# Охота на лошадей

Дик Фрэнсис

Сотрудник контрразведки с риском для жизни раскрывает зловещие преступления и махинации, связанные с похищением породистых лошадей.

## Глава 1

Я проснулся от предчувствия беды. Рука инстинктивно сжала под подушкой пистолет. Затаив дыхание, я настороженно прислушался. Ни звука. Ни бесшумного скольжения по полу, ни шелеста простынь, ни полуконтролируемых ударов сердца. Никаких врагов. Медленно, расслабленно я перевернулся на другой бок и окинул взглядом комнату. Спокойную, пустую, безобразную комнату. Треть того, что я, за неимением лучшего слова, называл домом.

Сквозь тонкие розовые занавески яркое солнце проложило золотистую дорожку на видавшем виды коричневом дешевом ковре. Терпеть не могу розовый цвет. Но спорить с хозяином квартиры, чтобы переменить их на голубые? Нет уж, увольте, на это у меня сил нет. Прожив у него восемь месяцев, я понял: он ничего не заменит, пока вещь не рассыплется в прах.

Несмотря на солнечное спокойное утро, предчувствие беды не проходило, оно просто ушло на дно и превратилось в не особенно тревожное, зато давяще-мрачное настроение. Воскресенье, двадцатое июня. Начало трехнедельного отпуска.

Я перевернулся на живот и прикрыл глаза от солнца. Рука под подушкой в шести дюймах от пистолета, необычно далеко. Интересно, сколько часов подряд может проспать человек, если он сосредоточит на этом все мысли? Особенно человек, который никогда не спал крепко. Три недели, три обязательные, но запоздалые недели сна. Сна без очевидной и неотвратимой опасности.

Три тысячелетия сна лежали под подушкой: мой неразлучный друг, девятимиллиметровый пистолет. Он всюду со мной — на пляже, в ванной, в постели, даже не в моей. Он спасает мне жизнь, и поэтому мы не расстаемся. Не стоит зацикливаться на этом. Я пережил много искушений, переживу и сегодняшнее тоже.

Зазвонил телефон. Вместо трех недель, как я надеялся, он промолчал всего ничего.

— Алло, — пробормотал я, приподнимаясь с подушки.

— Джин?

— Угу.

— Значит, вы еще не уехали. — В голосе послышалось облегчение. В голосе моего начальника. Я взглянул на часы. Десять утра.

— Нет, — зачем-то ответил я, ведь Кибл и так знал, что я не уехал. Интересно, чем вызвано облегчение в его голосе? Но когда он заговорил, все стало понятно:

— Как вы смотрите на то, чтобы провести день на реке?

У него был моторный катер где-то в верховьях Темзы. Этого катера я никогда не видел. И Кибл никогда не предлагал мне покататься на нем.

— Приглашение или приказ? — спросил я, зевая.

— Расценивайте как хотите, — немного помолчав, ответил он.

Что за человек! Каждый раз делаешь для него больше, чем в твоих силах.

— Куда и когда я должен явиться?

— Дочь заедет за вами, — сказал он. — Через полчаса она будет у вас. Семейный пикник. Костюм для загородной прогулки. Приезжайте в таком виде, в каком вы есть.

— Хорошо, — согласился я. Ничего себе, в таком виде, какой есть. Небритый, в трусах и с пистолетом в руке. Никогда не сплю в пижаме. Она замедляет движения, когда вскакиваешь спросонок.

Костюм для загородной прогулки. Серо-коричневые хлопчатобумажные брюки и оливковая нейлоновая рубашка вполне подойдут, решил я. Когда раздался звонок в дверь, я держал руку, сжимавшую пистолет, в кармане брюк. Никогда не знаешь, что тебя ждет за дверью. Но, посмотрев в «глазок», убедился, что это всего лишь дочь Кибла, как мы и договаривались. Я открыл дверь.

— Мистер Хоукинс? — неуверенно произнесла она, переводя взгляд с меня на тусклую медную табличку, прикрепленную шестью винтами к темной дубовой двери.

— Совершенно верно, — улыбнулся я. — Входите.

Она прошла, а я закрыл дверь, с интересом отметив, что, поднявшись на четвертый этаж, девушка совсем не запыхалась, как большинство моих визитеров. Я специально жил так высоко.

— Я как раз допиваю кофе. Вы не хотите? — предложил я.

— Спасибо, вы очень любезны, но папа просил не тратить времени, он хочет быть на реке пораньше.

Дочь Кибла очень походила на свой портрет, стоявший на столе отца в офисе. Еще не женщина, все еще школьница. Короткие густые темные волосы, наблюдательные карие глаза, довольно кругленькая, но стройная, уверенная в себе недотрога, несколько смущенная тем, что попала утром в квартиру незнакомого мужчины.

