скачек, в которых участвовала лошадь, и какие суммы она выиграла, и последний вопрос:

«Предварительные шансы лошади оцениваются как 1 к 25 или ниже?»

Тед напечатал «Да», и экран сказал просто: «Другие лошади?»

Тед снова напечатал «Да», и мы вернулись к "Введите кличку лошади и нажмите «ENTER».

— Это не гандикап! — сказал я.

— А вы думали, это гандикап? — Тед покачал головой. — Нет, это скорее расчет статистических вероятностей. Ну что, повторим, а потом ответим «Нет» на вопрос «Другие лошади?».

Он напечатал кличку лошади «Тед Питтс», но ответы на этот раз давал другие, и, когда он ответил «Нет» на последний вопрос, экран очистился и на нем загорелась табличка:

Кличка лошади Джонатан Дерри Тед Питтс Шансы на победу 27:12.

— Шансов у вас никаких, — заметил я. — Вы с тем же успехом можете остаться в стойле.

Тед немного растерялся, потом рассмеялся.

— Да, конечно! Вот это что такое. Программа для игроков.

Он напечатал вместо «RUN» «LIST» — «Просмотреть», и на экране появились строчки программы, но они прокручивались слишком быстро, чтобы успеть их прочитать, совсем как информация о вылетах на табло в аэропорту. Тед помурлыкал что-то себе под нос и напечатал «LIST 10-140». Экран немного помигал и через некоторое время выдал следующее:

"LIST 10-140 10 PRINT "Какая из скачек в Эпсоме? Введите название скачки и нажмите «ENTER».

20 INPUT A$ 30 IF А$="Дерби" THEN 330 40 IF А$="Оукс" THEN 340 50 IF А$="Кубок Короны" THEN 350 60 IF А$="Голубая лента" THEN 360"

И так далее, до конца экрана. Тед одобрительно проглядел все это и сказал:

— Проще простого.

Насколько я помнил, знак доллара означает, что ввозимая информация должна быть буквенной. Если бы там стояло «INPUT А», без знака доллара, это означало бы, что должны быть введены цифры. А дальше, в зависимости от того, какое слово ввели, предлагалось перейти к указанной строке.

Тед выглядел совершенно счастливым. Он напечатал «LIST 300-380», и получил следующее: в строке 330 стояло «LETA=10, В=8, С=6, D=2, Dl=2».

Строки 332, 334 и 336 выглядели точно так же, только цифры были другие.

— Это оценка, — сказал Тед. — Каждому ответу присваивается определенный балл. За первый вопрос — десять очков. Какой у нас был первый вопрос? Выигрывала ли лошадь скачки. И так далее. Ответу на последний вопрос тоже присвоено десять очков. Какой там был вопрос? Насчет предварительных шансов, да?

Я кивнул.

— Ну вот, — продолжал Тед. — Для каждой скачки — своя оценка. Хотя, конечно, для разных скачек вопросы могут варьироваться. Гм-гм. Посмотрим?

— Если у вас есть время...

— Ну конечно! Для апэпэшки время всегда найдется. Люблю я это дело, знаете ли.

Он снова напечатал «LIST» с другими номерами строк и обрел такие перлы, как 520 IF N$="HET" THEN GOTO 560: X=X+B 530 INPUT N$: AB=AB+1 540 IF N$="HET" THEN GOTO 560: X=X+M 550 T=T+G2 560 GOSUB 4000 — А это что за галиматья? — спросил я.

— Хм... ну... видите ли, написать свою программу куда проще, чем прочесть и понять чужую. Программы — вещь ужасно индивидуальная. К одному и тому же результату можно прийти совершенно разными путями. В смысле, если вы, к примеру, едете из Лондона в Бристоль, то вам нужна магистраль М-4, и она всю дорогу называется М-4, но в программе вы в любой точке пути можете назвать магистраль как вам заблагорассудится. Сами-то вы будете знать, что в определенный момент М-4 будет называться, скажем, К-2, или РТ-З, или В-7(2), но никто другой этого знать не будет.

— Это вы тоже детям так объясняете?

— Гм... да. Извините. Привычка. — Тед взглянул на экран. — Ну, видимо, вот эти строчки предназначены для того, чтобы пропускать отдельные вопросы, если предыдущие ответы сделали их ненужными, и переходить сразу в следующую часть программы. Если бы я распечатал всю программу, я мог бы понять, что тут к чему.

Я покачал головой:

— Не надо. Давайте лучше посмотрим какую-нибудь другую программу.

— Давайте.

Тед открутил пленку в начало и напечатал "Cload «Donca», и когда на экране загорелось «ready», напечатал «run».

Нас немедленно спросили: "Какая из скачек в Донкастере? Введите название скачки и нажмите «ENTER».

— Хорошо, — сказал Тед, нажимая на клавиши. — Как насчет того, чтобы посмотреть что-нибудь подальше? Скажем, «GOODW»?

Мы получили "Какая из скачек в Гудвуде? Введите название скачки и нажмите «ENTER».

— Я не знаю, какие скачки есть в Гудвуде, — сказал я.

— Ну, это просто! — сказал Тед и напечатал «LIST 10-140». Когда экран перестал мигать, мы увидели следующее:

"LIST 10-140 10 PRINT "Какая из скачек в Гудвуде? Введите название скачки и нажмите «ENTER».

20 INPUT A$ 30 IF А$="Приз Гудвуда" THEN 330 40 IF А$="Кубок Гудвуда" THEN 340" и так далее.

Всего в списке было пятнадцать скачек.

— А что будет, если ввести название скачки, которой нет в программе?

— спросил я.

— Давайте посмотрим, — сказал Тед. Он напечатал «run», и мы снова вернулись к «Какая из скачек в Гудвуде?» Тед напечатал «Дерби», и экран ответил: «По этой скачке информации не имеется».

— Дешево и сердито! — сказал Тед.

Мы проверили обе стороны каждой из кассет, но все программы были одинаковые: «Какая из скачек в Редкаре?», «Какая из скачек в Аскоте?», «Какая из скачек в Ньюмаркете?».

Там были программы примерно для пятидесяти мест, где проводятся скачки, с различным числом скачек в каждой. В некоторых программах были не названия конкретных скачек, а общие категории, вроде «Дистанция семь фарлонгов от трех лет и старше» или «Трехмильный стипль-чез по возрастным категориям». Я только потом сообразил — и меня это немало позабавило, — что среди этих скачек не было ни одного гандикапа. Там не было ни одного вопроса о том, сколько скачек выиграла лошадь под таким-то и таким-то грузом. В общем и целом эти программы были предназначены для расчета шансов любого количества лошадей в более чем восьмиста поименованных скачках и в неизвестном числе неназванных. У каждой скачки была своя система оценки и очень часто — свой список вопросов. Да, это был монументальный труд!

— Наверно, он потратил на это несколько дней, — сказал Тед.

— Несколько недель, я думаю. Ему приходилось делать это в свободное время.

— Программы, конечно, несложные, — сказал Тед. — Чтобы их составить, не надо быть крупным специалистом. Тут дело скорее в организации, чем в чем-то еще. Однако он не тратил лишнего места. Любители пишут очень длинные программы. Специалисты делают то же самое в три раза короче. Это просто дело практики.

— Нам стоит записать, на какой из сторон находится «Бейсик» для «Грэнтли», — сказал я. Тед кивнул.

— Он в конце. После Йорка. Файл с именем "Z". Он проверил, та ли это кассета, и написал это на ярлычке карандашом.

Я зачем-то взял две другие кассеты и мельком глянул на надпись, которую видел и раньше, но как-то не обратил внимания: на одном из ярлычков Питер нацарапал карандашом: «Программы для К. Норвуда». Тед заглянул мне через плечо и сказал:

— А, это первая сторона. Там, где Аскот и все прочее. — Он помолчал. — Надо бы пронумеровать стороны. С первой по шестую. Привести в порядок, так сказать.

У него, как и у меня, порядок вошел в привычку. Когда Тед пронумеровал кассеты, он уложил их в их яркие коробки и отдал мне. Я от души поблагодарил его за терпение и предложил выпить пива. За пивом Тед спросил: Ну что, будете пробовать?

— Что пробовать?

— Ну, эти программы. Дерби ведь где-то в июне. Если захотите, можно будет рассчитать шансы для всех лошадей и посмотреть, сможет ли программа определить победителя. Я бы не отказался... А вы?

— Ну, начать с того, что я не знаю ответов на все эти вопросы.

— Ах, да! — Тед вздохнул. — Жаль. А ведь где-то эта информация должна быть. Но добыть ее будет непросто.

— Я могу спросить у братца, — сказал я и рассказал Теду про Вильяма. — Он иногда упоминает про какие-то каталоги. Возможно, там могут быть нужные ответы.

Теду эта идея, похоже, понравилась. Я не стал спрашивать его, чего ему больше хочется: проверить, как работают программы, или заработать на этом. Но он мне сам признался.

— Скажите, — очень осторожно начал он, а вы не встали бы возражать, если бы... если бы я переписал эти щцрограммы?

Я посмотрел на него с легким удивлением. Тед смущенно улыбнулся.

— На самом деле, Джонатан, деньги бы мне очень не помешали. В смысле, если эти программы действительно работают, почему бы мне ими не воспользоваться?

Он поерзал на сиденье. Я не спешил отвечать, и Тед продолжал:

— Вы же знаете, какое мизерное у нас жалованье. А у меня трое детей на шее. Это, скажу я вам, не шутка. Одень, обуй, а детские вещи стоят дорого, и к тому же эти чертенята из них вырастают прежде, чем успеешь их купить. Живем от получки до получки.

— Хотите еще пива? — предложил я. Тед не отказался.

— Вам-то легче, — мрачно продолжал он. — У вас детей нет. Так что вам, должно быть, хватает. Да и получаете вы больше: вы ведь глава отделения.

— Ну, — задумчиво сказал я, — не вижу причин, почему бы вам не скопировать эти программы, если вам так хочется...

— Джонатан! — просиял Тед.

— Но я не стал бы их использовать, не проверив, насколько они верны, — продолжал я. — А то вы можете проиграться в пух и прах.

— Я буду осторожен! — радостно пообещал он. Глаза его сверкали за очками в черной оправе. Я с беспокойством подумал, не первые ли это симптомы помешательства. В Теде Питтсе всегда было что-то от фанатика... — Не могли бы вы спросить у вашего брата, где можно раздобыть эти самые каталоги?

— Ну...

— Вы теперь жалеете, что разрешили мне скопировать их? — спросил Тед, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Вы хотели бы оставить их себе, да?

— Да нет. Я просто подумал... Ведь игра — это как наркотики. Втянетесь — и покатитесь вниз...

— Но я хотел всего лишь... — Тед умолк и пожал плечами. Он выглядел разочарованным — и ничего более.

— Хорошо, — со вздохом сказал я. — Но, бога ради, будьте разумны!

— Буду, буду! — горячо ответил Тед. Он выжидательно посмотрел на меня. Я достал кассеты из кармана и отдал ему.

— Смотрите, чтобы с ними ничего не случилось.

— Головой отвечаю!

— Ну, зачем же так... — ответил я и вспомнил своих гостей с пистолетом. Я подумал, что слишком многого в этом деле я не знаю, и медленно добавил:

— И, пожалуйста, сделайте копии и для меня тоже.

— Но у вас же есть оригиналы! — удивился Тед. Я покачал головой.

— Оригиналы не мои. Мне их придется отдать. Но не вижу, почему бы мне не оставить себе копии, если это возможно.

— Скопировать программу — легче легкого, — сказал Тед. — И это очень полезно. Нужно всего-навсего загрузить программу с кассеты в компьютер, как мы это только что делали, а потом вставить чистую кассету и сгрузить программу из компьютера на нее. Если нужно, можно делать десятки копий. Каждый раз, когда я пишу программу, которую мне не хотелось бы потерять, я ее скидываю на несколько разных носителей. Таким образом, если дискета или кассета потеряется или какой-нибудь идиот ее сотрет, всегда остается запасная.

— Тогда я куплю несколько кассет, — сказал я. Тед покачал головой.

— Лучше дайте мне деньги, я сам куплю. Конечно, если дело срочное, сойдут и обычные, но лучше все-таки записывать программы на специальные компьютерные кассеты.

Я дал ему денег, и Тед обещал, что сделает копии завтра либо на большой перемене, либо после уроков.

— И добудьте мне каталог, ладно? — сказал он.

— Хорошо.

Вернувшись домой, я позвонил на ферму, Вильяму.

— Как дела?

— Слушай, что ты скажешь, если я на это лето устроюсь на спортивные конюшни?

— Тебе что, фермы мало?

— Да, конечно, но в июле-августе все гунтеры на выпасе, а школа верховой езды разваливается: лучших лошадей распродали, ездить не на ком, все запущено... Мистер Асквит спивается. По утрам орет и ругается на девчонок.

А девчонок осталось только двое, и они пытаются смотреть за четырнадцатью пони. Бардак, короче.

— Да, похоже на то.

— И еще приходится готовиться к этим экзаменам, будь они неладны!

— Плохо тебе...

— Спасибо за чек.

— Извини, что задержал. Слушай, у меня есть приятель, которому нужен каталог скаковых лошадей. Как бы его добыть?

Ну, если уж на то пошло, Вильяму известно около шести разных видов каталогов. Какой именно нужен моему приятелю?

Такой, в котором рассказывается о прошлом лошади, сколько времени прошло с тех пор, как она в последний раз участвовала в скачках, и каковы ее предварительные шансы. А также о родителях лошади, о ее тренере и жокее, и какую сумму она выигрывала. Для начинающих.

— О господи! — сказал мой брат. — Это тебе нужно что-то среднее между каталогом, племенной книгой и «Спортивной жизнью».

— Да, но каким именно каталогом?

— Самым лучшим, разумеется. «Скакуны» и «Рысаки». Он ведь интересуется и скачками, и бегами?

— Думаю, да.

— Пусть тогда напишет в «Терф-ньюспэйперс». Каталог издается отдельными выпусками, каждую неделю выходит обновленное издание. Он лучший в мире. Мечта всей моей жизни. Но стоит он... Как ты думаешь, попечители согласятся признать это профессиональным обучением?

Я подумал о финансовых делах Теда Питтса и спросил, нет ли чего подешевле.

— Гм, — деловито сказал Вильям. — Ну, пусть попробует взять еженедельник «Спортивная хроника». Внезапно его осенило:

— Это связано с твоим другом Питером и его системой? Но ведь ты вроде говорил, что он умер!

— Система та же, друг другой.

— Системы, которая способна вычислить победителя, в природе не существует, — сказал Вильям.

— Кому и знать, как не тебе! — сухо сказал я.

— Я же читал!

Мы поболтали еще немного и расстались по-дружески. Положив трубку, я пожалел, что не предложил Вильяму провести эту неделю не на ферме, а у меня. Правда, вряд ли бы он согласился. Пожалуй, он предпочел бы даже общество пьяного мистера Асквита уюту и покою Туикенема.

Сара позвонила часом позже. Голос ее звучал напряженно и отрывисто.

— Не знаешь ли ты человека по имени Крис Норвуд? — спросила она.

— Вроде бы нет. — Но как только я это сказал, мне вспомнилась надпись на кассетах Питера: «Программы для К. Норвуда». Я открыл было рот, чтобы сказать ей об этом, но Сара меня опередила:

— Питер был с ним знаком. Тут опять были полицейские и задавали вопросы.

— Но какое... — удивленно начал я.

— Я понятия не имею, какое отношение это все имеет к нам, если ты об этом. Но только человека по имени Крис Норвуд застрелили.

### Глава 5

Неведение, казалось, окутывало меня густым туманом.

— Я подумала, что Питер, возможно, говорил тебе о нем, — продолжала Сара. — Ты ведь всегда больше разговаривал с ним, чем со мной или с Донной!

— А Донна этого Норвуда знает? — спросил я, пропустив шпильку мимо ушей.

— Нет, не знает. Она до сих пор в шоке. Всего этого для нее слишком много.

«Туман — штука опасная, — подумал я. — В тумане могут подстерегать всякие невидимые ловушки...»

— А что именно сказали полицейские? — спросил я.

— Да ничего конкретного. Они расследуют убийство и были бы рады любой помощи, какую мог бы оказать им Питер.

— Питер!

— Да, Питер. Они не знали, что его нет в живых. Это были не те, что приходили раньше. Они вроде говорили, что они из Суффолка. Да какая разница, в конце концов? Они нашли фамилию Питера на бумажке рядом с телефоном.

С телефоном Норвуда. Они говорили, что в расследовании убийства приходится хвататься за любую нить.

Я нахмурился.

— Когда его убили?

— А я откуда знаю? Где-то на той неделе. Не то в четверг, не то в пятницу. Не помню. На самом деле они разговаривали не столько со мной, сколько с Донной. Я им говорила, что она не в том состоянии, но они и слушать ничего не хотели. Будто не видели, что бедняжка так ошеломлена, что ей нет дела до какого-то совершенно чужого человека, что бы там с ним ни случилось. И в довершение всего, когда это наконец до них дошло, они сказали, что, может быть, придут потом, когда ей станет лучше!

После паузы я спросил:

— Когда будет дознание?

— Господи, а я откуда знаю?

— Я имею в виду, по поводу Питера.

— А-а! — похоже, Сара немного смутилась. — В пятницу. Нам идти не надо. В опознании будет участвовать отец Питера. С Донной он и говорить не стал! Похоже, он почему-то считает, что это она виновата, что Питер небрежно обошелся с катером! Вел себя как настоящее животное!

— М-м, — уклончиво ответил я.

— Приходил человек из страховой компании и спрашивал, не было ли у Питера проблем с утечкой газа и не случалось ли, что он и раньше заводил мотор, не проветрив корпус.

«Не случалось, — подумал я. Я помнил, что, когда мы были на каналах, он как раз очень тщательно каждое утро проветривал машинное отделение, чтобы там не скапливались пары бензина. А потом, он ведь ходил на дизельном топливе, а не на бензине, а оно не такое летучее.»

— Донна сказала, что она ничего не знает. Мотором занимался Питер.

Когда он заводил мотор, она всегда возилась в кабине — распаковывала еду и все такое. И потом, — сказала Сара, — при чем тут какие-то пары? Ведь настоящего бензина там разлито не было! Они все говорят, что не было!

— При том, что взрываются именно пары бензина, — объяснил я. Жидкий бензин не воспламеняется, пока он не смешан с воздухом.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Гм.

Пауза. Тишина. Потом вялое прощание. «Сара не швырнула трубку, а положила — и зевнула», — подумал я.

Во вторник Тед Питтс сказал, что еще не успел купить кассеты, а в среду я уговорил своего коллегу отдежурить вместо меня в школе и сразу после утренних уроков отправился в Норидж. Нет, не к жене, а в ту фирму, где служил Питер.

Это оказался трехкомнатный офис, где работали двое мужчин и одна девушка, один из множества таких же офисов, которыми было битком набито большое административное здание: на указателе в коридоре их значилось штук двадцать, и «Товарищество Мейсона Майлса, компьютерные услуги» соседствовало с «Услугами по прямым поставкам» и «Магией моря», морскими раковинами".

Мейсон Майлс и его сотоварищи отнюдь не были завалены работой, но тем не менее в офисе не чувствовалось мрачности, царящей в фирме, которая находится на грани краха. Заметно было, что подобная бездеятельность — их естественное состояние.

Девушка сидела на столе и читала журнал. Мужчина помоложе возился во внутренностях стоявшего на столе компьютера и мурлыкал себе под нос на манер Теда Питтса. Мужчина постарше, сидевший в кабинете за полуотворенной дверью, на которой красовалась табличка «Мейсон Майлс», развалился на стуле, загородившись газетой. Секунд через пять после того, как я беспрепятственно прошел в их никем не охраняемые владения, все они не спеша обернулись в мою сторону.

— Привет, — сказала девушка. — Вы по поводу работы?

— Какой работы?

— А, значит, это не вы. Вы ведь не Д.Ф. Робинсон?

— Боюсь, что нет.

— Что это он опаздывает? Наверно, совсем не придет! — и девушка пожала плечами. — Вот всегда так!

— Это на место Питера Кейтли? — спросил я. Молодой человек снова занялся своей распотрошенной машиной.

— Ну да, — сказала девушка. — А если вы не по поводу работы, тогда зачем?

Я объяснил, что к вдове Питера приходил человек, который сказал, что он из их фирмы, и искал какие-то кассеты, над которыми работал Питер.

Девушка пожала плечами. Мейсон Майлс нахмурился. Молодой человек уронил отвертку и выругался вполголоса.

— Да нет, — сказала девушка, — никто из нас к Питеру не ходил. Даже до того, как все это началось.

Мейсон Майлс прокашлялся и громко сказал:

— О каких кассетах идет речь? Пожалуйста, зайдите ко мне!

Он положил газету и встал, так неохотно, словно подобное усилие было чрезмерным для второй половины рабочего дня. Он вовсе не был похож на описанного Сарой полного, седого, обыкновенного мужчину средних лет. Растрепанные вьющиеся рыжие волосы, длинное бледное лицо, упрямо выпяченная верхняя губа, скандинавские резко очерченные скулы, очень высокий и явно моложе сорока.

— Извините, что потревожил вас, — сказал я без иронии.

— Ничего, — ответил он.

— Не приходил ли кто-то из фирмы домой к Питеру, чтобы от вашего имени забрать кассеты, на которых он работал?

— Что это были за кассеты?

— Кассеты с программами для оценки шансов на скачках.

— Питер таким проектом не занимался.

— А в свободное время? — спросил я. Мейсон Майлс пожал плечами и уселся на место с видом путника, только что завершившего тяжкий поход.

— Может быть. Чем он занимался в свободное время — это его личное дело.

— А есть ли среди ваших сотрудников седой человек средних лет?

Он изучающе оглядел меня, потом ответил:

— У нас такого сотрудника нет. Если такой человек пришел к миссис Кейтли и сказал, что он от нас, это настораживает.

Хотя по его виду трудно было сказать, что его что-то настораживает, я согласился.

— Питер писал программы для человека по имени Крис Норвуд. Но вы, наверно, о нем даже не слышали? — спросил я без особой надежды.

Мейсон Майлс покачал головой и посоветовал справиться у его сотоварищей в соседней комнате. Реакция сотоварищей на имя Криса Норвуда была нулевая, но молодой человек оторвался от своей возни с микросхемами ровно настолько, чтобы сообщить, что все рабочие материалы Питера лежат в коробке из-под обуви в шкафу и что не будет особого вреда, если я туда загляну.

Я нашел в шкафу коробку, достал ее и принялся просматривать написанные от руки заметки. Почти все они касались работы и представляли собой таинственные памятки, понятные одному только Питеру: «Не забыть сказать РТ об изменениях в ПЕТ», «Забрать гибкие диски для ЛМП», «Сказать ИСКО про программное обеспечение Л», «Программа Р не идет из-за ошибки в синтаксисе». И так далее, и тому подобное, почти все — совершенно бесполезное.

За входной дверью внезапно послышался шум и топот, и на пороге возник запыхавшийся и побагровевший юноша с очумелыми глазами. Вместе с юношей прибыли: чемодан, саквояж, пальто и теннисная ракетка.

— Извините! — выдохнул он. — Поезд опоздал!

— Робинсон? — спокойно вопросила девушка. — Д.Ф.?

— Чего? А! Да. Место еще не занято?

Мне в руки попалась очередная записка, написанная тем же аккуратным почерком, что и все прочие: «Одолжить у ГФ кассету с „Бейсиком“ для „Грэнтли“». Я перевернул клочок бумаги. На обратной стороне было написано:

«К.Норвуд, „Кухня богов“, Ньюмаркет».

Я докопался до самого дна коробки, но больше ничего ценного не нашел.

Я уложил на место все бумажки и извинился за хлопоты. Никто меня не услышал. Внимание всей фирмы было приковано к Д.Ф. Робинсону, который вертелся под их каверзными вопросами, как уж на сковородке. Майлс призвал всех к себе в кабинет и теперь говорил:

— Предположим, к вам является клиент, который то и дело совершает самые дурацкие ошибки и тем не менее продолжает обвинять вас в том, что это вы не объяснили ему, как работает машина. Ваши действия?

Я сказал «До свидания», которое также не было услышано, и ушел.

Ньюмаркет лежит в пятидесяти милях к югу от Нориджа. День был солнечный, но, когда я ехал туда, я размышлял о том, что туман, окутывающий меня, ничуть не рассеялся. Радар бы мне не помешал. Или хороший ветер. Или какая-нибудь полезная информация. «Надо спешить, — думал я. — Надо спешить».

Из телефонного справочника на почте я узнал, что «Кухня богов» находится на Энджел-лейн. Указания местных жителей варьировались от неопределенных до неверных, но в конце концов я ее нашел. Это оказался тупик в восточной части города, мелкий гудроновый приток, далекий от большой реки, именуемой Главной улицей.

«Кухня богов» оказалась действительно кухней — фабрикой-кухней, производящей замороженные готовые обеды в индивидуальной упаковке. «Съедобно», — сказал один из указывавших мне дорогу. «Дерьмо собачье», — сказал другой. «Да, это добро тут продается, но с меня и гамбургера хватит», — высказался третий, и, наконец, четвертый сказал, что это действительно вкусно.

Так что продукцию этой кухни знали все.

«Кухня» скорее всего возникла из заднего крыла и надворных построек какого-то заброшенного поместья: строения были разбросаны как попало, и вокруг возвышались могучие старые деревья, останки ландшафтного парка. Я оставил машину на большой, но тесно заставленной бетонной площадке у нового белого одноэтажного здания, на котором было написано «Офис», и вошел в двустворчатые двери с зеркальными стеклами.

Царящая внутри спешка, чтобы не сказать суматоха, разительно отличалась от безмятежного спокойствия, свойственного «Товариществу Майлса». Казалось, стоит сотрудникам хоть на миг остановиться, и срочная работа захлестнет их с головой.

Когда я робко спросил, нет ли здесь кого-нибудь из друзей Криса Норвуда, мне ответили неожиданно резко:

— Друзей?! Если у этого проныры и были друзья, так только в овощном цехе, где он работал!

— В овощном цехе? А где это?

— Двухэтажное серое каменное здание сразу за морозилкой.

Я вернулся на автостоянку, побродил и спросил еще раз.

— А вон там, где морковку разгружают!

Морковку разгружали у двухэтажного серого каменного здания с помощью грузоподъемника. Водитель подъемника в ответ на мой вопрос молча указал за угол. За углом обнаружилась дверь.

За дверью был маленький коридорчик, где была дверь в большую раздевалку, в которой на рядах крючков висела верхняя одежда. За дверью — выложенная белой плиткой умывалка, где пахло как в госпитале, а дальше вращающиеся двери, ведущие в длинное узкое помещение, освещенное яркими электрическими лампами и наполненное сверкающей нержавеющей сталью, грохочущими машинами и людьми, одетыми в белое.

Увидев меня, стоящего в дверях в уличной одежде, навстречу мне, размахивая руками, бросился крупный мужчина в чем-то вроде халата, прикрывавшего внушительное брюхо, и вытолкал меня вон.

— Куда прешь, мужик? Меня же из-за тебя с работы выкинут! — сказал он, когда вращающаяся дверь за нами закрылась.

— Меня сюда направили... — мягко начал я.

— Что надо?

Я снова спросил о друзьях Криса Норвуда — уже менее уверенно, чем раньше.

Мужчина с пивным брюшком оценивающе воззрился на меня проницательными, умными глазами. Поджал губы. Поварская шапочка была плотно надвинута на густые черные брови.

— Его убили, — сказал он немного вежливее. — Вы из прессы?

Я покачал головой.

— Он был знаком с моим другом и втравил нас обоих в неприятности.

— А-а, это на него похоже! — Мужчина вытянул из кармана своих белых брюк большой белый платок и высморкался. — Так что именно вам нужно?

— Я хотел бы поговорить с кем-то, кто его знал. Я хочу разобраться, что это был за человек. И с кем он знался. Короче, все. Я хочу понять, как и почему он втравил нас в неприятности.

— Ну, я его знал, — сказал он. Помолчал, подумал. — А сколько вы мне дадите?

Я вздохнул.

— Я учитель. Сколько смогу — столько дам. И вообще, зависит от того, что именно вы знаете.

— Ладно, — рассудительно сказал он. — Я кончаю работу в шесть.

Встретимся в «Лиловом драконе», ладно? Прямо по улице, поворот налево, и там еще с четверть мили. Купите мне пару пинт, а там посмотрим. Идет?

— Хорошо, — сказал я. — Меня зовут Джонатан Дерри.

— Аккертон. — Он коротко кивнул, как бы закрепляя сделку. Потом, словно бы поразмыслив, добавил:

— Винс.

В последний раз оглядел меня малообещающим взором и вернулся обратно за вращающуюся дверь. Я еще успел услышать первые слова, которые он произнес, вернувшись в цех:

— За работу, Рег, за работу! Стоит только отвернуться, вы сразу...

Потом дверь за ним плотно закрылась.

Я ждал его за столиком в «Лиловом драконе». Пивная была куда менее впечатляющей, чем ее название. Аккертон появился в четверть седьмого. Теперь на нем были серые брюки и бело-голубая рубашка, туго обтягивающая полный торс. Когда Аккертон сел, пыхтя и облизывая губы, ворот распахнулся, стала видна волосатая грудь. Первую предложенную мной кружку пива он осушил одним глотком.

— Нелегкая это работенка — овощи резать, — сказал он.

— Вы их что, вручную режете? — искренне изумился я.

— Да нет, конечно. Мойка, очистка, нарезка — все это машины. Но ведь в машину-то овощи сами не прыгают. И обратно сами не выскакивают.

— А какие... э-э... овощи? — спросил я.

— Да какие придется. Сегодня в основном морковка, сельдерей, лук, грибы. Это для говядины по-бургундски. Она у нас лучше всего идет. А за ней следуют цыплята в шабли и свинина в портвейне. Никогда не пробовали?

— Честно говоря, даже не слышал.

Он смачно прихлебывал пиво.

— Хорошая еда, — сказал он серьезно, вытирая губы. — Все свеженькое. Никакого тебе дерьма. Дорого, конечно, но оно того стоит.

— Вам работа нравится? — спросил я.

Он кивнул.

— А то как же! Всю жизнь на фабриках-кухнях работаю. На некоторых, знаете, живешь в обнимку с тараканами. Здоровые, что те крысы! А здесь так чистенько, любую мушку за милю видать! Я на овощах третий месяц работаю.

Раньше был в рыбном цехе, но весь провонял рыбой и ушел, надоело.

— А Крис Норвуд тоже резал овощи? — спросил я.

— Только когда аврал бывал. А так прибирал, принимал грузы, вообще был на побегушках.

Он говорил уверенно и решительно — чувствовалось, что этому человеку нет нужды скрывать свои мысли.

— Что значит «принимал грузы»? — спросил я.

— Ну, считал мешки, которые нам привозили. Если, к примеру, сказано, что должны привезти двадцать мешков лука, так его дело проследить, чтобы привезли ровно двадцать.

Он заглянул в стеклянную пинтовую кружку.

— Конечно, ставить его на такую работу было верхом глупости. Конечно, сплавляя налево морковку и лук, миллионов не загребешь, но он, похоже, снабжал овощами целую кучу деревенских магазинов. С помощью шоферов, разумеется. Шофер скинет по дороге тут пару мешков, там пару мешков, а Крис Норвуд запишет, что привезли двадцать, когда их всего шестнадцать. А прибыль — пополам. Это везде так, на каждой кухне, где я работал, творилось то же самое. Мясо, опять же. Туши, которые поступают. Что надо, то и сопрут. Но Крис был не просто обычный мелкий воришка. Напрочь не сображал, когда следует остановиться.

— И что же он сделал? — спросил я. Винс Аккертон допил то, что оставалось в кружке, и опустил ее на стол с многозначительным стуком. Я послушно подошел к стойке, попросил налить еще, и после того, как Винс придирчиво исследовал пену в кружке и отхлебнул так, что пива убавилось на пару дюймов, я узнал о воровских похождениях Криса Норвуда.

— Девчата в офисе говорили, что он тырит у них деньги. Они еще не сразу доперли. Поначалу думали, что ворует одна из них, которую они все недолюбливали. Крис к ним забегал то и дело, отдать бумаги и повыпендривать-ся. Он о себе воображал невесть что. Наглый ублюдок!

Я смотрел на мясистое лицо, исполненное житейской мудрости. Винс Аккертон мог бы быть сержантом или корабельным боцманом. Та же самая уверенность в себе, умение судить о людях и приставлять их к делу. Такие люди, как он, просто незаменимы там, где надо распоряжаться и организовывать.

— А сколько лет было Крису Норвуду? — спросил я.

— Около тридцати. Вот как вам. На самом деле трудно сказать. — Он выпил. — А в какие неприятности он вас втянул?

— В мой дом вломились двое громил, которые искали одну вещь, принадлежавшую ему. «Туман...» — подумал я.

— А что за вещь? — спросил Аккертон.

— Компьютерные программы.

Я мог бы с таким же успехом сказать это по-монгольски. Он скрыл свою растерянность, уткнувшись в кружку с пивом, и я с досадой отхлебнул из своей.

— Не, — сказал Аккертон, опомнившись, — в офисе компьютер, конечно, есть. Они на нем считают, сколько у них на складе тонн говядины по-бургундски, и все такое. Или там сколько тысяч уток им надо. Или омаров. Или лаже семечек кориандра. — В нем впервые проглянул юмор. — Причем, заметьте себе, результаты всегда выходят неверные, из-за того, что часть сплавляют налево. Раз пропал целый грузовик индеек. Сказали, компьютер ошибся...

Так что Крис Норвуд со своими мешками — это еще цветочки!

— Это были программы, имеющие отношение к скачкам, — объяснил я.

Черные брови приподнялись.

— А-а, ну тогда понятно! В этом чертовом городе почти все завязано на лошадей. Я слыхал, как поговаривали, будто от живодерни есть подземный ход в наш мясной цех. Врут, конечно.

— А Крис Норвуд играл на скачках?

— Да у нас вся фирма играет! Жить в этом городе и не играть — это ж невозможно! Это прямо носится в воздухе, как зараза какая.

Похоже, здесь я ничего не узнаю. Я просто не мог придумать, о чем еще спросить. Потом пораскинул мозгами и спросил:

— А где был убит Крис Норвуд?

— Где? Да у себя в комнате. Он комнату снимал в муниципальном доме, у вдовы-пенсионерки, которая работает уборщицей. А ей не полагалось сдавать комнаты. Муниципалитет этого не разрешает. И она не заявила в благотворительной организации, которая раздает бесплатные обеды, что у нее имеются дополнительные доходы. Так что ей все это здорово некстати. — Он покачал головой. — Это все было на соседней улице.

— А что было-то?

Он был вовсе не против рассказать об этом. Скорее, наоборот.

— Она нашла Криса убитым у него в комнате, когда вошла утром к нему прибраться. Понимаете, она-то думала, что он на работу ушел: она по утрам всегда уходила раньше него. Заходит, а он лежит. В луже крови, как мне рассказывали. Конечно, могли и наврать, но говорили, что у него были прострелены обе ноги. И он истек кровью и от этого умер.

«Господи всемогущий!..»

— Идти-то он не мог, сами понимаете, — сказал Аккертон. — Даже до телефона не смог добраться. Задняя комната. Никто его и не видел.

Во рту у меня пересохло.

— А... а вещи? — спросил я.

— Да не знаю. Насколько я слышал, ничего не пропало. Только некоторые вещи были разбиты. А проигрыватель прострелен насквозь, как и сам Крис.

"Ну и что мне теперь делать? — думал я. — Пойти к следователю, который занимается убийством Криса Норвуда, и сообщить ему, что ко мне приходили двое мужчин, которые угрожали прострелить мне телевизор, а потом ноги?

Да, пожалуй, на этот раз действительно стоит пойти в полицию".

— А когда... — голос у меня охрип. Я прокашлялся и начал снова: Когда это случилось?

— На той неделе. В пятницу он не пришел на работу, и это оказалось очень некстати, потому что в тот день у нас шла репа, а это он был должен обрезать ботву и корешки и загружать репу в мойку.

У меня кружилась голова. Крис Норвуд был убит в пятницу. А в субботу я вышвырнул «Вальтер» своих непрошеных гостей в куст шиповника. Значит, в субботу они все еще искали кассеты, а это означает... о господи! — это означает, что от Криса Норвуда они их не получили. Они застрелили его и оставили его истекать кровью, а кассет все равно не получили. Если бы они у него были, он бы им их отдал — чтобы они не убивали его, чтобы спасти свою жизнь. Не стал бы он жертвовать жизнью ради каких-то программ, не стоят они того. Я вспомнил, как беззаботно смотрел в дуло пистолета, и задним числом ужаснулся.

Винс Аккертон дал понять, что настало время расплачиваться за полученные сведения. Я мысленно прикинул, сколько я могу дать и сколько он ожидает получить, и решил дать как можно меньше. Однако не успел я заикнуться о деньгах, как две девушки подошли к стойке, а потом собрались сесть за соседний столик. Но одна из них заметила Аккертона и резко изменила направление.

— Привет, Винс, — сказала она. — Слушай, окажи услугу. Поставь нам ром с колой, а я тебе завтра верну.

— Ладно-ладно, слышали мы эту песню, — снисходительно сказал Винс.

— Вот, мой приятель угощает.

Я разорился на два рома с кока-колой, пинту пива и половинку (для себя) и вернулся за столик. Аккертон объяснил, что девушки тоже работают в «Кухне богов».

Кэрол и Дженет. Молоденькие, не блещущие особым умом, беспрерывно болтающие и чирикающие, с минуты на минуту ожидавшие прихода своих мальчиков.

Кэрол высказалась о Крисе Норвуде с нескрываемым негодованием:

— Мы вычислили, что это он шарил по сумочкам, но доказать-то мы ничего не могли, понимаете? Мы как раз собирались расставить ему ловушку, но тут его убили. Мне, наверно, следует его пожалеть, но мне его вот ни капельки не жалко! Он мог спереть все что угодно. То есть буквально все! Он мог исподтишка взять твой последний сандвич, слопать его у тебя на глазах и еще посмеяться над тобой.

— Он даже не считал воровство чем-то плохим, — вставила Дженет.

— Вот она, — сказал Аккертон, подавшись вперед для убедительности, — Дженет, она работает на компьютере. Насчет программ вы ее спросите.

Выслушав мой вопрос, Дженет вскинула бровки и задумчиво ответила:

— Я не знала, что у него есть какие-то программы. Хотя он все время вертелся рядом. Ему было положено собирать дневные отчеты со всех отделений и приносить их мне. А в последние несколько недель он все ошивался рядом со мной, расспрашивал, как работает компьютер, и все такое. Я показала ему, как делаются расчеты: сколько там нужно соли, сколько всего, как это распределяется по цехам и как отправляются заказы в Борнмут или в Бирмингем, и все такое. Вы знаете, без компьютера вся фирма пошла бы прахом.

— А какой он фирмы? — спросил я.

Моему вопросу все удивились, но Дженет ответила:

— "Грэнтли".

Я улыбнулся ей как можно безобиднее и спросил, не случалось ли ей позволять Крису Норвуду запускать на ее компьютере свои программы, если он хорошенько попросит. Она виновато поколебалась и, смущенно покраснев и глядя в свой стакан с ромом и колой, призналась, что такое действительно бывало — ну, знаете, еще до того, как они обнаружили, что это Крис ворует деньги.

— А могли бы догадаться сто лет назад, — говорила Кэрол. — Но те вещи, про которые мы знали, что он их ворует, — сандвичи там, и все такое, и всякие мелочи: скрепки, конверты, скотч, — мы это видели так давно, что уже не обращали внимания.

— А кто-нибудь пробовал заявить об этом? — спросил я.

Нет, официально не пробовали. А что толку? За мелкое воровство людей не увольняют — если фирма попробует это сделать, будет забастовка.

— Не считая того раза — помнишь, Дженет? — сказала Кэрол. — Когда к нам приехала бедная старая леди и пожаловалась, что Крис ее обворовал.

Вот уж она-то не молчала! Она три раза приезжала и навела такого шороху!

— Ой, да! — кивнула Дженет. — Но оказалось, что он спер всего-навсего какие-то старые бумаги, вы понимаете, а не то чтобы там деньги или что-то ценное, а Крис отговорился, что бабушка просто из ума выжила, ему поверили, а старушку вежливо послали.

— А как звали эту старую леди? — спросил я. Девушки переглянулись и дружно покачали головами. — Это же было с месяц назад, если не больше!

Аккертон сказал, что он про это ничего не знает. У них в овощном цехе про эту старую леди никто ничего не слышал.

Тут появились друзья девушек, и началась большая пересадка. Я сказал, что мне пора. Аккертон взглядом показал мне, чтобы я подождал его на улице.

— О'Рорке! — неожиданно сказала Кэрол.

— Что?

— Эту старую леди звали миссис О'Рорке. Я теперь вспомнила. Она ирландка. У нее недавно муж умер, и она нанимала Криса, чтобы он носил ей дрова для камина и делал всякую другую работу, с которой она сама управиться не могла.

— А вы не помните, где она живет?

— А какая разница? Много шуму из ничего...

— А все-таки?

Она слегка нахмурилась, добросовестно стараясь припомнить, хотя все ее внимание было обращено на ее приятеля, который начинал заигрывать с Дженет.

— В Стелчворте! — воскликнула она наконец. — Она еще жаловалась, что за такси дерут втридорога. — Она покосилась на меня. — Честно говоря, мы были очень рады, когда в конце концов избавились от нее. Она нас ужасно достала, но не могли же мы просто выставить ее — у нее все-таки муж умер, и вообще...

— Спасибо большое, — сказал я.

— Пожалуйста!

Девушка отошла и решительно уселась между своим приятелем и Дженет, а мы с Аккертоном вышли на улицу, уладить свои дела.

Он философски взглянул на то, что я ему дал, кивнул и попросил меня написать на бумажке свое имя и адрес, на случай, если он вспомнит еще что-нибудь. Я вырвал страницу из своего ежедневника, написал и отдал ему и уже решил, что наше знакомство на этом окончено, но, когда я пожал ему руку, попрощался и пошел прочь, он окликнул меня:

— Эй, парень! Погоди.

Я обернулся.

— Ты хоть получил за свои деньги что-то стоящее?

«Куда больше, чем ожидал», — подумал я. А вслух сказал:

— Пожалуй, да. Хотя наверно сказать еще не могу.

Он кивнул, поджав губы. Потом несвойственным ему неуклюжим жестом вытащил из кармана половину денег.

— Вот, — сказал он. — Забери. Видел я твой бумажник, когда мы в пивной сидели. У тебя и денег-то почти не осталось. Хватит с меня и этого.

Он сунул свой дар мне в руку, и я принял его с благодарностью.

— Учителя! — сказал он, отворяя дверь пивной. — Несчастные нищие ублюдки. Мне-то самому школа эта и даром была не нужна.

Он отмел мои попытки благодарности и вернулся к пиву.

### Глава 6

С помощью карты я все же отыскал Стелчворт и дом О'Рорке, несмотря на то, что мне все время неверно указывали направление. Свернул на дорожку, ведущую к дому. Заглушил мотор. Выбрался из машины и огляделся.

Большое, неуклюжее, неухоженное строение. В основном из дерева, со множеством башенок и шпилей, необрезанный плющ ползет на черепичную крышу, облезлые рамы подъемных окон когда-то были выкрашены в белое. В мягком вечернем свете сад выглядел переплетением трав и кустов, растущих как бог на душу положит, а входная дверь была почти перегорожена огромным кустом душистой белой сирени.

Я нажал на кнопку. Должно быть, где-то внутри зазвонил звонок, но я его не услышал. Я позвонил снова, потом попробовал постучать дверным молотком. Прождав несколько минут впустую, я отступил на несколько шагов и окинул взглядом окна.

Из-за куста сирени я не увидел, как отворилась дверь. Внезапно меня окликнул резкий голос.

— Вы от святого Антония? — спросил он.

— Н-нет...

Я снова шагнул вперед, чтобы видеть своего собеседника, и увидел в затененном сиренью дверном проеме маленькую, седую как лунь старушку с желтым лицом и диковатыми глазами.

— Но ведь вы по поводу праздника? — спросила она.

— Какого праздника? — растерянно спросил я.

— Церковного, разумеется.

Она посмотрела на меня, как на полного идиота (каковым я, несомненно, и был, с ее точки зрения).

— Если вы срежете пионы сегодня, — сказала она, — к субботе они завянут.

По ее голосу сразу чувствовалось, что она ирландка, но произношение у нее было безупречным, и ее тон ясно давал понять, что я могу немедленно удалиться. Одной рукой она держалась за косяк, другой — за ручку двери и явно собиралась захлопнуть ее навсегда.

— Пожалуйста, — поспешно сказал я, — покажите мне пионы... чтобы я знал, какие можно будет срезать... в субботу...

Старушка уже начала закрывать дверь, но остановилась. Она поразмыслила, потом выступила из-под кустов сирени. Я увидел хрупкую, словно детскую фигурку, одетую в рыжеватый свитер, узкие темно-синие брючки и домашние шлепанцы в зеленую и розовую клетку.

— За домом, — сказала старушка. Она смерила меня взглядом, но, видимо, не усмотрела во мне ничего подозрительного. — Сюда.

Она провела меня вокруг дома, по дорожке, вымощенной плоскими каменными плитами, затянутыми по краям травой с кочек, которые когда-то, должно быть, были клумбами. Мимо поленницы по плечо высотой, резко выделяющейся своей аккуратностью среди царящего кругом запустения. Мимо запертого бокового выхода. Мимо оранжереи, заполненной мертвыми стеблями герани. Мимо тачки с золой, о назначении которой можно было только догадываться. За неожиданный угол, через узенький проход в густо разросшейся живой изгороди, — и мы наконец очутились в буйном цветении сада.

— Вот пионы, — сказала она, указывая на цветы, хотя в этом не было никакой нужды. Вокруг заросшей лужайки, со всех сторон, вздымали свои роскошные лохматые головы розовые, алые, махрово-белые пионы. Они покачивались над морем темно-зеленых глянцевитых листьев, и заходящее солнце золотило их. Впереди ждало увядание, но настоящее было гордым вызовом смерти.

— Великолепно! — выдохнул я, исполненный какого-то благоговения. Их, должно быть, тысячи!

Старушка взглянула на меня без особого интереса.

— Каждый год расцветают. Лайэму все было мало. Можете срезать, какие хотите.

— Гм... — я прокашлялся. — Наверно, мне следует признаться, что я не из церкви...

Она взглянула на меня с тем же изумлением, в которое лишь недавно вогнала меня самого.

— Тогда зачем же вы попросили показать вам пионы?

— Я хотел с вами поговорить. Я боялся, что, когда вы услышите, о чем я хочу говорить, вы просто уйдете в дом и захлопнете дверь.

— Молодой человек! — строго сказала она. — Я ничего не покупаю. Я не жертвую на благотворительность. Я не люблю политиков. Что вам надо?

— Я хочу знать, — медленно ответил я, — что за бумаги украл у вас Крис Норвуд.

Она открыла рот. Дикие глаза обшарили мое лицо, словно большие водянистые прожектора. Хрупкая фигурка содрогнулась от сильного, хотя и непонятного чувства.

— Пожалуйста, не беспокойтесь! — поспешно сказал я. — Я не причиню вам вреда. Вам нечего бояться.

— Я не боюсь. Я просто ужасно зла.

— Ведь у вас действительно были бумаги, а Крис Норвуд их украл?

— Бумаги Лайэма! Да.

— И вы ездили в «Кухню богов», чтобы пожаловаться на него?

— Полиция ничего не сделала. Абсолютно ничего! Тогда я поехала в «Кухню богов», чтобы заставить этого подонка отдать их обратно. А мне сказали, что его нет. Они мне солгали! Я это знаю!

Старушка была в страшном гневе, но я-то здесь был ни при чем. Поэтому спокойно сказал:

— Извините, не могли бы мы присесть и... — Я огляделся, ища что-нибудь вроде садовой скамейки, но не увидел ничего похожего. — Я вовсе не хотел вас расстраивать. Возможно, я даже мог бы вам помочь.

— Я вас не знаю. Это небезопасно.

Еще несколько томительных мгновений она смотрела на меня все тем же пронзительным взором, потом повернулась и пошла обратно по тропинке, по которой мы пришли сюда. Я неохотно последовал за ней, сознавая, что все получилось ужасно неловко, но начисто не зная, что делать. «Все пропало, — думал я. — Сейчас она скроется за кустом сирени и захлопнет дверь у меня перед носом».

Снова сквозь изгородь, мимо тачки с пеплом, мимо хрустальной гробницы оранжереи... Но, к моему изумлению, у боковой двери она остановилась и повернула ручку. Я вздохнул с облегчением.

— Сюда, — сказала она, входя в дом. — Проходите. Пожалуй, вам можно доверять. Вы выглядите порядочным человеком. Я все-таки рискну.

В доме было темно и пахло запустением. Мы шли по узкому коридору. Она не слышно двигалась впереди в своих шлепанцах, легкая, как воробушек.

— Если пожилая женщина живет одна, — сказала она, — ей не следует впускать в свой дом людей, которых она не знает.

Поскольку адресовалось это в пустоту, похоже было, что наставление обращено к ней самой. Мы прошли мимо нескольких закрытых дверей, выкрашенных темной краской, и наконец коридор вывел нас в зал, освещенный светом, проникавшим в высокие окна с узорчатыми цветными стеклами.

— Эпохи Эдуарда, — сказала она, проследив мой взгляд. — Сюда.

Я последовал за ней в просторную комнату. Вычурный эркер смотрел в великолепный сад. Внутри обстановка была не столь яркой: темно-синие бархатные шторы, цветные коврики поверх серебристо-серого большого ковра, диваны и кресла, обтянутые синим бархатом, — и десятки, десятки морских пейзажей. От пола до потолка. Раздувающиеся паруса. Четырехмачтовые корабли.

Бури, чайки, соленая пена.

— Это — Лайэма, — коротко сказала она, видя, как я повернулся к ним.

«Да, — подумал я мимоходом, — если Лайзму О'Рорке что-то нравилось, он любил, чтобы этого было много».

— Садитесь, — сказала она, указывая на кресло. — Расскажите, кто вы такой и зачем пришли.

Сама она подошла к дивану, на котором сидела до моего прихода, судя по книге и стакану на стоящем рядом столике, и легко присела на краешек, словно готовая взлететь.

Я рассказал о знакомстве Питера с Крисом Норвудом и сказал, что, возможно, Крис отдал бумаги ее мужа Питеру, чтобы тот составил компьютерные программы. Я сказал, что Питер сделал это и записал программы на пленку.

Она отмела сложные технические подробности и сразу взяла быка за рога.

— Вы хотите сказать, — спросила она, — что мои бумаги у вашего друга Питера?

И лицо ее осветилось надеждой.

— Боюсь, что нет. Я не знаю, где они теперь.

— Так спросите у своего друга!

— Он погиб в аварии.

— О-о! — Она воззрилась на меня, ужасно разочарованная.

— Но я знаю, где находятся кассеты, — продолжал я. — По крайней мере, я знаю, где есть копии с них. Если сведения, которые в них содержатся, принадлежат вам, я мог бы вам их вернуть.

Она вновь вспыхнула надеждой, смешанной с озадаченностью.

— Это было бы чудесно! Но эти кассеты, где бы они ни были, — вы их не привезли?

Я покачал головой.

— Я всего час назад узнал о вашем существовании. Мне про вас рассказала девушка по имени Кэрол. Она работает в «Кухне богов», в офисе.

— Ах, да! — миссис 0'Рорке смущенно пожала плечами. — Я на нее наорала... Но я была так зла! Они не хотели объяснить мне, где во всех этих цехах и складах можно найти Криса Норвуда. Я говорила, что глаза ему выцарапаю. Ирландский темперамент, знаете ли. Я стараюсь сдерживаться, но не всегда получается...

Я подумал, какое зрелище должно было предстать глазам девушек, и решил, что «навела шороху» — это еще мягко сказано.

— Беда в том, — медленно произнес я, — что за этими кассетами охотится кто-то еще.

Я пересказал ей смягченную версию визита вооруженных гостей. Она слушала, приоткрыв рот от напряженного внимания.

— Не знаю, кто они такие и откуда взялись, — закончил я. — И мне начинает казаться, что подобное невежество может оказаться опасным. Поэтому я решил попытаться разузнать, что происходит.

— А если узнаете, тогда что?

— Тогда я буду знать, чего не стоит делать. В смысле, я могу наделать глупостей, которые, возможно, будут иметь самые неприятные последствия, просто потому, что не знаю какой-то мелочи.

Она посмотрела на меня в упор, и на ее лице впервые проявилось что-то вроде улыбки.

— Ну, знаете ли, молодой человек! Вы желаете всего-то навсего открыть тайну, которая оставалась таковой для homo sapiens с первого дня творения.

Я был ошарашен даже не столько самой мыслью, сколько словами, какими она ее выразила. Старушка же, словно почувствовав мое изумление, сухо заметила:

— Вы знаете, с возрастом не глупеют. Если человек смолоду был дураком, может случиться, что он и к старости не поумнеет. Но если вы в молодости были умны, отчего бы уму вдруг пропасть?

— Я вас недооценил, — медленно произнес я.

— Не вы первый, не вы последний, — равнодушно ответила она. — Я смотрюсь в зеркало. И вижу старческое лицо. Морщины. Желтая кожа. А общество нынче устроено так, что, увидев такое лицо, вам немедленно наклеивают соответствующий ярлык. Старуха — стало быть, глупа, назойлива, и ею можно помыкать как угодно.

— Нет! — сказал я. — Это не правда!

— Ну, разумеется, если вы не выдающаяся личность, — продолжала она, словно я и рта не открывал. — Былые достижения — радость стариков.

— А вы не выдающаяся личность?

Она с сожалением развела руками и покачала головой.

— Увы, нет. Я всего лишь довольно умна, но не более того. А с обычного ума толку мало. Сдерживать ярость он не помогает. Извините, что нахамила вам в саду.

— Ничего-ничего, — сказал я. — Воровство — это наглость. Неудивительно, что вы были в ярости.

Она расслабилась — настолько, что откинулась на спинку дивана. Подушки почти не прогнулись под ее весом.

— Я расскажу вам все, что смогу. Если это помешает вам гнаться за Моисеем через Красное море, тем лучше. Знать, чего не стоит делать...

Я улыбнулся ей. Она дернула уголком рта и спросила:

— Что вы знаете о скачках?

— Довольно мало.

— А вот Лайэм знал о них все. Мой покойный муж. Лайэм всю жизнь жил лошадьми. В Ирландии, когда мы были детьми. Потом здесь. Ньюмаркет, Эпсом, Челтенхэм. Потом вернулись сюда, в Ньюмаркет. Лошади, лошади, лошади...

— Это была его работа?

— В некотором роде да. Он был игрок. — Она спокойно взглянула на меня. — Я имею в виду — профессиональный игрок. Он этим жил. Я до сих пор живу на его сбережения.