Она оглядела гостиную, которую ни она, ни я и ни один человек в мире не назвал бы уютным гнездышком. Мебель, расставленная хозяином, побывала раньше во многих домах, а я не сделал ни малейшей попытки обновить ее. Мой единственный вклад в обстановку состоял из двух рядов полок с книгами и огромного сундука, привезенного с прежней квартиры. Я так и не удосужился распаковать его. Отдернутая занавеска открывала вид на кухню в нише. Даже мимолетный взгляд на буфет, холодильник, раковину и плиту не оставлял сомнений в их возрасте.

Дверь из гостиной вела в спальню, из спальни — в ванную, а из ванной — на пожарную лестницу. Квартиру можно было бы назвать крепостью, хотя не хватало рва с водой и подъемного моста. Я искал ее несколько недель. Хозяин рассвирепел, когда заметил, что я вставил в дверь «глазок». Пришлось заплатить за три месяца вперед: тогда он убедился, что «глазок» мне нужен не для того, чтобы скрываться от его счетов.

Я наблюдал, как дочь Кибла искала в гостиной хоть что-то радующее глаз и огорченно бросила это бесплодное занятие. Маленький шок для ее юной головки. Я мог бы рассказать ей, что прежде жил в отличной квартире, просторной, комфортабельной, в бельэтаже, с балконом, выходившим в маленький скверик. Но та квартира была слишком доступна для незваных гостей. Из нее меня вынесли на носилках.

— Сейчас, только возьму куртку, — сказал я, допивая кофе, — и поедем.

Она с облегчением кивнула: пустота моей домашней жизни огорчила ее. Пяти минут этой девушке хватило, чтобы все понять.

В спальне я взял куртку и переложил пистолет из кармана брюк в кобуру, прикрепленную под мышкой. Потом поставил чашку в раковину, перекинул через руку плащ, задернул занавеску в кухню, открыл дверь, и мы с дочерью Кибла вышли на площадку.

Спустившись по четырем пролетам полутемной лестницы, мы попали на залитую светом улицу Путни. Девушка оглянулась и посмотрела на большой старый дом. Как и соседние здания, с годами он потерял респектабельность, а облупившуюся краску не мешало бы подновить.

— Я сомневалась, в этом ли доме вы живете, — призналась дочь Кибла. — Папа сказал, четвертый от угла.

— Он иногда подвозит меня домой.

— Да, он говорил. — Она подошла к белому «Остину», стоявшему возле кустов, и нерешительно остановилась. — Вы не возражаете, если я буду вести?

— Конечно, нет.

Она улыбнулась в первый раз с тех пор, как вошла в квартиру. Дружеская благодарная улыбка. Потом открыла дверцу и села за руль. Устраиваясь рядом с ней, я заметил белую табличку с надписью «Новичок», лежавшую на заднем сиденье.

— Когда вы сдали экзамен? — безразличным тоном спросил я.

Теперь ее улыбка стала неуверенной.

— Вчера.

Но, несмотря на неопытность, она вела машину осторожно и уверенно, спокойно переключая скорость, хотя и немного злоупотребляя сигналом. Она умело миновала напряженное движение в Чизвике и поднялась по развилке на шоссе М4. Гигантский дорожный знак оповещал, что новичкам запрещается ездить по шоссе М4. Она лукаво сморщила нос, когда мы проехали это предупреждение.

— Вам пришлось выбрать это шоссе, чтобы заехать за мной? — лениво спросил я.

— О, нет. Я живу в Южном Кенте, в пансионе, нас там шестьдесят девушек. Папа позвонил и сказал, что раз я поеду в Лондон на уик-энд, то могу забрать вас и встретиться с ним в Хенли. Кстати, для меня практика.

— Понимаю.

Мы ехали со скоростью пятьдесят миль в час, как полагается новичкам, но теперь она решительно нажала на акселератор.

— Боитесь? — Стрелка спидометра показывала шестьдесят пять миль.

— Нет, — сухо улыбнулся я.

— И правда... — Руки ее напряженно вцепились в руль, первый признак неопытности. — И правда, у вас вид человека, которого нелегко напугать.

Я удивленно взглянул на нее. У меня самый обыкновенный вид. Спокойный и неприметный. Это полезно для моей работы.

— Во всяком случае, — откровенно продолжала она, — я спросила у папы, можно ли мне ехать этим путем, и он сказал, что, по его мнению, нервы у вас выдержат. Он почему-то нашел мой вопрос очень смешным.

— У него своеобразный юмор.