— Я и не думал, что такое возможно, — сказал я.

— Вычислить победителя? — спросила она.

Эти слова удивительно не вязались со всем ее обликом. Я подумал, что она была права, говоря о ярлыках. Старухам не полагается разговаривать о скачках. Но она о них говорила.

— В прежние времена на это можно было жить, и вполне прилично. Десятки людей только этим и кормились. Даже при прибыли в десять процентов играть было выгодно, а этого добиться было нетрудно, если ты хоть чуть-чуть разбираешься в лошадях. Но потом ввели этот налог на выигрыши. Он откусывает жирный ломоть от любого выигрыша и сводит доходы почти к нулю. Короче, играть стало невыгодно. Все ваши десять процентов уходили в казну, понимаете?

— Понимаю, — сказал я.

— Но Лайэм всегда получал куда больше десяти процентов. Он этим гордился. Он говорил, что выигрывает каждую третью скачку. В смысле, в среднем каждая третья ставка выигрывала. Это очень много. Особенно если играть каждый день, год за годом. Он окупал налоги. Он пробовал новые пути, вносил новые факторы в расчеты. Ни один букмекер не соглашался брать у него ставки.

— То есть как? — удивился я.

— А вы не знали? — Она, похоже, удивилась не меньше моего. — Букмекеры не принимают ставок от людей, которые все время выигрывают.

— Но я полагал, что их ремесло именно в этом и состоит. В смысле, принимать ставки.

— Принимать ставки у лохов — да, конечно, — сказала она. — У людей, которые выигрывают от случая к случаю, но в конце концов всегда проигрываются. Но если ты выигрываешь постоянно, почти любой букмекер рано или поздно откажется иметь с тобой дело.

— Надо же! — неопределенно ответил я.

— Все букмекеры Лайэма знали, — продолжала она. — Если лично не были знакомы, то хотя бы знали в лицо. Они разрешали ему делать только начальную ставку, а стоило ему выиграть, они тут же — шу-шу-шу по всему кругу и снижали ставки на эту лошадь до минимума, так что и сам Лайэм не мог выиграть много, и другим игрокам ставить на нее было невыгодно, и они ставили деньги на других лошадей.

Последовала длительная пауза. Я пока переваривал то, что она сказала.

— А как насчет тотализатора? — спросил я наконец.

— Тотализатор непредсказуем. Лайэм этого не любил. К тому же на тотализаторе обычно выигрываешь меньше, чем у букмекеров. Нет, Лайэм любил делать ставки у букмекеров. Это было что-то вроде войны. И Лайэм всегда побеждал в ней, хотя они об этом и не знали.

— Как это? — спросил я. Она вздохнула.

— О, это было очень сложно. У нас был садовник. На самом деле наш друг. Он жил здесь, у нас. Вот в том коридоре, которым мы шли, как раз были его комнаты. Он любил ездить по стране. Поэтому он просто брал деньги Лайэма, ехал в какой-нибудь город, где проходят скачки, ставил там по маленькой во всех букмекерских конторах, и, если лошадь выигрывала — а она, как правило, выигрывала, — он обходил конторы, собирал деньги и уезжал домой.

И они с Лайэмом их делили. Столько-то Дэну — это его так звали, нашего друга, — столько-то на ставки, остальное нам. Ну и, разумеется, никаких налогов. Мы так жили много лет. Много лет. И все было так хорошо, знаете...

Она умолкла. Ее странные диковатые глаза вглядывались в счастливое прошлое.

— А потом Лайэм умер? — спросил я.

— Потом умер Дэн. Полтора года назад, перед самым Рождеством. Месяц поболел и умер. Так быстро... — Пауза. — Мы с Лайэмом только тогда поняли... Пока Дэн был жив, мы даже не подозревали, насколько мы зависим от него. Он был такой сильный... Он мог таскать тяжести... работать в саду...

Понимаете, Лайэму было восемьдесят шесть, мне восемьдесят восемь, а Дэн был помоложе, лет семидесяти. В юности он был кузнецом в Вексфорде. И веселый такой... Нам его ужасно не хватало.

Золотой свет, озарявший пионы в саду, угас, и яркие, полыхающие краски сменились оттенками серого в наступающих сумерках. Я слушал старуху с молодым голосом, рассказывавшую о темных днях своей жизни, и разгонял туман, окутывавший мою собственную.

— Мы думали найти кого-то другого, кто делал бы за нас ставки, продолжала она. — Но кому мы могли довериться? Где-то в прошлом году Лайэм попытался сделать это сам. Он обходил букмекерские конторы в таких городах, как Ипсвич и Колчестер, где его не знали. Но он был слишком стар, он так ужасно уставал... Ему пришлось бросить это дело, это было слишком тяжело. У нас были довольно приличные сбережения, и мы решили жить на них. А в этом году к нам пришел человек, о котором мы только слышали, но знакомы не были, и предложил продать методику Лайэма. Он попросил Лайэма записать все свои разработки, благодаря которым он выигрывает, и сказал, что купит эти записи.

— И вот эти-то записи и украл Крис Норвуд? — догадался я.

— Не совсем так, — вздохнула она. — Видите ли, Лайэму не было нужды записывать свою методику. Он ее записал много лет назад. Все было основано на статистических расчетах, довольно сложных. При необходимости он обновлял сведения. Ну и, конечно, добавлял новые скачки. Под конец, после многих лет работы, он мог делать ставки почти в тысяче скачек каждый год, с тридцатитрехпроцентной вероятностью выигрыша.

Она внезапно закашлялась. Ее худое белое личико сотрясалось от судорожных спазмов. Хрупкая рука протянулась к стакану, стоявшему на столе, и старушка отхлебнула несколько глотков желтоватой жидкости.

— Извините, — виновато сказал я. — Замучил я вас разговорами...

Она молча покачала головой, сделала еще несколько глотков, потом осторожно поставила стакан на место и сказала:

— Разговоры — это замечательно. Я рада, что вы здесь и есть с кем поговорить. Мне ведь почти не с кем разговаривать. Иногда целыми днями так и сидишь одна. Мне очень не хватает Лайэма, знаете ли. Мы ведь все время болтали. Это был ужасный человек, жить с ним было сплошное мучение. Одержимый, понимаете? Если уж ему что запало в голову, то он на полпути нипочем не остановится. Вот, все эти морские пейзажи — когда он ими увлекся, я чуть с ума не сошла. Он все покупал и покупал их... Но сейчас, когда его нет, посмотришь на них, и кажется, что он рядом. И теперь я бы с ними ни за что не рассталась.

— Так он, значит, умер не так давно? — спросил я.

— Первого марта, — ответила она.

Она помолчала, но не заплакала и вообще никак не проявила своего горя.

— Всего через несколько дней после того, как пришел мистер Гилберт.

Лайэм сидел вон там, — она указала на одно из синих кресел, единственное, у которого были потерты подлокотники и на высокой спинке виднелся след от головы, — а я пошла сделать чаю. По чашечке. Нам пить захотелось. А когда я вернулась, он уснул. — Она снова помолчала. — То есть это я сперва подумала, что он уснул.

— Мне очень жаль... — сказал я.

Она покачала головой.

— Это лучшая смерть, какую можно придумать. Я за него рада. Нам обоим было страшно думать, что придется умирать в больничной палате, среди всех этих трубок. Если мне повезет, и у меня тоже получится умереть так, как он, я буду очень рада. Это хорошая смерть, понимаете?

Да, я понимал ее. Хотя никогда раньше не думал о смерти как о желанной гостье, которую терпеливо ждут, надеясь, что она придет тихо, во сне.

— Если хотите выпить, — сказала она все тем же обыденным тоном, в буфете есть бутылка и рюмки.

— Да нет, мне еще домой ехать...

Она не стала настаивать.

— Быть может, вам рассказать о мистере Гилберте? Мистере Гарри Гилберте?

— Да, пожалуйста. Если я вас не утомил.

— Да нет, я же вам говорила. Поговорить — дело приятное.

Она призадумалась, склонив голову набок. Белые волосы окружали сморщенное личико пушистым ореолом.

— Он содержит залы для игры в лото, — сказала она, и в ее голосе впервые прорезалось нечто, напоминающее пренебрежение.

— А вы лото не одобряете?

— Это игра для лохов, — ответила она, пожав плечами. — Никакого искусства не требует.

— Но многим она нравится.

— Ну да, и они за это расплачиваются. Все равно как игроки на скачках. Выиграют пару раз и ловятся на это, но в конце концов проигрываются.

«Надо же, и тут то же самое! — подумал я, улыбаясь про себя. — Пренебрежение профессионала к любителю». Однако в мистере Гилберте не было ничего от любителя.

— На лото он разбогател, — продолжала старуха. — Однажды он приехал сюда, чтобы встретиться с Лайэмом: прикатил в «Роллс-Ройсе» и сказал, что собирается приобрести несколько букмекерских контор. И он хотел купить систему Лайэма, чтобы всегда быть на два корпуса впереди лохов.

— Вы что, считаете, что все игроки непременно лохи? — с любопытством спросил я.

— Так считает мистер Гилберт. Он холодный человек. Лайэм говорил, что все зависит от того, чего они хотят. Если игрок ищет острых ощущений, тогда он, конечно, лох, но, по крайней мере, он имеет за свои деньги то, чего хотел. А если он хочет заработать и при этом продолжает опираться на одну только интуицию, ну тогда он самый настоящий лох.

Она снова закашлялась, отхлебнула из стакана, слабо улыбнулась мне и продолжала:

— Мистер Гилберт предложил Лайэму кучу денег. Столько, что мы могли бы положить их в банк и до конца дней своих безбедно жить на проценты. Так что Лайэм согласился. Это было разумнее всего. Ну, для начала они, конечно, немного поторговались. Почти целую неделю перезванивались. Но в конце концов договорились. — Она помолчала. — Но мистер Гилберт не успел расплатиться и забрать бумаги. Лайэм умер. Мистер Гилберт позвонил мне, выразил сочувствие и спросил, остается ли сделка в силе. И я сказала, что да. Разумеется! Я была очень рада, что мне не придется беспокоиться о деньгах, понимаете?

Я кивнул.

— А потом, — продолжала она, на этот раз уже с гневом, — этот подонок Крис Норвуд украл бумаги из кабинета Лайэма! Труд всей его жизни!

Она дрожала всем телом. Я понял, что ее возмущает не столько потеря состояния, сколько сам факт пропажи этих бумаг.

— Мы оба были рады, что он ходит сюда, носит уголь, дрова, моет окна. Потом я начала подозревать, что он лазит в мою сумочку. Но я никогда не помню точно, сколько денег там было... а потом умер Лайэм.

Она умолкла, борясь с волнением, прижав хрупкую руку к своей узкой груди и крепко зажмурившись.

— Не надо! — сказал я, хотя отчаянно желал, чтобы она продолжала говорить.

— Нет-нет! — ответила она, снова открывая глаза. — Так вот, мистер Гилберт приехал забрать бумаги. Привез деньги наличными, все сразу. Он мне их показывал, в чемодане. Пачки банкнот. Он посоветовал никуда их не вкладывать, а тратить, чтобы не было проблем с налогами. Он сказал, что если мне понадобится, он даст еще, но там бы хватило на много лет при моем образе жизни. Мы пошли в кабинет Лайэма, а бумаг нет. Нигде. Пропали. Я еще накануне их нарочно приготовила, в большой папке. Их было так много... Куча страниц, исписанных тонким почерком Лайэма. Он так и не научился печатать на машинке. Всегда от руки писал. А в доме, кроме миссис Уркварт, был только Крис Норвуд. Только он.

— А кто такая миссис Уркварт? — спросил я.

— Что? А, миссис Уркварт? Она ко мне ходит убираться. То есть раньше ходила. Три раза в неделю. А теперь говорит, что не может. У нее, у бедняжки, какие-то проблемы с благотворительностью.

Я снова услышал слова Аккертона: «...И не заявила в благотворительной организации, что у нее имеются дополнительные доходы...»

— А Крис Норвуд жил в доме миссис Уркварт? — спросил я.

— Да-да. — Она нахмурилась. — А вы откуда знаете?

— Слышал от кого-то. — Я припомнил то, что сказал ей о себе в начале визита, и запоздало сообразил, что она на самом деле может и не знать о последних событиях. — Видите ли, Крис Норвуд... — медленно начал я.

— Так бы его и придушила!

— А ваша миссис Уркварт не рассказала вам, что... что произошло?

— Она позвонила в большой спешке. Сказала, что больше не придет.

Очень нервничала. Это было в субботу утром, на той неделе.

— И сказала только, что больше не придет?

— У нас в последнее время, после того, как Крис Норвуд украл бумаги Лайэма, отношения были довольно натянутые. Ссориться с ней я не хотела. Мне нужно было, чтобы она убиралась. Но с тех пор, как этот подонок нас обворовал, она держалась очень напряженно, почти грубо. Но ей были нужны деньги, а мне были нужны ее услуги, и она знала, что я не откажу ей от места.

Я посмотрел на улицу, на море пионов, где серые сумерки сменялись ночной темнотой. Стоит ли говорить ей, что произошло с Крисом Норвудом? Я решил ничего не рассказывать. Известие о смерти знакомого человека — это всегда потрясение, даже если ты его не любил. Пугать старушку, которая живет одна в большом доме, явно незачем.

— Вы газеты читаете? — спросил я. Она вскинул брови, озадаченная таким неожиданным вопросом, но ответила:

— Редко. Там шрифт очень мелкий. Глаза у меня хорошие, но я все же предпочитаю книги с крупным шрифтом. — Она указала на толстый том в красно-белом переплете, лежащий на столике. — Я теперь больше ничего не читаю.

— Она рассеянно оглядела темную комнату. — Даже о скачках. Я и о них больше не читаю. Только смотрю результаты по телевизору.

— Одни только результаты? А сами скачки?

— Лайэм говорил, что скачки смотрят только лохи. Он говорил, что надо смотреть на результаты и вносить их в статистику. Скачки я тоже смотрю, но результаты смотреть как-то привычнее.

Она протянула тонкую, как палочка, руку и включила настольную лампу.

Сад с пионами тут же исчез во тьме, и дальние углы комнаты затопило густой тенью.

Сама она при свете тоже переменилась. Заметнее стало, как она стара.

Свет безжалостно подчеркнул морщины, смягченные темнотой, и приковал живой ум к дряхлому-предряхлому телу.

Я посмотрел на худое, иссохшее личико, на огромные глаза, некогда, должно быть, бывшие красивыми, на седые распущенные волосы вдовы Лайэма О'Рорке и высказал предположение, что, если я отдам ей программы, она, возможно, еще сумеет продать содержащиеся в них сведения своему другу мистеру Гилберту.

— Да, — кивнула она, — мне это тоже пришло в голову, когда вы сказали, что они у вас есть. Я не очень поняла, что это такое. Я в компьютерах ничего не смыслю.

А ведь ее покойный супруг тоже был чем-то вроде компьютера...

— Это просто кассеты, — объяснил я. — Как те, что вставляют в магнитофон.

Она поразмыслила, опустив глаза. Потом сказала:

— А не согласитесь ли вы устроить это для меня? Я вам заплачу комиссионные. Видите ли, я в делах разбираюсь куда хуже Лайэма. И, боюсь, у меня просто нет сил торговаться.

— А мистер Гилберт заплатит, как договаривались?

Она задумчиво покачала головой:

— Даже и не знаю. Договаривались-то они три месяца назад, и вместо бумаг у меня теперь что-то другое. Я даже не знаю. Я боюсь, как бы он меня не надул. Но вы-то разбираетесь в этих кассетах или что у вас там. Вам с ним проще будет говорить, чем мне.

Она слабо улыбнулась.

— Я вам хорошо заплачу, молодой человек. Десять процентов.

Я чуть-чуть поразмыслил и согласился. Она дала мне адрес и телефон Гарри Гилберта. А я пообещал, что когда все устрою, ей сообщить.

— Вы мне настолько доверяете? — спросил я.

— Ну, если вы меня обворуете, я буду не беднее, чем сейчас.

Она проводила меня до парадной двери, загороженной кустом сирени, я пожал ее худенькую лапку и уехал.

Красное море расступилось пред Моисеем, и он пошел посуху.

### Глава 7

В четверг я сонно слонялся по школе: всю ночь проверял тетради пятых классов и не выспался. У них, как и у Вильяма, тоже были впереди решающие экзамены. Я обнаружил, что одно из самых моих неудобных свойств — это проклятая добросовестность по отношению к детям.

Тед Питтс не явился. Когда я напрямую спросил Дженкинса, тот кисло ответил, что у Питтса ларингит и что это очень некстати, потому что из-за него полетело все расписание отделения математики.

— А когда он будет?

Дженкинс криво усмехнулся — не то чтобы у него были для этого какие-то причины, а просто по укоренившейся привычке.

— Мне звонила его жена, — сказал он. — Питтс потерял голос. Когда голос к нему вернется, тогда и будет.

— А не могли бы вы дать мне его телефон?

— У него нет телефона! — обвиняющим тоном сообщил Дженкинс. — Он говорит, что не может себе этого позволить.

— А его адрес?

— Спросите у секретаря, — ответил Дженкинс. — Вы что думаете, я должен наизусть помнить адреса всех моих помощников?

Я зашел к секретарю во время утренней перемены, но его на месте не оказалось, и два последних урока перед ленчем (пятый "В", магнитные свойства; четвертый "Е", электричество) я размышлял о том, что, если я сегодня же не отправлю кассеты в Кембридж, они к субботе там не будут; а если они не будут на Кембриджском почтамте к субботе, мне следует ожидать нового и значительно более неприятного визита того парня с «Вальтером».

Во время обеденного перерыва об обеде я думал в последнюю очередь.

Вместо этого я вышел из школы, дошел до ближайшего магазинчика и купил три чистые шестидесятиминутные кассеты. Не таких хороших, как требовал Тед Питтс, но для моих намерений вполне годятся. Потом я разыскал одного из коллег Теда Питтса и попросил помочь с компьютером.

— Ну, — нерешительно сказал он, — если это только на десять минут, тогда ладно. Зайдите ко мне после уроков. И Дженкинсу не говорите, идет?

— Ни за что на свете!

Он рассмеялся, а я поспешно бросился к телефону-автомату, что висел у выхода, и позвонил в полицейский участок города Ньюмаркета (предварительно узнав телефон через справочную) и попросил соединить меня с тем, кто занимается расследованием убийства Криса Норвуда.

Мне сообщили, что убийством Криса Норвуда занимается начальник сыскного отдела, старший офицер Айрстон, и что его сейчас нет. Быть может, я соглашусь побеседовать с детективом сержантом Смитом? Я сказал, что, наверно, соглашусь, и после нескольких щелчков и пауз меня уютным суффолкским говорком спросили, что мне угодно.

Я еще раз мысленно повторил то, что собирался сказать, но все равно начать было трудно. Я осторожно сказал:

— Возможно, я кое-что знаю о причинах убийства Криса Норвуда и примерно предполагаю, кто мог это сделать. Но вполне возможно, что я ошибаюсь.

Дело в том, что...

— Ваше имя, сэр? — перебил меня сержант Смит. — Адрес? Мы можем вас там найти, сэр? В какое время? Старший офицер Айрстон свяжется с вами, сэр. Благодарим за звонок.

Я повесил трубку. То ли он действительно так заинтересовался тем, что я сказал, то ли это стандартный ответ, рассчитанный на любого психа, который звонит в полицию со своей излюбленной теорией. Так или иначе, времени у меня осталось ровно на то, чтобы успеть перехватить последний гамбургер в школьном буфете и вернуться в класс ровно к звонку.

В четыре меня задержала Луиза своими очередными претензиями: все приборы остались на партах — вот Мартин никогда бы такого не допустил! Я рысцой промчался по коридорам, где мальчикам бегать не разрешалось, и слетел по лестнице, держась обеими руками за перила и едва касаясь ногами ступеней — трюк, которому я выучился в далекой юности. Я очень боялся, что коллега Теда Питтса устанет ждать и уйдет домой.

К моему великому облегчению, он не ушел. Он сидел перед знакомым экраном и стрелял по маленьким беспорядочно движущимся мишеням с рвением первоклассника.

— Что это за игра? — спросил я. — «Стар-страйк». Хотите попробовать?

— Она ваша?

— Это Тед составил для ребятишек.

— Она в «Бейсике»? — спросил я.

— Конечно. «Бейсик», графика и специальные символы.

— А можно ее просмотреть?

Он напечатал «LIST», и по экрану бесконечными рядами строчек побежала программа Теда Питтса.

— Вот, — сказал коллега Теда.

Я посмотрел на застывший на экране хвост программы:

"410 RESET (RX, RY): RX=RX-RA: RY=RY-8 420 IF RY2 SET (RX, RY): GOTO 200 430 IF ABS (1*8-RX)4 THEN 150 460 FOR 0=l TO 6: PRINT @64+4* Vv, "

Для меня это был темный лес. Для Теда Питтса это, должно быть, звучало как поэма. Его коллеге я сказал:

— Я хотел попросить вас записать что-нибудь — все равно что — на эти кассеты. — Я протянул ему кассеты. — Так, чтобы на них был компьютерный шум и программа, которую можно просмотреть. Мне это нужно для... мнэ-э... для демонстрации возможностей компьютера.

Он не стал вдаваться в подробности.

— Как вы думаете, — спросил я, — Тед не будет возражать, если я воспользуюсь его игрой?

Он пожал плечами.

— Да нет, не думаю. Он ее сам записывал для некоторых мальчиков. Он из нее тайны не делает. Он взял у меня кассеты.

— По одному разу на каждой стороне?

— Нет. По несколько раз на каждую сторону.

Глаза у него расширились.

— О господи! Зачем?

— Гм... — я лихорадочно придумывал ответ. — Ну, чтобы продемонстрировать поиск по именам файлов.

— А-а. Ладно. — Он посмотрел на часы. — Я бы вам разрешил это сделать самому, но Дженкинс во что бы то ни стало требует, чтобы кто-то из математиков перед концом рабочего дня проверял, выключен ли компьютер, и сдавал ключ в учительскую. А надолго задерживаться я не могу.

Однако он любезно вставил первую кассету в магнитофон, напечатал "CSAVE "А"" и нажал «ENTER». Когда экран сообщил «Готово», он напечатал "CSAVE "В"", а потом "CSAVE "С"" и так далее, пока вся первая сторона не оказалась заполнена игрой «Стар-страйк».

— Это же займет целую вечность! — пробурчал он. — А может, вы сделаете только по одной стороне на каждой кассете? — спросил я.

— Ладно.

Он заполнил первую сторону второй кассеты и примерно полстороны третьей и наконец не выдержал:

— Слушайте, Джонатан, хватит, наверно? Вы говорили — минут десять, а мы тут сидим почти целый час!

— Вы настоящий друг!

— Не беспокойтесь, я вас попрошу отдежурить за себя.

Я взял кассеты и кивнул. Просить кого-то отдежурить за себя в школе было распространенным способом освободить себе день. И это служило расхожей монетой, которой мы расплачивались друг с другом за услуги.

— Спасибо большое, — сказал я.

— Пожалуйста.

Он принялся готовить компьютер ко сну, а я унес кассеты, упаковал их в мягкий конверт и отправил в Кембридж, надписав на каждой стороне, заполненной программами: «Начало здесь».

Поскольку вечером было родительское собрание, я сходил в паб, съел пирог со свининой и выпил пива, потом проверил тетради, сидя в учительской, а с восьми до десяти в составе всего педагогического коллектива (не явившихся на подобные мероприятия карали довольно сурово) поубеждал родителей всех четвертых классов, что их юные чудовища успевают вполне прилично. Родителя Поля Аркади, того, что был с яблоком на голове, спросили, выйдет ли из их сына ученый-исследователь. Я уклончиво ответил, что он со своим умом и способностями далеко пойдет, на что мне было сказано: «Он очень любит ваши уроки». Это было приятным разнообразием после другого папаши, который воинственно заявил мне, что его сын на моих уроках только даром тратит время.

Успокаивать, соглашаться, советовать, улыбаться; и, в первую очередь, показать родителям, что их ребенок тебе не безразличен. Наверно, такие собрания — хорошее дело; но после долгого рабочего дня они ужасно изматывают.

Я приехал домой с твердым намерением немедленно плюхнуться в кровать, но дом встретил меня отчаянным трезвоном телефона.

— Где ты был? — раздраженно вопросила Сара.

— На родительском собрании.

— А я звонила-звонила... И вчера тоже.

— Извини.

Но она осталась неумолима:

— Ты не забываешь поливать мои цветы?

«О, черт!» — подумал я.

— Извини, забыл.

— Ты такой небрежный!

— Да. Прости, пожалуйста.

— Полей их сейчас. На завтра не откладывай!

— Как Донна? — спросил я из вежливости.

— В депрессии, — коротко и резко ответила Сара. — Постарайся не забыть про традесканцию в третьей спальне.

Я положил трубку и подумал, что решительно не желаю, чтобы она возвращалась. Это была неприятная угнетающая мысль. Ведь когда-то я ее так любил! Я был готов умереть за нее на самом деле! Я впервые всерьез подумал о разводе и не испытал ни сожаления, ни чувства вины, а одно лишь облегчение.

В восемь утра, когда я варил себе кофе и жарил тосты, снова зазвонил телефон. На этот раз это была полиция. Голос с лондонским произношением, очень вежливый.

— Сэр, у вас была какая-то теория относительно Криса Норвуда.

— Ну, это, собственно, не теория. Это... как бы совпадение. — У меня было время подготовить свою речь заранее и выделить то, что необходимо сообщить. — Кристофер Норвуд поручил моему другу, Питеру Кейтли, написать компьютерные программы. Питер Кейтли написал их и записал на магнитофонные кассеты, которые отдал мне. В прошлую субботу ко мне явились двое людей с пистолетом и потребовали кассеты. Они угрожали прострелить мой телевизор и лодыжки, если я их не отдам. Вам это ничего не напоминает?

Пауза. Потом тот же голос сказал:

— Минуточку, сэр.

Я успел выпить полчашки кофе, пока наконец со мной заговорил другой голос — басовитый, более медлительный и не такой церемонный. Он попросил меня повторить то, что я сказал инспектору.

— Хм, — сказал он, когда я умолк. — Наверно, мне стоит с вами встретиться. Где вы живете?

Я сказал, что мне нужно в школу, и он согласился, что от школы никуда не денешься. Он обещал приехать в мой дом в Туикенеме в половине пятого.

И вот он явился — не в сверкающей мигалками машине с полицейской эмблемой, а в четырехдверном гоночном седане. Когда я подъехал, он уже вылез из машины. Он мне сразу понравился: коренастый человек с резкими чертами моложавого, но не молодого лица, с черными волосами, припорошенными сединой, прямым взглядом светло-карих глаз и скептически поджатыми губами. Я подумал, что такой человек на пустяки тратить время не станет.

— Мистер Дерри?

— Да.

— Старший офицер, начальник сыскного отдела Айрстон. — Он распахнул бумажник и показал мне свое удостоверение. — Детектив Робсон, — он указал на другого человека, вылезавшего из машины. Оба они были одеты в штатское: серые брюки и спортивные куртки. — Мы можем пройти в дом, сэр?

— Конечно, — и я повел их по дорожке. — Хотите кофе? Или чаю?

Оба покачали головой, и Айрстон сразу взял быка за рога. Похоже, то, что я успел им сообщить, всерьез их заинтересовало. Мой рассказ о том, что я узнал во время своего путешествия на «Кухню богов» и к миссис О'Рорке, был встречен с большим энтузиазмом. Айрстон задавал много вопросов. Спросил он и о том, как мне удалось убедить своих визитеров удалиться ни с чем. Я беспечно ответил:

— Кассет у меня нет, я их одолжил приятелю. Я сказал, что, как только получу их, сразу перешлю им по почте, и, на мое счастье, они согласились.

Он вскинул брови, но ничего не сказал. Наверно, решил, что мне просто повезло.

— И вы понятия не имеете, что это были за люди? — спросил он.

— Нет.

— Ну, марку пистолета вы вряд ли запомнили... — безнадежно сказал он.

Я помедлил, потом ответил:

— По-моему, это был «Вальтер» 0,22. Я такой уже видел раньше.

— Вы уверены? — жадно переспросил он.

— Практически да.

Он поразмыслил.

— Нам хотелось бы пригласить вас в местный полицейский участок, чтобы проверить, не узнаете ли вы кого-то на фотографиях.

— Пожалуйста, — согласился я. — Но вы их и сами сможете увидеть, если вам повезет.

— Что вы имеете в виду?

— Я действительно послал им кассеты, но сделал это только вчера. Они должны их забрать на главном почтамте в Кембридже. Возможно, завтра они там появятся.

— Это очень кстати. — Он сказал это без особого воодушевления, но тщательно все записал. — Что-нибудь еще?

— Это не те кассеты, которые им нужны. Те кассеты я еще не получил.

Я послал им другие кассеты, с компьютерной игрой.

Он поджал губы.

— Это было не очень разумно.

— Но настоящие кассеты принадлежат миссис О'Рорке. А пока эти люди думают, что кассеты те, что им нужны, они не вломятся ко мне с пистолетом.

— А сколько времени им понадобится, чтобы это выяснить?

— Не знаю. Но если это те же двое, которые угрожали Питеру, времени им может потребоваться довольно много. Он сказал, что они вроде бы плохо разбираются в компьютерах.

— Питер Кейтли сказал вам, что эти двое побывали у него вечером в пятницу, — принялся рассуждать вслух Айрстон. — Так?

Я кивнул.

— Кристофер Норвуд был убит утром в пятницу. Через восемь с половиной дней. — Он потер подбородок. — Но надеяться на то, что у них снова уйдет восемь дней на то, чтобы обнаружить, что их надули, было бы неразумно.

— Я всегда могу поклясться, что это именно те кассеты, которые дал мне Питер.

— Но не думаю, что на этот раз они вам поверят, — решительно ответил он. Он помолчал. — Дознание по делу Питера Кейтли назначено на сегодня, так?

Я кивнул.

— Мы связались с полицией Нориджа. Нет никаких причин предполагать, что гибель вашего друга была неслучайной. Вы ведь думали об этом?

— Да, думал.

— Не беспокойтесь. Инспектор страховой компании в своем докладе пишет, что взрыв был типичный. Никаких следов поджога, динамита или другой взрывчатки не обнаружено. Просто рассеянность и чудовищное невезение.

Я отвел взгляд.

— Ваши люди с пистолетом этого сделать не могли, — сказал он.

Я подумал, что он, возможно, просто пытается усыпить кипящую во мне ненависть, чтобы мои показания были более объективными. Но на самом деле он по-своему старался меня успокоить, и я был благодарен ему за это.

— Если бы Питер не погиб, — сказал я, поднимая глаза, — они могли бы вернуться к нему, когда обнаружили, что он отдал им бесполезный хлам.

— Вот именно, — сухо сказал Айрстон. — Нет ли у вас друзей, у кого вы могли бы пожить недельку-другую?

В субботу утром, побуждаемый, увы, обещанными миссис О'Рорке десятью процентами комиссионных, я отправился в Уэлин-Гарден-Сити, чтобы предложить ее кассеты мистеру Гарри Гилберту.

Не то чтобы эти кассеты у меня были — они по-прежнему покоились у Теда Питтса, страдающего ларингитом, но я, по крайней мере, знал, что они существуют, знал, что на них записано, и полагал, что для начала этого будет довольно.

От Туикенема до Уэлина по прямой миль двадцать, но на самом деле дорога куда длиннее и к тому же весьма утомительна: приходится долго ехать по Северной Кольцевой, а потом еще петлять по узким улочкам. Но сам городок оказался зеленым и ухоженным — не город, а мечта архитектора. Дом Гилберта стоял в богатом тупичке. Похоже, лото навсегда изгнало бедность от его дверей. Двери были сделаны в стиле короля Георга, с двумя колоннами и узкими окошками по бокам. Красно-белый дом, сверкающий окнами, на зеленом ковре газона. Я нажал блестящую медную кнопку звонка и подумал, как неудачно выйдет, если окажется, что обитателей этого игрушечного домика не окажется дома. Однако мистер Гилберт оказался дома. На звонок он открыл дверь и сказал, что, если мне что-то нужно, мне придется прийти позже, потому что он уходит играть в гольф. За дверью стояли наготове клюшки и тележка, на которой их возят, а грузное тело мистера Гилберта было подобающим образом облачено в клетчатые брюки, рубашку с расстегнутым воротом и спортивную куртку.

— Это по поводу системы Лайэма О'Рорке, — сказал я.

— Что-о?! — воскликнул он.

— Я приехал по просьбе миссис О'Рорке. Она просила передать, что ей, возможно, все же удастся продать вам эту систему.

Он взглянул на часы. Ему было на вид лет пятьдесят, наружность самая непримечательная: скорее мелкий чиновник, чем продавец фальшивых надежд.

— Входите, — сказал он. — Сюда.

Он разговаривал деловитым, напористым тоном, который действительно больше приличествовал игорному залу, чем, скажем, престижному колледжу. Он провел меня в неожиданно просто и рационально обставленную комнату: письменный стол, пишущая машинка, на стенах — карты, утыканные разноцветными флажками, два вращающихся стула, поднос с напитками и пять телефонов.

— У вас пятнадцать минут, — сказал он. — Так что давайте сразу к делу.

Он не сел сам и не предложил сесть мне. Это была не столько невежливость, сколько равнодушие. Я понял, что имела в виду миссис О'Рорке, когда говорила, что он человек холодный. Он не пытался скрыть скелет своих мыслей под тряпками приличий. «Учитель из него вышел бы никудышный», — подумал я.

— Записи Лайэма О'Рорке были украдены, — начал я.

— Это я знаю, — нетерпеливо перебил он. — Так что, они нашлись?

— Записи пропали. Но нашлись составленные по ним компьютерные программы.

Он нахмурился.

— У миссис О'Рорке есть эти программы?

— Они есть у меня. Но я выступаю от ее имени. Я хочу предложить их вам.

— А кто вы такой?

Я пожал плечами.

— Джонатан Дерри. Можете позвонить ей и проверить, если хотите, — я указал на ряд телефонов. — Она за меня поручится.

— А эти программы, они у вас с собой?

— Нет, — сказал я. — Я подумал, что нам сперва следует договориться.

— Гм-м.

Лицо его оставалось бесстрастным, но чувствовалось, что он лихорадочно размышляет и никак не может решиться.

— Я не стану предлагать вам приобрести их не глядя, — сказал я. Но могу вас заверить, что они работают.

Это не произвело никакого видимого эффекта. Внутренняя борьба продолжалась; и разрешил ее не Гилберт и не я, а прибытие третьего лица.

Снаружи хлопнула дверь машины, и из прихожей послышались шаги. Гилберт вскинул голову, прислушиваясь, и из-за приоткрытой двери окликнули:

— Пап!

— Я тут, — сказал Гилберт.

И вошел сын Гилберта. Сын Гилберта, который являлся в мой дом с пистолетом.

Я застыл от изумления, и мои чувства, должно быть, отразились у меня на лице. Впрочем, и сын Гилберта был изумлен не меньше моего. Я взглянул на его отца, и только сейчас сообразил, что он в точности соответствует тому описанию человека, явившегося в дом Питера за кассетами, которое дала мне Сара: средних лет, обыкновенный, довольно толстый. Того самого человека, которому Сара сказала, что кассеты у ее мужа.

У меня перехватило дыхание, словно меня ударили под дых. Знать, чего не стоит делать...

Я ведь чувствовал, что незнание опасно! Но так и не выяснил того, что следовало знать. Знай я одну-единственную мелочь, я бы нипочем сюда не явился. Но кто же мог знать, что у мистера Лотто Гилберта может быть сын-громила с итальянской рожей? Нет, не стоило мне преследовать Моисея...

— Это мой сын, Анджело, — представил Гилберт. Анджело инстинктивно дернул правой рукой в сторону левой подмышки — хотел схватиться за пистолет. Но на нем была свободная замшевая куртка и джинсы, и он был без оружия. «Благодарю тебя, господи, за маленький подарок», — подумал я.

В левой руке у него был тот самый пакет, который я отправил в Кембридж. Пакет был вскрыт, и Анджело бережно придерживал его дыркой вверх, чтобы кассеты не вывалились.

Дар речи вернулся к нему раньше, чем ко мне. Вместе с наглостью и злобой.

— Чего этот лох сюда приперся? — поинтересовался он.

— Он пришел, чтобы продать компьютерные кассеты.

Анджело расхохотался.

— Я же тебе говорил, что получу их даром! Этот лох мне их сам прислал. Я же говорил, что он их пришлет! — Он насмешливо помахал пакетом. Ты выжил из ума, когда предложил этой ирландской ведьме кучу денег! Лучше бы ты разрешил мне вытряхнуть из нее эти бумажонки в тот же день, как помер ее старик. У тебя, папаша, мозгов маловато. Тебе надо было рассказать мне все с самого начала, а не тогда, когда дело уже запуталось.

Вел он себя, словно молодой бык, нападающий на старого. Он явно бунтовал против отца, и бунт зашел уже слишком далеко. Парень самоутверждался.

И, как я заподозрил, представление это разыгрывалось отчасти и для меня тоже. Он желал показать мне, что, хотя в прошлый раз одержал верх я, все равно он меня круче.

— Как сюда попал этот недоносок? — осведомился он.

Гилберт то ли не обращал внимания на его хамский тон, то ли мирился с ним.

— Его прислала миссис О'Рорке, — ответил он. Ни тому, ни другому не пришло в голову задать мне весьма неприятный вопрос, откуда я знаю миссис О'Рорке. Если бы они до этого додумались, я бы за свою шкуру дорого не дал.

Я счел, что в данном конкретном случае безопаснее как раз ничего не знать, и благоразумно решил не подавать виду, что я осведомлен о существовании и смерти Криса Норвуда.

— А откуда у него кассеты на продажу, — коварно поинтересовался Анджело, — если он уже отослал их мне?

Глаза Гилберта сузились, шея напряглась, и я увидел, что старый бык, которому бросает вызов Анджело, все еще крепок и хорошо охраняет свою территорию.

— Н-ну? — обратился он ко мне. Анджело ждал. В его глазах и на лице отражалось нарастающее пьянящее торжество, и это пугающее отсутствие всяких внутренних тормозов, подмеченное мною еще в прошлый раз. Я подумал, что опаснее всего именно эта его бесшабашность.

— Я отправил копии, — сказал я, указывая на пакет у него в руке. Это копии.

— Копии? — Анджело на миг призадумался.

Потом с подозрением спросил:

— А почему ты отправил копии?

— Потому что оригиналы принадлежат миссис О'Рорке. Они не мои, и отдать их вам я не мог. Но я не хотел, чтобы вы с вашим приятелем снова заявились ко мне и принялись размахивать оружием, поэтому копии я послал вам.

Я не предполагал, что увижу вас еще раз. Я просто хотел от вас избавиться.

Я не знал, что вы — сын мистера Гилберта.

— Оружием? — резко переспросил Гилберт. — Каким оружием?!

— Пистолетом.

— Анджело! — теперь в голосе Гилберта явственно звучал гнев. — Я запретил тебе — запретил, слышишь! — брать с собой этот пистолет. Я тебя посылал попросить эти кассеты. По-про-сить! Или купить.

— Пригрозить дешевле, — ответил Анджело. — И я больше не ребенок.

В гробу я видал твои запреты.

Они уставились друг на друга, не скрывая взаимной ненависти.

— Пистолет — для самозащиты, — подчеркнуто произнес Гилберт. — И он принадлежит мне. Не смей угрожать им людям! И вообще не смей выносить его из дома. Не забывай, ты все еще живешь за мой счет, и, пока ты работаешь на меня и живешь в этом доме, ты должен делать то, что я говорю. Забудь об этой пушке, понял?

«Господи Иисусе! — подумал я. — Он еще не знает про Криса Норвуда!»

— Ты сам научил меня стрелять! — вызывающе сказал Анджело.

— Это же было для развлечения! — ответил Гилберт, не подозревая, что его сын предпочитает развлекаться охотой на живых людей.

Я прервал конфликт отцов и детей и сказал Гилберту:

— Ну вот, кассеты у вас. Так вы заплатите миссис О'Рорке?

— Папаша, не дури! — вмешался Анджело. Я не обратил на него внимания. Я обращался к его отцу:

— Вы уже готовы были проявить щедрость. Так проявите же ее!

На самом деле я на это не рассчитывал. Я просто хотел его отвлечь, заставить думать о чем-то обыденном, чтобы не дать ему задуматься.

— Не слушай его! — сказал Анджело. — Он же лох!

На лице Гилберта отразились слова его сына. Он смерил меня взглядом с тем же видом внутреннего превосходства, уверенности, что все вокруг дураки, кроме него.

«Ну, — подумал я, — если Гилберт так считает, неудивительно, что Анджело вырос таким же, как он. Папочкин пример». В школе я часто узнавал отца по поведению сына.

Я пожал плечами. Я дал им понять, что побежден и что сила на их стороне. Больше всего мне хотелось выбраться из дома, прежде чем они сопоставят все, что им известно, и поймут, что я представляю собой живую, реальную угрозу свободе Анджело. Я не знал, захочет ли Гилберт помешать своему сыну, если Анджело пожелает убить меня, — и сможет ли он ему помешать. А за домом простираются тихие сады Уэлин-Гарден-Сити...

— Миссис О'Рорке ждет меня, — сказал я. — Она хочет знать, чего я добился.

— Скажи ей, что дело не пойдет, — ответил Анджело. Гилберт кивнул.

Я осторожно обошел Анджело и направился к двери, приняв приличествующий случаю робкий вид. Анджело смотрел мне вслед с уничтожающей усмешкой.

— Ну, я пойду... — проблеял я. Я стремительно прошагал через прихожую, мимо ожидающих своего хозяина клюшек для гольфа и вышел в открытую дверь. Последним, что я видел, был Гилберт, скрестивший рога с молодым противником, который в один прекрасный день его повергнет.

Я вспотел. Вытер ладони о брюки, торопливо открыл дверцу машины, взялся слегка дрожащей рукой за ключ зажигания и завел мотор. Если бы они не перегрызлись... Выезжая с дорожки на мостовую тупичка, я увидел, что оба вышли на порог и смотрят мне вслед. Во рту у меня здорово пересохло. Я все ждал, что Анджело вскочит в свою машину и бросится в погоню.

У меня еще никогда так не колотилось сердце. Наверно, до сих пор мне никогда не бывало по-настоящему страшно. И я никак не мог унять этот страх.

Меня трясло, я ерзал на сиденье, мне было трудно дышать и слегка подташнивало. Нервная реакция.

### Глава 8

Где-то между Уэлином и Туикенемом я заехал на стоянку и остановился, чтобы подумать, куда ехать теперь, Можно поехать домой, забрать винтовки и отправиться в Бисли. Я взглянул на свои руки. Да нет, в нынешнем своем состоянии я и в слона не попаду.

Не стоит и патроны тратить.

Гилбертам скорее всего понадобится немало времени, чтобы обнаружить, что у них на кассетах не программы для скачек, а «Старстрайк», но они быстро сообразят, что до тех пор, пока оригиналы кассет у меня, они не являются единственными владельцами системы Лайэма О'Рорке. Так что мне нужно куда-то скрыться, чтобы они меня не нашли, когда явятся искать. Я подумал о том, как жаль, что у нас с Сарой так мало друзей.

Я перешел через дорогу к телефону-автомату и позвонил Вильяму на ферму.

— Да, Джонатан, конечно, — ответила миссис Поттер. — Разумеется, приезжайте. Только Вильям уехал. Ему надоело, что здесь нет стоящих лошадей, он собрал вещи и сегодня утром уехал в Ламборн. Он сказал, что у него там есть приятель и что завтра вечером он прямо оттуда поедет в школу.

— С ним все в порядке? — спросил я.

— Он такой энергичный! Но совсем ничего не ест. Говорит, что боится растолстеть, потому что тогда его не возьмут в жокеи.

Я вздохнул.

— Спасибо.

— Я рада, что он приезжает, — сказала она. — Такой забавный мальчик!

Я повесил трубку, посчитал, сколько монет у меня осталось, и, проникшись гражданским духом, решил истратить их на разговор с ньюмаркетской полицией.

— Офицера Айрстона нет на месте, — ответили мне. — Хотите что-нибудь передать?

Я поколебался, но в конце концов сказал только:

— Передайте, что звонил Джонатан Дерри. Я знаю нужное ему имя. Я позвоню ему позже.

— Спасибо, сэр.

Я вернулся в машину, взглянул на клочок бумаги, лежавший у меня в бумажнике, и поехал в Норхольт, навестить Теда Питтса, зная, что он скорее всего будет рад меня видеть. Когда я наконец отловил школьного секретаря, он весьма неохотно выдал мне требуемую информацию, сказав, что адреса учителей держатся в строжайшей тайне, чтобы их не донимали чересчур ретивые родители. А Тед Питтс, сказал секретарь, особенно просил не сообщать никому его адреса.

— Но ведь я же не родитель!

— Ну, да, но...

Мне пришлось долго уговаривать секретаря, но в конце концов адрес мне дали. Добравшись туда, я понял, почему Тед держал его в тайне: он жил в передвижном доме на автостоянке. Домик был чистенький и ухоженный, но явно не во вкусе честолюбивых представителей родительского комитета.

Жена Теда, которая открыла мне на стук, удивилась, но обрадовалась.

Такая же серьезная, как Тед, маленькая, с блестящими глазами. Она иногда появлялась на школьных футбольных матчах, где Тед неизменно бывал судьей. Я попытался вспомнить, как ее зовут. Вроде бы Джейн но я не был уверен и потому просто улыбнулся ей.

— Как Тед? — спросил я.

— Уже лучше. Голос потихоньку восстанавливается. — Она открыла дверь пошире. — Он наверняка будет рад вас видеть, так что заходите, пожалуйста. — Она махнула рукой внутрь домика и добавила:

— Только у нас немного не прибрано. Мы, знаете ли, гостей не ждали...

— Ну, если вам неудобно, я мог бы и не...

— Нет-нет. Тед захочет вас видеть.

Я шагнул в прихожую и понял, что она имела в виду. Повсюду вперемешку валялись книги, газеты, тряпки, игрушки — нормальный бардак большой семьи, сосредоточенной на очень маленьком пространстве.

Тед сидел на диване в крохотной гостиной со своими тремя дочками и смотрел, как они играют на полу. Увидев меня, он от удивления вскочил и раскрыл рот, но сумел издать только невнятное сипение.

— Молчите-молчите, — сказал я. — Я просто приехал посмотреть, как вы тут.

Разумеется, о том, чтобы попроситься здесь пожить, и думать было нечего.

— Мне уже лучше, — произнес Тед довольно разборчиво, но полушепотом и жестом пригласил меня сесть. Его жена предложила мне кофе, и я с благодарностью согласился. Детишки подрались, и Тед бережно потыкал их носком ноги.

— Джейн их скоро уложит, — прохрипел он. — Я, похоже, некстати...

Он энергично замотал головой.

— Я рад, что вы пришли.

Он указал на полку, идущую вдоль стены под самым потолком.

— Я купил вам кассеты. Они там, вместе с оригиналами. А то дети все хватают... А переписать их я еще не успел. Извините.

Он потер горло, словно это могло помочь, и поморщился.

— Не разговаривайте, — сказал я и передал то, что Вильям говорил о каталогах. Он выслушал внимательно, но без особого интереса, словно это было ему уже не нужно.

Вернулась Джейн с одной чашкой кофе и протянула ее мне. Она предложила сахару. Я покачал головой и отхлебнул жидкости, которая была темно-коричневого цвета, но на вкус оказалась очень слабой.

— Не знаете ли вы, где можно переночевать пару ночей? — спросил я, скорее затем, чтобы поддержать беседу. — Только чтобы не очень дорого. В смысле, не в отеле. — Я криво улыбнулся. — Я на этой неделе так много потратил на бензин и все прочее, что у меня сейчас туго с финансами.

— Конец месяца, — кивнул Тед. — Вечно та же самая история.

— А у вас дома? — спросила Джейн. — Тед же говорил, что у вас дом есть.

— Э-э... мне-э... хм... Видите ли, я поссорился с Сарой.

Подходящая полуправда пришла мне на ум очень кстати. Они сочувственно и понимающе поохали и поцокали языком, и Тед покачал головой, жалея, что ничем помочь не может.

— Не знаю я такого места, — сказал он. Джейн стояла выпрямившись, прижав руки к телу и сцепив пальцы на животе.

— Да оставайтесь здесь, на диване, — сказала она. Тед, похоже, ужасно удивился, но его жена напряженным тоном спросила:

— Вы нам заплатите?

— Джейн! — отчаянно просипел Тед, но я кивнул.

— Вперед? — настойчиво спросила она, и я снова кивнул. Я дал ей пару бумажек из тех, что взял в банке, и спросил, достаточно ли этого. Она вспыхнула, сказала: «Да», поспешно подхватила девочек и утащила их на улицу. Тед окончательно растерялся, и смутился, и принялся неуклюже извиняться сиплым шепотом:

— Месяц был тяжелый... плату за место подняли... а потом еще пришлось покупать новые шины и платить за права... Без машины мне нельзя, а машина разваливается... Я так измучился...

— Не надо, Тед, — сказал я. — Я знаю, что такое сидеть без денег.

Не так, чтобы совсем есть было нечего, но все-таки бывало.

Он слабо улыбнулся.

— До описи имущества у нас пока не доходило... Но эту неделю мы жили в основном на одном хлебе. Вас это действительно устроит?

— Вполне.

И я остался у Питтса. Смотрел телевизор, строил для детей башни из ярких кирпичиков, поужинал яичницей, приготовленной из яиц, купленных на мои деньги, потом вышел с Тедом выпить кружку пива.

Много говорить ему, конечно, не стоило, но, пока мы потягивали пиво, я успел кое-что о нем узнать. Они с Джейн познакомились летом на турбазе в Озерной области и поженились, когда он еще не окончил колледж, потому что на подходе была старшая из девочек. Он говорил, что они счастливы, только вот на дом отложить никак не удается. Им еще повезло, что у них есть этот фургон. В рассрочку купили, разумеется. На каникулах он сидит с детьми, а Джейн устраивается на временную работу секретарем. Лишний доход в семью. И для Джейн так лучше. А он каждый год на неделю уходит в поход в одиночку. С рюкзаком, с палаткой. Куда-нибудь в горы, в Шотландию или в Уэльс. Он робко глянул на меня из-за своих очков в черной оправе.

— Это позволяет расслабиться. Не дает свихнуться.

«Да, — с уважением подумал я, — не всякий сам себе психотерапевт!»

Когда мы вернулись, в домике было прибрано, дети спали. Тед сказал, что шуметь нельзя ни в коем случае: они очень легко просыпаются. Все три девочки, похоже, спали в большой спальне, а родители в маленькой. Меня ждала подушка, чистая простыня и дорожный плед. Диван был коротковат, но зато очень мягкий.

Уже засыпая, я вспомнил, что так и не перезвонил Айрстону. Но беспокоиться было уже поздно. «Ничего, — подумал я, зевая, — завтра позвоню».

Утром я позвонил Айрстону из телефона-автомата вблизи скверика, куда мы с Тедом повели девочек качаться на качелях.

Айрстона, как водится, не было. Я спросил, бывает ли он вообще когда-нибудь. Суровый голос ответил мне, что старший офицер Айрстон отлучился по делу и что я могу оставить ему сообщение. Я упрямо ответил, что сообщения я оставлять не буду, что мне нужно поговорить с Айрстоном лично. Мне сказали, что, если я оставлю телефон, он мне перезвонит. «Не пойдет, — подумал я, — у Теда Питтса нет телефона».

— Скажите, — спросил я, — во сколько мне нужно позвонить завтра, чтобы наверняка застать его на месте? В девять? В десять? В одиннадцать? В полдень?

Меня попросили подождать. Я услышал, как на том конце провода совещаются. Совещались они так долго, что мне пришлось бросить в щель еще пару монет — что не прибавило мне терпения. Однако в конце концов тот же флегматичный голос сказал:

— Начальник сыскного отдела будет завтра на месте с десяти утра.

Позвоните ему по следующему телефону...

— Минуточку! — я достал ручку и выкопал из кармана клочок бумаги с адресом Теда. — Слушаю!

Он продиктовал телефон, я довольно холодно поблагодарил его, и на этом мы расстались.

Тед бережно катал самую маленькую из девочек на чем-то вроде карусели. Он крепко прижимал ее к себе, и оба весело смеялись. Мне вдруг ужасно захотелось самому иметь ребенка, вот такую дочку, которую я мог бы водить по воскресеньям в парк, обнимать ее, прижимать к себе, смотреть, как она растет... «Сара... — подумал я. — Так вот почему тебе так больно! Тебе нужен ребенок, с которым можно возиться, и девушка, которая выйдет замуж...» Вот чего не хватает нам обоим. А у Теда Питтса это есть. Я смотрел, как он играет с ребенком, сколько радости тот ему доставляет, и от всей души ему завидовал.

Чуть позже мы сидели на скамейке, пока девочки лепили куличи в песочнице, и я, не помню, по какому поводу, спросил, почему он утратил интерес к каталогам.

Он пожал плечами, глядя на девочек, и ответил сиплым голосом, который, однако, был уже ближе к нормальному:

— Ну, вы же видите, как мы живем. Я не могу рисковать деньгами. Я не могу позволить себе покупать эти каталоги. На этой неделе я не мог даже позволить себе купить кассеты, чтобы скопировать программу. Для вас я купил, на деньги, что вы мне дали, а для себя — не хватило. Я вам говорю, нам каждый пенни считать приходится. Правда, завтра в банк придет мое жалованье за следующий месяц, но я же еще за свет не платил...

— А скоро дерби, — напомнил я. Он мрачно кивнул.

— Не думайте, что я об этом не думал. Смотрю я на эти кассеты на полке и размышляю: рискнуть — не рискнуть? И пришлось решить, что не стоит. Не могу я рисковать. А вдруг проиграю? Что я тогда Джейн скажу? У нас ведь каждый фунт на счету. Сами видите.

«Ирония судьбы», — подумал я. С одной стороны — Анджело Гилберт, который готов пойти на убийство ради этих программ, а с другой — Тед Питтс, у которого они есть, но который боится ими воспользоваться, чтобы не ссориться с женой!

— Программы принадлежат одной старой леди по имени О'Рорке, — сказал я. — Миссис Морин О'Рорке. Я был у нее на этой неделе.

Тед почти не проявил интереса к этому сообщению.

— Она сказала кое-что, что может показаться вам любопытным.

— Что? — спросил Тед.

Я рассказал ему о том, что букмекеры не принимают ставок от людей, которые постоянно выигрывают, и о том, как О'Рорке приходилось использовать своего садовника, Дэна, чтобы делать ставки анонимно.

— Великий боже! — сказал Тед. — Ну и морока!

Он покачал головой.

— Нет, Джонатан, об этом лучше забыть.

— Миссис О'Рорке говорила, что ее муж ручался за то, что выиграет один раз из трех. Вас такая статистика устраивает?

Он улыбнулся.

— Не-ет, для того, чтобы поехать на дерби, мне нужна уверенность стопроцентная!

Одна из девочек швырнула песком в глаза другой, и Тед поспешно бросился укорять, утешать, вытирать глаза краешком платочка.

— Кстати, — сказал я, когда порядок был восстановлен, — я сделал несколько копий вашей игры «Стар-страйк». Надеюсь, вы не против?

— Да ради бога! — сказал он. — Вы в нее уже играли? В ответ на первый вопрос надо ввести "F" или "S". Я еще не написал инструкций, но, когда напишу, я их вам дам. Ребята говорят, что игра очень хорошая, — добавил он с довольным, я бы даже сказал — самодовольным видом.

— Это ваша лучшая программа? — спросил я.

— Лучшая? — Он слегка улыбнулся, пожал плечами и сказал:

— Я по ней учу. Мне нужно было написать ее :так, чтобы дети понимали, как она написана и как работает. Я мог бы написать что-то куда более сложное, но только зачем?

Да, Тед Питтс был прагматиком, а не пустым мечтагелем. Мы собрали детишек, Тед их отряхнул, высыпал песок из ботиночек и повел домой, обедать.

После обеда я под сочувствующим взором Теда проверял кучу тетрадей, которые по счастливой случайности не успел отнести домой в пятницу вечером. Пусть пятый "Б" скажет за это спасибо Айрстону. А в понедельник Тед решил, что его голос в достаточно хорошем состоянии, чтобы он мог утихомиривать чудищ из третьего класса, и мы вместе поехали в школу. Каждый из нас ехал на своей машине. Я чувствовал, что доброе отношение Джейн ко мне исчерпано, и, хотя она сказала, что я могу остаться еще, если захочу, я прекрасно видел, что перестал быть подарком судьбы. В банк уже должен прийти новый чек. На этой неделе им не придется питаться одним хлебом. Так что мне следует поискать себе другое пристанище.

Перед самым уходом Тед встал на цыпочки и достал с полки шесть кассет.

— Перепишу их сегодня во время обеденного перерыва, — сказал он.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Один комплект оставьте себе, а оригиналы я верну миссис О'Рорке.

— А вам они разве не нужны?

— Может быть, потом я сделаю копии с ваших. Но мне почему-то не хочется провести остаток жизни у букмекерских контор.

Тед рассмеялся.

— Да и мне тоже! Хотя на самом деле я не имею ничего против азартных игр...

В его глазах снова мелькнула легкая тоска, но он ее тут же задавил.

— Ну ладно, — сказал он, — вперед, на битву!

Он поцеловал Джейн и девочек, и мы уехали в школу. На первой перемене я снова попытался добраться до Айрстона, на сей раз из автомата в учительской. Но и по новому номеру я его не обнаружил. Начальника сыскного отдела Айрстона снова не было на месте.

— Мне это уже надоело! — сказал я. — Мне же говорили, что он будет!

— Его срочно вызвали, сэр. Быть может, вы оставите сообщение?

Мне очень хотелось оставить пару крепких проклятий.

— Передайте ему, что звонил Джонатан Дерри, — сказал я.

— Очень хорошо, сэр. Ваше сообщение принято в десять тридцать три.

«Да ну вас к черту!» — подумал я. Не успел я пройти пяти шагов по направлению к кофеварке, как телефон у меня за спиной зазвонил. В это время жены учителей обычно звонили в школу, чтобы передать своим обожаемым супругам поручения, которые они должны выполнить по дороге домой, и само собой разумелось, что трубку снимает тот, кто окажется ближе всех к телефону.

«Ну, — подумал я, — во всяком случае, это не может быть моя жена». Однако тот, кто снял трубку, окликнул:

— Джонатан, это тебя!

Я удивленно вернулся к телефону и взял трубку.

— Алло! — сказал я.

— Джонатан! — воскликнула Сара. — Где же ты был?! Господи, где тебя носило?

Похоже было, что она на грани истерики. Голос у нее был пронзительный, он звенел от напряжения. Я еще никогда не слышал, чтобы он звучал так взволнованно, как перетянутая струна, что вот-вот порвется. Мне стало не по себе.

— Что случилось? — спросил я. Я отдавал себе отчет в том, что мой голос звучит чересчур спокойно, но ничего не мог с этим поделать. Со мной всегда так, когда я особенно сильно волнуюсь.

— О боже! — Она еще могла возмущаться мною. Но сказать мне об этом она не успела.

После очень короткой паузы в трубке послышался другой голос, от которого у меня волосы встали дыбом.

— Ты, недоносок, слушай сюда!

Анджело Гилберт.

— Слушай сюда! — повторил он. — Твоя баба сидит тут. Мы ее взяли тепленькой. Привязали к стулу, но так, чтоб не покалечить. — Он хихикнул.

— И подружку ее, эту мокрую курицу, тоже. Поэтому слушай меня и делай, как я скажу, понял, ты, лох? Ты слушаешь?

— Слушаю, — ответил я. Еще бы! Я весь обратился в слух и зажал рукой второе ухо, чтобы болтовня и звон чашек не мешали мне слушать. Это было жутко. И ног под собой я не чуял.

— Ты нас опять надул, — продолжал Анджело, — прислал эту фигню. Но этот раз был последний. Сегодня ты отдашь нам настоящие кассеты, понял?

— Да, — кротко ответил я.

— Ты ведь не хочешь получить свою бабу назад с расквашенной мордой, так?

— Не хочу.

— Ну, так отдавай кассеты.

— Хорошо, — ответил я.

— И не мухлевать, понял?

Он, похоже, был разочарован тем, что я так спокойно реагирую на его киношные фразы. Но привычка, выработавшаяся за годы преподавания в школе, стала второй натурой, и я не мог отказаться от нее даже в этот критический момент. Наглецам надо давать отпор, на выскочек не обращать внимания, торжествующую жестокость душить безразличием.

Это действовало на мальчишек, это отчасти действовало на Дженкинса, и на Анджело это подействовало, уже дважды. «Ему уже следовало бы понять, подумал я, — что я не ловлюсь ни на насмешки, ни на наглость; а если и ловлюсь, то виду не подаю». Но Анджело был слишком занят собой, чтобы поверить, что кто-то может его не испугаться. Быть может, он не слишком умен, но чрезвычайно опасен.

Он поднес трубку ко рту Сары. Вот перед ней устоять было сложнее.

— Джонатан! — голос наполовину гневный, наполовину испуганный, высокий и пронзительный. — Они пришли вчера. Мы с Донной всю ночь просидели связанные! Всю ночь, понимаешь?! Где тебя носило, черт возьми?!

— Ты в доме Донны? — с беспокойством спросил я.

— Что-о?! Да, разумеется! Разумеется! Не задавай таких дурацких вопросов!

В трубке снова послышался голос Анджело:

— Теперь слушай сюда, лох! Хорошенько слушай! И на этот раз — без шуточек! Нам нужен настоящий товар, и это твой последний шанс, понял?

Я не ответил.

— Ты слушаешь? — резко спросил он.

— Конечно, — ответил я.

— Отвезешь кассеты к моему отцу в Уэлин. Понял?

— Понял. Но кассет у меня нет.

— Так найди их! — он почти сорвался на крик. — Слышишь? Найди!

— На это потребуется время, — сказал я.

— Твое время вышло, ты, ублюдок!

Я перевел дух. Он опасен. Он не способен мыслить разумно. Это тебе не школьник. Я рискую зайти слишком далеко.

— Я могу получить их сегодня, — сказал я. — Когда получу — отвезу их к вашему отцу. Но это может быть довольно поздно.

— Быстрее! — отрезал он.

— Быстрее не могу. Это невозможно.

Я понятия не имел, зачем я пытаюсь протянуть время. Это был своего рода инстинкт. Не надо спешить, все образуется.

— Когда ты их привезешь, — сказал Анджело (он, похоже, смирился с тем, что быстрее не получится), — мой отец их проверит. На компьютере. На компьютере «Грэнтли», понял? Отец купил компьютер «Грэнтли», потому что эти программы написаны для него. Так что не надо всяких штучек, как в прошлый раз. Он их проверит, понял? Так что для тебя же лучше, чтобы они были те самые.

— Хорошо, — снова ответил я.

— Когда отец их проверит, — продолжал Анджело, — он позвонит мне сюда. Тогда я оставлю твою бабу и эту мокрую курицу, и можешь явиться сюда спасителем, этаким рыцарем Галахадиком. Понял?

— Да, — ответил я.

— И помни, ты, недоносок: если что-то выкинешь, твоей бабе придется годами бегать по врачам. Для начала мы ей зубы вышибем.

Он, видимо, снова передал трубку Саре, потому что я снова услышал ее голос — все такой же рассерженный, испуганный и пронзительный:

— Бога ради, привези ты эти кассеты!

— Хорошо, привезу, — ответил я. — Пистолет Анджело при нем?

— Да. Джонатан, сделай как он говорит! Пожалуйста! Не дурачься!

Это была не столько просьба, сколько приказ.

— Эти кассеты, — сказал я, — не стоят выбитых зубов. Постарайся успокоить его, если сумеешь. Скажи ему, что я сделаю все, как он просит.

Скажи ему, что я тебе обещал.

Она не ответила. В трубке послышался голос Анджело:

— Ну все, недоносок. Хватит. Ты их привезешь. Верно?

— Хорошо, — ответил я, и в трубке послышались гудки. У меня голова шла кругом.

Учительская опустела. Я уже опаздывал на урок в шестой класс. Я машинально взял нужные книги и на непослушных ногах отправился в класс.

«Найди кассеты!»

Чтобы их найти, надо сперва найти Теда Питтса, : Теда Питтса я скорее всего смогу найти не раньше обе денного перерыва, который начинается в четверть первого. Так что у меня есть полтора часа на то, чтобы об думать свои действия.

Шестой класс проходил радиоактивность. Я велел им продолжать серию экспериментов с альфа-частицами, которые они начали на прошлой неделе, а сам уселся на кафедру у доски, откуда я часто вел уроки, и стал смотреть, как работают счетчики Гейгера, и размышлять об Анджело Гилберте. Что можно предпринять?

Можно еще раз позвонить в полицию. Сказать, что психически неуравновешенный человек взял в заложницы мою жену, и я полагаю, что это он убил Кристофера Норвуда. Тогда они скорее всего кинутся к дом Кейтли и потребуют, чтобы Анджело сдался. И Сара по-прежнему будет заложницей, и ценой ее жизни 6удут уже не три кассеты, а личная свобода Анджело. Нет, это не выход.

В полицию обращаться не стоит. А что тогда?

Отдать кассеты Гарри Гилберту. И положиться на то, что Анджело отпустит Сару и Донну целыми и невредимыми. То есть сделать то, что мне велели, и понадеяться на то, что Анджело не станет ждать меня в доме Кейтли, чтобы оставить за собой три трупа. Не очень логично, но возможно. Было бы лучше, если бы я мог придумать разумную причину убийства Криса Норвуда. Он не отдал Анджело готовых программ, потому что, если бы у Анджело были эти программы, ему было бы незачем являться ко мне. Я не в первый раз задумался о том, что стало с самими записями Лайэма О'Рорке и с кассетами, которые Питер якобы отправил человеку, который заказал программы. «К. Норвуд, „Кухня богов“, Ньюмаркет».

Крис Норвуд. Отпетый ворюга. Наглый ублюдок, как отрекомендовал его Аккертон. Аккертон, начальник над овощами, отращивающий пивное брюшко в пабе.

Возможно, впервые столкнувшись с Анджело, Крис Норвуд просто сказал ему, что Питер Кейтли пишет программы и все бумаги у него, так что пусть Анджело там их и заберет. Тогда Анджело явился с угрозами к Питеру. Питер испугался и отдал ему программы, которые, как он знал, были недействующими.

К тому времени, как Гилберты это обнаружили, Питер погиб. Видимо, тогда Анджело вернулся к Крису Норвуду, на этот раз с пистолетом. А Крис Норвуд, видимо, опять сказал, что программы — у Питера Кейтли, на кассетах. А если он мертв, значит, они у него где-то дома. Наверно, он это сказал им после того, как они прострелили проигрыватель. Должно быть, тогда он по-настоящему испугался. Но он все равно хотел по возможности оставить программы у себя, потому что это безотказная кормушка на всю жизнь.

Видимо, Крис Норвуд дважды отказался дать Анджело то, чего тот хотел; и теперь Крис Норвуд мертв.

Я тоже дважды обвел Анджело вокруг пальца. И скорее всего жив я только благодаря тому, что у меня оказалась под рукой винтовка. Когда рядом нет его папаши, который худо-бедно его сдерживает, Анджело не менее взрывоопасен, чем пары бензина, которые погубили Питера. Даже если он уверен, что сокровище, за которым он так давно охотился, уже у него в руках.

У некоторых учеников излучение исчезло. Я машинально спустился с высот кафедры, чтобы напомнить им, что в камеры нужно регулярно добавлять сухого льда. «Не мухлевать...» — сказал Анджело. А если?

«Чем я располагаю? — подумал я. — Что я могу?» Я умею стрелять.

С другой стороны, пристрелить Анджело я не могу. По крайней мере, пока он держит пистолет у виска Сары. И потом сесть за убийство самому...

Нет, это тоже исключено.

Я располагал знаниями, которые дала мне физика. Я мог собрать радио, телевизор, термостат, электронные часы, а при наличии соответствующих материалов и инструментов — лазер, ракетную установку или атомную бомбу. Но сделать атомную бомбу на уроке перед обедом мне явно не удастся.

Двое учеников поспорили из-за прибора, состоявшего из большого магнита, который обстреливался множеством мелких магнитных частиц. Один из мальчишек настаивал, что сила постоянного магнита со временем слабеет, а другой говорил, что это все чушь, что постоянный — он и есть постоянный.

— Скажите, сэр, а кто прав? — спросили они у меня.

— Постоянство — вещь относительная, а не абсолютная, — ответил я.

И тут в голове у меня произошел выброс энергии. Меня осенило. Все, что нужно, было под рукой! «Боже, благослови мальчишек!» — подумал я.

### Глава 9

Тед Питтс весь обеденный перерыв просидел за «Гаррисом», переписывая программы и проверяя копии.

— Ну вот, — сказал он наконец, потирая шею. — Насколько я могу судить, копии безупречные.

— Которые вы возьмете? — спросил я. Он серьезно взглянул на меня из-за своих очков в черной оправе. — А вам все равно?

— Берите любые, — ответил я. — Я возьму другие.

Он поколебался, но потом все же выбрал оригиналы.

— Вы уверены? — еще раз спросил он.

— Да, — ответил я. — Только верните мне коробки от них. «Оклахома» и прочие. Лучше будет отдать их в первозданном виде.

Я сунул кассеты в яркие коробки, поблагодарил Теда, вернулся в учительскую, сказал моим четверым многострадальным помощникам, что у меня жутко, невыносимо болит голова, и попросил их поделить между собой мои послеобеденные уроки. Они постонали, поохали, но нам регулярно приходилось оказывать друг другу такие услуги, так что они согласились. Я сказал, что иду домой. Если пройдет, завтра буду.

Перед уходом я завернул в лаборантскую, где Луиза пересчитывала пружины и весы для уроков второго класса. Я сказал, что у меня болит, голова.

Она не выказала особенного сочувствия (и в общем-то была права). Когда она понесла батарейки в один из классов, я улучил минуту, залез в один из ее аккуратных шкафчиков, достал оттуда три небольших предмета и поспешно спрятал их в карман.

— Что вы ищете? — спросила вернувшаяся Луиза, застав меня у раскрытой дверцы.

— Да так, ничего, — туманно ответил я. — Сам не знаю.

— Идите домой и ложитесь в кровать, — вздохнула Луиза, сделав скорбную мину. — Я уж как-нибудь управлюсь с дополнительной работой...

На самом деле мое отсутствие означало, что работы у нее, наоборот, убавится, но указывать ей на это было совершенно незачем. Я горячо поблагодарил ее, чтобы привести в хорошее настроение — ради своих коллег, — вышел из школы, сел в машину и поехал домой. По крайней мере, я мог не бояться, что застану там Анджело: он сейчас был в доме Кейтли, в Норидже, в ста милях отсюда.

Все казалось каким-то ненастоящим. Я думал о двух женщинах, которые сейчас сидят, привязанные к стульям, о том, как им неудобно, как им страшно, как они измучены. Сара просила не дурачиться. Сделать все, как говорит Анджело.

В одном из ящиков серванта у нас хранился альбом с фотографиями, который мы засунули подальше, когда пропала охота запечатлевать нашу безрадостную жизнь. Я выкопал его и принялся листать страницы, ища фото, на котором Питер, Донна и Сара были сняты на мостовой перед домом Питера. На фотографии светило солнце, все трое улыбались и выглядели счастливыми. Я увидел лицо Питера, еще без усов, молодое, радостное, и меня пронзила боль. В этом снимке не было ничего особенного: просто люди, дом, улица. Однако сейчас он был для меня очень важен. Я поднялся наверх, в свою комнатку, открыл шкаф, где хранились мои винтовки, достал один из «маузеров» и олимпийскую винтовку «аншютц» 0,22. Убрал обе в чемодан, вместе с патронами. Потом отнес чемодан к машине и запер в багажнике.

Потом, поразмыслив, вернулся наверх и достал из комода большое коричневое полотенце. И его тоже убрал в багажник. Запер дом.

Потом минуты три-четыре посидел в машине, обдумывая, что делать дальше. В результате снова вернулся в дом, на этот раз за тюбиком суперклея.

И подумал: единственное, чего мне не хватает, так это времени. Я завел мотор и поехал, но не в Уэлин, а в Норидж.

Я так летел, словно за мной гнались черти, и потому добрался быстрее, чем обычно, и все же, когда я оказался на окраине города, было уже полпятого. С тех пор, как Анджело мне звонил, прошло шесть часов. Как долго тянулись эти шесть часов для заложниц!

Я остановился у телефонной будки в торговых рядах недалеко от дома Донны и набрал ее номер. Помнится, я молился, чтобы Анджело снял трубку: это, по крайней мере, будет означать, что дела сейчас обстоят не хуже, чем утром.

— Алло! — сказал он немного поспешно.

«Ждет, что отец позвонит», — подумал я.

— Это Джонатан Дерри, — сказал я. — Кассеты у меня.

— Дай мне поговорить с отцом!

— Я не от него звоню. Я туда еще не доехал. Весь день искал кассеты.

— Слушай, ты, ублюдок! — теперь он был всерьез, по-настоящему зол.

— Я тебя предупреждал...

— Я искал их весь день, но теперь они у меня, — перебил я. — У меня они! С собой!

— Ну, ладно, — напряженно ответил он. — Вези их теперь к моему отцу. К отцу, понял?

— Понял, — ответил я. — Я сейчас прямо туда. Но мне потребуется некоторое время на дорогу. Я довольно далеко оттуда.

Анджело что-то пробурчал себе под нос, потом спросил:

— Сколько времени? Где ты сейчас? Мы тут торчим уже целые сутки, мать твою!

— Я недалеко от Бристоля.

— Где-е?! — яростно взревел Анджело.

— Чтобы доехать к вашему отцу, — продолжал я, — мне потребуется четыре часа.

Наступило короткое молчание. Потом — голос Сары, уставшей настолько, что она даже плакать не могла, отупевшей от страха.

— Где ты? — спросила она.

— Недалеко от Бристоля.

— О господи! — она уже не сердилась. В голосе звучала безнадежность. — Мы больше не выдержим, Джо...

Трубку вырвали у нее на полуслове, и я снова услышал Анджело.

— Поспеши, недоносок! — сказал он и бросил трубку. «Передышка», подумал я. Еще четыре часа Анджело не будет ждать звонка от отца. Так что вместо постоянно растущего угрожающего напряжения в ближайшие четыре часа в доме в худшем случае будет царить лишь сносная в общем-то раздражительность. По крайней мере, я на это надеялся. А может быть, они даже чуть расслабятся, если не будут ждать, что в любую минуту зазвонит телефон.

Прежде чем вернуться в машину, я открыл багажник, достал подзорную трубу и оба ружья из мягких гнезд в чемодане, завернул их в коричневое полотенце и положил в салон, на заднее сиденье, обтянутое коричневой тканью.

Положил рядом коробки с патронами и тоже прикрыл их полотенцем. Потом оглядел свои руки. Они не дрожали. Зато в душе я трясся...

Я свернул на улицу, где стоял дом Кейтли, и остановился так, чтобы меня не могли увидеть из задернутых занавесками окон. Я видел крышу, часть стены, большую часть палисадника — и машину Анджело на дорожке.

Народу на улице было мало. Дети, должно быть, как раз пришли из школы и сейчас сидели по домам, пили чай. Мужья еще не вернулись с работы: большинство стоянок пустовало. Тихий, мирный пригород. Ряды недавно выстроенных коттеджей, в каких живут люди среднего достатка. Открытое пространство: деревьев почтя нет, столбов тоже мало: в новых районах кабели по большей части идут под землей, лишь изредка выныривая на свет божий. На фотографии с домом Питера был один телеграфный столб, от которого шли провода к соседним домам, и ничего больше. Никаких препятствий. Аккуратные асфальтовые тротуары, белые бордюрчики, гудроновая мостовая. Вокруг некоторых садиков — аккуратно подстриженные невысокие живые изгороди. Ровненькие прямоугольнички газонов. И акры готовых отдернуться тюлевых занавесок. Они меня видят, а я их-нет.

При прицельной стрельбе главное — правильно оценить расстояние до мишени. На стрельбище расстояние всегда известно и всегда одно и то же. Я привык стрелять с трехсот, четырехсот и пятисот ярдов. А также с девятисот и тысячи ярдов. Это уже больше полумили. От дистанции зависит угол прицела: чем больше дистанция тем выше надо целиться, чтобы попасть.

На Олимпийских играх дистанция всегда триста метров но зато стреляют из разных положений: стоя, с колена. И лежа. К тому же на Играх разрешается произвести десять прицельных выстрелов в каждом положении — десять дополнительных шансов пристреляться, прежде чем ты сделаешь те сорок выстрелов, которые идут в зачет.

А здесь, на улице Нориджа, у меня не было возможности сделать десять прицельных выстрелов. Я должен был попасть с первого раза.

Раз нет линий телеграфных столбов, значит, нет возможности точно определить расстояние. Хотя палисаднички могут помочь. Они скорее всего все одинаковой ширины, раз дома все одинаковые. Я, стараясь выглядеть как можно беззаботнее и неприметнее, выскользнул из машины и пошел по улице, прочь от дома Питера.

В каждом палисаднике — четырнадцать шагов. Я посчитал в уме и прикинул, что триста ярдов — это где-то двадцать два дома.

Я посчитал еще. Между мной и мишенью было только двенадцать домов.

Ну, скажем, сто семьдесят ярдов. Что ж, короткая дистанция мне на руку. Я мог быть уверен, что попаду в мишень размером в одну шестидесятую градуса; иными словами, на расстоянии ста ярдов — в круглую мишень в дюйм диаметром, на расстоянии двести ярдов — в мишень диаметром в два дюйма, и так далее, вплоть до десятидюймовой тарелки на расстоянии в тысячу ярдов.

В тот вечер мишенью мне служил прямоугольник шесть на четыре дюйма.

Это означало, что я должен находиться не далее чем в четырехстах ярдах от него. Главная проблема была в том, что с того места, где я стоял, я не смог бы увидеть ее даже в подзорную трубу.

Из дома, напротив которого я остановил машину, вышел старик и спросил, что мне угодно.

— Э-э... Ничего, — ответил я. — Просто жду одного человека. Вышел поразмять ноги.

— Здесь поставит машину мой сын, — сказал старик, указывая на то место, где стояла моя машина. — Он скоро приедет.

Я посмотрел на упрямое старческое лицо и понял, что, если я не уберусь отсюда, он станет глазеть на меня в окно и следить за каждым моим движением. Я кивнул, улыбнулся, сел в машину, развернулся на дорожке, ведущей к соседнему дому, и уехал в ту сторону, откуда приехал.

Ладно, думал я, сворачивая в объезд. Значит, надо подъехать с другого конца улицы. Остановиться так, чтобы из машины была видна мишень. И по возможности не перед одним из этих домов, у которых внутри ничего не видно, а ты зато оттуда виден как на ладони. И так, чтобы Анджело не мог увидеть меня из окна. Тщательно отсчитать дома, чтобы выбрать верную дистанцию. И все это надо сделать как можно быстрее.

Избитый кадр из кино: убийца смотрит в оптический прицел, наводит скрещенные линии на мишень, спускает курок, и жертва падает мертвой. Чаще всего убийца совершает это деяние стоя и почти всегда достигает желаемого результата с первого выстрела. Серьезных стрелков это либо смешит, либо коробит. Единственный виденный мною фильм, в котором это изображалось достаточно реалистично, был «День шакала». Там стрелок заранее приходит в лес, вымеряет шагами расстояние, опирает винтовку на сук, чтобы она не гуляла, прицеливается, делает пару-тройку пробных выстрелов в дыню величиной с голову и потом переносит все это на место действия. Но и то он не учел скорость ветра. Хотя, конечно, всего предусмотреть невозможно.

Я подъехал к другому концу улицы Питера, который я знал хуже, и увидел между двумя домами широкие ворота старого поместья, на месте которого потом было выстроено новое. Сами ворота, двустворчатые, кованого железа, стояли нараспашку. За ними была узкая дорожка, которая уходила в парк. Ворота были не на одном уровне с дорогой и домами, а чуть в глубине. Между воротами и дорогой была сравнительно опрятная площадка, усыпанная гравием, и обшарпанная доска, на которой было написано, что всем посетителям института паранормальных явлений следует миновать ворота и направляться по стрелкам в приемную.

Я, не задумываясь, свернул на площадку и остановил машину. Место идеальное. Мишень отсюда видна невооруженным глазом. Правда, чуть сбоку, но все же достаточно хорошо.

Я вышел из машины и пересчитал дома, выстроившиеся вдоль улицы. Дом Кейтли был четырнадцатым по противоположной стороне, а мишень моя была одним домом ближе.

Улица немного заворачивала направо. Слева дул легкий ветерок. Я почти автоматически произвел необходимые расчеты и откинулся на спинку сиденья.

Я долго не мог решить, какому оружию отдать предпочтение. Пули калибра 7,62 мм куда более разрушительны, но зато, если я промахнусь с первого выстрела, я могу убить ненароком кого-нибудь за полмили отсюда. Калибр 0,22 куда безопаснее: конечно, если я промахнусь, он тоже может причинить немало вреда, но все же не на таком большом расстоянии.

В машине лежа стрелять нельзя, а из «маузера» я обычно стрелял именно лежа. Но я мог встать на колени, а стрелять с колена я привык именно из 0,22. Но, с другой стороны, стреляя из машины, мне не придется держать винтовку на весу. Ее ведь можно опереть на дверцу и стрелять из открытого окна.

Так или иначе, а я выбрал «маузер». Он все-таки куда мощнее, а если уж я решил это сделать, надо сделать это хорошо. К тому же мишень была видна вполне отчетливо и находилась достаточно близко, чтобы я мог быть уверенным, что попаду со второго выстрела. Но первый выстрел меня все же очень тревожил.

Мне вспомнился Поль Аркади. «А вы можете сбить яблоко у него с головы, сэр?» Сейчас я собирался сделать что-то в этом духе. Малейший промах мог привести к самым плачевным последствиям.

Решившись, я опустил заднее стекло и вложил тонкий трехдюймовый патрон в казенник «маузера». Потом посмотрел на мишень в подзорную трубу, положив ее на окно. И отчетливо, крупным планом увидел плоскую коробочку, развернутую чуть наискось, висящую на телеграфном столбе: она была серая, прямоугольная, и из нее во все стороны шли провода к близлежащим домам.

Распределительная коробка.

Я очень сочувствовал всем жителям окрестных домов, которые до завтра останутся без телефона, но выбора у меня не было.

Я опустил подзорную трубу, сложил полотенце и повесил его на окно, чтобы ствол не скользил. Потом примостился поудобнее между передним и задним сиденьями и положил на полотенце ствол «маузера».

Я подумал, что для верности придется сделать выстрела два-три. Пули калибра 7,62 пробивают предметы насквозь и наибольшие разрушения причиняют на выходе. Вот если бы я мог рискнуть выстрелить в эту коробку сквозь столб, один-единственный точный выстрел разнес бы ее вдребезги. Но для этого мне нужно находиться позади столба, а туда мне незамеченным не пробраться.

Я прицелился, наклонился, как это мне было привычно, сделал поправку на ветер и спустил курок. «Господи, только бы в столб! — молился я. — Выше или ниже, но только в столб!» Конечно, пуля все равно пробьет столб насквозь, но, по крайней мере, выйдет наружу, растеряв большую часть своей убойной силы.

Винтовки калибра 7,62 ужасно громкие. С улицы это, должно быть, звучало словно хлопок бича, каким гоняют быков; а меня в машине выстрел оглушил, словно в те времена, когда еще не изобрели заглушки для ушей.

Я перезарядил. Посмотрел в трубу. И увидел дырку от пули, кругленькую и аккуратную, в верхней части серой распределительной коробки.

«Слава тебе, господи!» — подумал я и облегченно перевел дух.

Чуть опустил ствол, тело осталось в прежнем положении. Выстрелил. Перезарядил. Выстрелил. Посмотрел в трубу.

Второе и третье отверстия были чуть пониже первого и наложились друг на друга. И, возможно, оттого, что я стрелял не прямо, а чуть сбоку, вся коробка треснула. Ну, хватит, наверно. А то шуму слишком много. Я уложил винтовки и подзорную трубу на пол, накрыл их полотенцем и перебрался на переднее сиденье.

Завел мотор, медленно выехал обратно на мостовую и уехал не спеша, с нормальной скоростью. В заднее окно я увидел парочку местных жителей, которые выбежали на улицу посмотреть, в чем дело. Должно быть, все тюлевые занавески сейчас отдернулись; но никто не бросился мне вслед, никто не махал руками, крича: «Вот он! Держите его!»

А что подумает Анджело? А что подумает Сара, которая знает звук этой винтовки лучше, чем звон церковных колоколов? Господи, только бы она не подала виду!

Выехав из Нориджа, я остановился заправить машину и позвонил со стоянки в дом Донны. Ничего.

Только слабое гудение, словно ветер в проводах. Я еще раз перевел дух и с улыбкой подумал о том, что скажут завтра ремонтники, которым придется лезть на столб. Скорее всего, что-нибудь непечатное.

Конечно, можно было устроить это как-нибудь иначе: например, позвонить по номеру, дождаться, пока там снимут трубку, ничего не говорить, дождаться, пока трубку повесят, и не вешать свою, чтобы линия осталась открытой, так что прозвониться туда будет невозможно. Но все это надежно лишь на короткое время, а не на несколько часов; а на некоторых линиях это вообще не действует.

Отъехав немного, я снова остановился, чтобы прибраться в машине и кое-что устроить. Я вернул «маузер» и подзорную трубу в их гнезда в чемодане, а потом пошел наперекор всем, в том числе и своим собственным правилам, и зарядил «аншютц» боевым патроном.

Я закатал олимпийскую винтовку в полотенце и положил на пол перед задним сиденьем. Полотенце сливалось с коричневым ковриком, и я рассчитал, что если не буду слишком гнать или слишком резко останавливаться и огибать углы, то никуда эта винтовка не денется. Потом положил в правый карман еще четыре патрона: у «аншютца» нет магазина, и каждый патрон приходится заряжать отдельно. После стольких лет практики я могу выбросить стреляную гильзу и зарядить новый патрон за две секунды, а если держать запасной патрон в правой руке, то и быстрее. Обе винтовки одинакового размера, и я взял бы «маузер», потому что в нем есть магазин, но стрелять из «маузера» в жилом районе слишком опасно. Из 0,22, конечно, тоже можно кого-нибудь убить, но не в соседнем доме.

Потом я немного помудрил с кассетами, коробками, клеем и теми штучками, что захватил в школе, и наконец поехал дальше, на этот раз — в Уэлин.

Гарри Гилберт меня ждал. Судя по тому, что он выскочил из дома в тот момент, когда я свернул на дорожку, ведущую к его дому, ждал он меня уже долго, и ожидание порядком его утомило.

— Где вас носило?! — воскликнул он. — Кассеты привезли?

Он наступал на меня, воинственно задрав подбородок, уверенный в своем превосходстве над человеком, который находится в невыгодном положении.

— Я думал, что вы не одобряете, когда Анджело нападает на людей с вашим пистолетом, — заметил я. Лицо его чуть заметно дернулось.

— Иногда без угроз не обойдешься! — отрезал он. — Давайте кассеты.

Я достал из кармана три кассеты и показал ему. Только кассеты, без коробок.

— А теперь позвоните Анджело и скажите ему, чтобы он развязал мою жену.

Гилберт покачал головой:

— Сперва проверю кассеты. А Анджело позвоню потом. И Анджело оставит вашу жену связанной до вашего возвращения. Мы так договаривались. Все просто. Идемте в дом.

Мы снова вошли в его рационально обставленный кабинет. Теперь к обстановке добавился стоящий на столе компьютер «Грэнтли».

— Кассеты! — сказал он, протянув руку, и я отдал их ему. Он сунул первую из них в стоявший рядом с компьютером магнитофон и принялся неуклюже тыкать пальцами в клавиатуру компьютера.

— Давно у вас этот компьютер? — поинтересовался я.

— Заткнись!

Он напечатал «run», и ничего не произошло. Что и неудивительно, поскольку он забыл загрузить программу с кассеты. Я наблюдал, как он взял справочник и принялся лихорадочно его листать. Если бы у меня была бездна времени, я предоставил бы ему помучиться подольше. Но каждая потраченная минута оборачивалась лишними мучениями для Донны и Сары. Поэтому я сказал:

— Вам бы стоило пойти на курсы...

— Заткнись, ты! — Он глянул на меня совершенно по-бычьи и снова напечатал «run».

— Я хочу, чтобы Анджело убрался из того дома, — сказал я, — поэтому я покажу вам, как обращаться с программами. Иначе я бы и пальцем не шевельнул.

Он дорого дал бы, чтобы не позволить мне отыграть очко, но что поделаешь! Надо было лучше учить уроки.

Я вынул кассету, чтобы посмотреть, какой стороной она вставлена, потом снова вставил и написал «cload „epsom“». В верхнем правом углу экрана замигали звездочки. Компьютер прокрутил ленту, нашел файл «EPSOM», загрузил программу и сообщил: «Готово».

— Вот теперь напечатайте «run» и нажмите «enter», — сказал я.

Гилберт так и сделал. Экран немедленно спросил: "Какая из скачек в Эпсоме? Введите название скачки и нажмите «enter».

Гилберт напечатал «дерби», и экран попросил ввести кличку лошади.

Гилберт напечатал «Анджело» и принялся отвечать так же наобум, как и мы с Тедом Питтсом. Шансы Анджело на выигрыш оказались 46, что было близко к максимуму. Это давало понять, как высоко Гилберт ценит своего сына.

— Как найти Аскот? — спросил он. Я вынул кассету и вставил другую, напечатал «cload „askot“», нажал «enter» и дождался, когда компьютер ответит «Готово».

— Напечатайте «run» и нажмите «enter», — сказал я.

Он послушался и тут же получил: "Какая из скачек в Аскоте? Введите название скачки и нажмите «enter».

Он напечатал «Золотой кубок» и как завороженный отвечал на последовавшие вопросы, пока я не решил, что с него хватит.

— Звоните Анджело, — сказал я. — Теперь вы видите, что кассеты те, что надо.

— Погодите, — тяжеловесно ответил он. — Я проверю все кассеты. Я вам не доверяю. Анджело настаивал, чтобы я ни в коем случае вам не доверял.

Я пожал плечами.

— Да пожалуйста!

Он проверил по паре программ с каждой стороны. До него наконец дошло, что для того, чтобы добраться до сокровищ, нужно напечатать «cload» и первые пять букв нужного места скачек в кавычках.

— Ну ладно, — сказал я наконец. — Звоните Анджело. Когда я уеду, можете гонять программы сколько душе угодно.

Он больше не видел причин откладывать. Гилберт бросил на меня взгляд, по которому было заметно, что к нему быстро возвращалась его природная надменность, снял трубку с одного из телефонов, взглянул на табличку рядом с ним и набрал номер.

Номер, естественно, не ответил. Он набрал его снова. И еще раз. Он уже начал терять терпение. Потом, что-то бурча себе под нос, попробовал позвонить с другого телефона — все с тем же результатом.

— В чем дело? — спросил я.

— Не отвечает.

— Вы, должно быть, не тот номер набираете, — сказал я. — Вот он у меня тут есть.

Я полез в карман за своим ежедневником, нарочито долго листал страницы, нашел номер и зачитал его вслух.

— Я его и набираю! — сказал Гилберт.

— Не может быть! Попробуйте еще раз.

Никогда не замечал за собой особых актерских способностей, но для первого раза у меня выходило совсем неплохо. Гилберт снова набрал номер, нахмурился. Я решил, что мне пора взволноваться и обеспокоиться.

— Вы должны дозвониться! — сказал я. — Я весь день носился тудасюда, добывал эти кассеты. Теперь вы должны дозвониться Анджело! Он должен освободить мою жену!

Конечно, командного опыта у него было куда больше, чем у меня, но я тоже привык к необходимости ставить на место зарвавшихся наглецов, а когда я шагнул в его сторону, обоим нам стало очевидно, что физически я выше, крепче и куда сильнее его.

— Попробую позвонить на телефонную станцию, — поспешно ответил он.

Я стоял у него над душой, переминался с ноги на ногу и бурлил от притворного беспокойства, пока телефонистка безуспешно пыталась дозвониться по номеру и наконец ответила, что на линии авария.

— Но это невозможно! — возопил я. — Вы должны позвонить Анджело!!!

Гарри Гилберт только тупо смотрел на меня, понимая, что это невозможно. Я немного убавил звук, но постарался выглядеть настолько разгневанным, насколько мог.

— Нам придется поехать туда вместе.

— Но Анджело сказал...

— К черту вашего Анджело и то, что он сказал! — энергично отрезал я. — Он не уйдет из того дома, пока не узнает, что кассеты у вас, а теперь вы, похоже, не можете сообщить ему об этом. Так что нам придется поехать туда и сказать ему это лично, черт подери! И я сыт по горло всем этим бардаком!

— Хотите — поезжайте сами, — сказал Гилберт. — Я не поеду.

— Нет, поедете! Я не собираюсь являться в этот дом в одиночку, когда там сидит Анджело со своим пистолетом. Он мне сказал, чтобы я отдал кассеты вам, и я их вам отдал. Так что теперь поезжайте и скажите ему об этом сами.

И обещаю вам, — угрожающе сказал я, постепенно входя в роль, — что я возьму вас с собой так или иначе! Если не поедете добром, мне придется сбить вас с ног и связать. Потому, что, кроме вас, Анджело никого слушать не станет.

Я схватил кассеты, лежащие возле компьютера.

— Если хотите получить их обратно, поезжайте со мной!

Он согласился. У него просто не было выбора. Я вытащил из кармана коробки от кассет и показал ему вкладыши: «Оклахома», «Мы с королем», «Вестсайдская история». Потом достал кассету, которая оставалась в магнитофоне, и тоже убрал ее в коробку.

— Их мы возьмем с собой, чтобы доказать Анджело, что они действительно у вас, — сказал я.

Он согласился и на это. Мы вместе подошли к моей машине, он уселся на переднее пассажирское место и захлопнул за собой дверь.

— Давайте кассеты, — сказал он. Однако я положил их на полочку, так, чтобы ему со своего места было не дотянуться, и сказал, что отдам их, когда приедем в Норидж. Странная была поездка.

Гилберт был довольно силен, и в обычных обстоятельствах я бы с ним связываться не решился. Но я обнаружил, что сам я куда сильнее, чем привык себя считать. Я всю свою жизнь побаивался начальства: в школе, в университете и потом, когда стал учителем. Даже когда мне случалось спорить с вышестоящими, презирать их или бунтовать против них, я никогда не осмеливался бороться до победного конца. Иначе меня могли запросто выкинуть из школы, из колледжа или с работы.

А Гарри Гилберт меня ниоткуда выкинуть не мог, и, возможно, в этом было все дело. Несмотря на его уверенность в собственном превосходстве, я мог его не бояться. Я мог пользоваться своим умом и силой, чтобы заставить его сделать то, что мне надо. Это было новое, пьянящее чувство. «Осторожнее, — одернул я себя, — не то сам сделаешь таким же надменным глупцом, как этот».

Мне внезапно подумалось, что Анджело должен испытывать то же, что и я. Впервые развернул крылья своей внутренней силы и теперь наслаждается этим. Наслаждается тем, что способен на большее, чем думал раньше. Перед ним, как и передо мной, развернулись новые горизонты. Только вот внутренних тормозов у него нет.

— Анджело там не один, — сказал я. — Моя жена сказала «они».

Я говорил ровным, неагрессивным тоном.

— И ко мне Анджело приходил не один, — продолжал я. — С ним был еще один человек. Очень похожий на него с виду. И во всем слушался Анджело.

Гилберт помолчал, потом пожал плечами.

— Эдди. Двоюродный брат Анджело. Их матери были близнецами.

— Итальянки? — спросил я.

Он снова помолчал.

— Мы все итальянцы по происхождению.

— Но родились в Англии?

— Да. А почему вы спрашиваете?

Я вздохнул.

— Просто так.

Он что-то проворчал в ответ, но постепенно его гнев, вызванный моим поведением, поулегся. Я не знаю, считал ли он мой поступок оправданным.

На самом деле беспокойство и тревогу мне разыгрывать не требовалось.

Я непроизвольно барабанил пальцами по баранке, когда нам приходилось останавливаться у светофоров, и вслух проклинал длинные фургоны, загораживавшие дорогу. К тому времени, как мы добрались до Нориджа, четыре часа отсрочки уже миновали, и я меньше всего хотел, чтобы Анджело внезапно взорвался гневом.

— Вы что-нибудь заплатите миссис О'Рорке за эти программы? — спросил я.

— Нет, — ответил он, помолчав.

— Даже если Анджело об этом не узнает?

Он яростно скосил на меня глаза.

— Анджело во всем слушается меня! Его не касается, заплачу я этой старухе или нет!

«Ну, — подумал я, — если он действительно в это верит, он сам себя обманывает». А быть может, ему просто хочется верить в то, что до сих пор было правдой. Быть может, он и в самом деле не видит, что дням его власти над Анджело приходит конец.

«Ладно, — подумал я, — лишь бы этой власти хватило еще на два часа!»

### Глава 10

Весенние вечера долги, но к тому времени, как мы въехали в Норидж, свет уже угасал, хотя полностью стемнеть должно было не раньше чем через час. Я въехал на улицу, где находился дом Кейтли, так, чтобы, когда я остановлюсь у тротуара, Гилберт оказался между мною и домом. Анджело видел мою машину у дома своего отца, и ее появление могло его вспугнуть.

— Пожалуйста, выйдите из машины, как только я остановлюсь, — сказал я. — Так, чтобы Анджело вас видел.

Он снова заворчал, но когда я остановился, он послушно открыл дверцу и предоставил всем, кто мог видеть нас из-за занавесок, наблюдать за тем, как он неуклюже выбирается из машины.

— Погодите, — сказал я, выходя из своей дверцы и обращаясь к нему через крышу машины. — Возьмите кассеты.

Я протянул руку через крышу и отдал их ему.

— Несите их в руке, — сказал я, — так, чтобы Анджело видел.

— Что-то вы слишком много командуете!

— Я доверяю вашему сыну не больше, чем он мне.

Он по-бычьи глянул на меня — к нему полностью возвратилась его самоуверенность, но все же повернулся и поднял кассеты, показывая их тем, кто был в доме.

А я, прячась за его спиной, наклонился и достал винтовку, завернутую в полотенце, прижал ее к себе и прикрыл полой пиджака.

Анджело открыл дверь и выглянул, прячась за нею.

— Войдите в дом, — сказал я Гилберту. — На нас могут глазеть из окон.

Услышав, что за ним могут подглядывать, Гилберт испуганно огляделся и поспешно пошел к своему сыну. Я проворно обогнул машину и пошел следом за ним, едва не наступая ему на пятки.

— Объясните! — настойчиво сказал я.

Он угрожающе вскинул голову, но тем не менее громко сказал Анджело:

— Телефон испорчен!

— Че-го? — удивился Анджело и приоткрыл дверь чуть пошире. — Не может быть!

— Телефон испорчен! — нетерпеливо повторил Гилберт. — Не валяй дурака! С чего бы я иначе поперся сюда, в Норидж?

Анджело отошел от двери и вернулся в гостиную, где стоял телефон. Я слышал, как он снял трубку, несколько раз нажал на рычаг, потом бросил ее.

— Но кассеты он привез, — сказал Гилберт, подходя к двери гостиной и показывая яркие коробки. — Я проверял их, все три. На этот раз они настоящие.

— Входи, ты, недоносок! — окликнул меня Анджело. Я поставил завернутую в полотенце винтовку на пол, дулом в ковер, прислонив ее к небольшому комоду, который находился на расстоянии вытянутой руки от двери в гостиную, и сам шагнул на порог.

Вся мебель в гостиной была передвинута. Сара и Донна сидели спина к спине в центре комнаты, связанные по рукам и ногам и прикрученные к стульям из столовой. По одну сторону от них стоял Анджело с «Вальтером» в руке, по другую, за спиной женщин, Эдди, двойник Анджело. Повсюду были расставлены стаканы и тарелки, и в комнате было сильно накурено. Сара сидела прямо напротив меня. Мы посмотрели друг другу в глаза со странным равнодушием. Я почти отстраненно отметил темные мешки у нее под глазами, обвисшее от усталости тело и глубокие борозды, которые проложили у ее губ боль и напряжение.

Она не сказала ничего. Несомненно, она решила, что я, как всегда, холоден и бессердечен: на лице ее отразились не любовь и облегчение, а облегчение и отвращение.

— Ступайте домой, — сказал я Анджело. — Вы добились, чего хотели.

Я молился, чтобы он ушел. Чтобы он удовлетворился, чтобы вел себя разумно, чтобы послушался отца, чтобы он оказался более или менее нормальным человеком.

Гарри Гилберт начал не спеша разворачиваться лицом ко мне.

— Ну вот, Анджело. Нам лучше уйти.

— Нет, — ответил Анджело, Гилберт остановился.

— Что ты сказал?!

— Я сказал «нет», — ответил Анджело. — Этот лох заплатит мне за все неприятности, в которые он меня втравил. Иди сюда, ты, ублюдок!

— Анджело, нет! — воскликнул Гилберт. Он сделал успокаивающий жест женщинам. — Довольно.

Анджело приставил свой пистолет с круглым глушителем на дуле к виску Донны.

— Вот эта бестолковая сучонка, — злобно сказал он, — несколько часов орала, что они сдадут меня в полицию!

— Они будут молчать! — поспешно сказал я.

— Ну еще бы! Я об этом позабочусь.

Смысл его слов был ясен даже Гилберту. Он в ужасе и отвращении замахал руками.

— Положи пистолет, Анджело! Положи немедленно!

Его голос гремел суровым родительским приказом, и давняя привычка пересилила: Анджело почти повиновался. Но тут же преодолел свой рефлекс. Я понял: теперь или никогда!

Я протянул правую руку, стряхнул полотенце и схватил винтовку — все это одним плавным движением. Мгновение спустя я уже стоял в дверях, целясь из винтовки в Анджело. Щелкнул предохранитель.

— Брось оружие! — приказал я. Все были ошеломлены, но Анджело, похоже, больше всех, потому что мне дважды удалось сыграть с ним одну и ту же шутку. Трое мужчин словно застыли на месте. На Сару я не смотрел.

— Брось пистолет! — повторил я. Анджело все еще целился в Донну.

Он не мог заставить себя бросить оружие. Настолько потерять лицо?

— Я тебя пристрелю! — сказал я. Он все еще колебался. Я поднял дуло к потолку и спустил курок. Грохот в маленькой комнате был оглушительный. С потолка посыпались куски штукатурки. Резкий запах бездымного пороха заглушил застоялую вонь сигаретного дыма, и все разинули рты, точно рыбы. Не успел Анджело шевельнуться, как я перезарядил винтовку и направил ее ему в сердце. Он смотрел в дуло ошарашенно и недоверчиво.

— Брось пистолет, — сказал я. — Брось, говорю!

Но он все еще колебался. "Мне придется стрелять в него! — подумал я.

— Не хочу! Ну почему бы ему не бросить этот треклятый пистолет! Все равно же он ничего не выиграет!"

В комнате, казалось, все еще звенели отголоски выстрела, как вдруг в тишине раздался голос Сары. С мрачной агрессивностью, которая была направлена не меньше на меня, чем на Анджело, она сказала вслух:

— Он победитель Олимпийских игр.

В глазах Анджело появилось сомнение.

— Брось пистолет, — сказал я ровным голосом, — а не то я прострелю тебе руку.

Анджело бросил пистолет.

Лицо его полыхало яростью и ненавистью, и я подумал, что сейчас он, пожалуй, способен броситься на меня, не задумываясь о последствиях. Но я спокойно смотрел ему в лицо, не проявляя ни гнева, ни торжества — ничего, что способно было бы разъярить его.

— Кассеты у тебя, — сказал я. — Садитесь в машину, все трое, и убирайтесь из моей жизни. Я вами сыт по горло.

Я шагнул назад, в прихожую, и кивнул им на входную дверь.

— Выходите, — сказал я. — По одному. Анджело первым.

Он направился ко мне. Темные глаза зияли, как дыры, на оливковом лице. В комнате было слишком темно, и свет не мог наделить их злобной живостью. Я отошел еще на несколько шагов назад и проводил его до двери черным стволом винтовки, как тогда, у меня дома.

— Я до тебя доберусь! — пообещал он. Я не ответил.

Он рывком отворил дверь, вложив в это движение всю свою ярость, и вышел на улицу.

— Теперь вы, — сказал я Гарри Гилберту. Он был почти так же зол, как его сын, но я приметил в его глазах легкую признательность за то, что я сумел остановить Анджело, когда он, отец, оказался бессилен, — хотя, возможно, мне это только показалось.

Он вышел вслед за Анджело на дорожку, и я увидел, как они открывают дверцы машины Анджело.

— Теперь ты, — сказал я Эдди. — Возьми пистолет. За глушитель.

Умеешь его разряжать?

Второй экземпляр кивнул с несчастным видом.

— Ну так разряди, — сказал я. — Только осторожненько.

Эдди взглянул на винтовку, на Анджело, который садился в машину, достал из обоймы патроны и вытряхнул их на ковер.

— Хорошо, — сказал я. — Пистолет можешь взять с собой.

Я указал дулом и дернул головой в сторону двери. Эдди из всех троих удалился наиболее охотно и наиболее поспешно.

Я смотрел из прихожей, как Анджело завел мотор и задом вылетел на мостовую. Оказавшись на улице, он нарочно долбанул мою машину, повредив заодно себе заднее крыло, и рванул по улице, словно утверждая свое посрамленное мужское достоинство.

С чувством ужасного напряжения я закрыл входную дверь и вернулся в гостиную. Подошел к Саре, оглядел резиновые ремни, которыми были связаны ее запястья, и расстегнул их.

Потом расстегнул ремни на ногах. Потом отвязал Донну.

Донна расплакалась. Сара неуклюже поднялась со стула и рухнула на более мягкий диван.

— Ты понимаешь, сколько времени мы тут просидели? — с горечью осведомилась она. — Насчет туалета можешь не спрашивать: да, они время от времени отвязывали нас, чтобы мы могли сходить в туалет.

— А поесть?

— Я тебя ненавижу! — сказала она.

— Я же серьезно спрашиваю.

— Да, и поесть тоже. Два раза.

Он меня готовить заставлял.

— Это было ужасно! — воскликнула Донна, не переставая всхлипывать.

— Ужасно! Ты себе просто представить не можешь!

— Они не... — встревоженно начал я.

— Нет, — отрезала Сара. — Только издевались.

— Мерзавцы! — воскликнула Донна. — Они называли нас коровами! Она проковыляла по ковру и плюхнулась в кресло. — У меня все тело болит!

По ее щекам струились слезы. Я вспомнил, как Анджело обозвал ее «мокрой курицей», но поспешно задавил это воспоминание.

— Послушайте, — сказал я, — я понимаю, что вам сейчас не до этого, но мне хотелось бы, чтобы вы собрали самые необходимые вещи и мы немедленно уехали отсюда.

Донна беспомощно затрясла головой.

— Зачем? — вызывающе воскликнула Сара.

— Анджело уезжал очень неохотно. Вы же сами видели. А вдруг он захочет вернуться? Когда решит, что мы утратили бдительность. А он может.

Эта мысль встревожила их не меньше, чем меня, а Сару еще и рассердила.

— Зачем ты отдал им пистолет? — гневно спросила она. — Идиотский поступок! Ты так глуп!

— Вы едете?

— Но ты же не можешь ожидать, чтобы мы... — заскулила Донна.

— Мне надо позвонить, — сказал я Саре. — Отсюда я позвонить не могу. Телефон не работает. Я уеду на машине. Вы со мной или нет?

Сара быстро сообразила, что к чему, сказала, что они со мной, и, невзирая на протесты Донны, потащила ее наверх. Через несколько минут они появились снова, обе с саквояжами. Я приметил, что Сара успела накрасить губы. Я улыбнулся ей, на миг испытав почти забытую радость, какую некогда доставляло мне ее появление. Она удивилась и смутилась.

— Ну, пошли! — сказал я и взял у них саквояжи, чтобы положить в багажник. — Нам лучше убраться отсюда.

Я взял винтовку, снова замотанную в полотенце, чтобы соседи не увидели, и убрал ее в чемодан. Посмотрел, захватила ли Донна ключи от дома, захлопнул входную дверь; и мы поехали.

— Куда мы едем? — спросила Сара.

— А куда тебе хочется?

— А деньги?

— Кредитные карточки, — сказал я. Мы некоторое время ехали в молчании, прерываемом лишь всхлипами и сморканием Донны. На улицах и в домах уже повсюду зажглись огни, долгий тихий вечер сменился ночью.

Я остановился у телефонной будки, и позвонил по бесплатному номеру в полицию Суффолка.

— Старший офицер Айрстон на месте?

Вопрос был безнадежный, но задать его все же было необходимо.

— Ваше имя, сэр?

— Джонатан Дерри.

— Минуточку!

Я некоторое время слушал обычное бормотание и щелчки, потом голос, принадлежавший не Айрстону, сказал:

— Мистер Дерри, старший офицер Айрстон приказал, чтобы, если вы позвоните снова, ваше сообщение записали дословно и немедленно передали ему.

Он просил меня передать, что из-за... м...э-э... помех в связи ему стало известно о ваших звонках только сегодня вечером. С вами говорит детектив Робсон. Я был у вас вместе с Айрстоном, если вы помните.

— Помню, — сказал я. Мужчина лет под сорок, светловолосый, краснолицый.

— Не сообщите ли вы, почему звоните, сэр?

— Вы это запишете?

— Да, сэр. Письменно и на магнитофон.

— Хорошо. Так вот. Человека, который приходил ко мне в дом с пистолетом, зовут Анджело Гилберт. Он сын Гарри Гилберта, который владеет залами для игры в лото по всему Эссексу и в северо-восточной части Лондона. Человек, который приходил ко мне вместе с Анджело, — это его кузен Эдди. Фамилии не знаю. Он во всем подчиняется Анджело.

Я сделал паузу. Инспектор Робсон спросил:

— Это все, сэр?

— Нет. В данный момент они все трое выехали из Нориджа на машине Анджело. — Я сообщил марку, номер и цвет машины и то, что на заднем крыле у нее свежая вмятина. — Едут они скорее всего в дом Гарри Гилберта в Уэлин-Гарден-Сити. Я думаю, что Анджело живет там же, хотя Эдди, возможно, нет. — Я сообщил адрес. — Они будут на месте часа через полтора или чуть раньше. В машине находится пистолет «Вальтер» калибра 0,22 с глушителем.

Возможно, заряженный, возможно, нет. Возможно, это не тот пистолет, которым угрожал мне Анджело, но тогда очень похожий. Возможно, это тот самый пистолет, из которого был убит Крис Норвуд.

— Это очень полезная информация, сэр, — сказал Робсон.

— И еще одно...

— Да?

— Я думаю, Гарри Гилберт ничего не знает об убийстве Криса Норвуда.

В смысле, он даже не подозревает, что Норвуд мертв. Так что, если вы приедете арестовывать Анджело, он не будет знать почему.

— Спасибо, сэр.

— Вот теперь все.

— Ну, — сказал он, — старший офицер Айрстон с вами свяжется.

— Это хорошо, — сказал я, — но только...

— Да, сэр?

— Мне хотелось бы знать...

— Минутку, сэр, — перебил он, и некоторое время до меня доносился только длительный и невнятный разговор на заднем плане. — Извините, сэр, так вы говорили?..

— Вы помните, я рассказывал, что отправил Анджело компьютерные кассеты с играми?

— Еще бы! Мы отправились на кембриджский почтамт и предупредили дежурного, который выдавал почту до востребования, но он, к несчастью, отошел на обеденный перерыв и никому ничего не сказал, и как раз в это время ваш пакет и забрали. Его отдала какая-то девушка с почты. Когда мы это узнали, было уже поздно. Мы просто рвали и метали!

— Гм, — сказал я. — Так вот, Анджело снова явился с новыми угрозами, потребовал настоящие программы, и я ему их отдал. Только...

— Что «только», сэр?

— Только они не смогут ими воспользоваться. Я думаю, что, как только они приедут домой, они попытаются их запустить, и, когда увидят, что они не работают, они могут... ну, начать меня искать. Я имею в виду...

— Я прекрасно понимаю, что именно вы имеете в виду, — сухо сказал Робсон.

— Так вот... э-э... мне хотелось бы быть уверенным, что вы что-нибудь предпримете уже сегодня вечером. Если вы, конечно, сочтете, что имеются достаточные основания задержать Анджело.

— Я уже отдал соответствующие распоряжения, — сказал он. — Его возьмут сегодня же, как только он доберется до Уэлина. У нас имеются отпечатки пальцев... и несколько девушек, которые видели, как к Норвуду входили двое мужчин. Так что не беспокойтесь, когда мы его возьмем, мы его уже не выпустим.

— А можно перезвонить, чтобы узнать?

— Можно. — Он дал мне новый телефон. — Позвоните по этому номеру.

Я оставлю сообщение. Вам передадут.

— Спасибо! — сказал я с искренней благодарностью. — Спасибо вам большое!

— Мистер Дерри!

— Да?

— А что не так с кассетами на этот раз?

— Да я в коробки магниты вложил...

Он расхохотался.

— Надеюсь, мы с вами еще увидимся! — сказал он. — И спасибо вам.

Большое спасибо!

Я повесил трубку и улыбнулся, представив, как три мощных постоянных магнита уничтожали все записи на кассетах. Плоские черные брусочки, длиной в два дюйма, шириной в три четверти дюйма и толщиной в три шестнадцатых. Я запихнул по одному в каждую коробку. Они были такие же черные, как и сама пластмассовая коробочка. Если не присматриваться, можно принять их за деталь самой коробки. К Гилберту я их вез по отдельности, кассеты в одном кармане, а коробки в другом, а после того, как мы проверили кассеты, я их засунул в коробки. Поместить магнитофонный записи рядом с такими магнитами — все равно что наспех протереть доску мокрой губкой: кое-какие следы записи останутся, но толку от них никакого не будет.

Анджело скорее всего этого не обнаружит, пока не доберется домой: магниты выглядели так, словно всю жизнь там были. Ну, а вдруг все же обнаружит?

Я устало ехал в сторону дома. Мне казалось, что я сижу за рулем уже целую вечность. День был ужасно длинный. И странно было думать, что я уехал от Теда Питтса только сегодня утром.

Миля за милей оставались позади. Обе женщины заснули крепким сном. Я подумывал о том, что ждет нас в будущем, но в основном все мои мысли были заняты дорогой и тем, чтобы не уснуть.

Мы остановились в мотеле на окраине Лондона и заснули как убитые.

Звон будильника, который я попросил у портье, вырвал меня из забытья в семь утра, и я, зевая, как большая белая акула, набрал номер, который дал мне инспектор Робсон.

— Джонатан Дерри, — представился я. — Я не слишком рано?

Мне ответил девичий голос, бодрый и неофициальный.

— Нет, не рано, — сказала девушка. — Джон Робсон просил вам передать, что Анджело Гилберт и его двоюродный брат Эдди арестованы.

— Спасибо большое.

— Не за что!

Я повесил трубку, чувствуя, как с души свалился огромный камень, и растолкал Сару, спавшую в соседней кровати.

— Извини, — сказал я, — мне к девяти в школу...

### Глава 11

Прошло время, Сара вернулась на работу. Донна на некоторое время застряла у нас, пытаясь привести в порядок свои расстроенные чувства. Сара постепенно перестала быть чересчур заботливой и перешла на нормальные отношения. Когда Донна обнаружила, что над ней больше не трясутся и не утирают ей нос каждую минуту, она надулась и отправилась в Норидж, чтобы продать дом, забрать страховку Питера и убедить своего инспектора, который наблюдал за поведением условно осужденных преступников, начать играть психологическую роль Сары.

Внешне у нас с Сарой все шло по-прежнему: вежливость и корректность, отсутствие эмоционального контакта, ежедневные встречи чужих людей. Она редко смотрела мне в глаза и говорила только тогда, когда это было необходимо. Но постепенно я заметил, что горькая складка у губ, не покидавшая ее лицо до того дня, как мы отправились в Норидж, теперь более или менее разгладилась. Она сделалась как-то мягче, больше похожа на.себя прежнюю. Правда, ее отношение ко мне не переменилось, но, по крайней мере, было не так тяжко смотреть на нее.

Сам я переменился очень сильно. Словно выбрался из клетки. Теперь я все делал увереннее и получал от этого куда больше удовлетворения. Я лучше стрелял. Я вкладывал всю душу в преподавание. Даже надоевшая проверка тетрадей и то сделалась не такой скучной. Я чувствовал, что недалек тот день, когда я наконец расправлю крылья и взлечу.

Однажды ночью, когда мы лежали в темноте, завернувшись каждый в свой холодный кокон одиночества, я спросил у Сары:

— Ты не спишь?

— Нет.

— Ты знаешь, что я в конце семестра собираюсь с нашей командой стрелков в Канаду?

— Знаю.

— Я с ними не вернусь.

— Почему?

— Я поеду в Соединенные Штаты. Наверно, до конца школьных каникул.

— Зачем?

— Посмотреть страну. Может быть, мне захочется там поселиться.

Она помолчала. Когда она наконец заговорила, ее слова на первый взгляд не имели никакого отношения к моим планам.

— Ты знаешь, мы с Донной много разговаривали. Она мне все рассказала про тот день, когда украла ребенка.

— В самом деле? — уклончиво отозвался я. — Да. Она говорила, что увидела ребенка, лежащего в коляске, и ей вдруг ужасно захотелось взять его на руки и покачать. Она так и сделала. Она просто взяла его на руки. И когда она прижала его к себе, у нее возникло такое чувство, будто это ее ребенок, он принадлежит ей. И она взяла его в машину — машина была рядом, в нескольких шагах. Она положила ребенка на переднее сиденье, рядом с собой, и уехала. Она не знала, куда едет. Она говорила, это было как во сне: она так давно мечтала о ребенке, и теперь у нее есть ребенок.

Сара остановилась. Мне вспомнились девочки Теда Питтса и то, как он брал на руки свою младшенькую... Я готов был разрыдаться от жалости к Саре, к Донне, ко всем людям, не по своей вине лишенным детей...

— Донна ехала довольно долго, — продолжала Сара. — Она доехала до моря и остановилась. Она взяла ребенка на руки, села на заднее сиденье, и все было прекрасно. Она была совершенно счастлива. И все по-прежнему было как во сне. А потом ребеночек проснулся. — Сара помолчала. — Он, наверно, есть захотел. Его было пора кормить. В общем, он начал кричать и никак не успокаивался. Он орал, орал, орал... Донна говорила, он орал не меньше часа. Она сходила с ума от этого крика. Она попыталась зажать ему рот, но он заорал еще громче. Она пыталась прижать его лицом к своему плечу, чтобы он перестал плакать, но он все равно кричал. А потом она обнаружила, что у него мокрые пеленки и что по его ноге течет что-то коричневое и капает ей на платье...

Еще одна долгая пауза, потом снова голос Сары:

— Донна говорила, она не знала, что дети — такие. Что они орут и воняют. Ей всегда представлялось, что ребенок такой нежный и что он все время будет ей улыбаться. Она почувствовала, что не любит этого ребенка, что она его ненавидит. Она почти швырнула его на сиденье, выскочила из машины и убежала. Она говорила, крик ребенка преследовал ее до самого пляжа.

На этот раз молчание тянулось куда дольше.

— Ты еще не спишь? — спросила Сара.

— Нет.

— Ты знаешь, я теперь смирилась с тем, что у меня не будет детей.

Очень жаль, конечно... но с этим ничего не поделаешь. — Она помолчала, потом сказала:

— Я многое узнала о себе за эти недели благодаря Донне.

«И я тоже, — подумал я, — благодаря Анджело». После еще одной долгой паузы она снова спросила:

— Ты еще не спишь?

— Нет.

— Ты знаешь, я ведь так и не поняла, что произошло. В смысле я, конечно, знаю, что этот ужасный Анджело арестован и что тебя вызывали в полицию, но ты мне не говорил, что там было.

— Тебе действительно интересно?

— Конечно. А то бы я не спрашивала! — В ее голосе прозвенела знакомая раздраженная нотка. Она, должно быть, и сама ее услышала, потому что тут же сказала куда более миролюбиво:

— Мне хочется, чтобы ты рассказал.

Правда.

— Ладно.

Я рассказал ей почти все, начав с того, как Крис Норвуд заварил всю эту кашу, украв записи Лайэма О'Рорке. Я пересказал ей все события в хронологической последовательности, а не так вразброс, как узнавал о них я сам, так что получилась четкая картина путешествий Анджело в поисках кассет.

Когда я закончил, она медленно произнесла:

— Значит, в тот день, когда он взял нас в заложницы, ты знал, что он убийца?

— Угу.

— Господи... — Она помолчала. — А ты не думал, что он может убить нас? Донну и меня?

— Думал. Я думал, что он может сделать это в тот же миг, как только узнает, что кассеты у его отца. Я думал, что он может убить нас всех, если ему заблагорассудится. Я не знал наверное... но не мог рисковать.

Долгая пауза. Потом она сказала:

— Ты знаешь, теперь, оглядываясь назад, мне кажется, что он собирался это сделать. Он такое говорил... — Она помолчала. — Я была так рада, когда ты пришел!

— И зла.

— Да, очень зла. Тебя так долго не было... а этот чертов Анджело был такой жуткий...

— Я знаю.

— Я слышала, как ты стрелял. Я была на кухне, готовила.

— Я боялся, что ты скажешь о выстрелах Анджело.

— Я говорила с ним, только когда без этого никак нельзя было обойтись. Он был отвратителен. Такой надменный!

— Ты его вышибла из седла, когда сказала, что я участвовал в Олимпийских играх. Это был решающий довод.

— Я просто хотела... хотела уязвить его самолюбие.

Я улыбнулся в темноте. Ох и досталось же самолюбию Анджело от семейства Дерри!

— Слушай, — сказал я, — а ведь мы уже много месяцев не разговаривали так, как сейчас!

— Но столько всего случилось... И я чувствую, что... изменилась, понимаешь?

«Да, — подумал я, — иногда для того, чтобы изменить свою точку зрения на мир, требуется побывать в руках убийцы. Однако неплохо же он для нас потрудился!»

— Ну так что, — спросил я, — поехали в Америку?

В Америку. Вместе. Попробовать еще раз... На самом деле я сам не знал, чего хочу: перемениться, освободиться, развестись, начать все сначала, жениться на другой, завести детей — или попытаться воскресить прежнюю любовь, укрепить пошатнувшийся фундамент преданностью, отстроить все заново. И я подумал, что решать придется Саре.

— Ты хочешь, чтобы мы остались вместе? — спросил я.

— Ты думал о разводе?

— А ты?

— Думала, — она вздохнула. — В последнее время — довольно часто.

— Если мы разведемся — тогда всему конец, — сказал я.

— А что ты предлагаешь?

— Давай подождем, — задумчиво сказал я. — Посмотрим, как у нас пойдет дальше. Подумаем, чего мы оба хотим на самом деле. Поговорим.

— Ладно, — сказала Сара. — Идет.

## Интерлюдия

Письмо Джонатану Дерри от Винса Аккертона.

«Кухня богов», Ньюмаркет, 12 июля Уважаемый мистер Дерри!

Помните, как вы расспрашивали меня про Криса Норвуда тогда в мае? Не знаю, интересуют ли вас все еще те компьютерные кассеты, о которых мы говорили, но они нашлись здесь, у нас на фабрике-кухне. Мы разбирали раздевалку перед тем, как ее красить, и нашли сумку, которая была вроде бы ничья. Я в нее заглянул, и в ней была пачка рукописных листов и три кассеты. Я хотел их послушать на своем магнитофоне, потому что на них не было никаких ярлыков, но там не оказалось ничего, кроме скрипа и визга. Ну, и один мой приятель, когда услышал, сказал, чтобы я их не выкидывал, а то я собирался, но он сказал, что это компьютерный шум. И я отнес их к Дженет, чтобы посмотреть, что там такое, но она сказала, что старый компьютер поменяли, потому что он был слишком маломощный для нашей фирмы, и у них теперь какая-то штука с дисками, а кассеты к нему не годятся.

И тут я вдруг вспомнил про вас и обнаружил, что у меня остался ваш адрес, и я решил узнать, не те ли это кассеты, про которые вы говорили. Бумаги я сразу выкинул, так что они пропали, но если вам нужны эти кассеты, пришлите мне десятку за труды, и я вам их перешлю.

Искренне ваш, Винс Аккертон.

Письмо Джонатану Дерри от душеприказчиков миссис Морин О'Рорке.

1 сентября Уважаемый господин!

Мы возвращаем письмо, отправленное Вами миссис О'Рорке, вместе с присланными Вами тремя кассетами.

К сожалению, миссис О'Рорке тихо скончалась во сне за три дня до того, как был получен Ваш дар. Поэтому мы сочли, что содержимое посылки по праву принадлежит Вам, и возвращаем его.

Искренне Ваши, адвокатская контора «Джонс, Пирс и Блок».

Письму Джонатану Дерри от отборочной комиссии Университета Восточной Калифорнии.

Лондон 20 октября Уважаемый мистер Дерри!

Имеем честь сообщить Вам, что в результате собеседования, имевшего место в Лондоне на прошлой неделе, Вам предложено место преподавателя на кафедре физики сроком на три года. В течение первого года Вам будет выплачиваться жалованье второй категории (таблица ставок прилагается). Позднее ставка будет пересмотрена.

Предполагается, что Вы приступите к работе с 1 января. Ждем Вашего подтверждения о согласии.

Дальнейшие детали и инструкции будут присланы Вам вместе с официальным уведомлением о приеме на работу.

Добро пожаловать в наш университет!

Ланс К. Баровска, доктор наук, председатель отборочной комиссии факультета естественных наук, Университет Восточной Калифорнии.

Письмо от Гарри Гилберта в брокерскую контору Марти Голдмена.

15 октября Дорогой Марти!

Ввиду того, что произошло, прошу тебя считать наш договор о передаче имущества расторгнутым. У меня, дружище, просто не осталось сил завоевывать новые империи. Теперь, когда Анджело приговорен к пожизненному заключению, мне просто нет смысла приобретать все твои брокерские конторы. Ты ведь знал, что я хотел их приобрести для него — по крайней мере, для того, чтобы он ими распоряжался.

Я знаю, что у тебя были и другие предложения, так что, надеюсь, ты не станешь требовать с меня компенсации.

Твой старый друг Гарри.

Отрывок из частного письма начальника тюрьмы Олбани в Паркурсте, на острове Уайт, его другу, начальнику тюрьмы Уэйкфилд в Йоркшире.

Ну вот, Фрэнк, на этой неделе мы отпускаем на поруки Анджело Гилберта. И, скажу тебе по секрету, мне это ужасно не по душе. Я бы выступил против этого, но он отсидел уже четырнадцать лет, и группа реформаторов из общества по борьбе с преступностью очень настаивает на том, чтобы освободить его. Не то чтобы этот Гилберт открыто проявлял агрессивность или хотя бы недовольство: в последние два года он так энергично добивался, чтобы его освободили, что был тише воды ниже травы.

Но ведь ты знаешь, что среди них попадаются типы, в которых никогда нельзя быть уверенным, как бы тихо они себя ни вели. И у меня такое ощущение, что Гилберт как раз из этой породы. Помнишь, когда он сидел у тебя, лет пять тому назад, у тебя было такое же чувство. Наверно, держать его за решеткой до конца жизни невозможно; но я молю бога, чтобы он не пристрелил первого же человека, который встанет ему поперек дороги. Ну, Фрэнк, до встречи!

Дональд.

## Часть II. Вильям

### Глава 12

Я положил руку на грудь Касси.

— Нет, Вильям! — сказала она. — Не надо.

— А почему? — спросил я.

— Потому что мне не нравится заниматься этим два раза подряд, без перерыва. Ты же знаешь.

— Ну дава-ай! — протянул я.

— Нет.

— Лентяйка! — сказал я.

— А ты ненасытный!

Она сняла мою руку со своей груди. Я положил руку на прежнее место.

— Ну дай хоть подержусь! — сказал я.

— Нет! — Она снова сбросила мою руку. — У тебя одно без другого не бывает. Я пойду налью себе соку и приму душ. И ты вставай, а то опоздаешь.

Я перевернулся на спину и смотрел, как она ходит по комнате — высокая, худая, с очень длинными ногами. Даже сейчас, в своей угловатой наготе, она обладала неким шармом, который нравился мне в ней с самого начала: ярко выраженной независимостью, отсутствием необходимости к комуто прислоняться.

Свои комплексы, если у нее таковые имелись, она очень хорошо скрывала, даже от меня. Касси спустилась вниз и вернулась с двумя стаканами апельсинового сока.

— Вильям, кончай глазеть! — сказала она.

— А мне нравится!

Она вошла в ванную, отвернула краны и вернулась обратно, чистя зубы.

— Уже семь! — сообщила она. — Да я и сам вижу.

— Если ты через десять минут не отправишься на тренинг, тебя выкинут с твоего тепленького места.

— Ничего, подождут.

Однако я все же встал и первым проскочил в ванную, залпом выхлебав по дороге свой сок. «А я все-таки везучий, — думал я, намыливаясь. — У меня есть Кассандра Моррис, замечательная девушка. Мы вместе уже семь месяцев и с каждым днем все больше нравимся друг другу. У меня есть работа, какую мало кому удается отхватить в двадцать девять лет. У меня есть деньги — достаточно, чтобы купить настоящую машину, а не какую-нибудь никому не нужную развалюху, ездящую на соплях и на честном слове».

Старую мечту сделаться жокеем я благополучно похоронил, хотя сожаления, наверное, будут мучить меня до конца дней. Не то чтобы мне так и не пришлось поучаствовать в скачках: я в них участвовал, и не раз, сперва как любитель, потом и как профессионал, с шестнадцати до двадцати лет. За это время я выиграл восемьдесят четыре стипль-чеза, двадцать три скачки с препятствиями и непрестанно страдал оттого, что непрерывно расту. Когда я дорос до шести футов одного дюйма, я упал на скачках и сломал ногу. Три месяца пролежал на вытяжении и за это время вырос еще на два дюйма.

Это был конец. Конечно, в прошлом бывали очень высокие жокеи, но я постепенно обнаружил, что, даже если заморю себя голодом, все равно буду весить никак не меньше семидесяти килограммов. Тренеры начали говорить, что я слишком высокий, слишком тяжелый — «бедняга!» — и сажали на лошадей кого-нибудь другого. Поэтому в двадцать лет мне пришлось устроиться помощником тренера, в двадцать три я нанялся к агенту по продаже чистокровных лошадей, а в двадцать шесть пошел на конный завод, что совсем оторвало меня от скачек. В двадцать семь я поступил в нечто вроде больницы для скаковых лошадей, но больница накрылась, потому что большинство владельцев старались не платить за услуги, потом некоторое время продавал лошадиные корма, потом несколько месяцев проработал у аукционера — он хорошо платил, но был ужасный зануда. А в промежутках между работами я мотался по свету и тратил заработанное, пока деньги не кончались; а тогда возвращался домой и подыскивал себе новое место.

И вот как раз в один из таких мертвых сезонов брат прислал мне телеграмму: «Лови ближайший самолет. Светит хорошая работа, связанная с английскими скачками, если ты немедленно приедешь сюда на собеседование. Джонатан».

Через шестнадцать часов я был уже у него в Калифорнии, а назавтра, с утра пораньше, он отправил меня к одному человеку, «с которым я познакомился в гостях». Знакомый оказался мужчиной среднего роста, средних лет, начинающий седеть. Я его узнал с первого взгляда. Любой, кто имеет отношение к скачкам, узнал бы его с первого взгляда. Скачки для него были крупным бизнесом. Он торговал чистокровными лошадьми и выручал за своих производителей в сто раз больше, чем они могли бы получить в качестве призов на скачках.

— Люк Хоустон, — сказал он безличным тоном, протягивая мне руку.

— Да, сэр, — ответил я, постепенно приходя в себя. — Э-э... Вильям Дерри.

Он предложил мне позавтракать с ним. Завтракал он на балконе, с которого открывался вид на Тихий океан. На завтрак у него был грейпфрутовый сок и вареные яйца. Он радушно улыбался мне, но взгляд у него при этом был пронзительным, как рентгеновские лучи.

— Уоррингтона Марша, моего менеджера в Англии, два дня тому назад хватил удар, — сказал он. — Бедняга. Ему уже лучше — мне каждый день присылают бюллетени, — но я боюсь, что к работе он сможет вернуться не скоро, возможно, даже очень не скоро. Кушайте, кушайте! — сказал он, указывая на мои нетронутые тосты.

— Да, сэр.

— Назовите мне хотя бы одну причину, по которой мне следует назначить вас на его место. По крайней мере, временно.

«О господи!» — подумал я. У меня ведь нет ни опыта, ни связей почтенного маэстро...

— Я буду усердно работать, — сказал я.

— Вы представляете себе, в чем состоит эта работа?

— Я встречал Уоррингтона Марша повсюду: на скачках, на аукционах. Я знаю, чем он занимался, но не представляю пределов его возможностей и ответственности.

Люк Хоустон колупал второе яйцо.

— Ваш брат говорит, что вы очень много и разнообразно работали с лошадьми. Расскажите.

Я рассказал ему о своих работах. Все это звучало не более впечатляюще, чем было на самом деле.

— Какой колледж заканчивали? — любезно осведомился он.

— Никакого. Я ушел из школы в семнадцать лет и никуда не поступал.

— Какие-нибудь постоянные доходы имеете?

— Крестный оставил мне некоторую сумму на образование. На еду и одежду, в общем, хватает, но жить на это нельзя.

Он отхлебнул кофе и гостеприимно налил мне вторую чашку.

— Вы знаете, какие тренеры работают на меня на Британских островах?

— Знаю, сэр. Шелл, Томпсон, Миллер и Сендлейч в Англии и Донаван в Ирландии.

— Зовите меня Люком, — сказал он. — Мне так привычнее.

— Хорошо, Люк, — ответил я.

Он размешал подсластитель в своем кофе.

— Можете ли вы работать с деньгами? — спросил он. — Уоррингтон всегда за все отвечал сам. Миллионные суммы вас не пугают?

Я посмотрел в синюю даль океана и сказал правду:

— Немного пугают. Когда ворочаешь такими деньгами, слишком легко ошибиться на пару ноликов в ту или в другую сторону.

— Но вам придется тратить деньги, чтобы покупать хороших лошадей, сказал он. — Вы на это способны?

— Да.

— Ну, продолжайте, — мягко сказал он.

— Купить многообещающую лошадь не так трудно. Посмотрев на кровного жеребенка, на то, как он двигается, узнав родословную, вы можете почти наверняка предсказать, что он вырастет чемпионом. А когда есть деньги, чтобы его купить, это вообще просто. А вот для того, чтобы выбрать будущего чемпиона среди второсортных и неизвестных жеребят, — тут действительно нужно голову иметь на плечах.

— Можете ли вы гарантировать, что любой жеребенок, которого вы купите сами или посоветуете купить моим тренерам, станет чемпионом?

— Нет, не могу, — ответил я.

— А какой процент успеха вы можете обещать?

— Процентов пятьдесят. Некоторые вообще не смогут участвовать в скачках, некоторые не оправдают надежд...

Он почти час расспрашивал меня, неагрессивно, мягко, не спеша и не напирая. Чем я занимался, что я знаю, как я отношусь к тому, что мне придется быть начальником над тренерами, которые старше меня, и к тому, что придется общаться с авторитетами мира скачек, что я знаю об учете, банковском деле и биржевом рынке, смогу ли я оценивать советы ветеринаров и специалистов по уходу за лошадьми. К концу нашей беседы я чувствовал себя выжатым и вывернутым наизнанку: казалось, Люк вежливо прощупал каждую клетку моих мозгов. «Нет, — подумал я, — наверно, выберет кого-нибудь постарше».

— Устроит ли вас, — спросил он наконец, — солидная, надежная работа с девяти до пяти, с выходными и пенсией по ее окончании?

Я инстинктивно замотал головой.

— Нет, — сказал я, не успев подумать.

— Это сказано от чистого сердца, парень, — заметил он.

— Ну...

— Даю вам год времени и потолок — сумму, тратить больше которой вы не имеете права. Я буду присматривать за вами, но вмешиваться не стану разве что вы совсем зайдете в тупик. Согласны?

Я набрал воздуху и ответил:

— Согласен!

Он с улыбкой наклонился через стол и пожал мне руку.

— Контракт я вам пришлю, — сказал он. — А сейчас отправляйтесь домой и беритесь за работу. Дело может развалиться на удивление быстро, если им никто не занимается. Отправляйтесь к Уоррингтону, поговорите с его женой Нони — я ей позвоню и предупрежу о вашем приходе. Будете работать в его кабинете, пока не подыщете себе квартиру. Ваш брат мне говорил, что вы бродяга, но я ничего не имею против бродяг. — Он снова улыбнулся. — Никогда не любил котов-домоседов.

Весьма характерно для американцев: контракт, который вскоре последовал за мной через океан, был полной противоположностью неофициальным манерам человека, который мне его предложил. В контракте было четко сказано, что я должен делать, что я имею право делать и чего я делать не должен. Такие полномочия мне и не снились! В некоторых отношениях мне была предоставлена огромная свобода. Правда, в других были введены жесткие ограничения но я счел это вполне разумным. Не мог же он поставить весь свой бизнес в Британии на карту, не приняв необходимых предосторожностей. Я показал контракт адвокату. Тот прочел, присвистнул и сказал, что его явно составляли юристы корпорации Хоустона, которые привыкли щелкать менеджеров как орешки.

— Как вы думаете, стоит его подписывать? — спросил я.

— Если эта работа вам нужна — стоит. Условия довольно суровые, но зато все честно.

Это было восемь месяцев назад. Я вернулся домой, все еще не веря нежданно свалившемуся на меня счастью. Я пережил негодование Нони Марш и невнятную, беспомощную речь Уоррингтона; продал несколько бесперспективных двухлеток без особого убытка; ухитрился задобрить тренеров настолько, что они согласились меня принять — пока условно, — и не сделал ничего непоправимого. Несмотря на всю свалившуюся на меня ответственность, я наслаждался каждой минутой своей жизни.

В дверях появилась Касси.

— Ты из ванны вылезать собираешься? — поинтересовалась она. — Или так и будешь сидеть тут и ухмыляться?

— Жизнь прекрасна!

— Опоздаешь!

Я встал в ванне, и Касси машинально сказала:

— Осторожнее, головой не стукнись!

Я вышел из ванны и поцеловал ее. По плечам у нее потекли капли.

— Одевайся, бога ради! — сказала она. — Тебе еще надо побриться.

Она сунула мне полотенце.

— Кофе готов, а молоко у нас кончилось.

Я накинул на себя какую-то одежду и спустился вниз, пригибаясь на лестнице и в дверях. Домик, который мы снимали в деревне Шестая Миля (действительно в шести милях к югу от Ньюмаркета), явно был рассчитан на человека семнадцатого столетия, которое еще не ведало акселерации. «Интересно, — подумал я, ныряя в кухню, — может, в каком-нибудь двадцать пятом веке рост в семь футов будет считаться нормальным?»

Мы прожили в этой хижине все лето, и, несмотря на низкие потолки, нам в ней было очень уютно. А теперь в саду поспели яблоки, по утрам поднимались туманы, и по карнизу ползали сонные осы, стараясь найти щелку посуше.

Внизу — полы, выложенные красной плиткой и застеленные ковриками; столовая, которую я превратил в кабинет; уютная гостиная с камином, который мы еще ни разу не топили; занавески в красную клетку, кресла-качалки, соломенные куколки и мягкий свет из окна. Не дом, а дачка, игрушка для горожанина; но все же временами он заставлял меня задумываться, не стоит ли пустить корни.

Его подыскал нам Банан Фрисби. Банан, старый приятель, который держал пивную в этой деревне. Я однажды заглянул туда, возвращаясь в Ньюмаркет, и сказал ему, что мне надо подыскать себе жилье.

— А чем тебя не устраивает твой старый фургон?

— Я из него вырос.

Он не спеша смерил меня взглядом.

— Морально?

— Ну да. Я его продал. И я нашел себе девушку.

— Которая не жаждет жить в шалаше?

— Совершенно не жаждет.

— Буду иметь в виду, — пообещал он и в самом деле позвонил мне через неделю в дом Уоррингтона и сказал, что недалеко от него сдается в аренду домишко и чтобы я приехал его посмотреть. Хозяева жили в Лондоне, домик продавать не собирались, но хотели иметь с него хоть какую-то прибыль и готовы были сдать его любому, кто не собирается поселиться в нем навсегда.

— Я сказал им, что ты бродяга не хуже любого альбатроса, — рассказывал Банан. — Я их знаю, они славные люди, так что ты уж меня не подведи.

Банан был единоличным владельцем паба, почти такого же древнего, как наш домик. Благодаря его благодушному наплевательству паб потихоньку разрушался. У Банана не было ни семьи, ни наследников, ему было совершенно незачем чрезмерно заботиться о своем земном имуществе; поэтому, когда на стенах появлялось новое сырое пятно, он просто покупал пышное растение в горшке, чтобы загородить его. С тех пор, как мы познакомились, число горшков выросло с трех до восьми; а в окна теперь лез дикий виноград. Если кто-то обращал внимание на сырые пятна на стене. Банан отвечал, что это от растений, и гости даже не подозревали, что растения вовсе не причина, а следствие.

Главной гордостью и радостью Банана был маленький ресторанчик рядом с баром, где он подавал такие великолепные блюда, что половина бывавших в Ньюмаркете жокеев наведывалась туда, словно в некий храм чревоугодия. Именно за поджаристой, хрустящей, совершенно неописуемой уткой я с ним и познакомился — и сделался рабом его кухни. Просто невозможно перечислить все изысканные блюда, которые я отведал там с тех пор. Банан, как обычно, был уже на ногах. Я помахал ему рукой, отправляясь на работу. Банан подметал, мыл, чистил зал бара, распахивал окна, чтобы выветрить ночную духоту. При всей своей толщине Банан обладал неисчерпаемой энергией. Он управлялся со всем хозяйством с помощью двух женщин, одна из которых работала в баре, а другая на кухне. Он повелевал ими, словно некий феодал. Бетти, работавшая на кухне, флегматично готовила под его орлиным взором, а Бесси из бара разливала напитки и смешивала коктейли с ловкостью профессионального фокусника. Сам Банан был официантом и всем остальным: он принимал заказы, подавал блюда, предъявлял счета, убирал со стола — и еще ухитрялся делать вид) будто ему делать нечего, кроме как непрерывно болтать. Я так долго следил за ним, что сумел разгадать его тайну: он почти не тратил времени на то, чтобы заходить в кухню. Блюда Бетти подавала в большое окошко, скрытое от взоров публики, а грязную посуду спускали по пологому скату.

— А кто это все моет? — спросил я однажды.

— Я и мою, — ответил Банан. — После закрытия загружаю все это в посудомоечную машину.

— Ты вообще когда-нибудь спишь?

— Спать скучно.

Похоже, четырех часов в сутки ему за глаза хватало.

— А зачем ты так надрываешься? Нанял бы еще помощников...

Банан посмотрел на меня жалостливо и снисходительно.

— От этих помощников хлопот не меньше, чем помощи, — объяснил он.

Позднее я обнаружил, что каждый год в конце ноября он закрывает ресторан и уезжает в Вест-Индию, откуда возвращается в конце марта, когда ипподром вновь оживает. Банан говорил, что терпеть не может зимы: стоит понадрываться восемь месяцев в году, чтобы потом провести четыре месяца на солнышке под пальмами.

В то утро Симпсон Шелл на Лаймкилнз работал со своими лучшими молодыми лошадьми и выглядел очень довольным собой. Старший из пяти тренеров Люка Хоустона, он так и не смирился с моим появлением, и недовольство мной отражалось у него на лице каждый раз, как он меня видел.

— Доброе утро, Вильям, — хмуро буркнул он.

— Доброе утро, Сим!

И я стал смотреть, как он гоняет стройного жеребчика, на которого Хоустон делал ставку в грядущем сезоне.

— Хорошо двигается, — заметил я.

— Он всегда хорошо двигается! — отрезал Шелл. Я улыбнулся про себя.

Он говорил, что ни комплименты, ни лесть не заставят его изменить своего мнения о выскочке, который заставил его продать двух двухлеток. Он говорил мне, что эта прополка его возмущает, несмотря на то, что я предупредил его заранее и долго обсуждал каждого неудачника. «Уоррингтон такого никогда не делал!» — гремел Шелл. Он предупредил меня, что напишет жалобу Люку.

Чем это кончилось, я так и не узнал. Либо он не написал, либо Люк меня поддержал. Так или иначе, его враждебность по отношению ко мне только усилилась — не в последнюю очередь потому, что я избавил Люка Хоустона от бесполезных трат на обучение и соответственно лишил части доходов Симпсона Шелла. Я знал, что он выжидает, когда эти неудачники начнут выигрывать для своих новых хозяев, чтобы торжествующе заявить: «Ага, я же говорил!» Но пока что мне везло: они не выигрывали.

Как и все тренеры Люка, он работал не только на него, но и на многих других владельцев. Но лошади Люка в настоящее время составляли примерно шестую часть его питомцев, и он не мог рисковать потерять их; поэтому он был вежлив со мной — но не более того.

Я спросил его, как чувствует себя кобылка, у которой накануне было что-то неладно с ногой. Он угрюмо ответил, что ей лучше. Он терпеть не мог, когда я интересовался состоянием восьми бывших у него лошадей Хоустона; но подозреваю, что, если бы я ими не интересовался, в Калифорнию полетело бы еще одно письмо, в котором говорилось бы, что я пренебрегаю своими обязанностями. «Да, — с сожалением подумал я, — на Сима Шелла не угодишь».

На Бери-Род Морт Миллер — более молодой, нервозный, вечно щелкающий пальцами, — сообщил мне, что все десять любимцев Люка здоровы, хорошо кушают и лезут на стенки, горя желанием подраться. Морт, напротив, принял решение продать трех негодных двухлеток с облегчением. Он сам сказал, что терпеть не может этих лентяев и что на них овса жалко. Лошади Морта всегда были такими же нервными и напряженными, как он сам, но, когда дело доходило до скачек, они выигрывали.

К Морту я заезжал почти каждый день, потому что именно он, несмотря на всю свою решительность, чаще всего спрашивают моего совета.

Раз в неделю, обычно перед скачками, я заезжал и к двум другим тренерам, Томпсону и Сендлейчу, которые жили на Беркширских холмах, в тридцати милях друг от друга, а раз в месяц проводил пару дней в Ирландии у Донавана. С ними я ужился достаточно хорошо — все они признали, что в двухлетках, от которых я избавился, никакого проку не было, а я обещал им, что в октябре на сэкономленные деньги куплю несколько лишних жеребят.

Я подумал, что мне будет очень жаль, когда этот год закончится.

Возвращаясь от Морта домой, я остановился в городе, чтобы забрать приемник, который сдавал в починку, потом заправил машину, потом заехал к Банану, чтобы выпить пивка.

Банан возился на кухне, шпигуя какую-то маринованную телятину. До открытия был еще час. В ресторане и баре все блестело и сверкало, растения были политы и блестели влажной листвой.

— Тут тебя один мужик искал, — сообщил мне Банан.

— Что за мужик?

— Здоровый такой. Я его не знаю. Я ему сказал, где ты живешь.

Он грозно уставился на Бетти, которая задумчиво чистила виноград.

— Я ему сказал, что тебя нету.

— А он не говорил, что ему надо?

— Нет.

Он надел фартук и протиснулся за стойку.

— Что, рановато для тебя?

— Рановато.

Он кивнул и принялся методично готовить себе свой обычный завтрак: треть бокала бренди, а сверху две ложки ванильно-орехового мороженого.

— Касси на работу уехала, — сообщил он, потянувшись за ложечкой.

— Я гляжу, ты все примечаешь.

Он пожал плечами.

— Ее желтую машину за милю видать, а я как раз мыл окна.

Он размешал бренди с мороженым и начал есть, жмурясь от удовольствия.

— Вкуснятина! — сказал он.

— Неудивительно, что ты такой толстый.

Он только кивнул. Ему было все равно. Он однажды сказал мне, что его толщина заставляет бывающих у него толстяков чувствовать себя лучше и тратить помногу и что толстых посетителей у него куда больше, чем худых.

Банан был природным чудаком — сам он не видел ничего удивительного в том, что делал. Когда мы, бывало, засиживались за полночь, он позволял себе немного расслабиться и раскрыться; и тогда из-под внешней веселости проступали глубокий пессимизм, отчаяние, порожденное явной неспособностью рода человеческого жить в мире и гармонии на этой прекрасной земле. Банан не интересовался политикой, не верил в бога и не видел нужды суетиться. Он говорил, что люди способны умирать с голоду в благословенных и плодородных тропиках, что люди воруют земли у соседей, что люди убивают людей из-за расовой ненависти, что люди истребляют друг друга во имя свободы и что его тошнит от всего этого. Это началось еще в каменном веке и будет продолжаться до тех пор, пока злобная обезьяна, именуемая человеком, не будет стерта с лица земли.

— Но ведь сам ты, похоже, вполне доволен жизнью, — заметил я однажды.

Он мрачно поглядел на меня.

— Ты птица. Вечно летаешь туда-сюда. Ты был бы ястребом, если бы ноги у тебя были не такие длинные.

— А ты?

— Единственный выход — это самоубийство, — продолжал он. — Но сейчас в этом пока нет особой необходимости.

Он ловко налил себе еще бренди и поднял бокал, словно собирался произнести тост.

— За цивилизацию, черт бы ее взял!

Его настоящее имя, написанное на двери паба, было Джон Джеймс. Бананом его прозвали в честь пудинга «Банан Фрисби» — горячего пухлого сооружения, в которое входили яйца, ром, бананы и апельсины. Это блюдо почти всегда присутствовало в меню, и потому сам Фрисби сделался «Бананом». Это имя очень подходило к его внешнему имиджу, хотя совершенно не соответствовало его внутренней сущности.

— Знаешь что? — спросил он.

— Что?

— Я бороду решил отпустить.

Я взглянул на слабую тень у него на подбородке.

— По-моему, она нуждается в удобрении.

— Как остроумно! Короче, дни большого и толстого разгильдяя миновали. Ты присутствуешь при рождении большого и толстого почтенного трактирщика.

Он зачерпнул большую ложку мороженого, отпил вдогонку немного бренди и вытер получившиеся белые усы тыльной стороной кисти.

На нем была его обычная рабочая одежда: рубашка с расстегнутым воротом, серые фланелевые штаны без стрелки, старые теннисные туфли. Редеющие темные волосы взлохмачены, одна прямая прядь падает на ухо. Надо заметить, что Фрисби вечерний не сильно отличался от Фрисби утреннего. Поэтому я решил, что борода ему респектабельности не добавит. Особенно пока растет.

— Не найдется ли у тебя парочки помидоров? — спросил я.

— Тех, итальянских?

— На обед?

— Ага.

— Касси тебя не кормит.

— Это не ее обязанность.

Он покачал головой, возмущаясь нашей домашней неустроенностью. Интересно, а если бы у него самого была жена, кто бы из них готовил? Я заплатил за пиво и помидоры, пообещал привести Касси полюбоваться его бакенбардами и поехал домой.

Нет, жизнь решительно была прекрасна, как я и сказал Касси. В тот момент я был бесконечно далек от мира ужасов, в котором жил Банан.

Я остановил машину перед домом и пошел по дорожке, неся в одной руке приемник, пиво и помидоры, а другой роясь в кармане в поисках ключей.

Ну кто же мог ожидать, что на меня вдруг набросится мужик, размахивающий бейсбольной битой? Я услышал шум и едва успел обернуться в его сторону. Плотная фигура, разъяренное лицо, вскинутая рука... Я даже не успел осознать, что он собирается меня ударить, как он меня ударил.

И удар был сокрушительный. Я растянулся на земле, уронив приемник, банки с пивом и помидоры. Рухнул ничком, головой в клумбу с анютиными глазками, и лежал в полубессознательном состоянии: я чувствовал запах земли, но думать я не мог.

Грубые пальцы схватили меня за волосы и приподняли мою голову. Сквозь полузабытье до меня донесся хриплый голос, пробормотавший какую-то бессмыслицу:

— Ах ты, твою мать! Не тот!

Он внезапно выпустил мои волосы и довершил свое дело вторым ударом.

Но я этого уже не заметил. Я просто больше ничего не помнил.

Следующее, что я помню, это что кто-то старается меня поднять, а я изо всех сил пытаюсь ему помешать.

— Ну ладно, — произнес чей-то голос, — лежи тут, если тебе так больше нравится.

Я чувствовал себя бесформенной кучей, которая вращается в пространстве. Меня еще раз попытались поднять, и внезапно все встало на свои места.

— Банан... — пролепетал я, узнав его.

— А кто же еще? Что случилось-то?

Я попытался встать, пошатнулся и растоптал еще несколько многострадальных анютиных глазок.

— Пошли в дом, — сказал Банан, подхватив меня под руку. Он довел меня до двери и обнаружил, что она закрыта.

— Ключи... — промямлил я.

— Где они?

Я вяло махнул рукой. Банан отпустил меня и отправился их разыскивать.

Я прислонился к косяку. Голова трещала. Банан нашел ключи, вернулся ко мне и с беспокойством сказал:

— Да ты весь в крови!

Я поглядел на свою рубашку, вымазанную красным. Пощупал ткань.

— В ней семечки, — сказал я.

Банан пригляделся повнимательнее.

— А-а, это твой обед! — сказал он с видимым облегчением. — Ну, пошли.

Мы вошли в дом. Я рухнул в кресло и подумал, что теперь понимаю, что такое мигрень и как это плохо. Банан принялся открывать все подряд буфеты и наконец жалобно спросил, есть ли у нас бренди.

— Неужели не можешь подождать до дома? — спросил я без малейшего упрека.

— Так для тебя же!

— Кончилось.

Банан не стал настаивать — должно быть, вспомнил, что это он опорожнил бутылку неделю назад.

— Может, чаю сделаешь? — спросил я.

— Сделаю, — безропотно ответил он и пошел готовить чай.

Пока я пил получившийся нектар, Банан рассказал, что увидел машину, удаляющуюся от моего дома со скоростью миль восемьдесят в час. Машина была того самого мужика, который про меня спрашивал. Банан поначалу был озадачен, потом забеспокоился и в конце концов решил сходить посмотреть, все ли в порядке.

— Гляжу, ты лежишь, словно подстреленный жираф.

— Он меня ударил, — сказал я.

— Да что ты говоришь!

— Бейсбольной битой.

— Так ты его видел.

— Видел. Буквально секунду.

— А кто это был?

— Понятия не имею, — я отхлебнул чаю. — Бандит какой-то.

— Много взял?

Я поставил чашку и похлопал себя по заднему карману, в котором всегда носил маленький бумажник. Бумажник был на месте. Я достал его и заглянул внутрь. Денег там было немного, но ничего не пропало.

— Непонятно, — сказал я. — Чего он хотел?

— Он тебя спрашивал, — напомнил Банан.

— Спрашивал. — Я потряс головой — и очень зря: череп словно пронзило сотней мелких кинжальчиков. — А что именно он сказал?

Банан поразмыслил:

— Насколько я помню, он спросил: «Где живет Дерри?»

— А ты бы его узнал? — спросил я.

Банан задумчиво покачал головой.

— Вряд ли. В смысле, у меня осталось только общее впечатление: не молодой, не старый, грубоватый выговор, но я был занят и особенного внимания не обратил.

Как ни странно, я помнил своего обидчика куда лучше, хотя видел его всего одно мгновение. У меня перед глазами стояла застывшая картинка, словно мгновенный снимок. Плотный, коренастый мужчина, желтоватая кожа, чуть седеющие волосы, пронзительный взгляд, темные мешки под глазами, и на краю снимка — размытая полоса: опускающаяся бита. Насколько верен этот снимок и узнаю ли я его, если встречу, я не знал.

— Ты в порядке? — спросил Банан. — Я могу уйти?

— Конечно.

— А то Бетти дочистит этот виноград и будет пялиться в потолок, сказал Банан. — Эта старая корова работает по правилам. То есть это она так говорит. По правилам, понимаешь ли! Ни в каком профсоюзе она не состоит, так сама себе изобрела эти треклятые правила. И правило номер один состоит в том, что она ничего не делает, пока я ей не скажу.

— А зачем ей это?

— А чтобы я больше платил. Она хочет купить пони, чтобы кататься верхом. А ей уже под шестьдесят, и верхом ездить она не умеет.

— Иди, — сказал я улыбаясь. — Со мной все в порядке.

Он немного виновато направился к двери.

— Если тебе поплохеет, позвони доктору.

— Ладно.

Он отворил дверь и выглянул в сад.

— У тебя на клумбе банки с пивом валяются.

Он добавил, что подберет их, и вышел. Я с трудом поднялся с кресла и последовал за ним. Когда я дополз до двери. Банан стоял, держа в руках три банки с пивом и помидор и пристально глядя в гущу фиолетово-желтых цветов.

— В чем дело? — спросил я.

— Твой приемник...

— Я его только что починил.

— Да? — он посмотрел на меня. — Жалко...

Что-то в его тоне заставило меня проковылять по дорожке, чтобы посмотреть. Ну да, конечно. Приемник лежал на клумбе — вернее, то, что от него осталось. Корпус, динамик, шкала, микросхемы — все было добросовестно раздолбано вдребезги.

— Жуть какая, — сказал Банан.

— Это он от злости, — сказал я. — Бейсбольной битой.

— Но зачем?!

— По-моему, — медленно сказал я, — он принял меня за кого-то другого. После того, как он меня ударил, он вроде как удивился. Я помню, как он выругался.

— Буйный темперамент! — сказал Банан, глядя на приемник.

— Ага.

— Позвони в полицию, — сказал он.

— Ладно.

Я взял у него банки с пивом и коротко махнул рукой. Банан поспешно зашагал к дороге. Потом я постоял некоторое время, глядя на обломки приемника и думая о том, как выглядела бы моя голова, если бы он не остановился после второго удара. От этих мыслей мне стало немного не по себе.

Я зябко передернул плечами, ушел в дом и, невзирая на головную боль, сел писать еженедельный отчет для Люка Хоустона.

### Глава 13

Я не пошел к врачу и не стал звонить в полицию. Зачем зря время тратить?

Касси отнеслась к происшествию философски, только сказала, что у меня, должно быть, череп треснул, раз мне даже любовью заниматься не хочется.

— Ничего, завтра получишь двойную порцию, — пообещал я.

— Ох, что-то не верится...

Весь следующий день я работал вполнакала, а вечером позвонил Джонатан. Он мне звонил время от времени — приглядывал издалека за младшеньким братцем. Он так привык быть мне вместо отца, что никак не мог перестать обо мне заботиться. Да, честно говоря, мне этого и не хотелось. Джонатан, хоть и жил теперь за шесть тысяч миль, по-прежнему оставался моим надежным якорем, самым верным другом.

Если бы не Сара... Я бы чаще наведывался к Джонатану, но никак не мог ужиться с его женой. Своими насмешками и командирским тоном она изводила меня хуже сенной лихорадки. И что бы я ни делал, все было не по ней. Одно время мне казалось, что их брак вот-вот накроется медным тазом, и не сказать, чтобы я очень переживал по этому поводу, но как-то у них там обошлось. Теперь она обращалась с Джонатаном куда мягче, чем раньше, но, когда появлялся я, в ней вновь пробуждалась вся прежняя ядовитость, так что я у них надолго не задерживался. Я вообще нигде не задерживался надолго и, по ее мнению, это был один из главных моих недостатков. Она говорила, что мне необходимо остепениться и найти себе нормальную работу.

Выглядела она великолепно: тоненькая, как девушка, и золотистосмуглая от загара. Наверно, многие завидовали Джонатану, видя, что его жена в свои сорок пять выглядит такой юной: белокурые волосы, тонкая кость, гладкая шея, грациозные движения. И, насколько я знаю, она ни разу не прибегала к помощи пластической хирургии.

— Как Сара? — машинально спросил я. Я добросовестно осведомлялся об этом большую часть своей жизни, хотя, если честно, мне было совершенно все равно. Нейтралитет, который мы с ней поддерживали ради Джонатана, был чрезвычайно хрупок и держался в основном на светской учтивости: пустая вежливость, неискренние улыбки, вопросы о здоровье...

— Отлично, — ответил он. — Просто замечательно.

Прожив столько лет в Америке, Джонатан постепенно приобрел легкий американский акцент, и в его речи стали проскальзывать выражения, свойственные американцам.

— Она тебе передает горячий привет.

— Спасибо.

— Ну, а ты как?

— Довольно неплохо, если не считать того, что какой-то псих огрел меня по башке.

— Что еще за псих?

— Какой-то мужик разыскал мой дом, явился сюда, устроил засаду и огрел меня по башке.

— Ты в порядке?

— Да, все нормально. Не хуже, чем когда свалишься с лошади.

— Кто это был? — спросил Джонатан.

— Понятия не имею. Он спрашивал про меня в пабе, но потом оказалось, что ему был нужен не я. Может, он спрашивал какого-нибудь Терри — звучит похоже... Во всяком случае, он обнаружил, что малость ошибся, и слинял, только и всего.

— И ничего не сделал? — настойчиво спросил Джонатан.

— Мне — ничего. Но видел бы ты мой приемник!

— Что?!

— Когда он обнаружил, что я не тот, кто ему нужен, он выместил злость на моем приемнике. Заметь себе, что я при этом валялся без сознания.

Но когда я очнулся, приемник лежал рядом и был разбит вдребезги.

На том конце провода молчали.

— Эй, Джонатан! Ты слушаешь?

— Слушаю, — ответил он. — Ты его видел? Как он выглядел?

Я рассказал ему: лет за сорок, желтолицый, седеющий.

— На быка смахивает.

— Он что-нибудь сказал?

— Что-то насчет того, что я не тот, кто он думал, и еще насчет чьей-то матери...

— Как ты мог это слышать, если он тебя оглушил?

Я объяснил.

— Все ничего, только теперь на голове шишка и причесываться больно, — сказал я. — Так что не беспокойся.

Потом мы еще минут шесть потолковали о том о сем, а под конец Джонатан спросил:

— Ты будешь дома завтра вечером?

— Да, наверно.

— Я, возможно, тебе перезвоню.

— О'кей.

Я не стал спрашивать зачем. У него была привычка не отвечать прямо на заданные в лоб вопросы, если он не считал нужным, а его уклончивая реплика говорила о том, что сейчас как раз такой случай.

Мы дружески попрощались, и я лег с Касси в постель, занявшись любимым делом.

— Как ты думаешь, нам это когда-нибудь надоест? — спросила она.

— Спроси меня, когда нам будет лет по восемьдесят.

— Так долго не живут! — сказала она. Нам и в самом деле обоим так казалось.

Касси каждый день ездила на своей маленькой желтой машине в Кембридж и там по восемь часов сидела в конторе, обсуждая закладные. Голова у нее была вечно набита всякими терминами вроде вкладов под проценты и досрочной выплаты, и я временами думал, как странно, что она в свои двадцать пять лет не стремится меня захомутать.

Я раньше уже пробовал жить вместе с женщиной: почти год прожил вместе с хорошенькой блондиночкой, которая мечтала выйти замуж и завести потомство. Я с ней задыхался, сбегал от нее в Южную Америку и вообще вел себя ужасно, если верить ее родителям. Но Касси была не такая. Может быть, и он мечтала о том же, но вслух этого не говорила. Возможно, она понимала, так же как и я, что у меня все же достаточно силен инстинкт родного гнезда и что, где бы меня ни носило, все равно я в конце концов возвращаюсь домой, в Англию. Когда-нибудь, думал я, когда-нибудь, в отдаленном будущем... и возможно, даже вместе с Касси... может быть — может быть! — и при благоприятных условиях, — я таки куплю себе дом...

В конце концов, в случае чего дом всегда можно продать.

На следующий вечер Джонатан позвонил снова и сразу взял быка за рога.

— Помнишь то лето, когда Питер Кейтли погиб от взрыва на катере? спросил он.

— А то как же! Когда твой родной брат оказался замешан в дело об убийстве, этого так легко не забудешь.

— Да, но это же было четырнадцать лет назад... — сказал он с сомнением в голосе.

— Все, что было с тобой в пятнадцать лет, запоминается очень отчетливо и остается в памяти навсегда.

— Ну, наверно, ты прав. По крайней мере, ты помнишь, кто такой Анджело Гилберт?

— Ну да, тот бандюга.

— Да, если можно так выразиться. Так вот, я думаю, что тот человек, который ударил тебя по голове, — это он и был.

Ну и умеет же мой братец ошарашить человека! Я аж задохнулся. И с трудом выдавил:

— Ты так спокойно об этом говоришь?!

Впрочем, он всегда говорил спокойно. Джонатан и в самой критической ситуации говорил и действовал так, словно ничего необычного не происходит.

Я помню, как-то, когда я был еще маленьким, он вынес меня из горящего дома, и мне тогда казалось, что все нормально и что в реве пламени и рушащихся балках нет ничего страшного, потому что Джонатан спокойно смотрел на меня и улыбался.

— Я узнавал, — сказал он. — Анджело Гилберт семнадцать дней назад был отпущен из тюрьмы на поруки.

— На поруки?..

— Наверно, ему понадобилось немало времени на то, чтобы сориентироваться и разыскать тебя. Я имею в виду, что, если это действительно был он, он мог решить, что ты — это я.

Я поразмыслил и спросил:

— А что наводит тебя на мысль, что это был именно он?

— Твой приемник. Ему, похоже, нравилось ломать такие вещи. Телевизоры, проигрыватели и все такое. Ему сейчас должно быть под сорок. А его отец действительно был похож на быка. Так что все, что ты сказал, словно вернуло меня на четырнадцать лет назад.

— О господи!

— Да.

— Ты действительно думаешь, что это был он?

— Боюсь, что это так.

— Ну, — сказал я, — возможно, теперь, когда он знает, что я — это не ты, он меня больше беспокоить не будет.

— Оттого, что ты спрячешься под одеяло, чудище не уйдет.

— Чего-чего?

— Он может вернуться.

— Спасибо тебе большое!

— Вильям, дело нешуточное! В двадцать пять лет Анджело был опасен, и, похоже, он и сейчас не утихомирился. Он ведь так и не получил те компьютерные программы, ради которых убил человека, и не получил он их по моей милости. Так что будь осторожен.

— А может, это был не он?

— Действуй так, как будто это был он.

— Ладно, — сказал я. — Ну, пока, профессор.

Голос мой звучал кисло, и он наверняка это заметил.

— Держись подальше от лошадей, — сказал он. Я со вздохом повесил трубку. Для Джонатана лошади обозначали крайнюю степень риска.

— В чем дело? — спросила Касси. — Что он сказал?

— Это очень долгая история.

— Так расскажи!

Я рассказывал в течение нескольких часов, припоминая события по частям, и не всегда в том порядке, как они происходили — примерно так же, как в свое время Джонатан рассказывал ее мне четырнадцать лет назад. Перед тем как уехать в Канаду на соревнования, он забрал меня из школы в конце летнего семестра, и мы вдвоем на несколько дней отправились в Корнуолл, походить под парусом. Мы перед тем уже раза два-три классно проводили там каникулы, но в том году непрерывно дул шквалистый ветер и хлестал дождь, а мы сидели в яхт-клубе и ждали хорошей погоды, которая так и не наступила; и вот, чтобы я не скучал, он рассказывал мне о миссис О'Рорке, и о Теде Питтсе, и о семействе Гилбертов, и как он запихнул в кассеты магниты. Я был так зачарован, что даже про яхты забыл.

Я не был уверен, что эта запутанная история была изложена мне во всех подробностях: мой скрытный братец кое о чем явно умалчивал, и я всегда подозревал, что он каким-то образом воспользовался своими винтовками. Он никогда не позволял мне даже прикасаться к ним, и я всегда знал, что единственное, чего он боится, — это что у него отберут его драгоценное разрешение на хранение оружия.

— Так что вот, — завершил я наконец свой рассказ. — Джонатану удалось упечь Анджело в тюрьму. А теперь тот снова на свободе.

Касси слушала то с тревогой, то с восторгом, но под конец верх одержало сомнение.

— И что теперь? — спросила она.

— И теперь, если Анджело снова разбушевался, все может начаться сначала.

— О нет!

— Кроме того, у Дерри-второго есть некоторые недостатки. — И я принялся считать, загибая пальцы:

— Я не умею стрелять — это раз. Я практически ничего не знаю о компьютерах — это два. И три — если Анджело действительно рыщет в поисках своего утраченного сокровища, то я понятия не имею, где его искать и существует ли оно вообще.

Она нахмурилась.

— Ты думаешь, он ищет его?

— А что бы ты сделала на его месте? — мрачно спросил я. — Представь: четырнадцать лет отсидеть в тюрьме, думая о том, что ты потерял, и мечтая о мести! Разумеется, как только тебя выпустят, ты тут же бросишься разыскивать свое добро и своего обидчика — и такая мелочь, как то, что ты напал не на того человека, тебя не остановит.

— Пошли в кровать, — сказала Касси.

— Интересно, он и сейчас будет действовать по той же схеме, что раньше? — сказал я, глядя на ее лицо, которое с каждым днем становилось мне все дороже. — Я не хотел бы, чтобы он вломился сюда и взял тебя в заложницы.

— Тем более что рядом не будет Джонатана, который перережет провода и позвонит в полицию? Пошли в кровать.

— Интересно, как он это сделал?

— Что?

— Как он перерезал провода? Ведь это не так-то просто.

— Ну, наверно, залез на столб с ножницами... — предположила она.

— На столб залезть нельзя. Там до самого верха не за что уцепиться.

— И чего ты вдруг принялся размышлять об этом через столько лет?

Пошли в кровать!

— Потому что меня огрели по башке.

— Ты что, всерьез обеспокоен? — спросила она.

— Тревожно мне.

— Да, похоже на то. Я три раза упомянула про кровать, а ты словно не слышишь.

Я улыбнулся ей и встал — и в этот момент во входную дверь саданули так мощно, что она треснула и замок сломался.

На пороге стоял Анджело. Стоял он не больше секунды: ровно столько, чтобы обрести равновесие после пинка, которым он вышиб дверь. В руке у него была занесенная вверх бейсбольная бита, лицо окаменело от злобы.

Мы с Касси не успели ни возразить, ни позвать на помощь. Он вломился в комнату, круша все на своем пути: лампу, соломенных куколок, вазу, картину, телевизор... Он разносил уютную обстановку, словно взбесившийся смерч, а когда я бросился на него, меня встретил удар кулаком в лицо и удар коленом, который едва не угодил мне в пах. Я почуял запах его пота, услышал хриплое от натуги дыхание и сдавленный шепот — он повторял одно-единственное имя, мое и Джонатана:

— Дерри! Дерри! Проклятый Дерри!

Касси кинулась мне на помощь, и он ударил ее тяжелой деревянной битой. Удар пришелся по руке. Я увидел, как она пошатнулась от боли, и в ярости охватил рукой его шею и попытался запрокинуть его голову назад, чтобы он бросил свое оружие — и, честно говоря, я надеялся придушить его. Но он знал о драках без правил куда больше моего: пары тычков локтем и вывернутой кисти хватило, чтобы мне пришлось разжать руку. Он стряхнул меня с такой силой, что я едва не упал. И все же я продолжал цепляться за его одежду с упорством осьминога, чтобы он не мог отодвинуться и замахнуться битой. Мы катались по разоренной комнате. Я сжимал его с яростью, почти равной его собственной, а он изо всех сил пытался высвободиться. В конце концов дело решила Касси. Она схватила блестящее медное ведерко для угля, стоявшее у камина, и замахнулась, целясь в голову Анджело. Я успел лишь заметить блеск и почувствовал, как дернулось и обмякло тело Анджело. Я отпустил его, и он мешком свалился на ковер.

— О господи! — повторяла Касси. — О господи!

По лицу у нее текли слезы, и левую руку она поддерживала правой — я очень хорошо знал, что это значит.

Анджело явно дышал. Значит, он не убит, а только оглушен. Скоро очнется.

— Надо его связать, — сказал я, задыхаясь. — Есть чем?

— Бельевой веревкой, — с трудом ответила Касси, и не успел я ее остановить, как она уже исчезла в кухне и почти тотчас вернулась с новой, еще не распакованной веревкой. На самом деле, как гласила яркая этикетка, это была не веревка, а проволока в пластиковой оболочке. Такая и быка сдержит.

Пока я разрывал пакет трясущимися пальцами, снаружи донесся чей-то топот, и я еще успел испытать приступ кромешного отчаяния, прежде чем увидел, кто это.

В темном дверном проеме появился Банан и застыл как вкопанный, созерцая царящий в комнате погром.

— Я увидел его машину. Я как раз закрывал ресторан...

— Помоги его связать, — сказал я, кивая на Анджело, который в этот момент начал угрожающе шевелиться. — Это он все разнес. И скоро он очнется.

Банан перевернул Анджело на живот и держал его руки за спиной, пока я обматывал ему запястья проволокой. Дальше я трудился уже сам: протянул проволоку вниз и еще два раза обмотал вокруг лодыжек.

— Он сломал руку Касси, — сказал я. Банан поглядел на нее, на меня, на Анджело и решительно направился к телефону. Телефон каким-то чудом не пострадал и по-прежнему возвышался на своем маленьком столике.

— Погоди, — сказал я. — Погоди!

— Но Касси нужен доктор. И надо позвонить в полицию...

— Нет, — сказал я. — Пока не надо.

— Но это необходимо!

Я вытер нос тыльной стороной кисти и отстраненно взглянул на оставшийся на руке след крови.

— В ванной есть петидин и шприц, — сказал я. — Это чтобы успокоить боль.

Он кивнул в знак того, что понял, и сказал, что сейчас принесет.

— Принеси коробку, на которой написано «Аптечка». Она на полочке над краном.

Пока он бегал туда-обратно со свойственным ему изумительным проворством, я усадил Касси в кресло и положил ее руку на подушку на телефонный столик. Я увидел, что сломано предплечье. Видимо, обе кости, судя по тому, как онемела рука.

— Вильям, не надо! — сказала она. Лицо у нее побелело. — Больно.

Не надо.

— Ну-ну, дорогая... Надо, чтобы рука на что-то опиралась. Пусть лежит. Не двигай ею.

Она послушно выполнила все, что я говорил, и побледнела еще сильнее.

— Я ее не чувствую, — сказала она. — Не то, что сначала...

Банан принес аптечку и открыл ее. Я вытащил одноразовый шприц из стерильной упаковки, вскрыл ампулу с петидином и набрал лекарства. Задрал юбку Касси, обнажив загорелые ноги, и ввел расслабляющее обезболивающее в длинную мышцу бедра.

— Десять минут, — сказал я, вытягивая иглу и растирая место укола костяшками пальцев. — Будет гораздо легче. Тогда мы сможем отвезти тебя в травмпункт в кембриджской больнице, там руку вправят и загипсуют. Ближе, пожалуй, ничего не найдем — поздно уже.

Она чуть заметно кивнула. На губах у нее появилась первая тень улыбки. Лежащий на полу Анджело начал дергаться.

Банан снова направился к телефону, и снова я остановил его.

— Но, Вильям...

Я огляделся. Все вокруг было живым свидетельством неутолимой жажды мести. Взрыв накопленной за четырнадцать лет ненависти.

— Он сделал это потому, что мой брат посадил его в тюрьму за убийство, — сказал я. — Его отпустили на поруки. Если мы вызовем полицию, его отправят обратно в тюрьму.

— Ну конечно! — сказал Банан и снова поднял трубку.

— Нет, — сказал я. — Положи трубку.

Банан растерялся. Анджело начал бормотать что-то неразборчивое, словно в бреду: смесь жутких ругательств и обрывков непонятных фраз.

— Приходит в себя, — сказал Банан, прислушавшись.

— Ты такое уже слышал раньше?

— В моем деле всякого наслушаешься.

— Слушай, — сказал я. — Предположим, отправлю я его сейчас в тюрьму. И что тогда? Посидит он, посидит, и его снова выпустят. И он снова захочет мстить. Но на этот раз он будет умнее и явится ко мне не с бейсбольной битой, а подождет, пока ему удастся раздобыть пистолет, подкараулит меня годика так через три-четыре и пристрелит. Это все, — я махнул рукой вокруг, — неразумное действие. Я только брат Джонатана. Сам я ему ничего не сделал. Это просто ненависть. Слепая, мощная, неконтролируемая ярость. И я вовсе не жажду, чтобы она осознанно сконцентрировалась на мне в будущем.

— Я помолчал. — Надо найти лучшее... окончательное решение. Если, конечно, это возможно.

— Ты ведь не собираешься?.. — осторожно начал Банан.

— Что?

— Ты не собираешься... Нет, это невозможно.

— А! Нет. Окончательное решение — но не это. Хотя мысль неплохая.

Камень на шею — и отправить его в путешествие к Северному морю.

— Или бросить в бассейн с пираньями, — добавила Касси.

Банан посмотрел на нее с облегчением, едва не рассмеялся и наконец положил трубку на место. Анджело перестал бормотать и окончательно очнулся.

Когда он осознал, где он и что с ним, к его коже, до тех пор бледной, прихлынула кровь: лицо, шея, даже руки — все покраснело. Он перевернулся на бок и принялся шумно изливать свой гнев на всех присутствующих.

— Если ты будешь ругаться, я тебе кляп вставлю, — пообещал я.

Он усилием воли заставил себя заткнуться, и я впервые смог рассмотреть его как следует. В нем мало что осталось от того человека, фотографию которого я когда-то рассматривал в газете: куда делись юность, черные волосы, узкий подбородок, длинный тонкий нос! Возраст, наследственность и тюремная кормежка сделали свое: он заплыл жиром, сгладившим очертания лица и отяжелившим тело.

«Умом не блещет, — говорил Джонатан. — Прямолинеен. Людей предпочитает запугивать и привык, что это действует. Всех окружающих презирает. Зовет их ублюдками и лохами».

— Анджело Гилберт! — сказал я. Он дернулся, и на лице у него появилось удивление: видимо, он думал, что я его не узнаю. Да я и не узнал бы, если бы не звонок Джонатана.

— Давайте начнем с начала, — сказал я. — Это не мой брат посадил вас в тюрьму. Вы сами до этого дошли.

— Все преступники, сидящие в тюрьме, находятся там по своей воле, пробормотала Касси.

Банан взглянул на нее с изумлением.

— Руке уже лучше, — сказала она.

Я смотрел на Анджело сверху вниз.

— Вы приговорили себя к заключению, когда убили Криса Норвуда. Эти четырнадцать лет вы потеряли по своей вине. Так почему же вы хотите выместить это на мне?

Никакого впечатления. Да я и не думал, что это подействует. Человеку свойственно обвинять во всех своих несчастьях других.

— Твой траханый братец меня подставил! — ответил Анджело. — Он спер то, что принадлежало мне!

— Ничего вашего он не крал.

— Нет, крал! — рявкнул он решительным басом. Касси содрогнулась таким грозным выглядел Анджело даже сейчас, когда лежал связанным на полу.

«А ведь утраченное сокровище тоже может пригодиться!» — внезапно подумал я.

Анджело, похоже, боролся с собой, но в конце концов выпалил, все еще кипя от ярости, не находившей выхода:

— Где он? Где твой траханый брат? Я никак не могу найти его!

«Святые угодники...»

— Он умер, — холодно ответил я. Непонятно, поверил мне Анджело или нет; во всяком случае, благодушия ему это не добавило. Банану и Касси стало немного не по себе, но они, слава богу, промолчали.

— Не последишь ли за ним минутку, пока я схожу позвонить по телефону? — попросил я Банана.

— Да хоть час!

— Ты как? — спросил я у Касси.

— Это лекарство — просто чудо!

— Это ненадолго.

Я взял телефон со столика и унес его в кабинет, закрыв за собой дверь.

Я набрал калифорнийский номер, думая, что Джонатана наверняка не окажется дома, что к телефону подойдет Сара, что в Калифорнии сейчас блаженный час сиесты... Но Джонатан был дома и снял трубку.

— Я вот тут подумал, — сказал я. — Эти кассеты, которые искал Анджело Гилберт, — они у тебя сохранились?

— О господи! — сказал Джонатан. — Боюсь, что нет.

Он поразмыслил.

— Нет, мы все выбросили, когда уезжали из Туикенема. Ты же помнишь, мы продали всю мебель и купили здесь новую. Я почти от всего избавился. Ну, кроме винтовок, конечно.

— А кассеты ты выбросил?

— Хм, — сказал Джонатан. — Те три кассеты, что я отправил миссис О'Рорке, я получил назад. Их я отдал Теду Питтсу. Так что, если они у кого-то сохранились, то только у Теда. Но, боюсь, сейчас от них уже мало толку.

— От самих кассет или от системы?

— От системы. Она, должно быть, давно устарела.

«А, какая разница!» — подумал я.

— Сейчас ведь полно компьютерных программ, которые помогают играть на скачках, — сказал Джонатан. — Говорят, некоторые даже действуют.

— А ты сам не пробовал?

— Я не игрок.

— В самом деле?

— А зачем тебе эти кассеты? — спросил он.

— Чтобы отвязаться от Анджело.

— Будь осторожен.

— Ну конечно! А где я могу найти Теда Питтса?

Он с сомнением в голосе посоветовал мне обратиться в ИстМиддлсекскую общеобразовательную школу, где они оба работали учителями, но заметил, что маловероятно, чтобы Тед все еще работал там. Джонатан ничего не слышал о нем с тех пор, как уехал за границу. Быть может, мне удастся разыскать Теда через профсоюз учителей — возможно, там есть его адрес.

Я поблагодарил его, повесил трубку и вернулся в гостиную. Там все было по-прежнему.

— У меня проблема, — сказал я Банану.

— Что, только одна?

— Со временем.

— А! Да, это главное.

— М-м... — я посмотрел на Анджело. — Тут в доме есть чулан...

Надо отдать Анджело должное: страха он не ведал. Он понял, что я не намерен его отпускать — я это прекрасно видел, — но не испугаются, а только еще больше разозлился и принялся извиваться, пытаясь порвать путы.

— Приглядывай за ним, — сказал я Банану. — В чулане полно всякого барахла, так что его сперва надо расчистить. Если ему удастся распутаться, стукни его еще разок по голове.

Банан смотрел на меня так, словно никогда раньше не видел. Хотя, возможно, так оно и было. Я, извиняясь, коснулся плеча Касси, вышел в кухню и отворил деревянную дверь со щеколдой, за которой были ступеньки, ведущие вниз, в чулан.

Чулан был комнатой с кирпичными стенами, бетонным полом и единственной лампочкой, свисающей с потолка. В нем было прохладно и сухо. Когда мы поселились в домике, в чулане были свалены садовые стулья, но теперь мы выставили их на газон, так что в чулане остался только всякий хлам: керосинка, несколько банок с краской, стремянка и удочки. Я по очереди вынес все это из чулана и сложил в кухне.

Когда я управился, в чулане не осталось ничего, что могло бы помочь узнику выбраться. Но держать его придется все равно связанным, потому что дверь практически не запирается. Да и сама дверь была собрана из досочек, скрепленных тремя поперечными планками и свинченных винтами — слава богу, головки винтов смотрели в кухню. В верхней части двери было просверлено шесть отверстий в палец шириной — видимо, для вентиляции. В целом довольно крепкая дверь — но против такого пинка, каким Анджело вышиб входную, она явно не устоит.

— Ну вот, — сказал я, возвращаясь в гостиную. — Значит так, Анджело. Сейчас мы тебя запрем в чулан. Выбора у тебя нет — разве что вернуться в тюрьму. Потому что вот за это, — я указал на разоренную комнату, — и за это, — я указал на руку Касси, — тебя немедленно отправят обратно за решетку.

— Только попробуй! — прорычал Анджело.

— И попробую. Ты эту кашу заварил, тебе ее и расхлебывать.

— Я тебе мозги вышибу!

— Ага. Попробуй. Ты ошибся, Анджело. Я — не мой брат. Он был хитрый, он тебя подставил по-крупному, но он никогда не стал бы применять грубую физическую силу. А я стану. Понял, ты, ублюдок?

Анджело ответил такими выражениями, что Банан поморщился и опасливо покосился на Касси.

— Ничего принципиально нового я не услышала, — сказала она.

— Так что выбирай, Анджело, — сказал я. — Либо ты будешь паинькой и позволишь нам с моим другом спокойно отнести тебя в чулан, либо, если ты будешь брыкаться, я тебя туда сволоку за ноги.

Но не брыкаться Анджело просто не мог: когда я наклонился, чтобы взять его под мышки, он попытался меня укусить. Поэтому я исполнил свое обещание: взялся за веревку, которой были обмотаны его лодыжки, и поволок его вперед ногами через гостиную, через кухню и вниз по ступенькам в чулан.

Всю дорогу он орал и ругался.

### Глава 14

Я оттащил Анджело подальше от лестницы, выпустил его ноги и вернулся в кухню. Он орал мне вслед что-то непотребное. Его было слышно даже из-за двери. «Ничего, пусть поорет», — бессердечно подумал я, но лампочку все же оставил включенной — выключатель был в кухне.

Я накинул щеколду и запер ее, просунув в отверстие ручку кухонного ножа, а для верности еще загородил дверь стремянкой, столом и парой стульев, заклинив все это между холодильником и дверью чулана, так что открыть ее наружу, в кухню, стало невозможно. Я не спеша вошел в гостиную и сказал:

— Ну, ребята, пора решать. — Я поглядел на Банана. — Впрочем, тебя это дело не касается. Так что, если хочешь, можешь спокойно вернуться к своим тарелкам и забыть про это.

Он уныло оглядел комнату.

— А ведь я обещал, что в доме все останется как было. Чуть ли не головой ручался!

— Что смогу — исправлю. За остальное заплачу. И извинюсь. Идет?

Банан покачал головой.

— С этим скотом тебе одному не управиться. Долго ты собираешься его тут держать?

— Пока не разыщу человека, которого зовут Питтс.

Я объяснил им с Касси, что я собираюсь делать и почему. Банан вздохнул и сказал, что в данных обстоятельствах это кажется вполне разумным и что он поможет, чем сможет.

Мы осторожно усадили Касси в мою машину, и я повез ее в Кембридж, а Банан со своей обычной энергией взялся за расчистку гостиной. С разбитой и незакрывающейся входной дверью пока ничего сделать было нельзя, и Банан пообещал остаться в доме до нашего возвращения.

В конце концов вернулся я один. Я долго сидел вместе с Касси в молчаливой больнице, пока медики разыскивали кого-нибудь, кто может сделать рентгеновский снимок руки. Но время было за полночь, рентгенкабинет был закрыт, все рентгенологи крепко спали у себя дома и пробудились бы лишь в случае крайней необходимости.

Касси наложили шину от кисти до плеча, вкололи еще одну дозу болеутоляющего и уложили в постель. Когда я поцеловал ее и собрался уходить, она на прощание сказала: «Не забудь быка покормить!» Сиделки списали это на легкий бред, вызванный наркотиком.

Когда я вернулся, Банан спал, растянувшись на диване. Должно быть, ему снились пальмы. Оставленный мною бардак исчез, словно по волшебству.

Никаких обломков не было и в помине. Конечно, многих вещей не хватало, но в целом комната обрела более или менее приличный вид и, по крайней мере, не должна была напугать хозяев. Я на цыпочках прошел в кухню и обнаружил, что моя баррикада переделана и укреплена четырьмя досками, которые валялись в гараже, так что дверь теперь загорожена сверху донизу.

Свет был выключен. Значит, темницу Анджело освещали теперь только скупые лучи, падающие в вентиляционные отверстия. Я старался не шуметь, но все же разбудил Банана.

Он сел на диване, потирая переносицу и мигая тяжелыми веками.

— Обломки все в гараже, — сказал он. — Я не стал их выкидывать. Подумал, а вдруг они тебе пригодятся.

— Ты молодец! — сказал я. — Анджело выбраться не пытался?

Банан сделал гримасу:

— Ужасный тип!

— Ты с ним говорил?

— Он орал через дверь, что ты слишком затянул веревку и у него руки онемели. Я вошел посмотреть, но все было нормально, руки у него были теплые. Он дополз до ступенек и пытался сбить меня с ног, бог весть, чего он надеялся этим добиться.

— Возможно, хотел запугать меня и заставить отпустить его.

Банан почесал себе бок.

— Я вернулся в кухню, закрыл дверь и погасил свет. Он, не переставая, кричал о том, что он с тобой сделает, когда выберется.

«Подбадривает себя», — подумал я. Я посмотрел на часы. Пять утра.

Скоро светать будет. Впереди была пятница со всеми ее проблемами.

— Ты знаешь, — сказал я зевая, — думаю, нам невредно будет пару часов соснуть.

— А этот? — он кивнул в сторону кухни.

— Ничего, не задохнется.

— Ты меня удивляешь! — сказал Банан. Я усмехнулся. Наверно, ему я казался таким же жестоким, как наш непрошеный гость. Но Банан ошибался. Я был совершенно уверен, что Анджело пришел убивать, довершить то, что начал вчера. Он уже знал, кто я такой, но не ожидал встретить здесь Касси. Так что по сравнению с ним я был само милосердие.

Банан вернулся домой, к своей немытой посуде, а я улегся на его место на диване: в спальню тащиться не хотелось. Несмотря на бурную ночь, уснул я мгновенно и в семь утра неохотно пробудился, чтобы задавить назойливый будильник. На Поле сейчас гоняют лошадей. Симпсон Шелл обещал устроить испытание двум запоздавшим в развитии трехлеткам, чтобы решить, что с ними делать, и, если я не приеду посмотреть, он напишет Люку Хоустону, что я бездельник... И вообще, я хочу посмотреть на этих трехлеток, и к черту Анджело!

Я любил бывать на Поле ранним утром и смотреть, как развеваются на скаку конские гривы. Моя любовь к лошадям была такой глубокой и давней, что я просто не мог себе представить жизни без них. Лошади — это чужая, но дружественная нация, живущая рядом с нами и позволяющая своим соседямлюдям ходить за собой, кормить себя, быть господами и слугами. Быстрые, завораживающие, никогда до конца не покоряющиеся человеку, они для меня все равно что знакомый пейзаж, все равно что старые уютные туфли, все равно что родной дом, к которому вечно стремится мое сердце. Они необходимы мне, как моряку необходимо море.

И даже в то утро они подняли мне настроение. Я следил за ними с вниманием, которого не мог бы отвлечь никакой Анджело. Один конь показал действительно хорошую резвость, Симпсон явно надеялся, что я напишу Люку об успехах жеребчика.

— Я напишу, что вы с ним сотворили настоящее чудо! Помните, каким неустойчивым он был в мае? Как вы думаете, он выиграет на следующей неделе?

Он, как обычно, глянул на меня исподлобья. Симпсон нуждался в моей похвале и тем не менее терпеть не мог, когда я его хвалил. Я улыбнулся про себя, расстался с ним и поехал туда, где Морт гонял своих лошадей.

— Все о'кей? — спросил я.

— Н-ну... да, — ответил Морт. — Дженотти по-прежнему хорошо готовится к Сент-Леждеру. — Он шесть раз подряд щелкнул пальцами. — Не могли бы вы зайти ко мне позавтракать? Кобылка Бангей все еще плохо ест, и мне хотелось бы обсудить, что делать. У вас иногда бывают блестящие идеи. И еще этот счет Люка. Я хотел бы объяснить пару пунктов, прежде чем вы станете спрашивать.

— Морт, — с сожалением перебил его я, — а нельзя ли отложить это на пару дней? У меня проблема, с которой надо срочно разобраться.

— Да? Ну ладно... — Морт выглядел разочарованным. Обычно я никогда не отказывался с ним побеседовать. — А точно никак нельзя?

— Мне очень жаль... — сказал я.

— Ну, может, после обеда увидимся, — сказал он, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Э-э... да. Конечно.

Он с удовлетворением кивнул и милостиво отпустил меня. А я подумал, что, возможно, не успею сегодня на скачки в Ньюмаркет, несмотря на то, что сегодня должны были скакать три лошади Люка.

Проезжая через город, я остановился у нескольких магазинов и купил для своего пленника еду и еще кое-какие необходимые вещи. Потом я вихрем пролетел шесть миль, отделявших мою деревню от Ньюмаркета, и для начала заехал в паб.

Банан выглядел совершенно как обычно. Он успел вымыть посуду, протереть стойку и до глубины души оскорбить Бетти, заявив ей, что она слишком стара, чтобы учиться ездить верхом.

— Эта старая корова отказалась делать сельдереевый соус к обеду!

Это, видите ли, противоречит ее идиотским правилам!

Он мрачно приготовил себе завтрак. На этот раз он посыпал мороженое молотым имбирем и щедро полил все это бренди.

— Я ходил в дом. Наш приятель помалкивает. — Он не спеша помешивал мороженое, предвкушая удовольствие. — Да, кстати, снаружи его совсем не слышно, я ночью проверял. Так что если будешь принимать посетителей в саду, все будет нормально.

— Спасибо.

— Когда я тут управлюсь, я зайду и помогу тебе.

— Отлично.

Мне не хотелось просить его об этом, но я был от души благодарен ему за предложение. Я приехал домой и отнес покупки в кухню. Когда я упаковывал еду в пакет, появился Банан в своих теннисных туфлях. Он окинул взглядом кучку приготовленных мною вещей, сваленных на полу у двери.

— Ну, пошли, — сказал он. — Давай я понесу это. Я кивнул.

— Поначалу свет ослепит его, так что, даже если ему удалось развязаться, у нас все равно будет преимущество.

Мы принялись убирать баррикаду от двери, и, когда разобрали ее настолько, что дверь стало можно открыть, я вынул нож из проушины щеколды, взял пакет, включил свет в чулане и шагнул внутрь.

Анджело лежал ничком посреди пола, связанный, как был: руки за спиной, и белая бельевая веревка тянется от запястий к лодыжкам.

— Доброе утро! — доброжелательно приветствовал его я.

Анджело не шевельнулся, но пробормотал несколько слов, из которых я разобрал только «дерьмо».

— Я вам еды принес, — сказал я, ставя на пол пакет. В пакете было две нарезанные буханки хлеба, несколько пакетов молока, вода в пластиковой бутылке, две большие копченые курицы, несколько яблок и куча шоколадных батончиков. Банан молча опустил на пол свою ношу, состоявшую из одеяла, дешевой подушки, нескольких книг в мягкой обложке и двух одноразовых ночных горшков с крышкой.

— Я не собираюсь вас выпускать, — сказал я Анджело, — но я вас развяжу.

— Твою мать!.. — ответил он. — Вот ваши часы.

Я снял их с него накануне, чтобы удобнее было его связывать. Я достал их из кармана и положил рядом с ним.

— Свет погасят в одиннадцать. Я счел разумным обыскать его, но в карманах у Анджело не оказалось ничего, кроме денег — ни ножа, ни спичек, ни ключей, — ничего, что могло бы помочь ему бежать.

Я кивнул Банану, и мы вдвоем принялись распутывать веревку, я на запястьях, а Банан на ногах. Дергаясь, Анджело так сильно затянул узлы, что развязать их удалось далеко не сразу. Освободив Анджело, мы смотали веревку и отступили к двери. Я смотрел с порога, как он неуклюже поднимается на колени. Конечности его не слушались.

Воздух в чулане был вполне чистый. Я закрыл дверь, запер щеколду, и Банан методично восстановил баррикаду.

— Сколько еды ты ему дал? — спросил он.

— Дня на два — на четыре. Зависит от того, сколько он ест.

— Ну, ничего, ему не привыкать сидеть взаперти.

Банан, видимо, боролся с последними угрызениями совести. Он вставил на место четыре доски, заметив между прочим, что ночью подпилил их, чтобы они точно вписывались между дверью и холодильником.

— Так надежней будет, — сказал он.

— Теперь ему нипочем не выбраться.

— Будем надеяться, — ответил я. Банан отступил назад, уперев руки в бока, чтобы полюбоваться плодами своего труда. Я действительно был практически уверен, что Анджело не удастся выбить дверь, тем более что делать это ему придется, стоя на ступеньках, ведущих вниз.

— Тут где-то должна стоять его машина, — сказал я. — Пойду позвоню в больницу, а потом поищу машину.

— Ты звони, а я поищу, — сказал Банан и вышел. Мне сказали, что Касси будут вправлять руку под наркозом. Если все пойдет хорошо, я могу забрать ее в шесть вечера.

— А можно с ней поговорить?

— Минутку.

Голос Касси звучал сонно.

— Меня тут накачали наркотиками, — сказала она. — Как наш гость?

— Счастлив, как кенгуру с чирьем на заднице.

— Что, скачет?

— Твои наркотики не действуют, — сказал я.

— Действуют-действуют! Тело будто плывет, а в голове искры вспыхивают. Так странно!

— Мне сказали, что я могу тебя забрать в шесть.

— Только не опаздывай, ла-адно? — Она зевнула.

— Могу и опоздать.

— Ты меня не любишь...

— Ни капельки.

— Милый Вильям! — пропела она. — Нежный цветочек!

— Спи, Касси.

— Угу.

Она явно засыпала.

— Пока, — сказал я, но, похоже, она меня уже не услышала.

Потом я позвонил в ее контору и сказал боссу, что Касси упала с лестницы в чулане и сломала себе руку и что она вернется на работу где-нибудь на следующей неделе.

— Как некстати! — воскликнул он. — То есть, в смысле, для нее, конечно...

— Конечно.

Когда я положил трубку, вернулся Банан и сообщил, что машина Анджело мирно стоит у начала проселочной дороги, там, где асфальтовое шоссе сменяется грунтовкой, разъезженной телегами. Ключи от машины Анджело оставил в зажигании. Банан бросил их на стол.

— Если что-нибудь понадобится, покричи, — сказал он. Я с благодарностью кивнул, и Банан зашагал прочь, электровеник в обличье медузы.

А я принялся разыскивать Теда Питтса. Сперва позвонил в школу, где раньше работал Джонатан. Резкий женский голос ответил, что среди их сотрудников такого нет и что никто из их нынешних сотрудников мне помочь не может, потому что в школе никого нет: до начала семестра еще целая неделя.

Единственный учитель, который работал в школе еще четырнадцать лет назад, это, видимо, Ральф Дженкинс, помощник директора, но он в конце летнего семестра уволился на пенсию, и к тому же вряд ли кто-то из его бывших подчиненных поддерживал с ним отношения.

Дама, видимо, поколебалась, потом ровным тоном ответила:

— Мистер Дженкинс такого не поощрял.

«Другими словами, — подумал я, — этот мистер Дженкинс был сварливый старый ублюдок». Я поблагодарил ее за оказанную ею посильную помощь (большего я и не ожидал) и попросил дать мне адрес профсоюза учителей.

— А телефон вам нужен?

— Да, пожалуйста.

Она дала мне адрес и телефон, и я перезвонил в профсоюз. Питтс? Тед?

Эдуард, значит? Да, наверное, ответил я. Меня попросили подождать.

Через некоторое время мой собеседник, на этот раз мужчина, сообщил мне, что Эдуард Ферли Питтс в членах профсоюза более не числится. Он вышел из профсоюза пять лет назад. Последний известный им адрес Питтса — где-то в Миддлсексе.

— Вам его дать?

— Да, пожалуйста.

Мне снова дали телефон и адрес. По указанному телефону ответил женский голос. На заднем плане звучали музыка и детские голоса.

— Чего? — сказала женщина. — Не слышу!

— Тед Питтс! — крикнул я в трубку. — Не можете ли вы сообщить мне, где он живет?

— Вы ошиблись номером.

— Он раньше жил в вашем доме.

— Чего? Погодите минутку... заткнитесь, вы, горлопаны! Что вы говорите?

— Тед Питтс...

— Терри, выключи ты этот проклятый проигрыватель! Я собственных мыслей не слышу! Выключи его. Выключи, говорю!

Музыка внезапно прекратилась.

— Так что вы говорите? — повторила женщина. Я объясил, что ищу своего старого знакомого, Теда Питтса. — Это мужика с тремя дочками?

— Да, да!

— Мы у него этот дом купили. Терри, если ты еще раз стукнешь Мишель головой об стенку, я тебе все зубы пересчитаю! Так о чем я? Ах да. Тед Питтс. Он дал нам адрес, чтобы мы переслали вещи, но это было несколько лет назад, и я не знаю, куда муж его сунул.

Я сказал, что это очень важно.

— Да? Ну погодите, я сейчас погляжу. Терри! Терри!!!

Послышался звук оплеухи и детский рев. «Радости материнства», — подумал я.

Я целую вечность висел на телефоне, слушая возню ссорящихся детишек.

Я уже успел решить, что про меня просто-напросто забыли, но в конце концов женщина вернулась.

— Извините, что я так долго, но в этом доме такой бардак. Но я таки нашла адрес.

— Вы чудо! — сказал я, записывая адрес.

Она рассмеялась, явно польщенная.

— Хорошо, что вы позвонили. А то сидишь тут с этими проклятыми ребятами...

— Ничего, через неделю в школу.

— И то верно!

Я нажал на рычаг и набрал номер, который она мне дала, но там никто не отвечал. Я подождал десять минут и попробовал еще раз. Ничего.

Я вышел на кухню. В чулане все было тихо. Я поел кукурузных хлопьев, походил взад-вперед и позвонил еще раз. Тишина.

Я подумал, что надо пока что-то сделать с входной дверью. Сейчас она даже не входила в раму, но если поработать рубанком и наждачкой... Я достал указанные предметы из ящика с инструментами, что стоял в гараже, застругал торчащие щепки, и в конце концов мне удалось закрыть дверь, вынув сломанный замок. Снаружи дверь выглядела нормально, но распахивалась от любого тычка, а у нас были приятные, но несколько навязчивые соседи, которые то и дело заглядывали к нам, предлагая купить меда.

Я снова набрал номер, по которому предполагал найти Теда Питтса. Никого.

Я пожал плечами, загородил входную дверь небольшим комодом и вылез на улицу через окно столовой. Доехал до паба и сообщил Банану, как проникать внутрь.

— Ты что, думаешь, что я...

— Нет. Просто на всякий случай.

— А ты куда? — спросил он.

Я показал ему адрес.

— Это шанс, — сказал я.

Адрес был в Милл-Хилле, на северной окраине Лондона. Я ехал туда, изо всех сил стараясь не думать ни о Касси, которая лежит под наркозом, ни об Анджело, который сидит в чулане, а только о дорожном движении. Не хватало еще разбить машину!

По указанному адресу был расположен особнячок средних размеров. Сад, тишина, запустение.

Я прошел по дорожке и заглянул в окна. Голые стены, голые полы, занавески сняты.

Упав духом, я позвонил в соседний дом. Этот был явно обитаем, но на звонок никто не откликнулся. Я сунулся еще в несколько домов, но все, с кем я говорил, знали о Теде Питтсе только то, что да, в этом доме вроде бы жила семья с тремя девочками, но тут так много зелени, что совершенно не видно, что делается у соседей.

Лишь в одном из домов наискосок, из которого был виден лишь угол палисадника Питтсов, мне наконец повезло. Входную дверь приоткрыла на фут пышная дама в розовых бигуди. Под ногами у дамы вертелась целая стая разномастных собачонок.

— Я ничего не покупаю! — сообщила она. Я изложил ей сочиненную мною историю о том, что Тед Питтс — мой брат, что он прислал мне свой новый адрес, а я его потерял, а он мне срочно нужен. Я повторил ее раз шесть и уже сам начинал верить ей.

— Я с ним не знакома, — ответила дама, продолжая придерживать дверь. — Он тут жил совсем недолго. Я его, кажется, даже ни разу не видела.

— Но разве вы не видели, как они въезжали и уезжали?

— Видела. Я как раз гуляла с собачками. — Она ласково поглядела на свою стаю. — Я каждый день хожу мимо того дома.

— А вы не помните, давно ли они уехали?

— Ой, лет сто тому назад! Странно, что ваш брат вам не сказал. Дом несколько месяцев продавался. Его вот только что продали. Я на той неделе видела, как агенты снимали объявление о продаже.

— А вы случайно не помните фамилий агентов? — осторожно спросил я.

— О господи! — сказала она. — Я ведь, наверно, раз сто проходила мимо этого объявления. Дайте-ка я подумаю...

Она наморщила лоб, глядя на своих питомцев. Я видел ее только наполовину. Не знаю, зачем она придерживала дверь: то ли чтобы собаки не вырвались наружу, то ли чтобы я не ворвался внутрь...

— Хантблич! — воскликнула она наконец.

— Как-как?

— Хант, запятая, Блич. Фамилии агентов. Такая желтая доска с черными буквами. Такие доски тут висят по всему району, вы их увидите.

Я горячо поблагодарил ее. Она кивнула розовыми бигуди и закрыла дверь, а я поехал дальше и ездил до тех пор, пока не нашел желтую дощечку с черными буквами. На дощечке был указан адрес: «Бродвей, Милл-Хилл».

История об утраченном брате, как обычно, вызвала множество сочувственных и жалостливых взглядов, охов и вздохов, но в конце концов дала свои плоды. Мрачноватая девушка сказала, что с тем домом, кажется, работал мистер Джекмен, но только он сейчас в отпуске.

— А вы не могли бы посмотреть в записях?

Она посоветовалась со своими многочисленными коллегами, те поразмыслили и наконец пришли к выводу, что в таких чрезвычайных обстоятельствах можно и посмотреть. Девушка ушла в соседний кабинет и принялась выдвигать и задвигать ящики.

— Вот, мистер Питтс, — сказала она, вернувшись. Я не сразу сообразил, что, раз я брат Питтса, значит, я тоже Питтс. — Ридж-Вью, Оуклендс-Роуд.

А города не назвала. Значит, Тед Питгс живет здесь!

— А вы не подскажете, как туда добраться? — спросил я.

Она покачала головой, но один из ее коллег сказал:

— Прямо по Бродвею, потом на кругу направо, в сторону Лондона, потом первый поворот налево, в гору, и там будет поворот направо. Вот это и есть Оуклендс-Роуд.

— Замечательно! — сказал я с искренним облегчением, которое все сочли вполне уместным. Строго следуя указаниям, я нашел этот дом. Дом был маленький и коричневый: коричневые кирпичи, коричневая черепичная крыша, узкие окошки по сторонам дубовой входной двери, остального почти не видно за разросшимися кустами. Я остановил машину на широкой дорожке перед запертым двойным гаражом и неуверенно позвонил.

В доме было тихо. Я слышал только отдаленный шум трассы да гудение пчел в купах темно-красных цветов. Подождал, позвонил еще раз.

Никакого результата. Если бы мне не был так нужен Тед Питтс, я бы сейчас развернулся и уехал. Здесь даже соседей не порасспрашиваешь: дома стояли только по одной стороне улицы, по другой стороне был крутой лесистый склон, а дома были расположены далеко друг от друга и прятались за деревьями, словно скрываясь от посторонних взглядов.

Я не мог решиться, что мне делать: то ли подождать, то ли потом вернуться еще раз, то ли оставить Питтсу записку с просьбой позвонить и на всякий случай нажал кнопку еще раз.

Дверь открылась. На пороге стояла приятная молодая женщина: уже не девушка, но еще не средних лет. На ней был свободный, развевающийся сарафанчик с широкими лямками на загорелых плечах.

— Да? — вопросительно произнесла она. Темные вьющиеся волосы, голубые глаза, лицо, коричневое от летнего загара.

— Я ищу Теда Питтса, — сказал я.

— Это его дом.

— Он мне нужен. Я брат его старого знакомого. В смысле, они были знакомы много лет назад. Не могу ли я повидать его?

— Его сейчас нет дома. — Она посмотрела на меня с сомнением. — А как зовут вашего брата?

— Джонатан Дерри.

После мгновенного замешательства ее лицо из настороженного вдруг сделалось приветливым, и на губах появилась улыбка, с какой люди обычно вспоминают былые дни.

— Джонатан! Мы про него много лет ничего не слышали.

— А вы — миссис Питтс?

Она кивнула.

— Джейн. — Она распахнула дверь и отступила назад.

— Проходите!

— Я — Вильям, — сообщил я.

Она задумчиво нахмурилась.

— Вы ведь вроде бы учились в школе?

— Да, но с тех пор я успел подрасти.

Она взглянула на меня снизу вверх.

— Как много лет прошло!

Она повела меня прохладным темным коридором.

— Сюда, пожалуйста.

Мы вышли к широкой лестнице с невысокими ступеньками, застеленными зеленым паласом, ведущей вниз, и я увидел то, что было совершенно незаметно сверху, с дороги: что дом на самом деле был большой, ультрасовременный, встроенный в склон холма и совершенно потрясающий.

Лестница вела вниз, в огромное помещение, наполовину под открытым небом. Половину помещения занимал бассейн, а другая половина была застлана все тем же зеленым паласом. Ближе к лестнице стояли диваны и кофейные столики, а вокруг бассейна, на солнышке, были расставлены бамбуковые кресла-качалки с розовыми, белыми и зелеными подушками; по сторонам бассейна тянулись два крыла дома, обещающие уютные спальни и приятную жизнь. Оглядев комнату с бассейном, я подумал, что ни один учитель на свете себе такого позволить не может.

— Я сидела вон там, — сказала Джейн Питтс, указывая на солнечную сторону. — Ужасно не хотелось отвечать на звонок. Я иногда не отвечаю.

Мы прошли мимо белых ниш с решетчатыми перегородками. В нишах стояли горшки с растениями и бамбуковые диванчики, на которых были раскиданы купальные полотенца. Вода в бассейне была зеленая, как в море. После утомительных поисков меня так и потянуло искупаться.

— Две младшие девочки где-то тут, — говорила Джейн. — Мелани, старшенькая, уже замужем. Скоро у нас с Тедом будет внук.

— Невероятно!

Джейн улыбнулась.

— Мы поженились еще в колледже.

Она предложила мне сесть, и я присел на краешек одной из качалок, а сама Джейн привольно раскинулась в другой. За домом была травянистая лужайка, а дальше — широкая панорама северо-западного Лондона, уходившая в туманные сиренево-голубые дали.

— Фантастика! — сказал я.

Джейн кивнула.

— Нам так повезло с этим домом! Мы здесь живем всего три месяца, но, наверно, останемся здесь навсегда. Это все закрывается, — она указала на открытый потолок. — Там солнечные батареи, которые выдвигаются. Говорят, в доме тепло всю зиму.

Я выразил искреннее восхищение и спросил, продолжает ли Тед преподавать. Она, не смущаясь, ответила, что он иногда читает в университете курсы по компьютерному программированию и что дома он будет не раньше завтрашнего вечера. Она сказала, что Тед будет очень жалеть, что не повидался со мной.

— У меня к нему довольно срочный разговор.

Она мягко покачала головой.

— Я действительно не знаю, где он сейчас. Где-то в районе Манчестера. Он уехал сегодня утром, но где остановится — не сказал. В каком-нибудь мотеле.

— А когда он будет завтра?

— Поздно. Я точно не знаю.

Видимо, лицо у меня сделалось таким озабоченным, что Джейн виновато произнесла:

— Если это так важно, приезжайте в воскресенье утром. Вас это устроит?

### Глава 15

Суббота тянулась бесконечно. Касси бродила по дому с загипсованной рукой на перевязи. Раза три-четыре забегал Банан. Обоих тревожила эта проволочка, хотя они ничего не говорили. В четверг, когда Касси сидела со сломанной рукой и вся гостиная была завалена плодами рук Анджело, казалось вполне разумным и справедливым запереть его в чулан. Но к вечеру субботы Касси с Бананом перешли от сомнений и беспокойства к усиливающейся тревоге.

— Отпусти ты его, — сказал Банан, зайдя к нам уже ночью, когда ресторан закрылся. — Если кто-нибудь об этом узнает, у тебя будут серьезные неприятности. Он теперь понял, что ты не какой-нибудь слабак, и побоится прийти снова.

Я покачал головой.

— Он слишком заносчив, чтобы чего-то бояться. Он непременно вернется, потому что захочет отомстить.

Они переглянулись с несчастным видом.

— Ну-ну, веселей! — сказал я. — Я могу продержать его тут и неделю, и две недели — столько, сколько понадобится.

— Я просто не понимаю, как ты можешь спокойно ходить на скачки! сказал Банан.

Я не был спокоен. Ни утром на тренинге, ни потом, за завтраком у Морта. Но никто из тех, с кем я встречался, не догадывался, что со мной что-то не так. Я обнаружил, что скрывать свое преступление вовсе не так уж трудно — в конце концов, сотни людей так живут, и ничего.

— Надеюсь, он еще жив? — спросила Касси.

— В четыре часа он стоял у двери и ругался, — сказал Банан, поглядев на часы. — Девять с половиной часов назад. Я крикнул ему, чтобы он заткнулся.

— А он что?

— Только выругался в ответ.

Я улыбнулся.

— Ничего, не сдохнет.

Как бы в доказательство этого, Анджело принялся колотить в дверь и выкрикивать ругательства. Я уже начинал привыкать к ним. Я вышел на кухню, подошел к баррикаде и, когда он набрал воздуху для очередной звуковой атаки, громко окликнул:

— Анджело!

Короткое молчание, потом яростный рев:

— Ублюдок!!!

— Через пять минут я выключу свет.

— Я тебя убью!

Наверно, от этой угрозы у меня должны были мурашки поползти по спине, но почему-то не поползли. Я и так знал, что он убийца, убийца по натуре, и успел привыкнуть к этому. Я слушал, как он ярится, и ничего не ощущал.

— Через пять минут! — повторил я и ушел. Банан, сидевший в гостиной, в своей рубахе с расстегнутым воротом и с четырехдневной черной порослью на подбородке смахивал на пирата. Но у него бы никогда не хватило духу вздернуть человека на рею. Он не одобрял того, что я делаю, хотя и помогал мне. Я почти физически ощущал, как он борется со старым противоречием, что зло можно победить только силой.

Он сидел на диване и пил бренди, обняв Касси за плечи. Касси была не против. Банан заявил: ему надоело, что у нас в доме нет ни капли его любимого напитка, и притащил бутылку бренди с собой.

— А мороженого к нему нет? — поинтересовалась Касси.

— Какого? — вполне серьезно спросил Банан. Я дал Анджело обещанные пять минут, потом выключил свет. В чулане царило угрожающее молчание.

Банан чмокнул Касси в щечку, уколов ее щетиной, сказал, что у нее усталый вид, сказал, что у него в пабе ждет немытая посуда, предложил тост за Барбадос и опрокинул в себя очередную рюмку.

— Помоги, господи, всем узникам! Ну, спокойной ночи!

Мы с Касси проводили взглядом его удаляющуюся спину.

— Наверно, ему жаль Анджело, — сказала она.

— Угу. Но было бы ошибкой думать, что, если тебе жаль тигра в зоопарке, он тебя не сожрет при первой возможности. Анджело не понимает сострадания, даже когда сострадают ему. Сам он сострадания никогда не испытывал, а в других принимает его за слабость. Поэтому ты, дорогая, конечно, можешь быть добра к Анджело, но не жди, что он ответит тебе тем же. Она взглянула на меня. — Это предупреждение, да? — У тебя доброе сердце.

Она поразмыслила, потом нашла карандаш и написала для себя, как памятку, на белом гипсовом лубке крупными буквами: «БЕРЕГИСЬ ТИГРОВ!»

— Так сойдет?

Я кивнул.

— И если он скажет, что у него отваливается аппендикс или что у него бубонная чума, сунь ему несколько таблеток аспирина вон через те дырки и пропихивай их бумажкой, а не пальцами.

— Ну, до этого он еще не додумался.

— Додумается, дай срок.

Мы отправились наверх, но я спал урывками, как и в предыдущую ночь, все время прислушиваясь к звукам, доносящимся из чулана. Касси спала спокойнее: она привыкла к гипсу, и он уже меньше ей мешал. Говорила, что рука почти не болит. Она просто чувствовала себя усталой. Обещала, что наши игры возобновятся, когда обстоятельства будут более благоприятными.

Я смотрел, как темное небо постепенно светлеет, как темно-синие полоски облаков проступают на густо-оранжевом фоне. Странный восход, чемто похожий на ауру того человека, который сидит взаперти внизу. Я подумал, что мне никогда прежде не приходилось участвовать в таком страшном столкновении характеров. Никогда еще моя способность распоряжаться людьми не подвергалась такой серьезной проверке. Я никогда прежде не считал себя лидером, но теперь, оглядываясь назад, понял, что всегда терпеть не мог, когда мною кто-то командовал.

За последние месяцы я обнаружил, что управляюсь с пятерыми тренерами Люка куда легче, чем предполагал. Эта сила всегда была во мне, и сейчас, когда в ней возникла нужда, она проявилась. У меня хватило сил запереть Анджело в чулан и держать его там, а на это требовалась сила не только физическая, но и духовная. Возможно, способности человека вообще проявляются по мере того, как в них возникает нужда; но что ему делать с собой, когда нужда минует? Что делать генералу, когда война закончилась? Когда мир перестает ходить по струнке и подчиняться приказам?

Да, подумал я, надо уметь всегда приноравливать свои способности к текущим нуждам, иначе всю жизнь только и будешь делать, что вспоминать о былых подвигах. И сделаешься нудным деспотом, тоскующим о прошлом величии.

Нет, подумал я: когда я разберусь с Анджело и когда закончится этот год у Люка, я снова стану прежним. Если знать, что это необходимо, то, наверно, получится...

Грозное небо медленно менялось: теперь оно сделалось цвета расплавленного золота, и по нему ползли лиловато-серые облака, а потом сияние угасло, и облака стали белыми, а небо — бледно-бледно-голубым. Я встал и оделся, думая, что небо врет: грозный свет исчез, а проблемы остались, и Каин никуда не делся, а по-прежнему сидит внизу.

Когда я уезжал, Касси ничего не говорила, но взгляд ее был достаточно красноречив. «Поскорей! Возвращайся! Мне страшно тут одной с этим Анджело!»

— Сиди у телефона, — сказал я ей. — Банан прибежит если что.

Она сглотнула. Я поцеловал ее и уехал. В это воскресное утро дороги были пустынны, и я гнал, как на пожар, до самого Милл-Хилла. Когда я свернул на Оуклендс-Роуд, было только полдевятого. Джейн Питтс сказала, чтобы я не приезжал раньше восьми, но, когда я позвонил, она была уже на ногах и открыла мне дверь в мокром купальном халате.

— Проходите, — сказала она. — Мы тут плаваем.

«Мы» — это были две тоненькие хорошенькие девочки-подростка и жилистый лысеющий мужчина средних лет, который плавал в бассейне бесшумно, как тюлень. Небо было ясное, крыша была открыта, и на одном из низеньких бамбуковых столиков был накрыт завтрак, состоящий из кукурузных хлопьев и фруктов. Утро было довольно прохладное, но никто из Питтсов, казалось, не замечал этого.

Жилистый мужчина выскользнул на край бассейна плавным, экономным движением и встал на ноги, выжимая воду из волос и глядя приблизительно в мою сторону.

— Здравствуйте, я Тед Питтс, — сказал он, протягивая мне мокрую руку. — Только я без очков ни черта не вижу.

Я пожал ему руку и улыбнулся в невидящие глаза. Джейн обошла бассейн и принесла очки в тяжелой черной оправе, которые сразу превратили загорелую рыбу в обычного близорукого смертного, который пошел рядом со мной вокруг бассейна к креслу, на котором лежало его полотенце.

— Вы Вильям Дерри? — спросил он, вытряхивая воду из ушей.

— Он самый.

— Как Джонатан?

— Привет передает.

Тед Питтс кивнул, принялся энергично растирать себе грудь, потом вдруг остановился и спросил:

— Это ведь вы посоветовали мне, где найти каталоги?

Столько лет назад... мельком... через третьи руки... Я оглядел удивительный дом и задал главный вопрос:

— Эта система, что была на кассетах, — она действительно работает?

Тед Питтс самодовольно улыбнулся.

— А как вы думаете?

— Все вот это...

— Все это.

— Никогда бы не поверил, если бы не побывал здесь, — сказал я.

Он принялся вытирать спину.

— Конечно, это довольно тяжело. Приходится много ездить. Но когда возвращаешься, чувствуешь, что дело того стоит.

— И давно?.. — медленно начал я.

— Давно ли я играю? Да с тех самых пор, как Джонатан отдал мне кассеты. То первое дерби... Я тогда занял сотню фунтов под залог машины. Это было чистой воды безумие. Я не мог позволить себе проиграть. Нам ведь тогда временами едва на еду хватало. Честно говоря, я на это пошел от безысходности. Но, с другой стороны, система выглядела безупречной с математической точки зрения и много лет служила верой и правдой тому, кто ее изобрел...

— И вы выиграли?

Он кивнул.

— Пятьсот фунтов. Целое состояние! Я никогда не забуду этот день, никогда! У меня голова шла кругом. — Он радостно улыбнулся, вновь переживая тот ребяческий восторг. — Я об этом никому не сказал. Ни Джонатану, ни даже Джейн. Я не собирался больше играть, понимаете ли. Я был очень рад, что все так удачно вышло, но это чудовищное напряжение... — Он бросил мокрое полотенце на ручку кресла. — А потом я подумал: а почему бы и нет?

Он смотрел, как его дочери ныряют, держа друг друга за талию.

— В школе я проработал только еще один семестр, — спокойно рассказывал он. — Я не мог больше выносить главу отделения математики. Дженкинс его звали. — Тед улыбнулся. — Теперь это кажется смешным, но когда-то я его так боялся... Так или иначе, я обещал себе, что если за время летних каникул выиграю достаточно, чтобы купить компьютер, то после Рождества уволюсь, а если нет, то останусь в школе, буду пользоваться тамошним компьютером и иногда играть по маленькой.

К нам подошла Джейн с кофейником.

— Это он рассказывает, как начал играть? Я тогда думала, что он с ума сошел!

— Но недолго.

Она покачала головой, улыбаясь.

— Когда мы переехали из нашего фургона в настоящий дом — Тед выиграл столько, что хватило на дом, представляете? — я поверила, что это надежно, А теперь мы живем здесь. Так хорошо, что даже неудобно. И все благодаря вашему замечательному брату.

Девочки вылезли из бассейна и представились как Эмма и Люси. Они ужасно хотели есть. Мне предложили хлопьев с отрубями, натурального йогурта, пророщенного зерна и свежих персиков. Ели здесь немного, но зато с удовольствием.

Я тоже сел завтракать, но мысли мои неотступно вертелись вокруг Анджело и Касси, которая сидит там наедине с ним... Нет, дверь должна выдержать — выдержала же она целых два дня. С чего бы ей сломаться именно теперь? И все же меня не оставляло стойкое чувство, что лучше бы мне было оставить ее у Банана.

За кофе, когда девочки опять прыгнули в бассейн, а Джейн ушла в дом, Тед Питтс спросил:

— Как вы меня разыскали?

Я взглянул на него.

— Вы хотели спросить «зачем»?

— Н-наверно, да. Да.

— Я приехал, чтобы попросить вас дать мне копии этих программ.

Он глубоко вздохнул и кивнул.

— Я так и думал.

— Дадите?

Он некоторое время смотрел на мерцающий бассейн, потом спросил:

— А Джонатан знает, что вы их просите?

— Ага. Я спросил у него, где сейчас эти кассеты, а он сказал, что если кто-то это знает, то только вы.

Тед Питтс снова кивнул и наконец решился:

— Да, это справедливо. Это ведь на самом деле его программы. Только у меня кассет чистых нет.

— Я с собой привез, — сказал я. — Они в машине. Я их принесу?

— Ладно, — он решительно кивнул. — Вы несите кассеты, а я пока переоденусь в сухое.

Я принес специальные компьютерные кассеты, которые нарочно захватил с собой.

— Шесть? — удивился Тед. — Вам нужно только три...

— А в двух экземплярах?

— А-а. Ну ладно. Почему бы и нет? — он отвернулся. — Компьютер у меня внизу. Хотите посмотреть?

— Еще бы!

Он повел меня в глубь дома. По нескольким застеленным паласами лестницам мы спустились на нижний этаж.

— Кабинет, — коротко сказал Тед, впуская меня в обычных размеров комнату, из окна которой открывалась все та же панорама Лондона. — На самом деле это была спальня. Вон там ванная, а дальше еще одна спальня.

Кабинет был больше похож на гостиную: кресла, телевизор, книжные полки, стены, отделанные сосновыми панелями. На стуле с прямой спинкой у стены красовалась пара потрепанных альпинистских башмаков, а рядом на полу лежал новехонький теплый спальный мешок, еще не вытащенный из упаковки. Тед увидел, куда я смотрю, и пояснил:

— Я через пару недель уезжаю в Швейцарию. Вы альпинизмом не увлекаетесь?

Я покачал головой.

— Скалолазанием я заниматься не пытался, — серьезно продолжал он.

— Я предпочитаю просто бродить по горам.

Он открыл одну из панелей, и за ней обнаружился длинный стол, на котором стояла уйма всякой электроники.

— Для расчетов побед на скачках во всем этом нет необходимости, сказал Тед, — но я просто люблю компьютеры.

И он ласково, словно любимую женщину, погладил стальной бок машины.

— Я никогда не видел, как работают эти программы, — сказал я.

— Хотите посмотреть?

— Да, пожалуйста.

— Хорошо.

Он ловким, привычным движением сунул кассету в магнитофон и объяснил, что сейчас машина ищет файл «Epsom».

— Вы, вообще, разбираетесь в компьютерах?

— У нас в школе был компьютер. Мы на нем в «Космических пришельцев» играли.

Тед посмотрел на меня с жалостью.

— В наше время любой человек должен уметь написать хотя бы элементарную программу. Компьютерный язык — это всеобщее наречие нового мира, как латынь была всеобщим наречием средневековья.

— Это вы так студентам объясняете?

— М-м... да.

Маленький экран внезапно спросил: «Готово?» Тед нажал несколько клавиш, и экран спросил: «Какая из скачек в Эпсоме?» Тед напечатал «Дерби», и на экране тотчас появилось: «Эпсом: Дерби. Кличка лошади?» Тед напечатал свое собственное имя и наугад отвечал на все последующие вопросы. В конце концов компьютер выдал: «Тед Питтс. Шансы на победу — 24».

— Все просто, — сказал я. Тед кивнул.

— Весь секрет в том, чтобы задать нужные вопросы и правильно оценить ответы. Ничего таинственного в этом нет. Такую программу мог бы составить любой, только на это потребуется очень много времени.

— Джонатан говорит, что в США таких систем несколько.

Тед кивнул.

— У меня есть одна такая.

Он открыл ящик стола и вытащил что-то вроде карманного калькулятора.

— Это мини-компьютер с довольно изящными программами. Я его купил из любопытства. Но он, разумеется, годится только для американских скачек, потому что там все ипподромы одинаковы. Насколько я понимаю, если скрупулезно следовать всем инструкциям, действительно можно выиграть, но с ним, как и с системой Лайэма О'Рорке, надо еще поработать.

— А если положиться на интуицию?

— На интуицию полагаться не следует, — серьезно ответил Тед. — Это ненаучно.

Я с любопытством посмотрел на него.

— А вы часто бываете на скачках?

— На самих скачках? Практически никогда. Я их, конечно, иногда смотрю по телевизору. Но для того, чтобы выигрывать, в этом нет никакой необходимости. Все, что нужно, это каталоги и объективность.

Какой унылый взгляд на мир, где я проводил всю свою жизнь! Эти прекрасные создания, их быстрота, их отвага и решительность — и все это сведено к статистическим вероятностям и микросхемам...

— Вам эти копии сделать открытыми, так, чтобы любой мог пользоваться? — спросил Тед.

— То есть?

— Если хотите, их можно снабдить паролями, так, что если их у вас кто-то украдет, он не сможет ими воспользоваться.

— Вы серьезно?

— Разумеется, — ответил он с таким видом, словно ему никогда не приходило в голову шутить. — Я свои программы всегда снабжаю паролями.

— И как же это делается?

— Да проще простого. Сейчас покажу.

Он нажал несколько клавиш, и экран внезапно спросил: «Готово?»

— Видите вопросительный знак? — сказал Тед. — Вопросительный знак всегда означает, что оператор должен что-то ввести. В данном случае вы должны ввести определенную последовательность букв, иначе программа работать не будет. Вот попробуйте.

Я послушно напечатал «Эпсом». Тед нажал на клавишу, на которой было написано «enter». Экран мигнул и снова спросил: «Готово?» Тед улыбнулся.

— К этой кассете пароль «quite». Но это только сейчас. Пароль легко изменить.

Он напечатал «quite», нажал «enter», и на экране появилось: «Какая из скачек в Эпсоме?»

— Видите, снова знак вопроса, — сказал Тед. — Он всегда требует ответа.

Я подумал и сказал, что пароля, пожалуй, не надо.

— Как скажете.

Он напечатал «break» и «list 10-80», и экран внезапно изменился.

— А вот это сама программа, — сказал Тед. — Видите строку 10?

В строке 10 было написано:

«INPUT А$: IF $=»QUITE" THEN 20 ELSE PRINT «Готово?» — «Если $=»QUITE", тогда 20, иначе напечатать «Готово?»

В строке 15 было написано: «GO ТО END» — «В конец».

В строке 20 было написано: "PRINT «Какая из скачек в Эпсоме?»

— Если вы не введете «quite», — пояснил Тед, — то до строки 20 вы так и не доберетесь.

— Чисто сработано, — согласился я. — Ну, а что помешает мне заглянуть в программу и увидеть, что нужно напечатать «quite»?

— А очень легко сделать так, что заглянуть в программу никто не сможет. Когда покупаешь чужие программы, прочесть их практически никогда невозможно. Потому что если программу нельзя прочесть, то с нее и копию сделать нельзя. Ведь никто не хочет, чтобы его программы беспрепятственно распространялись.

— Хм, — сказал я. — Но мне бы хотелось, чтобы эти программы можно было просматривать и чтобы они были без паролей.

— Хорошо.

— А как избавиться от пароля?

Он чуть заметно улыбнулся, напечатал «10» и нажал «enter». Потом снова напечатал «list 10-80», но на этот раз, когда программа появилась на экране, строки 10 не было вовсе.

— Элементарно, как видите, — сказал он.

— Да, пожалуй.

— Мне понадобится довольно много времени, чтобы убрать пароли и сделать копии, — сказал он. — Не могли бы вы пока посидеть у бассейна? Честно говоря, один я управлюсь быстрее.

Я с готовностью согласился, вернулся к навевающим лень бамбуковым качалкам, и Джейн принялась мне рассказывать о своих дочерях. Прошел целый час, прежде чем появился Тед с кассетами. Прежде чем отпустить меня, он еще выдал мне инструкции:

— Чтобы запустить эти программы, вам понадобится либо старый компьютер «Грэнтли» — а его сейчас найти не так-то просто, эти компьютеры давно устарели, — либо компьютер IBM, который позволяет загрузку с кассеты.

Он посмотрел на мое растерянное лицо и повторил все это еще раз.

— Понятно, — сказал я.

Он объяснил мне, как загрузить с кассеты «Бейсик» для «Грэнтли» — он был записан в начале первой стороны каждой кассеты, — в компьютер IBM, у которого нет своего встроенного языка. Это он тоже повторил дважды.

— Понятно.

— Ну, желаю удачи, — сказал он. Я от души поблагодарил его и Джейн тоже и удалился настолько поспешно, насколько это позволяла вежливость.

Отъехав примерно полмили, я, леденея от страха, остановился у телефонной будки и позвонил Касси. Она сняла трубку после первого же звонка.

Голос у нее дрожал, что было ей в принципе совсем не свойственно.

— Это ты! Как хорошо! — воскликнула она. — Ты скоро будешь?

— Где-то через час.

— Поскорей, ладно?

— Что, Анджело?..

— Он колотит в дверь и трясет ее с тех пор, как ты уехал. Я была в кухне. Он расшатывает доски. Если так пойдет и дальше, он скоро сорвет дверь с петель. Я хотела укрепить баррикаду, но у меня ничего не выходит. С одной рукой...

— Касси, — сказал я, — иди в паб и сиди там.

— Но...

— Дорогая, я тебя прошу!

— А если он вылезет?

— Если он вылезет, я хочу, чтобы ты была у Банана, в безопасности.

— Ладно.

— До скорого! — сказал я и повесил трубку. И как бешеный понесся домой. Кое-где я проскакивал на красный свет, но все обошлось. Я молнией пролетел через Ройстон-Хис, виляя среди потока машин, возвращающихся с уик-энда в город. Промчался через сам город; перемахнул последний перекресток через автостраду М-11 и наконец свернул с шоссе на дорогу, ведущую к Шестой Миле.

И всю дорогу думал о том, что будет делать Анджело, если вырвется на волю. Разнесет весь дом? Подожжет его? Будет поджидать меня в засаде?

Единственное, во что я не верил, — это в то, что он тихо-мирно уберется восвояси.

### Глава 16

Я осторожно приблизился к стоявшей незапертой двери — комод мы отодвинули, потому что Касси трудно было лазить в окно.

В саду пели птицы. Стали бы они петь, если бы где-то там прятался Анджело? Нет, не стали бы. Я взялся за ручку двери и распахнул ее.

В доме было тихо, словно он давным-давно стоял заброшенным. Я с упавшим сердцем вошел и прошел на кухню.

Анджело отодрал одну из досок двери и выбил две из четырех досок, которые ее подпирали. Дверь была по-прежнему закрыта, но нож, которым была заперта щеколда, исчез. Дыра в двери была достаточно широкой для того, чтобы просунуть руку, но не настолько, чтобы в нее мог протиснуться взрослый мужчина. Стол, стулья и две нижние доски были на месте, но если Анджело и дальше будет продвигаться такими темпами, то это ненадолго. Так что я пришел как раз вовремя.

— Анджело! — окликнул я.

Он почти мгновенно показался в дыре и злобно оскалился, увидев меня.

Он просунул в щель обе руки, и яростно рванул доски. Я увидел, что он успел изодрать себе руки в кровь.

— Я вас сейчас выпущу, — сказал я. — Так что поберегите силы.

— Я до тебя доберусь! — прорычал он. Ишь ты, какой упорный!

— Да, конечно, — сказал я. — А теперь слушайте. Вам это должно быть интересно.

Он ждал. Глаза его полыхали яростью из темноты.

— Вы считаете, что мой брат надул вас с какими-то компьютерными программами, — сказал я. — Ну, начнем с того, что они не ваши, но это мы обсуждать не будем. Сейчас у меня есть эти программы. Они здесь, в доме.

Мне понадобилось довольно много времени, чтобы их достать, потому я и продержал вас так долго в этом чулане. Я вам отдам эти программы. Вы меня слушаете?

Он ничего не ответил, но видно было, что слушает он очень внимательно.

— Вы четырнадцать лет думали о том состоянии, которое вы потеряли. Я его вам возвращаю. Четырнадцать лет вы клялись убить моего брата. Он умер.

Вы пришли сюда с насилием — за это вас могут снова посадить в тюрьму. Я не хочу доносить на вас. Я верну вам программы и свободу, а вы за это должны убраться отсюда и навсегда оставить меня в покое.

Он исподлобья смотрел на меня сквозь щель. Выражение его лица особо не изменилось. Во всяком случае, радости он не выказывал. Я сказал:

— Возможно, вы столько лет мечтали о мести, что теперь просто не можете без этого жить. Вам будет не хватать цели в жизни. — Я пожал плечами.

— Но если я дам вам свободу и это сокровище, к которому вы так стремитесь, я потребую взамен, чтобы все, что произошло между нами, было забыто. Это понятно?

Я сделал паузу. Он по-прежнему молчал.

— Если вас мое предложение устраивает, — продолжал я, — можете выбросить сюда нож, который вы вытащили из щеколды, а я отдам вам три кассеты и ключи от машины. Машина стоит там, где вы ее бросили.

Молчание.

— Ну, а если вы не согласны, так я позвоню в полицию, чтобы они приехали и забрали вас. Я расскажу им, что вы сломали руку моей подруге.

— Они и тебя заберут за то, что ты меня тут держал!

— Возможно. Но в таком случае вы этих кассет не получите никогда.

Никогда! Понятно? Я немедленно их уничтожу.

Он отошел от двери, но через некоторое время появился снова.

— Ты меня надуешь, — сказал он. — Как твой братец.

Я покачал головой.

— Дело того не стоит. Я просто хочу, чтобы вы убрались из моей жизни раз и навсегда.

Он яростно дернул небритым подбородком. При желании этот жест можно было истолковать как согласие.

— Ладно, — сказал он. — Давай их сюда.

Я кивнул. Повернулся к нему спиной. Вышел в гостиную и отобрал по одному экземпляру каждой кассеты, а три запасные сунул в комод. Когда я вернулся, Анджело по-прежнему стоял у двери, все такой же настороженный и подозрительный.

— Вот кассеты, — я показал ему кассеты. — Вот ключи от машины. Где нож?

Он поднял руку и показал мне его: столовый нож, не слишком острый, но все-таки достаточно опасный, чтобы с ним не считаться.

Я положил кассеты на подносик и протянул ему. Он просунул руку в дыру и схватил их.

— Теперь нож, — сказал я.

Он бросил его на поднос. Я взял его и бросил на его место ключи.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь спуститесь вниз. Я сейчас разберу баррикаду. Вы сможете выйти отсюда и уйти. А если вы собираетесь наброситься на меня, не забывайте о том, что вас отпустили на поруки.

Он угрюмо кивнул.

— У вас сохранился тот компьютер, который вы купили четырнадцать лет назад?

— Папаша его раздолбал. Когда меня посадили. От злости.

Яблочко от яблони...

— Программы написаны все на том же языке, — сказал я. — «Бейсик» для «Грэнтли». Сам язык здесь, на первой стороне. Он вам понадобится.

Он только оскалился. Нет, на него ничем не угодишь! Это ниже его достоинства!

— Спускайтесь вниз, — сказал я. — Я сейчас открою дверь.

Он исчез из импровизированного окна. Я вытащил спасительные доски, отодвинул стол и стулья и встал за ними так, чтобы ему было не дотянуться.

— Выходите! — сказал я. — Откройте щеколду и ступайте на все четыре стороны.

Он поспешно выскочил наружу. В одной окровавленной руке он сжимал кассеты, в другой ключи. Коротко глянул на меня — я заметил, что в его взгляде уже не было прежней угрозы, — и бросился к двери. Я последовал за ним и смотрел, как он быстро, почти бегом идет к дороге и как, свернув на проселок, рысью мчится к тому месту, где оставил машину. Вскоре он уехал на такой бешеной скорости, словно боялся, что я каким-то образом сумею его задержать; но я на самом деле хотел только одного: избавиться от него раз и навсегда.

В пустом чулане воняло, как в зверином логове. Я мельком заглянул туда и решил, что тут придется поработать совковой лопатой, шлангом, щеткой и хлоркой. Пока я собирал все это хозяйство, пришли из паба Банан и Касси.

— Мы видели, как ты приехал и как он уехал, — сказала она. — Я хотела пойти сюда, но Банан сказал, что это может тебе помешать.

— Банан был прав. — Я громко чмокнул ее в губы, отчасти от любви, отчасти от отпустившего напряжения. — Анджело терпеть не может терять лицо.

— Ты ему отдал кассеты? — спросила Касси. — Ага.

— Пусть подавится!

Я улыбнулся.

— Нет, не подавится! По-моему, Тед Питтс теперь миллионер.

— В самом деле? — Она вскинула брови. — Тогда почему бы нам?..

— Это требует времени и сил. Тед Питтс живет у лондонского конца магистрали М-1, в полумиле от главной артерии страны. И я так понимаю, что он непрерывно мотается по этой магистрали на север, обходит там брокерские конторы и потихоньку собирает свой мед, как трудолюбивая пчелка. Вот вчера, если верить его жене, он ездил куда-то в Манчестер. И каждый день — в другой город, чтобы его не запомнили.

— А какая разница? — спросил Банан. Я объяснил ему, что бывает с теми, кто постоянно выигрывает.

— Готов поручиться, что ни один букмекер не знает Теда Питтса в лицо.

— Да, — задумчиво сказал Банан, — если бы этим занялся ты, тебя бы сразу признали.

Я покачал головой.

— Только если делать ставки прямо на скачках. А если зайти в букмекерскую контору где-нибудь в большом городе, там я буду просто обычным лохом.

Они оба выжидательно уставились на меня.

— Ага, — сказал я. — Всю жизнь мечтал посвятить себя этому занятию.

— Зато какие деньги! — сказал Банан.

— И никаких налогов, — сказала Касси. Я подумал о великолепном доме Теда Питтса и о том, что у меня самого никогда не было дома. Подумал о том, как он бродит по склонам Швейцарских Альп, отдыхает душой, скитается, но всегда возвращается домой. Подумал о том, что моей жизни явно не хватает упорядоченности, и о том, что я всю жизнь терпеть не мог, когда меня что-то связывало. Подумал о том, сколько радости доставили мне эти последние месяцы: принятие решений, управление делами, — и о том, что я все время помнил: это только на год, а не на всю жизнь, — и это радовало меня больше всего. Подумал о том, что придется в жару и в мороз мотаться по этим брокерским конторам, рассчитывать проценты, уныло и методично наживать этот свой миллион...

— Ну? — сказал Банан.

— Может быть, — сказал я, — когда-нибудь, когда я останусь без куска хлеба...

— Ну и дурак же ты!

— Начни с себя, — предложил я. — Брось свой паб. Брось ресторан.

Вперед!

Он поразмыслил, потом поморщился сказал:

— Нет, в жизни есть дела поважнее, чем делать деньги. Немного, но есть.

— В один прекрасный день, — сказала Касси со спокойной уверенностью, — вы оба этим займетесь. Даже святой не сможет, сидя на золотой жиле, не подобрать самородок.

— Ты что думаешь, дело только в лени?!

— Ну конечно. Где же твое бесшабашное сердце? Твоя пиратская натура?

Как насчет старинной мудрости, что деньги не пахнут?

Она горела энтузиазмом. Я подумал, что ее возбуждение вызвано не только явившимся ей состоянием, но еще и тем, что Анджело наконец-то убрался.

— Ну, если ты не передумаешь к тому времени, как я покончу с Люком Хоустоном, то я попробую, — пообещал я, — Но только недолго.

— Пижон ты, вот ты кто! — сказала Касси. И все же за уборку чулана и приведение его в божеский вид я взялся уже в значительно лучшем расположении духа. А ближе к вечеру мы втроем уселись на солнышке на газоне, и Касси с Бананом принялись обсуждать, как лучше истратить деньги, которые я, по их мнению, непременно должен был выиграть.

Они уже чувствовали, как и я, что жажда мести Анджело наконец развеялась, и даже говорили, что он невольно оказал нам услугу, потому что, если бы не его нападение, я никогда не отправился бы разыскивать Теда Питтса.

— Нет худа без добра! — сказала Касси с довольным видом.

«И добра без худа тоже», — подумал я. Вот, например, хитроумный план Джонатана привел к тому, что Анджело попал за решетку и четырнадцать лет никого убивать не мог. Тогда все думали, что с этим покончено раз и навсегда. Но оказалось, что это была лишь затычка для бурлящего вулкана. Молодой психопат превратился в закоренелого головореза, уже не опьяненного собственной силой, как описывал его Джонатан, а просто самоуверенного и жестокого.

Время меняет перспективы. Былые несчастья приносят успех, успехи оборачиваются несчастьем. Обидно, подумал я, что никогда не знаешь, плакать или радоваться тому или иному событию.

Жизнь постепенно вошла в нормальную колею. Касси с загипсованной рукой вернулась на работу, Банан изобрел новое блюдо на основе говядины со специями, а я ездил по фермам и конезаводам, приглядывая годовалых жеребят, которых скоро должны были выставить на продажу. Приближалась кульминационная точка моей работы, по которой Люк будет судить обо всей моей деятельности за этот год. Если мне удастся приобрести жеребят, которые будут выигрывать, это удовлетворительно; если удастся приобрести жеребенка, который станет родоначальником новой династии, это отлично. Между этими двумя крайними точками лежала область возможных результатов, от которой будет зависеть оценка Люка: хорошая, средняя или никакая; и я наделялся сделать как можно меньше ошибок.

Примерно неделю я мотался по фермам, временами заглядывая на скачки и к двум тренерам Люка, жившим в Беркшире, а каждую свободную минуту просиживая над каталогами. Сим Шелл сурово сказал, что он хочет лично присутствовать при покупке лошадей, которых я собираюсь поручить ему, и что он требует, чтобы в каждом случае с ним советовались. А Морт, трепеща каждым нервом, требовал, чтобы я приобрел одновременно Сэра Айвора, Нижинского и Норсерн Дансера, и никак не меньше.

Вечером в первый день торгов вместе со мной поехала Касси. Она бродила по ярмарке, демонстрируя свои неповторимые ноги, и жадно прислушивалась к разговорам. Каждый год на Ньюмаркетской ярмарке состояния рушатся быстрее карточных домиков, но разговоры были полны надежд и радостных ожиданий, и речь шла исключительно о рекордных скоростях и великолепных производителях.

Эйфория первого дня и нерастраченных чеков.

— Как все взбудоражены! — сказала Кассии. — Лица такие радостные...

— Радость приобретения. На следующей неделе наступит разочарование.

Потом придет оптимизм. И наконец, если тебе повезет, ты вздохнешь с облегчением.

— Но сегодня...

— Сегодня — да. Сегодня еще есть шанс приобрести будущего победителя дерби.

В тот день я купил двух жеребчиков и кобылку за бешеные деньги. Меня отчасти успокаивал тот факт, что я вышел победителем в соревновании с самыми солидными агентами, но я все же не мог избавиться от сосущего страха: а ну как это не они сдались слишком рано, а я зашел слишком далеко?

Мы остались до конца торгов, отчасти потому, что Касси была зачарована открывшимся ей новым миром, отчасти потому, что иногда выгодные сделки заключаются именно в то время, когда крупные покупатели уже разошлись по домам. Я и в самом деле купил последний лот этого дня — хрупкое, смахивающее на пони создание: мне понравились его блестящие глаза. Заводчик поблагодарил меня.

— Это действительно для Люка Хоустона?

— Да, — ответил я.

— Ну, он не пожалеет. Он умненький, этот жеребенок.

— Да, похоже на то.

— Он еще подрастет, — заверил он меня. — В роду его матери все поздно вырастают. Идемте, обмоем. Не каждый день случается продавать жеребенка самому Люку Хоустону!

Однако мы вернулись выпить и поужинать к Банану, а оттуда отправились домой, и я послал по факсу доклад Хоустону: для него наша полночь была тремя часами пополудни.

Люк любил факсы. Когда он хотел обсудить мое послание, он звонил мне после ужина и ловил меня в наши шесть утра, перед тем, как я уезжал на тренинг, но чаще отвечал факсом или не отвечал вовсе.

Столовая была наполнена предоставленным Люком оборудованием: видеомагнитофон для просмотра и анализа скачек, принтер, ксерокс, ящики с каталоговыми карточками, электрическая пишущая машинка, факс и сложное устройство, которое отвечало на телефонные звонки, принимало сообщения, передавало сообщения и записывало каждое слово, включая мои собственные разговоры.

Оно работало на другой линии, чем телефон в гостиной, что было очень удобно: Люк платил за мои деловые переговоры, а за свои частные платил я сам.

Единственное, чего он мне не отдал — или же предоставил мне самому забирать его у Уоррингтона Марша, а Уоррингтон его отдавать не хотел, — это компьютер.

Когда я спустился вниз на следующее утро, я обнаружил, что факс выплюнул сообщение:

«Почему вы не купили жеребчика Фишера? Почему вы купили дешевого жеребенка? Передайте привет Касси».

Они с Касси ни разу не встречались, только несколько раз разговаривали по телефону. «Привет Касси» был знаком того, что Люк не обвиняет, а просто спрашивает. Если факс приходил без «привета Касси», это означало, что что-то стряслось.

Я ответил: «За жеребчика Фишера соревновались двое частных владельцев, которые друг друга ненавидят: Шубман и миссис Крикингтон. Они подняли цену до трехсот сорока тысяч, а этот жеребчик столько не стоит. Дешевый жеребенок, возможно, еще удивит вас. С уважением. Вильям».

Касси в эти дни возил на работу и обратно чересчур дружелюбный к ней джентльмен, который жил рядом с пабом, а работал в Кембридже, на соседней улице с Касси. Она жаловалась, что он все чаще кладет руку не на баранку, а ей на колено, и говорила, что была бы очень рада избавиться и от него, и от гипса. Во всех прочих отношениях гипс ей не особенно мешал, и наши ночные игрища возобновились ко взаимному удовольствию.

А днем мы не спеша чинили разбитые вещи или покупали взамен разбитых новые, сверяясь с теми обломками, которые Банан свалил в гараже. Телевизор, вазы, лампы — все как можно ближе к оригиналу. Даже полдюжины соломенных куколок висели на месте, сплетенные из свежей, блестящей соломы этого года пожилой леди, которая рассказывала, что теперь солому для куколок приходится резать вручную, потому что современные комбайны скашивают ее слишком коротко.

Банан говорил, что восстанавливать соломенных куколок — это уже чересчур, но Касси мрачно заявила, что это изображения языческих богов, которых необходимо умилостивить, «и вообще, тут, в глуши, никогда не известно...».

Я вставил новые доски в обе разбитые двери и врезал во входную дверь новый замок. Постепенно все следы пребывания Анджело исчезали — кроме бейсбольной биты, которая по-прежнему лежала на подоконнике окна, выходящего на улицу. Мы нарочно оставили ее там — поначалу на случай, если Анджело явится снова, чтобы под рукой было оружие, а потом, когда прошло уже несколько дней и все было тихо, просто так — возможно, в качестве еще одного оберега.

Однажды вечером мне позвонил Джонатан, и я рассказал ему все как было, хотя был уверен, что он этого не одобрит.

— Ты его держал в чулане?!

— Ага.

— Боже милосердный!

— Но ведь сработало же!

— Хм-м. Ты знаешь, мне все-таки жалко, что эта система теперь в руках Анджело.

— Я знаю. Мне тоже жалко, что так вышло. После всего, что ты сделал, чтобы она ему не досталась... Но ты был прав: он действительно опасен. А мне не хочется сваливать в Калифорнию: мне и здесь неплохо. А что до системы... Не забывай, мало ее иметь, надо еще пользоваться ею достаточно скрытно. Анджело ничего не смыслит в скачках, он горяч и несдержан, ему недостанет ловкости и скрытности.

— А еще он может решить, что система выигрывает каждый раз, — сказал Джонатан. — А такого не бывает. Старая миссис О'Рорке говорила, что она дает выигрыш только в тридцати процентах случаев.

— Ну ничего, пусть теперь Анджело меряется силой с букмекерами.

Кстати, я ему сказал, что ты умер.

— Добрый ты!

— Ну, ты ведь не хотел бы, чтобы он в один прекрасный день явился к тебе в Калифорнию?

— Ему все равно никогда не дадут визу.

— Он может с таким же успехом пробраться через канадскую границу.

— Или через мексиканскую, — согласился Джонатан. Я подробно описал ему дом Теда Питтса. Джонатан, похоже, был искренне обрадован.

— А малышки? Как они?

— Выросли красавицами.

— Как я ему завидовал из-за этих девочек...

— Что, правда?

— Да. Ну, что ж... Так жизнь повернулась.

Я услышал сожаление в его голосе и понял, как ему самому хотелось иметь дочь... или сына... И я подумал, что в свое время я тоже пожалею, что у меня нет детей, если у меня их не будет... а на самом деле, было бы прикольно, если бы Касси...

— Эй! Ты здесь? — окликнул меня Джонатан.

— Ага. Слушай, если я надумаю жениться, приедешь на свадьбу?

— Что-то не верится.

— Да я еще не знаю... Я ее не спрашивал. Может, она и не захочет.

— Держи меня в курсе событий. — Мысль о моей свадьбе, похоже, позабавила его.

— Ага. Как Сара?

— Хорошо, спасибо.

— Ну, пока, — сказал я, и он сказал «пока». Я повесил трубку, как всегда испытывая радость оттого, что у меня есть брат, и особенно оттого, что этот брат — Джонатан.

Прошло еще несколько дней. К концу первой недели торгов я купил для Люка еще двенадцать годовалых жеребят, а еще пять уступил тем, кто дал больше. Я советовался с Симом, пока ему не надоело, и купил для Морта кобылку, которая, может быть, и не была Нижинским, но во всяком случае бегала, словно на пуантах, и просидел два вечера в трактире с ирландским тренером Донаваном, выслушивая его горести и глядя, как он напивается.

— В Ирландии, — говорил он, помахивая у меня перед носом трясущимся пальцем, — куда больше хороших лошадей, чем оттуда вывозят.

— Наверняка.

— Поезжайте туда. Поезжайте, поглядите на фермах, прежде чем отправляться на ярмарку.

— Скоро поеду, — сказал я. — Я поеду туда перед следующей ярмаркой, которая начнется через две недели.

— Поезжайте, поезжайте! — важно покивал он. — Я там положил глаз на одного жеребчика, на конезаводе под Уэксфордом. Я хотел бы за него взяться, да. Я бы хотел, чтобы вы купили этого малыша для Люка, вот что.

В этом году первая ярмарка в Ньюмаркете, как нарочно, проводилась рано, в самом начале сентября. Главная ярмарка, на которой должно было пойти с молотка большинство самого элитного молодняка, проводилась, как обычно, в конце месяца. Тот жеребчик, на которого положил глаз Донаван, должен был быть выставлен на продажу через две недели. К несчастью, на этого жеребчика положил глаз не один Донаван. Казалось, на него охотится вся Ирландия и, по меньшей мере, половина Англии. Даже если отбросить манеру ирландцев все преувеличивать, все равно этот жеребчик, похоже, был гвоздем сезона.

— Люк тоже захочет этого малыша, да, — сказал Донаван.

— Я попробую, — пообещал я.

Он пьяно уставился мне в лицо.

— Главное, ты сейчас скажи Люку, чтобы не скупился. Этого жеребчика стоит купить за любые деньги, да.

— Я буду действовать в пределах лимита, установленного Люком.

— Рохля ты, мужик, вот что я тебе скажу. Я тебе скажу честно: я написал Люку, что ты совсем зеленый и ничего не смыслишь ни в лошадях, ни в людях, ни в том деле, к которому он тебя приставил, вот.

— В самом деле?

— Но если ты купишь для меня этого жеребчика, я ему напишу и скажу, что ошибался.

Он тяжело кивнул и едва не сполз со стула. Он никогда не пил ни на работе, ни на скачках, ни во время самих торгов, но зато пил во все остальное время. Владельцы лошадей особо не возражали, и сами лошади тоже: пьяница или трезвенник, Донаван выпускал не меньше чемпионов, чем любой другой тренер в Ирландии. Я не испытывал к нему ни любви, ни неприязни. Я работал с ним до десяти утра и внимательно слушал его по вечерам, когда виски развязывало ему язык. Многие считали его грубым и он в самом деле был груб.

Многие думали, что Люку следовало бы подобрать себе кого-нибудь покультурнее. Но, видимо. Люк, как и я, видел и слышал, как Донаван обращается с лошадьми, и предпочел бесценное сокровище красивой упаковке. Я научился уважать Донавана. Мне хватило на это двух дней, проведенных в его обществе.

Когда поток тренеров, агентов и владельцев-одиночек временно схлынул, Сим устроил гнедой короткошеей кобылке последние испытания и под конец довольно вызывающе сообщил мне, что она вполне готова к тому, чтобы выиграть последнюю скачку в субботу, в день Сент-Леджера.

— Она великолепно выглядит, — сказал я. — Это ваша заслуга.

Сим криво усмехнулся.

— Вы будете в Донкастере?

Я кивнул.

— Я там буду с пятницы. У Морта Дженотти участвует в скачках.

— Вы мне поможете заседлать мою? — спросил Сим.

Я попытался скрыть свое изумление при виде такой оливковой ветви воистину эпических размеров. Сим обычно на пушечный выстрел не подпускал меня к своим лошадям во время скачек.

— С радостью! — ответил я.

Он кивнул со своей обычной резкостью.

— Ну, тогда до встречи.

— Всего хорошего.

Сим уезжал на скачки в среду, на все четыре дня, но мне туда так надолго ехать не хотелось, не в последнюю очередь потому, что Касси все еще было трудно управляться одной со сломанной рукой. Однако в пятницу я оставил ее и уехал в Донкастер. И едва ли не первым человеком, которого я встретил на ипподроме, был Анджело.

Я резко остановился и свернул. Мне не хотелось, чтобы он заметил меня, да еще, не дай бог, заговорил! Он покупал две программки в ларьке у самого входа и задерживал очередь, отсчитывая мелочь.

Я предполагал, что, если он будет ходить на скачки, в один прекрасный день мы с ним столкнемся, и все же эта встреча почему-то все равно была для меня шоком. Я был рад, когда он направился от ларька в противоположную от меня сторону: возможно, между нами и существовал нейтралитет, но все же он был довольно хрупок.

Я смотрел ему вслед. Он пробивался через толпу, как таран, изо всех сил работая локтями. Он направлялся не к букмекерам, чтобы сделать еще ставки, а к ограждению самой скаковой дорожки. До первой скачки было еще далеко, и болельщиков было мало. Добравшись до ограждения, Анджело остановился рядом с пожилым мужчиной в инвалидной коляске и бесцеремонно сунул одну из программок ему в руки. Тут же развернулся на каблуках и принялся целеустремленно пробиваться к букмекерам, сидевшим в своих ларьках. И больше я его за весь день, слава богу, ни разу не видел.

Однако в субботу он появился снова. Я редко играл, но все же на этот раз, видимо, заразившись фанатизмом Морта, решил поставить на Дженотти. Остановившись перед маленьким букмекером-валлийцем, своим старым знакомым, я вдруг увидел в тридцати футах Анджело, напряженно размышляющего над маленьким блокнотом.

— Дженотти, — сказал мой приятель своему секретарю, который записывал все ставки в книгу, — тридцать фунтов на пять к одному, от Вильяма Дерри.

— Спасибо, Тэфф, — сказал я.

За одной из соседних стоек Анджело принялся отчаянно спорить о сумме ставки. Видимо, ему давали меньше, чем он рассчитывал.

— Везде дают пять к одному! — слышался знакомый рык.

— Ну, попробуйте в другом месте. Но предупреждаю: для вас, мистер Гилберт, везде четыре.

Отчасти я был рад, что Анджело так тупо прет напролом с этой системой, с которой Лайэм О'Рорке и Тед Питтс старались не светиться; но, с другой стороны, меня беспокоило, что он так быстро получил отпор. Мне было решительно необходимо, чтобы он какое-то время выигрывал. Я никогда не думал, что он сумеет тщательно заботиться об анонимности, необходимой для долговременного успеха, но медовому месяцу кончаться было рановато. Тэфф-букмекер покосился через плечо, переглянулся с секретарем и возвел глаза к небу.

— Что там за шум? — спросил я.

— Это не человек, а божье наказание! — высказался Тэфф, обращаясь отчасти к самому себе, отчасти к своему секретарю, отчасти ко всему свету.

— Анджело Гилберт...

Тэфф уставился на меня в упор.

— Вы что, его знаете?

— Да, мне про него кто-то говорил... Он вроде кого-то убил много лет назад.

— Так оно и есть. Он только вышел из тюрьмы. Дурак редкостный.

— А что он такого сделал?

— Явился на той неделе в Йорк с пачкой банкнот, швырял ими направо и налево, словно последний день на свете живет. Мы тогда не знали, кто он такой, и думали, что какой-нибудь лох. Спокойно приняли у него ставки — он сделал около шести крупных ставок, — а тут шарах! — лошадь приходит первой, и мы все платим, морщимся и соображаем, кто же это его надоумил, потому что знаем, что тренер здесь ни при чем. И вот Лансер — тот малый, что сейчас спорит с этим Гилбертом, — напрямик спросил у него, кто ему подсказал, а этот придурок ухмыльнулся так и отвечает: «Лайэм О'Рорке!»

Тэфф сделал выразительную паузу и поглядел на меня. Я подумал, что у меня, должно быть, сейчас на лице написано все, что я чувствую, но, видимо, на лице у меня не отражалось ничего, кроме недоумения, потому что Тэфф ему было хорошо за шестьдесят, — прищелкнул языком и сказал:

— Ну да, конечно, вы его не застали.

— Кого?

Тут внимание Тэффа отвлекли несколько клиентов, и, когда они наконец ушли, он несколько удивился, увидев, что я еще здесь.

— Что, неужели интересно? — спросил он.

— Так ведь все равно делать нечего.

Тэфф стрельнул глазами туда, где стоял Анджело, но Анджело уже ушел.

— Тому уже лет тридцать. А может, и тридцать пять. Боже, как время-то летит! Был один старый ирландец, Лайэм О'Рорке. Он изобрел единственную известную мне систему, которая действительно гарантировала выигрыш. Ну конечно, когда мы об этом пронюхали, мы вовсе не рвались брать у него ставки. Ну, сами понимаете, кому же охота работать себе в убыток! Но он нипочем не хотел расстаться со своей тайной, как он это делал, и унес ее с собой в могилу. И, между нами говоря, оно и к лучшему.

— И что?

— Ну вот, а теперь этот обалдуй поразил нас своим огромным выигрышем и еще смеялся над нами, обзывал нас лохами и кричал, что он, мол, нам еще покажет, что он пользуется системой Лайэма О'Рорке, а теперь ему, видите ли, не нравится, что мы снижаем ему ставки! Обидели его, бедного! — и Тэфф презрительно рассмеялся. — Нет, ну надо же быть таким идиотом!

### Глава 17

Дженотти выиграл скачку — обошел соперников на добрых четыре корпуса.

Морт от возбуждения почти взлетал над землей, и в сухом сентябрьском воздухе вокруг него трещали электрические разряды. Он едва не оторвал мне руку в порыве энтузиазма и прыгал вокруг места, где расседлывали лошадей, восторженно благодаря всех, кто его поздравлял, и так простодушно радуясь победе, что все вокруг улыбались. Я подумал, что Морта очень легко принять за простака, а между тем я постепенно обнаружил, что все его мысли преодолевают сложнейший лабиринт, где подобно фигурам на шахматной доске борются многочисленные «за» и «против», и что все его планы и решения, казавшиеся столь очевидными, когда он приводил их в исполнение, были плодами этого лабиринта.

Я забрал свой выигрыш у Тэффа. Тэфф мрачно заявил, что никогда не дал бы пять к одному, если бы знал, что на Дженотти поставил Анджело Гилберт.

— А что, Анджело выиграл? — спросил я.

— А то как же! Должно быть, неплохой куш сорвал. Он дождется, что никто из нас у него ставки принимать не будет.

— Но ведь ему и так пять не дают?

— Да нет, скорее один к одному. Даже при этих условиях Анджело получит в два раза больше, чем поставил. Но для Анджело этого наверняка мало...

Я понял, что это может плохо кончиться.

— Ну такой системы, чтобы выигрывать каждый раз, просто быть не может, — сказал я. — Рано или поздно Анджело обязательно проиграет.

— Само собой, — сказал Тэфф с упрямым видом. — Но можете поверить мне на слово: впредь ни один букмекер на скачках не даст этому выскочке больше, чем один к одному, даже если он поставил на хромую кобылу на трех ногах, на которой тридцать фунтов лишнего груза и жокеем у нее мой старый папаша.

— Но при таком раскладе он останется проигрыше, — заметил я.

— Подумаешь, беда какая! Мы здесь деньги делаем, парень!

— Обдираете лохов?

— Вот именно.

Он принялся выплачивать выигрыши другим счастливчикам с ловкостью, выработанной многолетней практикой. Чтобы Тэфф принес с ипподрома меньше денег, чем те, с которыми он туда пришел, — такое случалось редко. Среди букмекеров мало игроков по натуре, и выживают только те, кто умеет хорошо считать.

Я отошел от Тэффа, выпил шампанского с Мортом, который сам бурлил, как шампанское, потом помог Симу заседлать его кобылку. Кобылка принесла Хоустону еще одну победу, обойдя соперницу на полголовы. Сим отнесся к этому спокойнее Морта, но радость его была не меньше. Похоже, он наконец признал, что я не невежественный и любящий распоряжаться выскочка, а доброжелательный коллега и что все победы Люка на пользу нам обоим. Я не знал точно, как и отчего переменилось его отношение ко мне, но еще месяц назад совместная выпивка в баре ипподрома в честь победительницы была бы немыслима.

Думая больше о Морте и Симе и о лошадях, чем обо все еще грозном призраке Анджело, я поехал из Донкастера в Кембридж, чтобы забрать Касси, а оттуда — ужинать к Банану. Он, похоже, тоже ставил на Дженотти и выиграл в два раза больше моего.

— Сотня фунтов чистыми! — похвастался он.

— А я и не знал, что ты играешь.

— Ставлю по маленькой время от времени. Тут в ресторане такого наслушаешься, что не захочешь, а станешь играть.

— И что же такого ты наслушался про Дженотти?

Он посмотрел на меня снисходительно.

— Каждый раз, как ты видел этого жеребчика на тренинге, у тебя потом бывал такой вид, словно у пацана, которому подарили билет на финал розыгрыша Большого Кубка.

— Да, кстати, — сказала Касси, — интересно, если пользоваться системой Лайэма О'Рорке, она указала бы на Дженотти?

— Хм... — Я прочел новое меню Банана и задумался над тем, что такое «цыплята по-тюремному». Потом заметил между прочим:

— Анджело Гилберт ставил на него.

— Что-о?!

Я рассказал им про Анджело, про букмекеров и про то, какой Анджело идиот.

— Он все испортил, — сказала Касси не без удовлетворения.

— Начисто, — кивнул я.

Банан задумчиво взглянул на меня.

— Наверно, он опять взбеленится...

— Но Вильям же здесь ни при чем! — возмутилась Касси.

— В прошлый раз такая мелочь его не остановила.

Касси явно встревожилась.

— А что такое «цыплята по-тюремному»? — поинтересовался я.

Банан ухмыльнулся.

— Куриные грудки, замаринованные в лимонном соке и запеченные под тоненькой решеткой из теста со специями.

— Скудная тюремная пища! — завистливо заметил я.

— Хлеб и вода прилагаются...

Касси рассмеялась, и Анджело отступил на второй план. Мы взяли по порции «цыплят по-тюремному» — это было бесподобно, как я и думал, и совершенно не напоминало о том, что вдохновило Банана на создание этого блюда.

— Завтра я еду в Ирландию, — сказал я Касси. — Поехали со мной?

— В Ирландию? Туда и обратно?

Я кивнул.

— Это по поводу лошадей?

— А то зачем же еще!

И мы потратили часть моего выигрыша на билет для Касси и отправились на конезавод к югу от Вексфорда, чтобы взглянуть на жеребчика, о котором мечтал весь мир; и, казалось, по меньшей мере, полмира собралось туда с той же целью. Торговцы с каменными лицами толпились вокруг загаженного загона, тщательно стараясь не выдавать своих мыслей, которые, впрочем, у всех были одни и те же.

Касси посмотрела на великолепно сложенного гнедого годовичка, прядавшего ушами под руками успокаивавшего его тренера, и непрофессионально назвала его «славным».

— Банкомат с копытами, — сказал я. — Ты погляди, сколько жадности в этих лицах!

— А мне кажется, что им просто все безразлично...

— Ну правильно, — сказал я. — Энтузиазм набивает цену.

Зрители по одному, по двое со скучающим видом подходили поближе, чтобы пощупать стройные ноги, потом отходили назад с непроницаемым видом игроков в покер, и все это молча, словно в церкви.

— А ты не будешь щупать ему ноги? — спросила Касси.

— Почему бы и нет?

Я тоже принял участие в ритуале и, как и все, обнаружил, что ноги у жеребенка прохладные и крепкие, с жилами, словно скрипичные струны. Еще у него были крепкая стройная шея, правильный круп и, самое главное, широкая грудь. Родословная его изобиловала именами трижды венчанных победителей, да и сам жеребенок был как нельзя лучше. Все это означало, что цена на аукционе на этого жеребенка поднимется быстрее, чем банановый пудинг Фрисби.

Я в задумчивости вернулся в Англию и отправил Люку факс: «Жеребчик Хенсель пойдет по астрономической цене. Я его видел. Он безупречен. Насколько далеко я могу зайти?»

На это утром пришел ответ: «Это ваша работа, приятель. Вам решать».

«Ох ты! — подумал я. — Где же потолок? Какую цену считать безбожной?»

Ньюмаркет снова ожил. Наступила новая неделя аукционов, главная ярмарка в году. Все, кто имел отношение к скачкам и располагал деньгами, съехались сюда, полные надежд и планов, и сюда же в специальных фургонах прибыло множество четвероногих малышей, из Кента и из Котсволда, из Девона и Шотландии и из-за моря, из Ирландии.

Жеребчик Хенсель из Вексфорда должен был быть выставлен на торги в самое горячее время, в среду, в половине восьмого вечера. К семи ряды сидений вокруг аукционного круга скрылись под толпами зрителей. Где-то там сидела и Касси. Я сидел внизу, на скамьях, отведенных для потенциальных покупателей, и над плечом у меня шумно дышал Донаван. Донаван нависал надо мной с самого обеда. Он был совершенно трезв и от этого еще мрачнее обычного.

— Купите этого жеребчика, слышите? Купите обязательно!

Если бы он сказал это один раз, а то ведь он повторил это раз сто, словно повторение могло сделать желаемое действительным.

Жеребчика вывели в круг, и внезапно настала тишина, словно все присутствующие разом затаили дыхание. Бока живой жемчужины блестели в свете ламп. Он действительно выглядел как принц, который может стать родоначальником династии.

Стартовая цена исчислялась даже не в тысячах, а в десятках тысяч. За несколько секунд она подскочила до четверти миллиона и галопом понеслась дальше. Я дождался первой паузы и поднял цену сразу на огромную сумму в двадцать пять тысяч, но меня тут же перекрыл кто-то справа. Я добавил еще двадцать пять, и меня снова тут же опередили, а потом еще раз, и еще раз, и еще раз. Мне уже казалось, что сейчас голова отвалится от кивания. Нет ничего проще, чем тратить чужие деньги.

На восьмистах тысячах гиней я просто остановился. Аукционер посмотрел на меня вопросительно. Я не шелохнулся.

— Против вас, сэр! — сказал аукционер.

— Давай! — сказал Донаван. Он, видимо, решил, что я просто проглядел свою очередь. — Давай! Давай же!

Я покачал головой. Донаван повернулся ко мне и больно ударил меня по руке — так он боялся, что из-за моей скупости жеребчик уйдет к другому.

— Давай же! Твоя очередь! Прибавь цену, ты, педик!

— Вы прибавляете, сэр? — осведомился аукционер. Я покачал головой.

Донаван пнул меня в ногу. Аукционер оглядел притихший круг.

— Других предложений нет? — спросил он, и после томительной паузы молоток опустился, навсегда лишив меня моего шанса. — Продано мистеру О'Флаэрти! Следующий лот, пожалуйста!

Под гул комментариев, которые неслись вслед супержеребенку, Донаван, весь багровый, повернулся ко мне и, не стесняясь, заорал:

— Ты, ублюдок траханый! Да ты знаешь, кто купил этого жеребенка?

— Да, знаю.

— Я тебя убью, как бог свят убью!

Тень Анджело...

— Не вижу причины, — сказал я, — почему Люк должен оплачивать вашу вражду с Миком О'Флаэрти.

— Этот жеребчик выиграет дерби!

Я покачал головой.

— Вы боитесь, что он выиграет дерби.

— Я напишу Люку, ей-богу, напишу! Я ему все расскажу, как ты струсил! Поганый англичанин! Пристрелить бы вас всех!

И удалился, весь брызжа гневом. Я смотрел ему вслед с сожалением. На самом деле я бы с удовольствием купил ему этого малыша, хотя бы ради того, чтобы полюбоваться, как Донаван будет возиться с ним, делая из него чемпиона...

— Почему ты остановился? — спросила Касси, беря меня за руку.

— Тебе это не нравится?

Она моргнула.

— Ты знаешь, что говорят?

— Что у меня не хватило духу торговаться дальше?

— Я так слышала...

Я криво улыбнулся.

— Я отступил в первой же серьезной битве. Так?

— Ну да, что-то в этом духе...

— О'Флаэрти и Донаван ненавидят друг друга так сильно, что это мешает им соображать. Я собирался дойти до семисот пятидесяти тысяч гиней и был уверен, что жеребчик достанется мне, потому что это действительно очень высокая цена за годовалого жеребенка. Я дал даже больше, чем собирался, но этого оказалось мало. О'Флаэрти стоял за спиной своего агента и тыкал его в спину, чтобы тот набавил еще. Я его видел. О'Флаэрти был намерен во что бы то ни стало купить этого жеребчика. Возможно, в первую очередь затем, чтобы насолить Донавану. Состязаться с человеком, который действует под влиянием эмоций, бессмысленно, и я отступил.

— А если он в самом деле выиграет дерби?

— На одних только Британских островах каждый год рождается около десяти тысяч чистокровных жеребят. А есть еще Франция и Америка. Через два года один из этих десяти тысяч выиграет дерби. Велик ли шанс, что дерби выиграет именно этот?

— Ты так спокоен...

— Нет, — честно признался я. — Я разбит и подавлен.

Мы приехали домой, и я отправил факс Люку: «К сожалению, вынужден был остановиться на восьмистах сорока тысячах фунтов за вычетом налогов. Жеребчик Хенсель достался смертельному врагу Донавана Мику О'Флаэрти за восемьсот шестьдесят шесть тысяч двести пятьдесят. Донаван разъярен. Если хотите, можете меня уволить. С уважением. Вильям».

Через час пришел ответ: «Если этот жеребчик выиграет дерби, считайте, что вы должны мне десять миллионов фунтов. В противном случае вы остаетесь в прежней должности. Передайте привет Касси».

— Ну и слава богу, — сказала Касси. — Пошли в постель!

Через два дня, заполненных работой, я отвез Касси на работу и поехал на юго-запад, в Беркшир, чтобы утром навестить двух живших там тренеров Люка, а после обеда заехать в Ньюбери, где участвовали в скачках три их лошади. И там, на скачках, я снова встретил Анджело.

На этот раз он заметил меня прежде, чем я успел скрыться. Ринулся ко мне прямо через газон, схватил меня за грудки и заявил, что система не работает.

— Ты мне загнал фальшивку! Ты об этом еще пожалеешь!

Он быстро огляделся, словно надеялся, что мы вдруг окажемся в пустыне, но мы стояли на бетонной площадке, где было полно народа, так что Анджело пришлось подавить свое очевидное желание убить меня прямо здесь и сейчас. Я подумал, что он сделался крепче на вид. Исчезли бледность и одутловатость; последствия долгого заключения уступили место здоровому загару и сильным мышцам, отчего его сходство с быком только усилилось. Черные глаза, как всегда, холодные. Я смотрел на вновь проявившуюся в нем злобу, и все это мне очень не нравилось.

Я снял его руку со своего лацкана.

— С системой все в порядке, — сказал я. — Я не виноват, что вы претесь напролом, точно стадо слонов.

В его голосе вновь зазвучал знакомый басовитый рык:

— Если я завтра опять проиграю на один к пяти, я буду точно знать, что ты меня надул! И я тебя найду! Обещаю!

Он резко развернулся и зашагал прочь, к ларькам букмекеров. Через некоторое время я пошел и разыскал среди букмекеров Тэффа.

— Что там слышно про Анджело Гилберта?

Он взглянул на меня с высоты своего трона, сооруженного из перевернутого ящика из-под пива.

— Он спятил.

— Вы по-прежнему принимаете у него ставки только под низкий процент?

— Слушайте, мистер Дерри, мне сейчас трепаться некогда, я занят. Вокруг него и в самом деле толпились клиенты, жаждущие сделать ставки. Если вам и в самом деле охота это знать, поставьте мне пинту пивка после последней скачки.

— Ладно, — сказал я, — заметано.

И вечером мы с ним пошли в переполненный бар, и он, перекрикивая шум толпы, поведал мне удивительные новости:

— У этого Анджело точно не все дома. Он выиграл хорошие деньги в Йорке, как я вам уже рассказывал, и еще кучу денег в Донкастере, зато еще до Йорка он здорово продулся в Эпсоме, а в тот понедельник простился с целым состоянием в Гудвуде, а сегодня поставил на двух лошадей, которые пришли в самом хвосте. Старик Лансер — он работает на Джо Гликштейна — Честный Джо, слышали, может? Он держит ларьки на всех ипподромах.

Я кивнул.

— Так вот. Старик Лансер поимел сегодня с этого Анджело тысячу наличными. Тот ставил на Покет Хэнд-бука, а тот не пришел бы первым, даже если бы стартовал вчера. В смысле, у этого мужика точно шариков не хватает.

Если он играет по системе Лайэма О'Рорке, то я педераст!

Я смотрел, как он пьет свое пиво, и был в отчаянии. Этот кретин Анджело не может получить удовлетворительных результатов! Наверняка он отвечает на некоторые вопросы наугад, вместо того чтобы искать их в каталогах.

Ленится выполнять тяжелую работу и думает, что компьютер все за него сделает! Но ведь компьютер не может дать совет, не может объяснить, что, если дать пару неверных ответов, это нарушит весь тонко рассчитанный баланс и исказит конечный результат! Анджело — дурак, болван, тупица! А ведь он решит, что это моя вина.

— Говорят, его папаше это надоело, — сказал Тэфф.

— Кому-кому?

— Папаше этого Анджело. Старому Гарри Гилберту. Говорят, он содержал залы для игры в лото и неплохо зарабатывал, пока его не прихватило.

— Как это — прихватило?

Тэфф поднял загорелое, обветренное, морщинистое лицо от своей кружки.

— Артритом, я думаю. Во всяком случае, ходить он почти не может. Он иногда бывает на скачках и ездит в инвалидной коляске, а денежки-то его.

Только тут меня осенило: я вспомнил, как на той неделе в Донкастере Анджело сунул программку какому-то старику в коляске. Так это был его отец!

Все такой же снисходительный, все так же поддерживает своего великовозрастного сынка, все так же платит за него... Я поблагодарил Тэффа за информацию.

— А что тебе до этого Анджело? — спросил он.

— Они когда-то давно не ладили с моим братом.

Он покивал, глянул на часы, залпом дохлебал свое пиво, сказал, что оставил секретаря выдавать дневные выигрыши и что предпочел бы проследить за этим делом лично.

— Удачный был денек, — весело сказал он, — оба фаворита сошли с дистанции!

Я поехал домой, забрав по пути Касси, которая ждала меня в больнице после очередного осмотра.

— Гипс снимут только на той неделе! — пожаловалась она. — Я просила снять его сейчас, а они не хотят!

Рука под гипсом к тому времени отчаянно чесалась, надпись «Берегись тигров!» почти стерлась, Касси настаивала, что чувствует, как рука совершенно срослась, и считала себя уже здоровой.

Мы снова ездили на торги. Мне уже казалось, что я провел всю жизнь около аукционного круга, а у Люка теперь появилось двадцать восемь жеребят, которых он еще не видел. Я подписал чеков от его имени почти на два миллиона фунтов, и эти чеки уже начинали мне сниться по ночам. Теперь оставалось только утро субботы, и ничего особенного не ожидалось, если верить каталогу — ярмарка доживала последние часы после недели бурных торгов. Я, по своему обыкновению, приехал на торги очень рано и без долгих раздумий купил по дешевке первый лот этого дня: неопределенного вида темно-гнедого жеребчика, чья родословная выглядела куда более многообещающей, чем его журавлиные ноги. Кто бы в то туманное осеннее утро мог предвидеть, что это и есть принц, который станет родоначальником династии! А ведь в конце концов так оно и вышло. Но когда я выписывал чек и отсылал жеребенка через дорогу, в конюшню Морта, голова у меня была занята совсем не им, а разговором, который состоялся у нас с Джонатаном накануне вечером.

— Я хочу поговорить с отцом Анджело, — сказал я. — Ты не помнишь, где он живет?

— Помню, конечно! В Уэлин-Гарден-Сити. Погоди минутку, сейчас найду точный адрес.

Пауза.

— Вот, пиши. Пембертон-Клоз, дом семнадцать. Хотя, конечно, он мог и переехать. И не забудь, Вильям, что он будет совсем не рад тебя видеть. Я слышал, что после того, как Анджело посадили в тюрьму, он грозился мне всячески отомстить. Только я скоро уехал, и он так и не собрался перейти от слов к делу.

— Похоже, Анджело живет на его деньги, — сказал я.

— Вполне вероятно.

— Анджело перевернул вверх дном всю эту систему. Он проиграл кучу отцовских денег, а обвиняет во всем меня. Похоже, грядет новое извержение вулкана, и вся лава опять полетит в мою сторону.

— Вот зараза!

— Это уж точно. Слушай, а как избавиться от чудовища, которое уходить не желает? Нет, не надо, не отвечай. Все, что мне приходит в голову, это упечь Анджело в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. И тогда мне придется устроить это так, чтобы он не знал, кто это сделал. И вообще, честно ли это?

— Устроить провокацию? Заставить его совершить преступление?

— Ну, примерно так.

— Нет, это все-таки нечестно.

— Вот я и боялся, что ты так подумаешь.

— Понимаешь, для того, чтобы его действительно засадили на всю оставшуюся жизнь, надо, чтобы он совершил как минимум убийство. А иначе со временем его снова выпустят, и он окажется на свободе и еще злее прежнего.

А не будешь же ты подсовывать ему живого человека?

— М-да, — сказал я, — пожалуй, это и впрямь невозможно. Значит, выход остается один: сделать так, чтобы Анджело разбогател. Так что надо попробовать уговорить его папеньку, чтобы он ему в этом помог.

— Его папенька — старый змей, не забывай об этом.

— Его папенька сидит в инвалидной коляске.

— Да ну? — Джонатан, похоже, удивился. — Ну, все равно. У змей ведь тоже ног нет...

Я рассчитал, что днем в субботу Анджело все еще будет болтаться среди букмекеров на ипподроме в Нью-бери, а его отец, возможно, останется дома, поэтому после обеда я поехал в Уэлин-Гарден-Сити, оставив Касси бродить по дому с метелкой и непривычно домашним видом.

В доме номер семнадцать на Пембертон-Клоз жил теперь не Гарри Гилберт, а торговец скотом, его разговорчивая жена и четверо детишек, которые носились по саду на роликовых коньках.

— Гарри Гилберт? — спросила женщина, держа в руках корзинку с увядшими розами. — Он из-за своей болезни не мог пользоваться лестницами. Он себе выстроил коттедж с пандусами.

— А где, вы не знаете?

— Как же не знаю? Рядом с полем для гольфа. Он ведь очень любил играть в гольф, бедняга. А теперь сидит у окошка и смотрит, как играют другие. Мы ему часто машем рукой, когда играем.

— У него артрит? — спросил я.

— Господи, что вы! Нет, конечно, — она сделала сочувственную гримаску. — У него рассеянный склероз. Он им давно болел. Мы видели, как ему с каждым годом становится все хуже. Мы сами жили за четыре дома отсюда, но нам всегда очень нравился этот дом. Поэтому, когда он стал его продавать, мы его купили.

— А вы не подскажете, как его найти?

— Конечно! — Она выдала мне точные и краткие указания. — Только ни в коем случае не говорите с ним о его сыне.

— Сыне? — переспросил я.

— Ну да. Его единственный сын сидит в тюрьме за убийство. Это был такой удар для бедного старика! Так что не говорите о сыне, это его расстраивает.

— Спасибо, что предупредили, — сказал я. Она кивнула, улыбнулась от чистого, незамутненного сердца и снова принялась расчищать свой славный садик. «Да пребудет с тобою милосердие божие во все дни твои, и пусть не тревожат тебя чудища, не желающие уходить», — легкомысленно подумал я. Я оставил добродетель, и отправился на поиски грешника, и нашел его. Он и в самом деле сидел в своей коляске у большого окна-эркера и смотрел на игроков в гольф.

Широкую двустворчатую дверь большого, все еще выглядящего новостройкой одноэтажного дома отворил мне человек, на первый взгляд так похожий на Анджело, что я поначалу испугался, что Анджело все же не поехал на скачки; но потом увидел, что схожи они лишь общим типом лица: оливковая кожа, седеющие волосы, темные, недружелюбные глаза, склонность к полноте...

— Эдди! — окликнули из комнаты. — Кто там? Входите!

Голос был такой же низкий и хриплый, как у Анджело, так что слова звучали отчасти неразборчиво. Я прошел через холл, отделанный полированным деревом, прошел через пышно обставленную гостиную и, лишь оказавшись в шести футах от Гарри Гилберта, остановился и сказал, что я — Вильям Дерри.

Я почти физически ощутил повисшее в комнате напряжение. Стоявший у меня за спиной Эдди шумно выдохнул воздух. Старческая версия лица Анджело, смотревшая на меня снизу вверх из коляски, окаменела от сильного, но непонятного мне чувства, которое я истолковал как гнев и негодование, хотя, возможно, я был не прав. У Гарри Гилберта были редеющие седые волосы и седые усы. Он был грузен и носил обычный серый костюм-тройку. Только по рукам, расслабленно лежавшим на подлокотниках, было заметно, что он болен, и то лишь тогда, когда он пытался пошевелить ими. Все в его облике, от начищенных ботинок до ровного пробора на голове, показывало, что он не смирился с болезнью и являет миру несокрушимый фасад, чтобы все знали, что дух его не сломлен.

— Вам не будут рады в моем доме, — сказал он.

— Если бы ваш сын перестал мне угрожать, я бы сюда не явился.

— Он говорит, что вы обманули нас, как и ваш брат.

— Не правда.

— Система не работает.

— У Лайэма О'Рорке она работала, — возразил я. — Потому что Лайэм О'Рорке был спокойным, изворотливым, осторожным и хорошим математиком.

Свойственно ли Анджело хоть одно из этих качеств?

Он холодно взглянул на меня.

— Система должна работать для всех одинаково!

— Одна и та же лошадь по-разному скачет под разными жокеями.

— Это другое дело.

— Машины тоже у одних водителей работают как часы, а у других ломаются. Неуклюжесть всегда разрушительна. Анджело погубил всю систему. Неудивительно, что она не приносит результатов.

— Система не правильная! — упрямо повторил он.

— Ну, возможно, она немного устарела... — медленно произнес я. Однако у Теда Питтса-то она работает как миленькая. Но ведь Тед Питтс тоже спокойный и осторожный математик...

Однако, похоже, я начал производить впечатление на Гарри Гилберта. Он сказал с легкой ноткой сомнения в голосе:

— Но ведь она не могла измениться с годами. С чего бы вдруг?

— Не знаю. А почему бы нет? Может быть, появилось достаточно много факторов, которые Лайэм О'Рорке не брал в расчет просто потому, что в его время их не существовало.

Он погрузился в уныние и мрачность.

— А если Анджело работал с программами слишком поспешно, — продолжал я, — если он опускал некоторые вопросы или отвечал на них неточно, тогда общий ответ будет неверным. А ведь он получил несколько верных ответов. Мне рассказывали, что в Йорке вы выиграли кучу денег. И на Сент-Леджере вы могли бы выиграть больше, если бы Анджело не вспугнул букмекеров своим хвастовством.

— Я вас не понимаю.

Я осознал, что невнятность и некая заторможенность речи были следствием болезни. Ему трудно было говорить, но глаза его светились холодной настороженностью, которая показывала, что мозги у него в порядке.

— Анджело сказал всем букмекерам в Йорке, что обдерет их как липку, потому что он владеет системой Лайэма О'Рорке.

Гарри Гилберт прикрыл глаза. Лицо его осталось неподвижным.

— Ну и что? — воинственно заявил Эдди. — Всегда надо с самого начала показать людям, кто здесь хозяин.

— Эдди, — сказал Гарри Гилберт, — ты дураком родился, дураком и помрешь. — Он медленно открыл глаза. — Это меняет дело.

— На Сент-Леджере он ставил на победителя, но ему дали только один к одному. А обычно дают пять к одному.

Гарри Гилберт ни за что на свете меня бы не поблагодарил, даже если бы я дал ему совет, который спас бы ему жизнь, даже если бы я помог ему заработать состояние, даже если бы я спас его драгоценного сыночка от тюрьмы.

Однако то, что я сказал, его проняло. Он был слишком большим реалистом и слишком опытным бизнесменом, чтоб не обратить внимания на такое. Анджело был дураком в слишком многих отношениях, и это делало его только опаснее.

— И чего вы от меня хотите? — спросил он.

— Я хочу, чтобы вы сказали вашему сыну, что, если он еще раз вздумает напасть на меня, или на кого-то из моих близких, или на мою собственность, он и глазом не успеет моргнуть, как снова окажется за решеткой. Я хочу, чтобы вы заставили его работать с системой тщательно и скрупулезно, так, чтобы он выигрывал. Я хочу, чтобы вы предупредили его, что система гарантирует выигрыш в одном случае из трех, а отнюдь не каждый раз. Система будет действовать, только если подходить к ней с умом и старанием, а не брать наскоком.

Он смотрел на меня без всякого выражения.

— Нельзя представить себе два более несхожих характера, чем у Анджело и Лайэма О'Рорке, — сказал я. — Я хочу, чтобы вы объяснили ему это.

Хотя вряд ли из всего этого что-то выйдет, подумал я. Физическая слабость Гарри Гилберта прогрессирует, хоть он это и скрывает, и, вероятнее всего, его шаткий контроль над Анджело продержится только до тех пор, пока Анджело нуждается в деньгах.

По телу Гилберта прошла дрожь, но на лице ничего не отразилось. И он с какой-то подавленной яростью сказал:

— Это все из-за вашего брата!

И я осознал, насколько бесполезен мой визит. В конце концов, Гарри Гилберт — всего лишь старик, который, как и его сын, слепо цепляется за старую идею фикс. Даже если Гарри Гилберт и был когда-то разумным человеком, сейчас он таковым уже не является. И все же я сделал еще одну попытку.

Я сказал:

— Если бы вы тогда заплатили миссис О'Рорке, если бы вы купили у нее систему Лайэма, как договаривались, вы владели бы ею по праву и могли бы с тех самых пор извлекать из нее прибыль. Ведь мой брат позаботился о том, чтобы вы ее не получили, именно потому, что вы отказались заплатить миссис О'Рорке.

— Она была уже старуха, — холодно ответил он.

Я изумленно уставился на него.

— Вы хотите сказать, что возраст был достаточной причиной, чтобы ей не заплатить?

Он не ответил.

— Послушайте, — сказал я, — если я угоню у вас машину, неужели меня оправдают на том основании, что вы слишком больны, чтобы водить ее?

— Трепач, — сказал Гилберт. — Ничтожество.

— Лох! — подтвердил Эдди.

— Эдди, — устало сказал Гилберт, — ты умеешь возить коляску и готовить обед. Больше ты ни на что не годишься, так что заткнись.

Эдди взглянул на него наполовину вызывающе, наполовину испуганно. Я понял, что он обязан Гарри Гилберту куском хлеба и крышей над головой, что в большом и жестоком мире пособнику убийцы не так-то просто найти тепленькое место и что он боится потерять свою работу при Гилберте. Я сказал Гарри Гилберту:

— Почему бы вам не сделать то, что вы когда-то собирались сделать?

Купили бы Анджело букмекерскую контору, и пусть система играет за него.

Мне ответили новым неподвижным взглядом. Потом Гилберт сказал:

— В бизнесе тоже талант нужен. У меня он есть. Но он есть не у всякого.

Я кивнул. Вряд ли он мог бы заставить себя сказать что-то еще. И уж, конечно, я — последний человек, кому он признается, что под руководством Анджело любое предприятие прогорит за пару недель.

— Держите своего сына подальше от меня, — сказал я. — Добывая эти программы, я сделал для вас больше, чем вы заслуживаете. Вы не имеете права владеть ими. Вы не имеете права требовать, чтобы эта система в пять минут сделала вас миллионерами. Вы не имеете права предъявлять мне претензии за то, что она этого не выполнила. Предупредите Анджело. Я могу быть не менее жесток, чем он. Так что, ради вас и ради него самого, сделайте так, чтобы он ко мне больше не являлся.

А потом развернулся и пошел прочь, не ожидая какого бы то ни было ответа. Я не спеша прошел через гостиную и вышел в холл. Позади меня послышались шаги по паркету. Эдди.

Я не обернулся. Он догнал меня, когда я отворил дверь и вышел на улицу, и остановил меня, взяв за рукав. Он воровато оглянулся через плечо, туда, где его дядюшка молча сидел в великолепном эркере, — видимо, знал, что старик его не одобрит. Но, увидев, что Гарри смотрит на поле для гольфа, он ухмыльнулся мне мерзкой самодовольной улыбочкой.

— Лох! — сказал он вполголоса. — Анджело не понравится, что ты сюда приходил!

— Беда какая! — Я стряхнул его руку со своей.

Он снова ухмыльнулся со смешанным коварством, злобой и торжеством и полушепотом произнес:

— Анджело купил пистолет!

### Глава 18

— Ты что такой задумчивый? — спросила у меня Касси.

— Неспокойно мне.

Мы, как обычно, сидели за столом в ресторанчике Банана. Банан неслышно расхаживал по залу в своих стоптанных туфлях, никуда не торопясь, но тем не менее успевая обслужить всех. В намеренно созданном интимном полумраке поблескивали широкие листья растений, стаканы и столовые приборы сверкали в сиянии свечей, а в темноте потихоньку росла плесень.

— Это на тебя не похоже, — сказала Касси. Я улыбнулся ее худенькой, загорелой, простодушной мордочке и сказал, что мне больше всего не хочется, чтобы Анджело нанес нам ответный визит.

— А ты что, действительно думаешь, что он придет?

— Не знаю.

— Новых соломенных куколок нам не достать, — сказала Касси. — Сейчас уже поздно, приличной соломы не найти.

Ее рука в гипсе неуклюже лежала на столе. Я коснулся пальцев, торчащих из гипса.

— Послушай, ты не согласилась бы на время расстаться со мной?

— Нет.

— А предположим, я скажу, что устал от тебя?

— Это не правда.

— Ты уверена?

— Абсолютно! — сказала она с довольным видом. — А потом, на время — это на сколько?

Я отхлебнул вина. А черт его знает, на сколько!

— Ну, пока я не улажу дела с Анджело, — сказал я. — И не спрашивай меня, когда это будет, потому что я не знаю. Но, наверно, первое, что надо сделать, — это убедить Люка, что ему необходим компьютер здесь, в Британии.

— А это будет трудно?

— Возможно, да. У него есть компьютер в Калифорнии... он может сказать, что еще один будет лишним.

— А зачем тебе? Для тех программ?

Я кивнул.

— Я думаю, — сказал я, — что надо попробовать его у кого-нибудь одолжить. Или попроситься к кому-нибудь поработать. Я хочу выяснить, как система О'Рорке определяет победителей и что Анджело делает не так. Может быть, если я смогу указать ему на ошибку, он успокоится.

— А мы-то думали, что достаточно будет отдать ему кассеты...

— Ну, что ж поделаешь.

— Прямо репей какой-то, — сказала Касси. — Уже думаешь, что избавился от него, — а он снова тут как тут.

«Да, — подумал я, — только репей не станет ходить с пистолетом».

Банан с благоговейным видом принес на соседний столик суфле, в честь которого он получил свое имя — ароматное, с золотистой корочкой и сверкающими воздушными пиками. Старая корова, из чьих рук вышло это произведение искусства, должно быть, по-прежнему работала по правилам; Банан, присоединившийся к нам за кофе, мрачно сообщил об этом.

— Целый час морковку чистила! А машине этой работы на десять секунд!

Но она говорит, что машина — вещь опасная и за работу с машиной я должен приплачивать ей отдельно!

Отросшая борода Банана оказалась курчавой, что было совершенно неожиданно, если принять во внимание, что волосы на голове у него были прямые.

Впрочем, на мой взгляд, это вполне соответствовало двойственности его натуры.

— С исторической точки зрения, — сказал он, — попытка умиротворить тирана неразумна.

— Это в смысле старую корову?

— Нет, Анджело.

— А что ты предлагаешь? — спросил я. — Полномасштабные боевые действия?

— Нет. Это имеет смысл, только если ты уверен в победе. С исторической точки зрения полномасштабные боевые действия — это всегда лотерея.

— Старая корова может уволиться, — улыбаясь, заметила Касси.

Банан кивнул.

— Тираны всегда с каждым разом требуют все больше и больше. На будущий год она наверняка захочет мотоцикл.

— Послушай, ты случайно не знаешь человека, у которого есть компьютер, в который можно загрузить любой язык? — спросил я.

— Турецкий, индо-китайский и все такое?

— Ну да. А также тарабарский, волапюк, жаргонный и абракадабру.

— Обратись к социологам.

Но вместо этого я на следующее утро позвонил Теду Питтсу. Но застал только Джейн.

— Теда нет, — сказала она. — Он, увы, все еще в Швейцарии. Могу я чем-нибудь помочь?

Я объяснил, что мне нужно у кого-то одолжить хороший компьютер, чтобы проверить программы, и Джейн с сожалением сказала, что компьютер Теда она мне одолжить не сможет, тем более сейчас, когда его нет дома: она знает, что он работает над специальной программой для занятий со студентами, и, если кто-то сейчас залезет в компьютер, вся работа может пропасть.

— Да, тогда не стоит, — согласился я. — А вы не знаете, у кого еще есть компьютер, которым я мог бы воспользоваться?

Она поразмыслила.

— Ну, есть еще Рут, — сказала она с сомнением в голосе. — Рут Квигли.

— А кто это?

— Бывшая ученица Теда. На самом деле он говорит, что сейчас она уже знает столько же, сколько и он. Когда она приходит и они начинают разговаривать, я ни слова не понимаю. Словно марсиан слушаешь.

— А у нее есть свой компьютер?

— У нее все есть, — без зависти ответила Джейн. — Из богатой семьи. Единственный ребенок. Что ни захочет, все ее. И золотая голова вдобавок. Вроде даже как нечестно, да?

— Небось еще и красавица?

— Ну... — Джейн призадумалась. — Недурна. На самом деле не знаю.

Когда общаешься с Рут, таких вещей просто не замечаешь.

— Ну, и где же мне ее найти?

— В Кембридже. Я потому про нее и подумала, что она живет по дороге к вам. Она пишет программы для обучающих машин. Хотите, я ей позвоню? Когда вы к ней собираетесь?

Я сказал «сегодня», через полчаса получил адрес и отправился в путь, разыскивать квартиру в современном многоэтажном здании на окраине города.

Рут Квигли оказалась очень юной — я прикинул, что ей едва за двадцать. И еще я понял, что имела в виду Джейн, когда говорила, что ее облика не замечаешь: в первую очередь поражал ее стремительный ум. У нее были светлые глаза, темно-русые курчавые волосы, тонкая стройная шея, но заметнее всего была эта манера нетерпеливо вздергивать голову и говорить скороговоркой, словно Рут раздражало, что язык не поспевает достаточно быстро выражать ее мысли.

— Да. Входите. Кассеты принесли? — Она не тратила драгоценного времени на пустые изъявления вежливости. — Сюда. Джейн говорила, это старый «Бейсик» для «Грэнтли». Язык у вас с собой? Сами загрузите или давайте я?

— Я бы предпочел...

— Ну, давайте. На какой стороне?

— Э-э... первая программа на первой стороне.

— Верно. Проходите.

Двигалась Рут с той же стремительностью. Не успел я и шагу ступить, как она пронеслась по короткому коридорчику и скрылась за дверью. «Должно быть, ей все время кажется, что мир невыносимо медлителен», — подумал я.

Комната, куда я вошел вслед за ней, вероятно, изначально задумывалась как спальня, но тедерь в ней не было ничего похожего на спальню. На полу лежал мягкий, глушивший шаги зеленый палас, чем-то похожий на звериную шкуру, ряд сильных ламп, поднимающихся жалюзи на окнах, матово-белые стены и на столах — машины, вроде тех, что я видел у Теда Питтса, только в два раза больше.

— Рабочая комната, — сказала Рут Квигли.

— Э-э... да.

Здесь было прохладнее, чем на улице. Я услышал слабое гудение кондиционера и сказал об этом. Она кивнула, не поднимая глаз от компьютера.

«Бейсик» для «Грэнтли» был уже почти загружен.

— Пыль для компьютера — все равно что песок в шестеренках. Жара, сырость — все делает их капризными. Они ведь все чистокровки...

Программы для скачек. Чистокровные компьютеры. Побеждает совершенство. Затраченные усилия дают преимущество. «Надо же, — подумал я, — уже начинаю думать как она!»

— Я у вас время отнимаю, — сказал я извиняющимся тоном.

— Нет, я с удовольствием. Для Джейн и Теда я все что угодно. Они это знают. Каталоги у вас с собой? Они понадобятся. Программы простые, но ответы должны быть точные. С большинством учебных программ то же самое. Мне иногда надоедает. Большой выбор ответов. Ребенок тратит полчаса на то, чтобы найти верный, и я вознаграждаю его фразой вроде: «Верно. Ты молодец!»

Хотя на самом деле ничего особенного. Но говорят, что нужно поощрение. А вы как думаете?

— Это одаренные дети?

Она метнула на меня стремительный взгляд.

— Все дети одаренные. Некоторые больше других. Их нужно учить как можно лучше. А их не учат. Учителя ревнивы, вы знаете?

— Мой брат всегда говорил, как здорово, когда в классе есть очень способный мальчик.

— Он великодушен. Как Тед. Ну вот, работайте. Я буду заходить, вы не обращайте внимания. Я работаю над сортировкой списка строк-массивов. Они говорят, что у них это занимает восемнадцать минут, представляете? Я это сделала за пять секунд, но только с одномерными. А мне нужны двухмерные, чтобы не путаться в данных. Я засовываю программы на машинном языке в память с «Бейсика», а потом перевожу машинный код в символы Ассемблера. Я вам не надоела?

— Нет, — сказал я. — Только я ни слова не понимаю.

— Извините. Забыла, что вы не такой, как Тед. Ну, давайте.

Я принес с собой в «дипломате» кассеты с программами, каталоги скаковых лошадей, несколько племенных книг, свежие номера хорошей газеты по конному спорту и, чувствуя себя необычайно медлительным, с точки зрения Рут Квигли, принялся за работу. Мне надо было определить, каких лошадей система Лайэма О'Рорке назовет возможными победителями и какие действительно пересекли финишную прямую первыми. Мне еще пригодился бы список лошадей, на которых ставил Анджело, но я решил, что это я узнаю завтра у Тэффа и Лансера; вот тогда и выясню, где Анджело промахнулся. «Название файла?»

«cload „donca“», — напечатал я и нажал клавишу «enter». На экране замигали звездочки. Я дождался, пока загорится «Готово», снова нажал «enter» и был вознагражден. «Какая из скачек в Донкастере?» «СентЛеджер», — напечатал я. "Донкастер: Сент-Леджер. Введите кличку лошади и нажмите «enter».

«Дженотти», — напечатал я и нажал «enter». "Донкастер: СентЛеджер.

Дженотти.

Отвечайте на вопросы «Да» или «Нет» или вводите цифру, потом нажимайте «enter». Выигрывала ли лошадь скачку в двухлетнем возрасте?" «Да», напечатал я.

«Сколько дней прошло с тех пор, как лошадь в последний раз участвовала в скачках?»

Я заглянул в ежедневную газету — там такие сведения всегда приводятся, — и напечатал "23.

«Выигрывала ли лошадь на дистанции одна миля шесть фарлонгов?» «Нет».

«Участвовала ли лошадь в скачках на одну милю шесть фарлонгов?»

«Нет».

«Какова самая длинная дистанция, на которой выигрывала лошадь (в фарлонгах)?» «12».

«Участвовала ли лошадь в гладких скачках?» «Нет».

«Введите сумму призов, которые лошадь выиграла в этом сезоне».

Я заглянул в каталог и впечатал сумму призов Дженотти, довольно большую, но не ошеломляющую.

«Выигрывали ли эту дистанцию потомки отца лошади?»

Я заглянул в каталоги — на это времени потребовалось значительно больше — и ответил «Да».

«Потомки матери?» «Да».

«Шансы лошади оцениваются как двадцать к одному или ниже?» «Да».

«Случалось ли жокею выигрывать на классических дистанциях?» «Да».

«Случалось ли тренеру выигрывать на классических дистанциях?» «Да».

«Другие лошади?» «Да».

Я снова вернулся к началу и повторил ту же операцию для каждой лошади, которая участвовала в скачке. Вопросы не всегда были одни и те же: если ответы были другие, вопросы иногда менялись. О некоторых лошадях задавали гораздо больше вопросов, чем о других. Мне понадобилось не меньше часа, чтобы отыскать ответы на все вопросы, и я подумал, что, если когда-нибудь займусь этим делом всерьез, надо будет сделать более удобные таблицы, чем те, которые имеются в каталогах. Когда я наконец ответил «Нет» на вопрос «Другие лошади?», то получил ответ, который не оставлял сомнений в гениальности Лайэма О'Рорке.

Список возглавлял Дженотти. На втором месте оказался аутсайдер, на третьем — лошадь, которая вырвалась вперед в самом начале. Именно в этом порядке они и пришли к финишу. Я не верил своим глазам.

— Что, что-то не так? — внезапно спросила Рут. — У вас такой вид озадаченный...

— Нет-нет, все верно...

— Да, это настораживает! — Рут улыбнулась. — Если я сразу получаю ожидаемый результат, я проверяю, проверяю и проверяю. Почивать на лаврах не годится. Кофе хотите?

Я согласился, и она сварила кофе с той же быстротой, с какой делала все остальное.

— Сколько вам лет? — спросил я.

— Двадцать один, а что?

— А я думал, что вы закончили университет.

— Я защитилась в двадцать лет и один месяц. А что такого? Хотя, конечно, пришлось пробиваться. В наше время все такие медлительные... Сорок лет назад бывало, что люди защищались и в девятнадцать, и даже раньше. А теперь все помешались на календарном возрасте. К чему? Зачем ставить людям палки в колеса? Жизнь и так ужасно короткая. В двадцать лет шесть месяцев сдала на магистра. Училась одновременно на двух факультетах. Никто не знал.

Я не распространялась. Теперь вот докторскую пишу. Вам не скучно?

— Нет, — искренне ответил я.

Она улыбнулась, словно летнее солнышко. Улыбка мелькнула и исчезла.

— Папа говорит, я зануда.

— На самом деле он так не думает.

— Он хирург, — сказала она так, словно это все объясняло. — И мама тоже. Оба страдают комплексом вины. Надо отдавать людям больше, чем ты получаешь, и все такое. И ничего не могут с этим поделать.

— А вы?

— Пока не знаю. Я и отдавать-то особо не могу. Я ведь не могу получить работу, для которой гожусь. Они смотрят на то, сколько мне лет, и по этому судят. Просто убийственно! При чем здесь возраст? Они дадут мне эту работу в тридцать, хотя я куда лучше могу ее делать сейчас. Поэты и математики лучше всего работают до двадцати пяти. И что им остается?

— Работать самому, — сказал я.

— Господи! Вы понимаете? Вы зря тратите время, занимайтесь вашими программами. Не надо мне говорить, что делать. Я состою в научноисследовательском обществе. И что я ищу? Что надо искать? Где неведомое, непознанное? В чем вопрос?

Я беспомощно покачал головой.

— Остается ждать, пока вам на голову свалится яблоко.

— Да, верно. Мне не хватает созерцательности. Сидеть под яблоней воображаемой яблоней... Я пробовала. Да вы работайте, работайте.

Я философски загрузил «Йорк», просмотрел все три скачки, которые были в программе, и обнаружил, что в трех из них выиграли те лошади, которые набрали больше всего очков. «Три верных ответа из четырех скачек! — подумал я. — Невероятно!»

С ощущением какой-то нереальности я загрузил «Эпсом» и принялся кропотливо проверять все четыре скачки, для которых были программы. И на этот раз ни одного победителя не вычислил. Слегка нахмурившись, я набрал «newbu»

— "Ньюбери" и после длительных трудов обнаружил, что все шансы были на стороне абсолютно безнадежного Самоучителя, на которого и ставил Анджело.

Самоучитель, который финишировал в самом хвосте на последнем издыхании, красовался в самом верху таблицы, причем с большим отрывом.

Я с недоумением проглядел остальной список. Лошадь, которая на самом деле выиграла скачку, стояла второй с конца, и шансы ее были самые незначительные.

— В чем дело? — спросила Рут Квигли. Она сидела за своей машиной и даже не смотрела в мою сторону.

— Часть системы взбесилась.

— В самом деле?

Я загрузил «goodw» и проверил еще пять скачек. И тут больше всего шансов набрали лошади, которые на самом деле пришли в лучшем случае вторыми.

— Есть не хотите? — спросила Рут. — Уже полчетвертого. Сандвичей хотите?

Я поблагодарил и вместе с ней отправился на маленькую кухоньку. Там я с интересом обнаружил, что, несмотря на все свое проворство, помидоры она режет довольно медленно и неумело. Через некоторое время (для нее — довольно длительное) она соорудила две аппетитные башни из сыра, салата, помидоров и соленой говядины. Они угрожающе возвышались на тарелке, и есть их надо было, держа в обеих руках.

— Всему существует логическое объяснение, — сказала Рут, глядя на мое отрешенное лицо. — Человеческая логика несовершенна. Математическая логика безупречна.

— Угу, — сказал я. — Тед показывал мне, как легко добавить или убрать пароль.

— И что?

— Тогда, наверно, совсем нетрудно убрать или изменить и еще что-нибудь?

— Если только это не записано в ROM. Тогда трудно.

— В чем-чем?

— В памяти, предназначенной только для чтения. Извините.

— Он показывал мне, как просматривать программы.

— Значит, это была RAM, память свободного доступа. Ее можно менять как угодно. Детские игрушки.

Мы доели сандвичи и вернулись к компьютерам. Я загрузил файл «newbu», выбрал ту скачку, в которой участвовал Самоучитель, и принялся просматривать программу строка за строкой.

«list 1200-1240» — напечатал я и принялся размышлять перед экраном, заполненным буквами, цифрами и символами, ища корень проблемы.

"1200 «print 'Введите сумму призов, которые лошадь выиграла в этом сезоне' 1210 INPUT < 1000 W: IF W THEN T=T+20 1220 IF W <1000 THEN T=T: IF W<5000 T=T 1230 IF W <1000 THEN T=T: IF <5000 W<5000 HEN T=T 1240 GOSUB 6000».

Даже на мой непросвещенный взгляд, все это была чушь собачья. Лайэм О'Рорке не мог этого придумать, Питер Кейтли не мог этого написать, Тед Питтс не мог этим пользоваться. Говоря простым языком, это означало, что, если сумма призов, выигранных лошадью в этом сезоне, не превышает тысячу фунтов, ее шансы увеличиваются на двадцать, а если выигрыш составляет больше тысячи, причем намного больше, шансы не увеличиваются вовсе. Поэтому-то наименее удачливые лошади получают самую высокую оценку. Вся система оценки переворачивается вверх ногами, и ответ, разумеется, выходит неверный.

Похолодев от своей догадки, я загрузил файл «EPSOM» и принялся проглядывать все четыре скачки, в которых Анджело проиграл. В двух случаях оценка призов была изменена.

Попробовал Гудвуд. В трех из пяти имевшихся в списке скачек — то же самое.

Подавленный свыше всякой меры, я загрузил файлы по Лестеру и Аскоту.

Там через неделю тоже должны были проходить скачки. Впечатал названия всех тамошних скачек и обнаружил, что в программе есть восемь из них, одна в Лестере и семь в Аскоте. Просмотрел по частям каждую из восьми программ и обнаружил, что в четырех из них за огромные суммы призов не добавляется ничего, а за призы меньше тысячи фунтов — по двадцать.

В некоторых программах встречались скачки, про которые я точно знал, что четырнадцать лет назад их не было. Они были устроены уже после смерти Лайэма О'Рорке.

Это уже не была чистая система О'Рорке. Над нею успел потрудиться Тед Питтс. Система обновлялась, расширялась. А здесь она была еще и искажена и фальсифицирована. Пришлось признать тот факт, что Тед Питтс намеренно испортил систему, прежде чем отдать ее мне, — и таким образом отдал меня на расправу Анджело Гилберту.

Я поблагодарил блестящую мисс Квигли за долготерпение и поехал домой, к Касси.

— В чем дело? — немедленно спросила она.

— Проблемы, — устало ответил я.

— То есть?

— Анджело думает, что я его надул. Подсунул ему систему, которая не работает. Слишком часто проигрывает. Ну и вот, это действительно так. Вообще-то она в порядке, но на этих кассетах она изменена. Тед Питтс так потрудился над программами, что любой, кто захочет воспользоваться ими, получит фигу.

Я объяснил ей насчет перевернутых вверх ногами оценок за призы, из-за чего система выдает неверные результаты.

— Может, он и еще что-то переделал. Я этого выяснить не смогу.

Касси выглядела такой же ошеломленной, как и я.

— Ты хочешь сказать, что Тед Питтс сделал это нарочно?!

— Ну разумеется!

Я вспомнил, сколько времени он потратил на то, чтобы «сделать копии», — я ведь целый час сидел и беседовал с Джейн, оставив Теда одного по его собственной просьбе.

— Но зачем? — спросила Касси.

— Не знаю.

— Так ты ему не сказал, зачем тебе эти кассеты?

— Нет.

— Быть может, было бы лучше, если бы ты объяснил, как это важно, задумчиво сказала она.

— А может быть, он бы мне их и вовсе не дал, если бы знал, что у меня в чулане сидит под замком Анджело. В смысле он мог не захотеть, чтобы его втягивали в это дело. И большинство людей на его месте не захотели бы, при таком-то раскладе. А потом, если он такой же, как Джонатан, он бы все равно поменял оценки, просто затем, чтобы не дать Анджело нажиться. Я просто не знаю. Я, например, уверен, что, будь на моем месте Джонатан, он бы снова Анджело надул.

— Ты что, думаешь, Тед Питтс посоветовался с Джонатаном?

Я поразмыслил и покачал головой.

— Да нет, когда я приехал к Питтсам, еще и девяти утра не было. В Калифорнии был где-то час ночи. Даже если бы у Теда Питтса был его номер в чем я сомневаюсь, — вряд ли бы он стал звонить Джонатану посреди ночи... а потом, когда я сказал Джонатану, что отдал Анджело кассеты, он был неподдельно разочарован. Нет, видимо, Тед все же сделал это сам по себе.

— Ну, утешения в этом мало. Я кивнул.

Я подумал о том, как уверенно я заявился накануне в дом Гарри Гилберта. О господи, ну как можно быть таким наивным!

Если я предупрежу Анджело, чтобы он не пользовался программами на следующей неделе, он решит, что я его надул и теперь смертельно боюсь его мести.

Если я его не предупрежу, он скорее всего опять проиграется и укрепится в своей уверенности, что я его надул.

Если я вытяну из Теда Питтса верные ответы и передам их Анджело, он все равно решит, что я нарочно подсунул ему фальшивые программы, из-за которых он уже не раз проигрывал. А Тед Питтс бродит по горам в Швейцарии.

— Послушай, — сказал я Касси, — ты не хотела бы съездить в Австралию на полгодика?

### Глава 19

— Нет, — ответила Джейн Питтс по телефону. — Мне ужасно жаль, но он путешествует и каждую ночь останавливается в другом месте. А часто вообще ночует в палатке. Это очень важно?

— Вопрос жизни и смерти.

— О господи... Я могу чем-нибудь помочь?

— С теми кассетами, которые он для меня переписал, что-то не так. Вы случайно не могли бы одолжить мне его собственные?

— Нет, не могу. Я очень извиняюсь, но я действительно не знаю, где он их хранит, а Тед терпеть не может, когда роются в его кабинете.

Джейн поразмыслила. Она была озадачена, но искренне желала мне помочь.

— Послушайте. Он непременно должен мне позвонить на днях, сказать, когда вернется. Хотите, я ему скажу, чтобы он вам перезвонил?

— Да, пожалуйста! — с жаром ответил я. — Или спросите, где его можно найти, я ему сам перезвоню. Скажите ему, что это действительно срочно. Попросите за меня, ладно? Скажите, что это нужно Джонатану, а не мне.

— Я ему скажу, как только он позвонит, — пообещала она.

— Это нечестно, — заметила Касси, когда я повесил трубку. — Это ведь нужно тебе, а не Джонатану.

— Ну, я не думаю, что Джонатану захочется рыдать на моей могилке...

— Вильям!!!

— Шутка! — поспешно сказал я. — Это шутка.

Однако Касси дрожала.

— Что ты собираешься делать?

— Думать, — ответил я.

Думал я в основном о том, что, чем больше Анджело проиграет, тем больше он разозлится, и что поэтому первым делом надо помешать ему играть.

Вряд ли мне удалось бы убедить Тэффа и остальных букмекеров принимать ставки от такой дойной коровы. Значит, остается источник финансирования — Гарри Гилберт. И что бы такое ему сказать, чтобы Анджело остался без денег и при этом не разъярился бы настолько, чтобы выместить свой гнев на мне?

Я могу сказать ему, что системы Лайэма О'Рорке более не существует.

Что я считал кассеты настоящими, но меня самого надули. Короче, я мог бы рассказать ему какую-нибудь полуправду, но неизвестно, поверит ли он мне и, даже если поверит, сможет ли он сдержать Анджело? Непредсказуемо.

Но на самом деле ничего другого мне не оставалось. Мне не особенно хотелось устраивать так, чтобы Анджело снова угодил за решетку. Четырнадцати лет любому за глаза хватит. Я с самого начала хотел только, чтобы он оставил меня в покое. Я хотел, чтобы он сдался, отступил, смирился... Блажен, кто верует...

За ночь я ничего умного не придумал. Голова у меня была занята более приятными вещами. Статья в «Спортивной жизни», прочитанная за завтраком, после часа, проведенного с лошадьми на Поле, заставила меня пожелать, чтобы Анджело сам разрешил мои проблемы, стукнув по голове кого-нибудь еще. В статье сообщалось, что букмекер Лансер, возвращаясь в пятницу вечером со скачек в Ньюбери, был ограблен на пороге собственного дома. У него украли бумажник, в котором было примерно пятьдесят три фунта. С Лансером все в порядке, полиция никаких следов не обнаружила. Бедный Лансер!

Я вздохнул. Ну, и кого подсунуть Анджело в качестве жертвы? Кроме меня самого, разумеется. Принимая во внимание джентльмена, который имел обыкновение лапать Касси за колени, я старался по возможности отвозить ее на работу сам. И в то утро, забросив ее на работу, я поехал прямиком в Уэлин-Гар-ден-Сити. Перспективы не радовали, но выбора не было. Я надеялся убедить Гарри Гилберта и Анджело, что годы нанесли системе Лайэма О'Рорке непоправимый ущерб, что ее больше не существует, что она накрылась раз и навсегда. Я собирался еще раз сказать им, что в случае любой попытки Анджело применить насилие он тут же окажется за решеткой; заставить их бояться этого...

Я был выше Анджело, а над стариком в коляске я буквально нависал. Я намеревался немного запугать их, убедить в своем физическом превосходстве и, во всяком случае, вселить в них ощущение, что пора отступить. Возможно, это окажет влияние даже на Анджело, хотя он-то наверняка сам с детства умеет запугивать людей.

Эдди отворил дверь и сразу попытался ее захлопнуть, когда увидел, кто к ним пожаловал. Я отпихнул его с дороги.

— Гарри не одет, — опасливо сказал он, хотя непонятно было, кого он боится, меня или Гарри.

— Он меня примет, — сказал я.

— Нет! Это невозможно! — Эдди преградил мне путь к одной из широких дверей, ведущих в холл, и таким образом указал мне, куда идти. Я решительно направился туда. Эдди попытался встать у меня на дороге.

Я отодвинул его, открыл дверь и оказался в коротком коридорчике, который привел меня в большую спальню. Первым делом в глаза бросалось большое окно, тоже выходящее на поле для гольфа. Гарри Гилберт лежал в большой кровати и смотрел в окно. Больной, стареющий, он все же почему-то не казался беззащитным даже в пижаме.

— Я пытался его остановить! — беспомощно вякнул Эдди.

— Забери поднос и выйди, — приказал Гарри Гильберт. Эдди взял с одеяла поднос с едой — видимо, я помешал Гилберту завтракать. — Закрой дверь!

Гилберт дождался, пока Эдди уйдет, и ледяным голосом осведомился:

— Ну?

— Я обнаружил, — начал я самым настойчивым и убедительным тоном, что система Лайэма О'Рорке несет в себе нечто вроде вируса. Она опаснее чумы. У всех, кто имеет с ней дело, случаются неприятности. Старая система прошла через слишком много рук и изменилась с годами. Так что, если хотите сберечь деньги, скажите Анджело, чтобы он больше ею не пользовался. На меня злиться бесполезно. Я добыл вам систему в полной уверенности, что она в порядке, и сам был в ярости, когда обнаружил, что она не действует. Позовите сюда Анджело, я ему сам это скажу.

Гарри Гилберт посмотрел на меня со своим обычным непроницаемым выражением и без всякого видимого замешательства сказал, как всегда, немного невнятно:

— Анджело здесь нет. Он поехал в банк, получить деньги по моему чеку. Он собирался на скачки в Лестер.

— Он проиграет! — воскликнул я. — Я не был обязан предупреждать вас, но я вас предупреждаю. Ваши деньги пропадут.

Возможно, он про себя что-то обдумывал, но в холодных глазах не отражалось ничего. В конце концов, должно быть сделав над собой усилие, он сказал:

— Не могли бы вы остановить его?

— Позвоните в банк, чтобы ему не выдавали денег, — сказал я.

Он взглянул на часы рядом с кроватью.

— Поздно.

— Я могу съездить в Лестер, — сказал я. — Попробую его найти.

Он помолчал и ответил:

— Хорошо.

Я коротко кивнул и ушел. По дороге в Лестер я думал, что, даже если мне удалось убедить Гарри — что само по себе не факт, — убедить Анджело невозможно. И все же следовало хотя бы попытаться: по крайней мере, подумал я, напасть на меня посреди людного ипподрома он не посмеет.

В этот холодный осенний день лестерский ипподром оказался не более оживленным, чем выкуренный улей: лишь кучка людей в темных пальто бродила вдоль скаковой дорожки, пряча голову от ледяного ветра. Народу было очень мало, как часто случается на городских ипподромах по рабочим дням, и все обычные приготовления носили небрежный и поверхностный вид ритуала, соблюдаемого без особого рвения.

Тэфф переминался с ноги на ногу у своего ящика из-под пива, дуя в кулак и сожалея вслух, что не поехал сегодня в Бат.

— Хотя, с другой стороны, сегодня ведь Мидлендский Кубок разыгрывается, — говорил он. — Это хорошая скачка. Я думал, это привлечет публику — а вы поглядите, за столом в трактире и то народу больше собирается!

В голосе его звучало разочарование и раздражение.

— Кто у нас сегодня фаворит? — спросил я, улыбаясь.

— Пинк Флауэр.

— А как насчет Террибау?

— Кого-кого?

— Это лошадь, которая участвует в Мидлендском Кубке, — терпеливо пояснил я. Террибау, избранник компьютера, набрал больше всего очков. Он обычно приходил десятым из двенадцати, или седьмым из восьми, или пятнадцатым из двадцати — не то чтобы в самом хвосте, но и далеко не в числе первых.

— А, Террибау... — он заглянул в свой блокнот. — Двадцать, если хотите.

— Двадцать к одному?

— Ну, двадцать пять. Больше двадцати пяти не дам. Согласны?

— А сколько вы возьмете?

— Да сколько хотите! — весело ответил он. — Без ограничений. А что такое сделали с этим Террибау, что вы на него ставите? Порохом зарядили?

Я покачал головой и оглядел ряд замерзших унылых букмекеров. Дело у них явно не шло. Если бы Анджело был среди них, я бы его сразу заметил. Но Анджело не было. Мидлендский Кубок стоял в программе четвертым, до него было еще час. Если Анджело по-прежнему держится за эту несчастную систему, он непременно поставит на Террибау.

— Тэфф, Анджело Гилберт не появлялся? — спросил я.

— Нет. — Он принял ставку у человека с хитрой физиономией в дождевике и выдал ему квитанцию. — Десять на один к трем, Уоки-Токи, — сказал он секретарю.

— Как Лансер? — спросил я. — Что-то его не видно.

— Трет свою шишку и на чем свет ругает грабителей. — Тэфф взял еще десятку у решительной дамы в очках. — Десять на один к восьми, Инженер.

Да, какие-то сопляки обчистили Лансера прямо на пороге собственного дома.

Нет, ты гляди, а! Он ведь тысячи с собой носит. Сдал деньги в конце дня в свою фирму, а потом пришел домой и получил по башке за какие-то паршивые пятьдесят фунтов!

— Он не видел, кто его ограбил?

— Один из ребят Джо Глика говорит, что это была банда подростков.

"Значит, не Анджело, — подумал я. — Ну, разумеется, зачем бы ему...

Но если бы..."

Я задумчиво посмотрел на Тэффа. Он работал на себя и в конце дня все свои деньги приносил домой. Какая жалость, что нельзя поймать Анджело в тот момент, когда он попытается вернуть себе деньги, проигранные на Террибау...

Что нельзя привести полицию, чтобы застать Анджело в тот момент, когда он будет грабить Тэффа, возвращающегося домой... «Это уже фантазии, — подумал я. — Нехорошо».

Время шло, а Анджело, который был так вездесущ, когда я пытался от него скрыться, нигде не было видно. Я походил между букмекеров, порасспрашивал других, кроме Тэффа, но никто из них в тот день Анджело не видел.

Наступило время заезда на Мидлендский Кубок, а он так и не появился. «Ну, — подумал я, — если он все-таки отправился в Бат, я тут только даром время трачу». Но единственная скачка в этот день, для которой была программа в системе Лайэма О'Рорке, — это Мидлендский Кубок; и единственной лошадью, на которую мог поставить Анджело, был Террибау.

Оставалось пять минут до старта, и лошади уже нетерпеливо переминались, готовясь рвануться вперед. Людей в белых перчатках наверху, на вышках, — их обязанностью было сообщать о перемене шансов, — охватил приступ бурной деятельности. У букмекеров не было ни радио, ни телефонов, поэтому им приходилось полагаться на эти примитивные сигналы. Когда они узнавали, что на какую-то лошадь поставлены значительные суммы, они снижали ставки.

Тэфф, глядя на своего человека, отчаянно размахивающего руками, стер цифру «20», стоявшую на его грифельной доске против клички Террибау, и написал «14». Прочие букмекеры в ряду занимались тем же. Потом ставка на Террибау снизилась еще раз, до двенадцати.

— В чем дело? — настойчиво спросил я у Тэффа.

Он рассеянно взглянул в мою сторону.

— Кто-то в дешевых рядах поставил на Террибау кучу денег.

— Ч-черт! — с горечью выдохнул я. Я искал Анджело там, где он сшивался обычно, и даже не подумал заглянуть в неудобный дальний угол, где была низкая плата за вход, скачки было видно плохо, и надежды нескольких торчащих там букмекеров были столь малы, что вряд ли стоило ради этого весь день мерзнуть на ветру. И даже если бы я подумал, что Анджело может быть там, вряд ли бы я пошел туда — побоялся бы проворонить его в паддоке.

«Черт побери! — яростно думал я. — Черт побери этого Анджело, ныне, присно и во веки веков!»

— Вы что-то знали про этого Террибау! — обвиняюще сказал Тэфф.

— Я на него не ставил, — ответил я. — Да, это верно. Не ставили.

Так в чем же дело?

— Анджело Гилберт, — ответил я. — Он сделал ставку там, где его не знают, потому что вы бы ему много не дали.

— Что, правда? — Тэфф расхохотался, стер с доски цифру «12», стоявшую против клички Террибау, и снова написал «20». К нему бросилась кучка игроков, и он с радостью принял у них деньги.

Я подошел к барьеру и с бессильной яростью смотрел, как Террибау финишировал в полном соответствии со своей формой: двенадцатым из пятнадцати.

Я уныло подумал, что Тед Питтс мог с тем же успехом пихнуть меня под грузовик.

Я все-таки видел Анджело в тот вечер. Как и все, кто не ушел домой после шестой скачки.

Анджело находился в эпицентре скандала возле весовой. Вокруг собралась толпа народа, состоявшая из нескольких букмекеров, множества зевак и нескольких работников ипподрома. Лица у последних были озабоченными. Все споры между букмекерами и их клиентами традиционно разрешались именно здесь, и разрешал Их работник жокейского клуба, именуемый инспектором ипподрома. Анджело, похоже, дал ему по морде.

Бурлящая толпа немного расступилась, переместилась, и я неожиданно оказался в первых рядах, так что мог видеть все происходящее. Инспектор ипподрома держался за подбородок и еще пытался что-то объяснять, шестеро букмекеров дружно доказывали, что деньги, раз поставленные на кон, назад не отдаются, а Анджело размахивал стиснутым кулаком и требовал, чтобы ему отдали его деньги.

— Меня надули! — орал он. — Все вы тут жулики! Меня обокрали!

— Вы сделали ставку! — вопил букмекер, потрясая пальцем перед носом у Анджело.

Анджело укусил его за палец. Букмекер, разумеется, взвыл громче прежнего.

Человек, стоявший рядом со мной, расхохотался, но большинство зрителей не были столь объективны и мгновенно разделились на партии. Казалось, не хватает только искры, чтобы вспыхнула всеобщая свалка. В толпе, орущей и потрясающей кулаками, появились два полисмена, оба очень молодые и хрупкие, явно не противники закаленному тюрьмой Анджело. Инспектор ипподрома сказал что-то одному из них — что именно, я не слышал из-за общего гама, — и Анджело, собравшийся взмахнуть рукой, внезапно обнаружил у себя на запястье наручники.

Он так взревел от ярости, что из-под крыши весовой взлетели вспугнутые голуби. Он рванулся всем телом, и мальчишка-полицейский, застегнувший другую половину наручников у себя на руке, упал на колени. Казалось вполне возможным, что Анджело просто схватит его под мышку и убежит вместе с ним.

Но второй констебль пришел на выручку товарищу. Он что-то решительно сказал Анджело и достал из нагрудного кармана рацию, чтобы вызвать подкрепление.

Анджело оглядел кольцо зевак, сквозь которое ему было явно не пробиться, посмотрел на неожиданно расторопного полицейского, который поднимался с колен, на кипящих букмекеров, выражавших всемерное одобрение происходящему, и наконец увидел меня.

Он шагнул в мою сторону с такой силой, что не успевший выпрямиться полисмен снова потерял равновесие и упал на спину, неловко вытянув над головой руку в наручнике. Во всем облике Анджело вдруг проявилась такая угроза, нечто столь непохожее на обычную ипподромную ссору, что толпа притихла, и все уставились на него с каким-то подсознательным ужасом. Он, казалось, вырос и разбух от переполнявшей его чудовищной жестокости, и, хотя слова его были самые обычные, голос его был грубым и жутким, словно у сказочного великана.

— Ты! — медленно произнес он. — Ты с твоим траханым братцем...

Тут он, видимо, сообразил, что вокруг — целая толпа обратившихся в слух свидетелей, и потому не произнес вслух того, что было у него на уме, но я слышал 'это так же отчетливо, как если бы его крик разбудил соседние холмы. «Я тебя убью. Я убью тебя!»

Я уже слышал это от него, но никогда прежде — с такой беспощадной неумолимостью. Это была уже не угроза, а обещание.

Я смотрел на него так, словно не слышал этого немого крика, словно не видел его в глазах Анджело. Однако он кивнул со злобным удовлетворением, презрительно передернув плечами, обернулся к встающему с земли полисмену и рывком поднял его на ноги, после чего, не сопротивляясь, зашагал между двумя констеблями к полицейской машине, въезжавшей в ворота. Машина остановилась. Полицейские усадили его между собой на заднее сиденье и увезли, а непривычно молчаливая толпа принялась рассасываться и расходиться.

Чей-то голос — я узнал валлийский говор Тэффа — сказал мне в ухо:

— А знаете, с чего все началось-то?

— С чего? — спросил я.

— Букмекеры с дешевых рядов сказали Анджело, что он настоящий лох. И вроде как посмеялись над ним. Поддразнивали его, но поначалу так, подоброму. Они ему говорили, что с удовольствием будут брать у него деньги, потому что если он думает, что приобрел систему старого Лайэма О'Рорке, то его надули, обули, обвели вокруг пальца и натянули ему нос. «Великий боже!»

— Ну и вот, и этот Анджело вспылил и потребовал, чтобы ему вернули деньги.

— Понятно, — сказал я.

— Да, — жизнерадостно сказал Тэфф, — лучше бы эти болваны держали язык за зубами. Ведь этот Анджело был курицей, что несла золотые яйца, а теперь он, похоже, нестись перестанет.

Я ехал домой с таким ощущением, что на шее у меня затягивается петля.

Что я ни делал для того, чтобы распутать этот узел, выходило так, что я еще больше запутывался.

Теперь он никогда не поверит, что я его обманул не нарочно. Даже если я в конце концов сумею добыть ему настоящую систему, он никогда не простит мне проигранных денег, насмешек букмекеров и этих наручников.

В полиции Анджело задержат максимум на сутки: вряд ли его отправят обратно в тюрьму за одну оплеуху и скандал. Но для него эти сутки, проведенные в камере, добавятся к счету за те дни и ночи, что он просидел у меня в чулане, и если по выходе из тюрьмы он был достаточно зол, чтобы напасть на меня только за то, что я брат Джонатана, насколько же злее он будет теперь!

Когда я наконец приехал домой, Касси давно уже была дома и радостно сообщила, что завтра с нее обещали снять гипс. Она на целый день отпросилась с работы и распрощалась с прилипчивым джентльменом в полной уверенности, что сразу сможет водить машину сама. Пока я варил макароны на ужин, она сидела и что-то мурлыкала. Я отрешенно поцеловал ее, подумал об Анджело и от всей души пожелал ему сдохнуть.

Когда мы сидели за ужином, зазвонил телефон. Это, как ни странно, оказался Тед Питтс, звонивший из Швейцарии. И тон его был холоден, словно Альпы.

— Наверное, мне стоит извиниться... — сказал он.

— Очень любезно с вашей стороны.

— Джейн на меня очень сердита. Она потребовала, чтобы я немедленно позвонил вам. Сказала, что дело срочное. Поэтому я позвонил. Прошу прощения и все такое.

— Я просто не мог понять, зачем вы это сделали, — безнадежно сказал я.

— Зачем я переменил оценки?

— Да.

— Вы, конечно, думаете, что я подлец. Джейн говорит, это такая подлость, что ей за меня стыдно. Онапросто вне себя. Она говорит, что всем своим богатством мы обязаны Джонатану, а я так подставил его брата. Она даже не хотела со мной разговаривать.

— Так все же — почему? — повторил я. Он, по крайней мере, хотел, чтобы я понял. Он говорил серьезно, извинялся, объяснял мне убийственную правду:

— Я не знаю. Это был какой-то порыв. Я сел делать копии и вдруг понял, что не могу расстаться с этой системой. Я не хотел, чтобы она была у кого-то еще. Она принадлежит мне. Ни Джонатану, ни кому-то еще, а только мне. Ведь ему она была не нужна. Все эти годы я владел ею один. Я вносил в нее изменения и дополнения и сделал ее своей. Она принадлежит мне. Она моя!

А тут явились вы и попросили ее так, словно она принадлежит вам по праву. И я вдруг подумал: а с чего это вдруг? И я быстро взял и переделал некоторые оценки. Проверять их мне было некогда. Я сделал это наугад. Изменений было немного, но, похоже, я перестарался. Иначе вы бы не стали проверять... Я хотел сделать так, чтобы вы, когда начнете играть, выигрывали слишком мало и решили, что дело того не стоит. — Он помолчал. — На самом деле, если хотите знать, мне было просто жалко ею делиться.

— Лучше бы вы мне сказали...

— Если бы я сказал, что не хочу вам ее отдавать, Джейн бы меня заставила. Она говорит, что теперь я должен это сделать. Она очень сердита.

— Если бы вы мне ее отдали, — сказал я, — вы избавили бы меня от многих неприятностей.

— Скажите лучше, сделал бы вам состояние!

Очевидно, извинялся он не от чистого сердца: Теда по-прежнему раздражало, что ему придется выдать мне свои секреты. Я снова подумал, не рассказать ли ему про Анджело, но мне по-прежнему казалось, что Тед сочтет это лучшим предлогом не давать мне систему, поэтому я просто сказал:

— Но ведь она может работать и на двоих, не правда ли? Если она будет у кого-то еще, это не помешает вам выигрывать столько же, сколько и раньше, не правда ли?

— Ну да, видимо, вы правы, — нехотя ответил он.

— Так когда вы вернетесь домой?

— Через две недели.

Я молчал. Я был раздавлен. Бог весть, что успеет натворить Анджело за эти две недели!

Тед Питтс сказал с плохо скрываемым неудовольствием:

— Я так понимаю, что вы ставили не на тех лошадей, проигрались, и теперь вам нужно отыграться значительно раньше, чем через две недели?

Я не стал возражать.

— Джейн в ярости. Она боится, что мой поступок обошелся вам дороже, чем вы можете себе позволить. Мне очень жаль.

Однако по его тону этого было не заметно.

— Она может найти кассеты и передать их мне? — смиренно спросил я.

— Когда они вам понадобятся?

— По возможности немедленно. Сегодня вечером, если это возможно.

— Гм. — Он несколько секунд поразмыслил. — Ладно. Ладно. Но можете и не ездить к нам, если хотите.

— Э-э... как это?

— У вас магнитофон есть?

— Да.

— Джейн может прокрутить их вам по телефону. Это звучит как скрип и скрежет. Но если у вас магнитофон более или менее приличный, программы запишутся и будут нормально работать.

— О господи...

— В наше время множество компьютерных программ передается по телефону, — сказал Тед. — Или по спутниковой связи. В этом нет ничего удивительного.

Мне это казалось удивительным, но ведь я не был Тедом Питтсом. Я поблагодарил его за звонок, куда искреннее, чем он мог подумать.

— Джейн спасибо скажите, — ответил он. И я сказал ей спасибо от всего сердца пять минут спустя.

— У вас голос был такой взволнованный! — объяснила она. — Я сказала Теду, что отправила вас к Рут, потому что вы хотели проверить программы, и он застонал, а я спросила почему, и когда он объяснил, что он наделал...

Я буквально пришла в ярость. Только подумать, что вы зря истратили ваши деньги, когда всем, что мы имеем, мы обязаны Джонатану...

Ее доброта заставила меня почувствовать себя виноватым. Я сказал:

— Тед говорил, что вы можете проиграть мне настоящие кассеты по телефону... если вы, конечно, не против...

— Что вы, что вы! Нет, конечно! Я много раз видела, как Тед это делает. Они с Рут часто обмениваются друг с другом программами таким образом.

Кассеты у меня под рукой. Я заставила Теда сказать, где они лежат. Сейчас схожу, принесу магнитофон. Вы пока не вешайте трубку. Я вам их проиграю.

Я позвонил ей из кабинета, потому что к тому телефону уже был подсоединен магнитофон, и, когда она вернулась, я записал драгоценные программы на предоставленных мне Люком чистых кассетах. Может, они и не соответствовали высшим компьютерным стандартам, но я решил, что это все же лучше, чем пытаться записать новые программы поверх старых.

Касси зашла в кабинет и некоторое время слушала скрежет и вой, записываемый на пленку.

— Мерзость какая! — сказала она. Но для меня это была сладчайшая музыка. Билет в будущее, в мирную, спокойную жизнь. Во внезапном приступе оптимизма, столь противоположном мрачному настроению, в котором я возвращался домой из Лестера, я убеждал себя, что на этот раз, теперь, когда у нас есть настоящие программы, всем нашим тревогам придет конец. Выход в том, чтобы дать Анджело возможность разбогатеть, и вот наконец я смогу это сделать.

— Я отдам эти кассеты Анджело, — сказал я, — а потом мы на время отсюда переедем, всего на несколько недель, пока он не выиграет достаточно, чтобы его жажда мести угасла. И тогда мы, слава богу, наконец-то избавимся от него.

— А куда мы поедем?

— Куда-нибудь недалеко. Завтра решим.

Когда три кассеты кончились и вой в трубке утих, я выключил запись и снова обратился к Джейн.

— Я вам очень благодарен, — сказал я. — Просто выразить не могу, насколько...

— Дорогой мой Вильям, я так извиняюсь...

— Не надо, — сказал я. — Вы спасли мне жизнь.

«Причем, вполне возможно, в прямом смысле слова», — подумал я.

— Все будет хорошо! — сказал я. Ох, не следует говорить таких вещей! Ни в коем случае!

### Глава 20

Рано утром мы с Касси поехали посмотреть, как на Поле тренируют лошадей. Ей было немного холодно, несмотря на сапоги, теплые брюки и куртку-пуховку, но она говорила, что ей нравится быть на свежем воздухе, на просторе. Ее дыхание, как и мое, как и дыхание лошадей, поднималось клубами пара.

Облачка пара растворялись в воздухе и тут же появлялись снова. Чудо живого тела преображало холод в тепло.

Мы уже почти выехали из домика: упаковали одежду и все необходимое и сложили чемоданы в мою машину. Я еще захватил с собой «дипломат», в котором были драгоценные кассеты и мои деловые бумаги, и переключил телефон на автоответчик. Нам оставалось только ненадолго завернуть домой, чтобы забрать дневную почту и договориться, чтобы впредь все, что приходит на мое имя, оставляли в пивной.

Мы еще не решили, где мы будем ночевать сегодня и еще много ночей спустя. Но у нас обоих было множество друзей, к которым можно было заехать, а если обычное гостеприимство лошадников на этот раз нас подведет, то на худой конец мы можем позволить себе на некоторое время поселиться в отеле.

Я чувствовал себя куда свободнее и веселее, чем за все предыдущие недели.

Сим на тренинге был неподдельно дружелюбен, а Морт пригласил нас позавтракать. Мы с благодарностью укрылись от холода в его доме и принялись вместе с ним греться тостами и кофе, пока он вскрывал свои письма ножичком для бумаг и комментировал то, что он одновременно с этим читал в «Спортивной жизни». Морт никогда не делал одного дела, если можно было делать три зараз.

— Я попросил передавать мои телефонные сообщения тебе, — сказал я.

— Ты не возражаешь?

— В самом деле? Нет, конечно, не возражаю. А почему?

— В нашем доме временно жить нельзя, — объяснил я.

— Ремонт? — сочувственно спросил Морт, и проще всего было ответить «да».

— Звонков будет немного, — пообещал я. — Только по делам Люка.

— Конечно! — сказал Морт. Он в два глотка уничтожил вареное яйцо «в мешочек». — Еще кофе?

— Как там новые жеребята? — спросил я.

— Приезжайте, поглядите. Приходите после обеда в паддок, мы будем гонять их на корде.

— А что такое корда? — спросила Касси. Морт взглянул на нее со снисходительной улыбкой и объяснил:

— Это такая длинная веревка. Ее привязывают к недоуздку и гоняют лошадей по большому кругу. Верхом на них ведь еще не ездят. Их еще никогда не седлали. Молодые слишком.

— Я бы хотела посмотреть, — сказала Касси, глядя на свой гипс и явно прикидывая, успеем ли мы.

— А где вы жить будете? — спросил Морт. — Где вас искать?

— Еще не знаем, — сказал я.

— В самом деле? А может, здесь поживете? У меня тут есть лишняя кровать. — Он отхватил сразу полтоста и проглотил не жуя. — Вот сами и будете отвечать на свои звонки. Разумно?

— Разумно, — ответил я. — На пару дней... Спасибо большое.

— Значит, решено! — он жизнерадостно улыбнулся Касси. — Дочка будет очень рада. Жены-то у меня нет, знаете ли. Ушла она. И Миранда — это дочка моя — скучает. Ей шестнадцать, и ей не хватает женского общества.

Оставайтесь на недельку! Вам на сколько надо-то?

— Мы не знаем, — сказала Касси.

Он коротко кивнул.

— Верно. Что загадывать-то? Там видно будет.

Он небрежно взял ножик для бумаги и принялся чистить ногти, сразу напомнив мне Джонатана, который все время, сколько я его помнил, чистил ногти острием винтовочной пули.

— Я думал на выходные поехать в Ирландию, — сказал я. — Попробую помириться с Донаваном.

Морт одарил меня ослепительной улыбкой.

— Я слышал, что вы дерьмо и ублюдок и что вас следует, самое меньшее, шесть раз проволочь, привязав за ноги, вокруг ипподрома.

Телефон, стоявший на столе у него под рукой, зазвонил. Морт схватил трубку после первого же звонка.

— Алло! — крикнул он в трубку.

— О! — сказал он. — Привет, Люк! — Он принялся делать мне знаки бровями. — Да. Он здесь. Завтракает.

Морт передал мне трубку, сказав:

— Люк говорит, он только что звонил вам.

— Вильям, — спросил Люк спокойным, понимающим тоном, — как там новые жеребята?

— Отлично. Жалоб пока не было.

— Я думал приехать, поглядеть на них. Оценить, что вы там мне накупили. Послушайте, приятель, окажите мне услугу: закажите номер в «Бедфорд-армс» на двое суток, четырнадцатое и пятнадцатое октября, ладно?

— Ладно, — ответил я.

— Передайте привет Касси, — сказал он. — Приводите ее на обед в «Бедфорд» четырнадцатого, о'кей? Я буду рад с ней познакомиться. Кстати, приятель, от вас я собираюсь в Дублин. Вы едете на ярмарку в Боллсбридж?

— Да, собирался. Умер Ральф Финнеган, будут распродавать его лошадей...

Люк, похоже, одобрил мои намерения.

— И кого вы выберете? Кто у него там лучший?

— Оксидайз. Двухлеток, хорошо выезженный, быстрый, в перспективе следующее дерби. И наверняка очень дорогой.

Люк что-то проворчал.

— Донавану отправите?

— Конечно.

Ворчание превратилось в смешок.

— Ну, увидимся четырнадцатого.

И Люк повесил трубку.

— Что, приедет? — спросил Морт, и я кивнул и сказал ему когда.

— Да, он обычно приезжает в октябре, — сказал Морт. Он спросил, не хотим ли мы посмотреть, как тренируют оставшихся лошадей, но я торопился закончить дела в доме, поэтому мы с Касси вернулись в деревню и для начала заехали в пивную. Хозяин, которого мы сегодня еще не видели, сметал с порога опавшие листья. Он был в своей рубашке с короткими рукавами.

— Вам не холодно? — спросила Касси. Банан, весь вспотевший, в отличие от нас, кутавшихся в пуховки, объяснил, что только что ворочал бочонки с пивом в подвале. Мы сказали, что на время уезжаем, и объяснили почему.

— Заходите, — сказал он, покончив с листвой. — Кофе хотите?

Мы выпили с ним кофе в баре, только он в свое еще добавил мороженого и бренди, а мы отказались.

— Ну конечно, — дружелюбно согласился он, — я буду забирать вашу почту. Бумаги, молоко, все, что хотите. Еще что-нибудь?

— Хватит ли у вас благородства на великий подвиг? — спросила Касси.

Он покосился на нее поверх своей пенистой кружки.

— Выкладывайте!

— Моя желтая машина записана на сегодня на техобслуживание и проверку, и я подумала...

— Не отгоню ли я ее в гараж?

— А обратно вас привезет Вильям, — заискивающе сказала она.

— Для вас, Касси, все что угодно, — сказал Банан. — Прямо сейчас.

— С меня сегодня гипс снимут! — радостно сообщила она. Я посмотрел в ее ясные серые глаза и подумал, что я так ее люблю, что даже смешно. «Не бросай меня! — подумал я. — Останься со мной навсегда. Мне без тебя теперь будет так одиноко. Просто невыносимо...»

Мы все вместе подъехали к нашему домику и оставили машину на дороге, потому что Касси хотела, чтобы Банан вывел из гаража ее маленькое чудище.

Они с Бананом пошли к гаражу, чтобы открыть его, а я, одним глазом глядя на них, направился к Дому, чтобы отпереть входную дверь и подобрать письма, которые падали прямо на коврик.

Домик выглядел таким тихим и мирным, что все наши предосторожности показались ненужными, как заборы на луне.

«Нет, — сказал я себе. — Анджело непредсказуем. Словно вулкан. Вулкану тоже можно желать всего самого лучшего, но ожидать от него разумного поведения по меньшей мере глупо». «Берегись тигров!»

Из гаража послышался какой-то грохот, но в нем не было ничего угрожающего, так что я не обратил внимания.

На коврике лежало шесть конвертов. Я наклонился, подобрал их, проглядел. Три счета Люку, квитанция о налоге на дом, рекламка издательства и письмо Касси от ее матери из Сиднея. Обычные будничные письма, ничего такого, ради чего стоило бы умереть.

Я оглядел напоследок славную гостиную, клетчатые оборки на занавесках, соломенных куколок, раскачивающихся на сквозняке... «Ничего, — подумал я, — скоро вернемся».

Дверь кухни была открыта, свет из окна блестел на белой стене — и в этом свете шевельнулась тень.

«Банан и Касси, — машинально подумал я. — Вошли через дверь в кухне...» Нет. Через эту дверь они войти не могли. Она заперта.

Я не успел ни испугаться, ни как-то среагировать — даже волосы дыбом встать не успели. В дверях появился глушитель пистолета, черный силуэт на фоне белой стены, а вслед за ним — Анджело, весь в черном, распираемый торжествующей ненавистью, похожий на дьявола.

Что-то говорить было бессмысленно. Я мгновенно понял, что он пришел меня убить, что я смотрю в лицо собственной смерти. Анджело был исполнен такой решимости, настолько отдался жестокости, был так опьянен тягой к разрушению, что никто на свете не мог бы остановить его словами.

Я действовал скорее инстинктивно, нежели осмысленно. Схватив бейсбольную биту, которая так и лежала на подоконнике, вцепившись в рукоятку с ловкостью отчаяния, я замахнулся на Анджело единым плавным движением всего тела, от ноги через тело к руке с битой, обрушившись на руку с пистолетом всем своим весом.

Анджело выстрелил мне в грудь в упор, с расстояния шести футов. Я ощутил рвущий удар, и больше ничего. Это даже не помешало мне довершить удар. Через какую-то долю секунды бита ударила Анджело поруке, сломав ему запястье так же легко, как сам Анджело сломал руку Касси.

Удар был так силен, что я потерял равновесие и отшатнулся от двери.

Анджело выронил пистолет и прижал правую руку к телу, взвыв от боли. Он согнулся в три погибели, неуклюже бросился прочь, во входную дверь, и побежал по дорожке, ведущей на улицу.

Я смотрел на него в окно в каком-то странном спокойствии, зная, что сейчас еще ничего не произошло, но вот-вот должно случиться, потому что в моей груди сидит пуля.

Я думал, что Анджело все-таки добрался до треклятого Дерри. Все-таки отомстил. Он знает, что его выстрел попал в цель. Анджело будет уверен, что поступил правильно, даже если ему придется провести остаток жизни в тюрьме.

Должно быть, сейчас, несмотря на сломанную руку, несмотря на грозящее ему заключение, он испытывает неукротимую, безумную радость победы.

Битва окончена, и война тоже. Анджело будет удовлетворен тем, что победил — зримо, материально, ощутимо. В дом вбежали Банан и Касси и с облегчением увидели, что я стою, немного прислонясь к буфету, по всей видимости, целый и невредимый.

— Это был Анджело? — спросила Касси.

— Ага.

Банан посмотрел на валяющуюся на полу бейсбольную биту и сказал:

— Ты его ударил.

— Да.

— Это хорошо! — с удовлетворением сказала Касси. — Пусть теперь сам в гипсе ходит!

Банан увидел пистолет Анджело и нагнулся подобрать его.

— Не трогай, — сказал я.

Он, не распрямляясь, посмотрел на меня вопросительно.

— Отпечатки пальцев, — пояснил я. — Теперь он точно сядет пожизненно.

— Но...

— Он в меня стрелял, — сказал я. Они уставились на меня, сперва с недоверием, потом с тревогой.

— Куда? — спросила Касси.

Я коротко указал левой рукой на грудь. Правая рука отяжелела и бессильно висела. Я равнодушно подумал, что, наверное, порвана часть мускулов, которые ею двигают.

— "Скорую" вызвать? — спросил Банан.

— Да.

«Они просто не понимают, как это серьезно», — подумал я. Они ни видели никаких повреждений, а я заботился в основном о том, как сказать им об этом, чтобы не напугать Касси до смерти.

На самом деле в тот момент я не ощущал ничего особенного, но умом понимал, что вот-вот станет очень плохо. Внутри меня, подобно лавине, нарастали болезненные изменения. Все быстрее и быстрее, но пока терпимо.

— Позвоните в кембриджскую больницу, — сказал я и сам удивился своему спокойствию.

Потом я, сам того не желая, опустился на колени, и беспокойство у них на лицах сменилось ужасом.

— Ты действительно ранен! — воскликнула Касси.

— Я... я... — я не мог придумать, что сказать. Она внезапно оказалась рядом со мной, встала на колени, ощупала меня и с ужасом обнаружила входное отверстие, которого было не видно сквозь теплую куртку, и выходное отверстие на спине, значительно больше первого. Обе раны сильно кровоточили.

— Боже мой! — воскликнула она, совершенно ошеломленная.

Банан подошел посмотреть, и я понял по их лицам, что теперь они все знают, и объяснять уже больше ничего не надо.

Помрачневший Банан отошел, снял трубку, лихорадочно полистал справочник и набрал номер.

— Да, — говорил он. — Да, срочно. В человека стреляли. Да, я сказал «стреляли»... В грудь... Да, жив... Да, в сознании... Нет, пуля застрять не могла. — Он дал адрес дома и коротко объяснил, как доехать. — Да не задавайте вы дурацких вопросов. Скажите им, пусть оторвут задницу...

Да-да, очень серьезное, бога ради, не тратьте времени... Имя? Мое?! Господь всемогущий! Джон Фрисби.

Он гневно швырнул трубку и сказал:

— Они хотят знать, обращались ли мы в полицию. Им-то какое дело?

Я не мог заставить" себя сказать ему, что обо всех огнестрельных ранениях полагается сообщать в полицию. Мне уже становилось трудно дышать.

Однако единственное, что я мог выдавить, стоило того.

— Пистолет... — проговорил я. — В полиэтиленовый пакет не кладите... Конденсат смывает отпечатки...

На лице у Банана появилось изумление. Видимо, он не понимал, что я сказал это сейчас, потому что вскоре уже совсем не смогу говорить. Мне становилось все хуже. Все тело сделалось холодным и липким, на лбу выступил пот. Я кашлянул и вытер рукой красную струйку, которая вытекла изо рта. Меня накрыло волной слабости, и я обнаружил, что тяжело привалился к буфету, а потом мешком осел на пол.

— Вильям! Нет! — воскликнула Касси. Если я когда-нибудь сомневался, что она меня любит, теперь я в этом убедился. Такое бездонное отчаяние поддельным быть не могло.

— Не беспокойся... — выдавил я. И попытался улыбнуться, но, похоже, неубедительно. Я снова закашлялся, и на этот раз крови было еще больше.

Я пытался дышать на дне озера. А озеро становилось все глубже, все новые потоки вливались в него... Это происходило все быстрее и быстрее...

Очень быстро. Я не готов, подумал я. А кто готов?

Я слышал, как Банан настойчиво говорит что-то, но не мог разобрать ни слова. Сознание начало таять. Окружающий мир исчезал. «Я умираю, — подумал я. — Правда, умираю... Слишком быстро...»

Глаза у меня закрылись, потом открылись снова. Дневной свет выглядел странно. Слишком ярким. Я увидел, что лицо у Касси мокрое от слез.

Я попытался сказать «Не плачь!», но мне не хватало дыхания. Дышать сделалось почти невозможно. Откуда-то издалека все еще доносился голос Банана. У меня было ощущение, что все превращается в жидкость. Как будто тело мое тает, и глубокая подземная река выходит из берегов и уносит меня...

Последняя, смутная мысль на краю сознания: господи помилуй, я тону в собственной крови!

### Глава 21

Следующим, что я увидел, было лицо Касси. Но это было не меньше, чем через сутки, и Касси не плакала, а спокойно спала. Она сидела у моей кровати, и вокруг все было белое, сплошное стекло и хром, и много-много ламп.

Реанимация и все такое.

Несколько часов я приходил в себя. Сперва почувствовал боль, которой сначала не ощущал, потом увидел трубки, снабжающие разными жидкостями ком глины, именуемый моим телом, потом услышал голоса, которые говорили о том, как мне повезло, что я здесь; что я умер и все-таки жив.

Я благодарил их всех, и благодарил искренне. Благодарил Банана, который, видимо, подхватил меня и на моей собственной машине на скорости сто миль в час отвез в Кембридж, потому что так было быстрее, чем дожидаться «скорой».

Благодарил двух хирургов, которые, похоже, трудились весь день и половину ночи, очищая и зашивая мое правое легкое и препятствуя крови вытекать из раны с той же скоростью, с какой в мою вену накачивали новую.

Благодарил сиделок, которые ловко возились со сложными приспособлениями, и заочно благодарил доноров, которые отдали мне свою кровь.

Благодарил Касси за то, что она любит меня и что она сидела рядом со мной все время, пока врачи ей позволяли.

Благодарил судьбу за то, что смертоносный кусок металла миновал сердце. Благодарил всех, кого только мог, за все, что мог придумать, так был рад, что остался в живых.

Длинные повторяющиеся видения, что являлись мне в беспамятстве, растаяли, ушли, перестали быть живой реальностью. Я перестал видеть Дьявола, который ходил вокруг меня тихо, но неумолимо, выжидая, чтобы похитить мою душу. Он ушел, Падший Ангел, Дьявол с лицом Анджело, с желтым лицом, окруженным седеющими волосами, и двумя черными дырами вместо глаз. Исчез Враг.

Я снова вернулся в легкомысленный и радостный реальный мир, где существовали вот эти трубки, а не воплощения Зла.

Я не говорил о том, как близок я был к смерти, потому что они сами говорили мне об этом каждые пять минут. Я не говорил, что заглянул в пространства вечности и видел там Тьму кромешную и понял, что она имеет смысл и облик. Видения умирающих и вернувшихся с порога смерти всегда подозрительны. Анджело был живой человек, а не Дьявол, не воплощение, не дом и не ходячая оболочка. Это бред, нарушение функции мозговых клеток заставили меня перепутать одно с другим и принять другого за Того, Одного. Я ничего не говорил, сперва боясь, что меня высмеют, а потом — оттого, что чувствовал, что и впрямь ошибся и что все эти видения были всего лишь... видениями.

Обычными видениями.

— Где Анджело? — спросил я.

— Врачи говорили, что тебе нельзя переутомляться.

Я посмотрел на лицо Касси, внезапно ставшее скрытным.

— Я все равно лежу, падать мне некуда, — сказал я. — Так что выкладывай.

— Ну, — неохотно ответила она, — он здесь...

— Здесь?! В этой больнице?

Она кивнула.

— В соседней палате.

— Но почему? — ошеломленно спросил я. — Он разбил машину. — Она с тревогой взглянула на меня, видимо боясь, что я снова потеряю сознание, но потом успокоилась. — Он налетел на автобус миль за шесть отсюда.

— После того как он убежал от нас?

Она кивнула.

— Его привезли сюда. Его принесли в реанимацию, пока мы с Бананом сидели и ждали. Мы просто глазам своим не поверили.

Значит, еще не кончено... Я прикрыл глаза. Это никогда не кончится.

Куда бы я ни шел, Анджело последует за мной повсюду. Наверно, даже в могилу.

— Вильям! — беспокойно окликнула меня Касси.

— М-м?

— Ох. Я подумала...

— Нет-нет, все в порядке.

— Он был на грани смерти, — продолжала она. — Как и ты. Он до сих пор в коме.

— А что у него?

— Травма черепа.

За следующие несколько дней я постепенно узнал, что работники больницы не могли поверить, когда Банан с Касси сказали им, что Анджело — тот самый человек, который в меня стрелял. Они так же долго и упорно боролись за его жизнь, как и за мою, и, видимо, в реанимации наши койки стояли рядом, пока Касси не сказала им, что, если я очнусь и увижу его рядом, у меня будет инфаркт.

Полиция, видимо, указала на то, что, если Анджело очнется первым, он может захотеть меня добить. И теперь Анджело лежал без сознания в соседней палате, под неусыпным оком констебля.

Странно было думать, что он здесь, так близко. Странно и неприятно. Я даже не думал, что это так на меня подействует, но каждый раз, как отворялась дверь, сердце у меня так и подпрыгивало. Разум говорил, что Анджело не придет, не может прийти. А подсознание все равно боялось.

Удивительно, как быстро исцеляется тело! С меня сняли трубки; я начал поворачиваться на бок; вставать на ноги; ходить — и все это за неделю. Конечно, я передвигался еще с трудом, и рана побаливала, но я явно ожил. Анджело, похоже, тоже становилось лучше. Он потихоньку выкарабкивался из бездны. Он открывал невидящие глаза, реагировал на внешние раздражители.

Я слышал об этом от сиделок, от уборщиц, от сестры, которая делала уколы. И все они с любопытством смотрели на меня, выжидая, как я к этому отнесусь. Первой пикантность ситуации отметила местная газетка, потом история попала в центральные газеты, и констебли, которые дежурили у постели Анджело, постепенно сделались разговорчивее.

От одного из них я узнал, что Анджело потерял контроль над машиной на развороте и что целая толпа людей, ожидавших на остановке, видела, как он врезался в автобус, словно не мог повернуть баранку, что в любом случае он ехал слишком быстро и что люди видели, как он поначалу смеялся.

Слышавший все это Банан решительно сказал:

— Он разбился потому, что ты сломал ему запястье.

— Да.

Он глубоко вздохнул.

— Наверно, полиции следует это знать...

— Я тоже так думаю.

— Они тебя не тревожили?

Я покачал головой.

— Я сам рассказал им все как было. Они все записали. Никто ничего не сказал.

— Они забрали пистолет, — Банан улыбнулся. — Пакет был бумажный.

Через двенадцать дней я выписался из больницы. Я медленно прошел мимо двери палаты Анджело, но внутрь заходить не стал, хотя и знал, что сознание вернулось к нему еще не полностью и он даже не заметит, что я здесь. Несчастья, которые он причинил мне и Касси, быть может, и миновали, но шрамы на моем теле были еще слишком свежи, чтобы я мог забыть о них.

Да, я его ненавидел. И, возможно, боялся. И уж конечно, мне не хотелось видеть его, ни сейчас, ни впредь.

В следующие три недели я бродил по дому, занимался бумажной работой, с каждым днем чувствовал себя все лучше, так что мне удалось убедить Банана отвезти меня на тренинг — самому мне водить машину пока не доверяли. Касси вернулась на работу. Сломанная рука стала воспоминанием. Кровь с ковра в гостиной почти отмыли, бейсбольную биту убрали в чулан. Короче, жизнь более или менее вернулась в нормальную колею.

Из Калифорнии приехал Люк, посмотрел жеребят, познакомился с Касси, выслушал Сима, Морта и двух беркширских тренеров, навестил Уоррингтона Марша и улетел в Ирландию. Он, а не я приобрел в Боллсбридже Оксидайза и отправил жеребчика Донавану, чем до некоторой степени загладил раны, нанесенные самолюбию ирландца.

Перед тем как вернуться домой, он еще раз ненадолго заехал в Ньюмаркет, пришел ко мне домой, выпить рюмочку виски перед обедом.

— Ваш год почти кончился, — заметил он.

— Да.

— Понравилось?

— Очень.

— Еще хотите?

Я поднял голову. Целую минуту мы молча смотрели друг другу в глаза.

Ни он, ни я не сказал, что Уоррингтон Марш уже никогда не оправится настолько, чтобы вернуться к прежней работе. Дело было не в этом. Постоянная работа... рабство...

— Еще на год, — сказал Люк. — Не навсегда.

И снова наступило молчание. Наконец я сказал:

— Хорошо. Еще год.

Он кивнул, допил свое виски. Мне показалось, что про себя он улыбается. У меня было предчувствие, что через год он снова явится и предложит то же самое. Еще один год. Каждый год — новый контракт. Дверца клетки будет открыта, но птичка никуда не денется. «Ну что ж, — подумал я, — останусь пока, а там видно будет...»

Когда Касси вернулась домой, она была очень довольна.

— Морт ему сказал, что будет в отчаянии, если ты уйдешь.

— В самом деле?

— Ты ему нравишься.

— А Донавану не нравлюсь, — сказал я.

— Ну, на всех не угодишь! — сказала Касси. Да, это верно. И без того все было прекрасно. Но тут позвонили из полиции и попросили меня встретиться с Анджело.

— Нет, — ответил я.

— Это естественная реакция психики, — спокойно сказал мой собеседник. — Но я все же хотел бы, чтобы вы выслушали.

Он долго уговаривал меня, мягко опровергая все мои возражения, и в конце концов я неохотно согласился.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Значит, в среду после обеда.

— Через два дня?!

— Мы пришлем за вами машину. Вы ведь, наверно, еще не можете ездить сами?

Я не стал возражать. Я мог водить машину на небольшое расстояние, но быстро уставал. Врачи утешали меня, что через месяц я уже буду бегать.

— Заранее спасибо, — сказал мой собеседник.

— Пожалуйста...

Вечером я рассказал об этом Касси и Банану.

— Ужас какой! — сказала Касси. — Это уж слишком!

Мы ужинали втроем в ресторане. Кроме нас, в зале больше никого не было: по понедельникам ресторан не работал — «старая корова» вытребовала себе выходной Банан приготовил ужин сам: рыбное суфле со специями, цукатами и орешками — он решил опробовать его на нас с Касси. Как всегда, вышло нечто невероятное: неведомый язык, новые горизонты вкуса.

— Мог бы сказать, что не приедешь, и все, — сказал Банан, накладывая себе суфле.

— На каком основании?

— Из чистого эгоизма, — сказала Касси. — Самая лучшая причина, чтобы не делать того, чего не хочется.

— Мне даже в голову не пришло...

— Надеюсь, ты настоял на пуленепробиваемом жилете, шестидюймовом защитном стекле и нескольких рядах колючей проволоки? — поинтересовался Банан.

— Они заверили меня, — мягко ответил я, — что вцепиться мне в глотку ему не дадут.

— Как любезно с их стороны! — проворчала Касси. Мы полили суфле изысканным соусом Банана и сказали, что, когда нас выселят из дома, мы поселимся у него в саду.

— И будете играть? — спросил он.

— В смысле?

— Ну, по той системе.

Я равнодушно подумал, что и в самом деле совсем забыл про кассеты, а ведь они у меня. Так что возможность есть...

— Компьютера нету, — сказал я.

— Ничего, на компьютер накопим, — сказала Касси. Мы переглянулись.

Нас всех вполне устраивало наше нынешнее дело и материальное положение тоже. Неужели человек не может не стремиться к большему? Видимо, не может.

— Ты будешь работать на компьютере, — сказал Банан, а я — делать ставки. Время от времени. Когда будет туго с деньгами.

— Пока не подавимся.

— Ты знаешь, — сказала Касси, — я не мечтаю ни о бриллиантах, ни о мехах, ни о яхте. Но... когда у нас в гостиной будет бассейн?

Не знаю, что там наговорил Люк моему брату, вернувшись домой в Калифорнию, но Джонатан позвонил в тот же вечер и сказал, что утром в среду будет в Хитроу.

— А как же твои студенты?

— К черту студентов. У меня ларингит, — сказал он совершенно здоровым голосом. — До встречи.

Он приехал на такси, весь бронзовый от солнца и ужасно встревоженный.

То, что к тому времени я чувствовал себя уже вполне прилично, его не успокоило.

— Живой я, живой! — говорил я. — Не все сразу. Приезжай через месяц.

— Так что, собственно, с тобой случилось?

— Со мной случился Анджело.

— А мне почему не сказал? — осведомился он.

— Ну, если бы меня убили, я бы тебе доложил. Не я, так кто-нибудь другой.

Он уселся в одну из качалок и мрачно уставился на меня.

— Это все из-за меня! — сказал он.

— В самом деле? — насмешливо спросил я.

— Потому ты мне ничего и не сказал.

— Когда-нибудь я тебе все рассказал бы.

— Рассказывай сейчас.

Однако я прежде всего рассказал ему о том, куда я еду после обеда и почему, и Джонатан своим спокойным и решительным тоном объявил, что едет со мной. Я так и подумал. И был рад этому. За следующие несколько часов я рассказал ему почти обо всем, что было между Анджело и мной, так же, как он рассказывал мне тогда, в Корнуолле.

— Извини, — сказал он наконец.

— Не за что.

— Ты воспользуешься этой системой?

Я кивнул.

— И, может быть, скоро.

— Наверно, старая миссис О'Рорке была бы рада. Она гордилась изобретением Лайэма и не хотела, чтобы оно пропало.

Он поразмыслил, потом спросил:

— А какой был пистолет, ты не помнишь?

— По-моему... полицейские говорили... «Вальтер» 0,22.

Он слабо улыбнулся.

— Все повторяется! Оно и к лучшему. Если бы это было что-нибудь калибра 0,38, тебе пришлось бы худо.

— Да, пожалуй, — сухо сказал я.

За нами прислали машину, как и грозились, и отвезли нас в большое здание в Бэкингемшире. Я так и не понял, что это было: нечто среднее между больницей и казенным зданием — длинные широкие коридоры, запертые двери и мертвая тишина.

— Сюда, — сказали нам. — До конца, последняя дверь направо.

Мы не спеша шагали по паркетному полу. Стук наших каблуков только подчеркивал тишину. В дальнем конце было высокое, от пола до потолка, окно, которое почему-то давало очень мало света; и на фоне окна вырисовывались две фигуры: человек в инвалидной коляске и другой, который вез эту коляску.

Эти двое и мы с Джонатаном встретились посреди коридора, и, когда мы подошли ближе, я с неприятным удивлением обнаружил, что человек в коляске — не кто иной, как Гарри Гилберт. Старый, седой, сгорбленный, больной Гарри Гилберт, который тем не менее по-прежнему сознательно отвергал сострадание.

Эдди, который вез коляску, запнулся и остановился. Мы смотрели на Гарри, Гарри смотрел на нас с расстояния в несколько шагов. Он перевел взгляд с меня на Джонатана — поначалу взглянул на него мельком, не поверил своим глазам, потом пригляделся внимательнее и убедился, что это действительно он. Потом перевел взгляд на меня.

— Вы же говорили, что он умер!

Я слегка кивнул.

Его голос был холодным, сухим, полным горечи. У него уже не осталось ни сил, ни ненависти, ни надежды, ни желания мстить.

— Вы оба... — сказал он. — Вы погубили моего сына.

Мы с Джонатаном ничего не ответили. Я задумался о генезисе зла, о случае, который порождает убийство, и о предрасположенности, которая существует с рождения. «Ведь библейский миф, — подумал я, — соответствует реальной истории эволюции». Каин существовал, и в каждом виде выживают жестокие и безжалостные. Я выжил только потому, что мне повезло: благодаря расторопности Банана и искусству врачей. А в течение веков Авель и прочие жертвы гибли. И в каждом поколении, в разных народах, гены нет-нет да и породят убийцу. И все новые Гилберты вечно взращивают своих Анджело.

Гарри Гилберт мотнул головой, давая Эдди знак везти его дальше. И Эдди-двойник, Эдди, который всегда шел на поводу, овца того же стада, молча покатил своего дядюшку дальше.

— Надменный старый ублюдок, — вполголоса сказал Джонатан, глядя им вслед.

— Разведение лошадей, — сказал я, — очень любопытная наука.

Джонатан медленно перевел взгляд на меня.

— И что, — спросил он, — норовистые твари дают норовистое потомство?

— Довольно часто.

Он кивнул, и мы пошли дальше по коридору, к окну и последней двери направо.

Комната, в которую мы вошли, когда-то, должно быть, была довольно пропорциональной, но из-за тесноты ее для удобства разделили на две. Получилась длинная узкая комната с окном, из которой дверь вела в другую длинную комнату, без окна.

В первой комнате, вся обстановка которой состояла из полоски неопределенного цвета паласа, постеленной поверх паркета и ведущей к письменному столу и двум жестким стульям, сидели двое мужчин, которые, похоже, попросту убивали время. Один сидел за столом, другой на столе, обоим лет по сорок, невысокие, спокойные. Вид у обоих был скучающий, и на лицах у них было написано, что они предпочли бы оказаться где-нибудь в другом месте.

Когда мы вошли, они посмотрели на нас вопросительно.

— Я — Вильям Дерри, — представился я.

— А-а.

Человек, сидевший на столе, встал, подошел, пожал мне руку и вопросительно посмотрел на Джонатана.

— Мой брат, Джонатан Дерри, — сказал я.

— Я думаю, — сказал он безразличным тоном, — нам нет необходимости тревожить вашего брата...

— Анджело скорее набросится на него, чем на меня, — сказал я.

— Но ведь это вас он пытался убить.

— Джонатан засадил его в тюрьму четырнадцать лет назад.

— А-а.

Он оглядел нас обоих, немного задрав голову, поскольку был значительно ниже нас. Похоже, он представлял нас себе иначе — не знаю почему. Джонатан, во всяком случае, выглядел вполне респектабельно, тем более что возраст добавил ему внушительности, и черты у него всегда были правильнее, чем у меня. А я, наверно, был не слишком похож на жертву. Я подумал, что чиновник ожидал увидеть шаркающую ногами фигурку в халате, а не высокого мужчину в нормальном костюме.

— Я, пожалуй, пойду объясню насчет вашего брата, — сказал наконец чиновник. — Подождете?

Мы кивнули, и он приоткрыл дверь во вторую комнату и просочился внутрь, прикрыв ее за собой. Человек за столом сидел все с тем же скучающим видом, ничего не объясняя. Вскоре дверь вновь приоткрылась, и в комнату проскользнул его коллега, который сказал, что нас ждут, и предложил нам войти.

Вторая комната была ярко освещена лампами. В ней находилось четверо людей и большое количество всяческого электрооборудования со множеством каких-то датчиков и проводов. Я увидел, как Джонатан окинул взглядом все это хозяйство, и подумал, что он, наверно, знает, что это такое. Потом Джонатан сказал, что все это были диагностические приборы — кардиограф, энцефалограф, приборы для измерения температуры, давления и влажности кожи — и всех как минимум по два.

Один из четверых людей был в белом халате. Он тихо представился Томом Корсом, врачом. Женщина в таком же белом халате ходила между приборами, проверяя их. Третий, мужчина, явно был наблюдателем, судя по тому, что он молча делал в течение следующих десяти минут. А четвертый, который сидел спиной к нам в чем-то вроде зубоврачебного кресла, был Анджело. Мы видели только его забинтованную голову да руки, которые были привязаны за запястья к подлокотникам кресла.

На руке, которую я сломал, не было ничего похожего на гипс — зажила, наверно. Руки Анджело были голые, покрытые редкими черными волосами. Они спокойно лежали на подлокотниках. Казалось, все его тело было опутано проводами, идущими к приборам, которые все стояли у него за спиной. Впереди него не было ничего, кроме ярко освещенной стены.

Доктор Корс, молодой, жилистый, уверенный в себе, посмотрел на меня вопросительно и осведомился все тем же тихим, спокойным голосом:

— Вы готовы?

«Готов. Если к этому вообще можно быть готовым...» — подумал я.

— Просто подойдите и встаньте перед ним. Скажите что-нибудь — все равно что. И стойте там, пока вам не скажут, что достаточно.

Я сглотнул. Этого мне хотелось меньше всего на свете. Я видел, что все они ждут, вежливо, на настойчиво, деловито... и что они, сволочи, все понимают! Я заметил, что даже Джонатан смотрит на меня с какой-то жалостью.

Это было невыносимо!

Я медленно обошел приборы и кресло, остановился перед Анджело и посмотрел на него.

Он был обнажен до пояса. На голове, под повязкой, был серебристый металлический обруч, вроде короны. Кожа Анджело блестела от жира, и к лицу, к шее, к груди, рукам и животу было прикреплено множество электродов. Я подумал, что, наверное, ни одно его движение или изменение в организме не остается незамеченным.

Он выглядел таким же крепким и здоровым, как всегда, несмотря на то, что две недели провалялся в коме. Мышцы его по-прежнему были могучими, грудь колесом, губы решительно сжаты. Сильный, жестокий человек. Привыкший запугивать. Презирающий лохов. Если бы не повязка и электроды, он выглядел бы точно таким же, как прежде. Я глубоко вздохнул и взглянул в его черные глаза — и только теперь увидел разницу. В глазах у него ничего не было.

Совершенно ничего. Это было странно: словно увидеть человека с давно знакомым лицом и обнаружить, что он чужой. Логово было то же самое — но чудище уснуло.

Прошло около пяти недель с того момента, как мы последний раз смотрели друг другу в глаза. С тех пор, как мы чуть не убили друг друга. Меня предупредили, и все же снова увидеть его было для меня шоком. Сердце мое колотилось так отчаянно, что его удары эхом отдавались в наступившей тишине.

— Анджело! — сказал я. — Анджело, вы в меня стреляли.

Анджело никак не отреагировал. Он смотрел на меня абсолютно спокойно.

Я шагнул в сторону — его глаза последовали за мной. Я вернулся на прежнее место — он смотрел на меня.

— Я... я Вильям Дерри, — сказал я. — Я отдал вам систему... Лайэма О'Рорке.

Я произносил это медленно и отчетливо, борясь со своим срывающимся дыханием.

Анджело остался спокоен. Совершенно никакой реакции.

— Если бы вы не пришли, чтобы убить меня... вы теперь были бы свободным... богатым человеком...

Ничего. Абсолютно ничего.

Я обнаружил, что рядом со мной очутился Джонатан. Через некоторое время взгляд Анджело медленно переместился на него.

— Привет, Анджело, — сказал Джонатан. — Я Джонатан. Вы меня помните? Вильям вам сказал, что я умер. Но это не правда.

Анджело ничего не ответил.

— Вы помните? — спросил Джонатан. — Я вас когда-то обманул.

Молчание. И полное отсутствие всего, от чего мы столько натерпелись.

Ни ярости, ни насмешек, ни угроз, ни грозного урагана ненависти.

Мне казалось, что сейчас уместнее всего молчать. Мы с Джонатаном стояли плечом к плечу перед пустой оболочкой нашего врага, и говорить было не о чем.

— Благодарю вас, — сказал Том Коре, выйдя из-за кресла. — Достаточно.

Анджело посмотрел на него.

— Вы кто? — спросил он.

— Я доктор Корс. Мы с вами уже разговаривали, когда прикрепляли электроды.

Анджело ничего не ответил и вместо этого уставился на меня.

— Вы разговаривали, — сказал он. — Вы кто?

— Вильям Дерри.

— Я вас не знаю.

— Не знаете.

Голос у него был такой же низкий и хриплый, как всегда, — все, что осталось от бывшего врага. Доктор Коре добродушно сказал:

— Сейчас мы с вас снимем все эти электроды. Вам, наверно, будет приятно от них избавиться?

— Как вы сказали, кто вы такой? — спросил Анджело, слегка нахмурившись.

— Доктор Корс.

— Кто?

— Это неважно. Я сейчас сниму с вас электроды.

— Я хочу чаю! — сказал Анджело. Доктор Корс предоставил снимать электроды своей коллеге и повел нас к приборам, чтобы взглянуть на показания. Я увидел, что наблюдатель тоже внимательно рассматривает результаты, но доктор Корс не обратил на него внимания.

— Вот, — сказал он, показывая полосу бумаги в ярд длиной. — Ни малейшего сбоя. Мы его тут целый час держали, прежде чем начали приходить посетители. Дыхание, пульс — все абсолютно ровное. Тут тихо, как видите. Никаких внешних раздражителей. Вот эта отметка — тот момент, когда он увидел вас, — сказал он мне. — И, как видите, ничто не изменилось. Вот график температуры кожи. Когда кто-то лжет, температура всегда повышается. А вот, — он перешел к другому прибору, — график пульса. Тоже без изменений. А вот, — он повернулся к третьему, — мозговая активность. Изменения самые незначительные. Он не мог внезапно увидеть перед собой вас, свою ненавистную жертву, и никак не среагировать, если бы он вас узнал. Это абсолютно невозможно.

Я вспомнил свою собственную незарегистрированную, но весьма мощную реакцию и понял, что такое действительно невозможно.

— Это навсегда? — спросил Джонатан. Том Корс взглянул на него.

— Думаю, что да. По моему мнению. Видите ли, им пришлось выбирать осколки кости из ткани мозга. Ювелирная работа, надо отдать им должное. Но, как видите, память не сохранилась. Многие функции так и не восстановились.

Есть, ходить, говорить — это все он может. Он здоров. Он спокойно доживет до старости. Но он не может вспомнить ничего, что было пятнадцать минут назад. Он живет только в настоящем. Потеря памяти в результате серьезных травм головы — не такая уж редкость, знаете ли. Но в данном случае были сомнения. Не у меня, а у официальных лиц. Они говорили, что раз он разговаривает, раз он понимает, что он в больнице, а не в тюрьме, значит, он может нарочно симулировать потерю памяти. Но эти результаты, — Том Коре указал на приборы, — симулировать невозможно. Так что это решение окончательное.

Раз и навсегда. Собственно, за этим мы тут и собрались. Потому они и предоставили нам такую возможность.

Его помощница сняла серебристый обруч с головы Анджело, сняла ремни, которыми были привязаны его запястья, и теперь стирала жир с его груди комками ваты.

— Кто вы? — спросил у нее Анджело, и она ответила:

— Просто ваш друг.

— И куда его теперь денут? — спросил я. Том Корс пожал плечами.

— Это не мне решать. Но я бы предпочел проявить осторожность. Впрочем, я не чиновник. Мои советы, я полагаю, ничего не значат.

Последняя реплика явно предназначалась наблюдателю, который упрямо делал вид, что ничего не слышит.

— Он может быть опасен? — медленно спросил я. Том Корс искоса взглянул на меня.

— Не могу сказать. Возможно. Да, вполне возможно. Он выглядит безобидным. Он никогда не сможет никого ненавидеть. Он просто забудет через пять минут. Но внезапный импульс... — Он снова пожал плечами. — Скажем так: я не решился бы повернуться к нему спиной, когда мы наедине.

— Никогда?

— Сколько ему? Лет сорок? — Он пожевал губами. — Ну, еще лет десять. А может, и двадцать. Неизвестно.

— Вроде молнии? — спросил я.

— Вот именно.

Женщина закончила стирать жир и протянула Анджело серую куртку.

— Мы чай пили? — спросил он.

— Нет еще.

— Я пить хочу.

— Сейчас вам дадут чаю.

— Тут его отец был, — сказал я Тому Корсу. — Анджело его видел?

Он кивнул.

— Никакой реакции. И приборы ничего не зарегистрировали. Это была последняя, решающая проверка, — он косо поглядел на наблюдателя. — Так что они могут больше не спорить.

Анджело встал с кресла, потянулся. Он выглядел здоровым и сильным, но долго и неловко возился с пуговицами, двигался неуклюже и все оглядывался, словно соображая, что делать дальше.

Его блуждающий взгляд остановился на нас с Джонатаном.

— Привет, — сказал он.

Дверь в соседнюю комнату широко распахнулась, и вошли двое санитаров в белых халатах и полисмен в форме.

— Он готов? — спросил полисмен.

— Весь ваш.

— Ну, тогда поехали.

Он застегнул наручники на левом запястье Анджело и приковал его к одному из санитаров.

Анджело не сопротивлялся. Он равнодушно взглянул на меня в последний раз своими черными дырами вместо глаз и послушно направился к двери.

— А мне дадут чаю? — спросил он.