— Да?

Сосредоточившись на дороге, она несколько миль вела машину молча. Скорость постепенно опять упала до пятидесяти. По-моему, она поняла, что вести машину в воскресенье по шоссе не такой пустяк, как ей представлялось. По скоростной полосе неслись воскресные любители быстрой езды, а сбоку тянулись семейные машины с неизбежной бабушкой на заднем сиденье, беспрестанно бубнящей, что надо сбросить скорость. Мы ехали посредине и отважно обогнали аэропортовский автобус. После Виндзора движение стало спокойнее, и она неуверенно спросила:

— Вы... работаете у папы?

— Да, а что вас смущает?

— Нет, я спросила не потому... — Похоже, она решила, что ляпнула глупость. — Просто я не помню случая, чтобы папа кого-то приглашал... с работы. Обычно он не приглашает, вот я и спросила. — По-моему, она жалела, что начала этот разговор.

«Правильная мысль, — подумал я. — Интересно, что ему от меня надо? Вряд ли он хочет, чтобы я просто подышал свежим воздухом на реке». Как и сказала его дочь, не в привычках Кибла приглашать сотрудников на семейные пикники.

Мы добрались до Хенли, даже не поцарапав машины, и дочь Кибла аккуратно припарковалась на посыпанной гравием площадке возле железнодорожной станции. Когда она запирала «Остин», руки у нее дрожали. Я догадался, что это ее самое долгое путешествие за рулем и, конечно, с такой скоростью она с инструктором не ездила.

— Вы прекрасно водите машину, — искренне сказал я. — Как ветеран.

— Ой! — Она со счастливым видом посмотрела на меня. — Спасибо.

Теперь у меня не было сомнений, что на обратном пути она поведет машину не так напряженно и не станет превышать скорость. Укреплять в человеке уверенность и лишать его уверенности — это инструменты моего ремесла, и ни один профсоюз не запрещал использовать их в воскресенье.

— "Летящая коноплянка"... это наш катер, он должен быть где-то здесь, у берега, — сказала дочь Кибла. — Недалеко. — Она опять улыбнулась и показала рукой: — Сюда.

Мы медленно шли по недавно проложенной асфальтовой дорожке туда, где, казалось, собралось пол-Лондона, чтобы покормить уток. Темно-зеленая вода искрилась на солнце, стояла длинная очередь желающих взять напрокат катера, лодки и ялики. Вдоль берега теснились садики и лужайки, скамейки и зеленые площадки для боулинга, детские горки и качели. И всюду солнечные воскресные лица и веселые летние голоса. Семьи, пары... В одиночку прогуливались всего несколько человек. «Три недели одиночества», — мрачно подумал я. Я мог бы провести их возле глубокой темно-зеленой реки, сначала кормить уток, а потом, не выдержав, просто прыгнуть в воду.

— А вот и папа, — показала дочь Кибла. Солнце играло на ее светло-коричневой руке, и легкие тени пробегали по желтовато-оранжевому платью. «Слишком юная для меня», — мелькнула неожиданная мысль. Или, вернее, я слишком стар. Вечность тоже стара. До сорока у меня впереди еще несколько лет, но я мог бы рассказать Мафусаилу пару интересных историй.

Кибл шагнул на берег с одного из катеров, кормой пришвартованных к асфальтовой дорожке, и с приветливой улыбкой направился навстречу нам. Мой начальник выглядел точно так же, как и в обычные рабочие дни, только рубашка у него была с открытым воротом. Невысокий полноватый человек со спокойными манерами и немного озабоченным лицом. За стеклами очков в неброской оправе поблескивали светлые серо-голубые глаза, и, как обычно, во время бритья он по рассеянности оставил на щеке темную дорожку. Из-за преждевременной лысины уже в тридцать пять лет он выглядел на пятьдесят, но не сожалел об этом, убежденный, что именно солидный вид помог ему быстро сделать карьеру, обогнав ровесников. Вероятно, он прав. Кибл выглядел безобидным, осторожным, нечестолюбивым — короче, совершенно безвредным созданием природы. Восемь лет назад он унаследовал меня вместе с остальной организацией. Мне хватило двух минут, чтобы при первом же знакомстве за пустой болтовней оценить его острый как бритва ум.

— Джин, — воскликнул Кибл, — я так рад, что вы приехали!

Он сжал мне руку и потряс ее. Формальность, принятая в обществе, но не имеющая значения ни для него, ни для меня. Мы обменялись такими же протокольными улыбками. Зато теплое отношение к дочери у него шло от сердца. Она нежно поцеловала отца, и в глазах босса сияла такая гордость, какой я никогда раньше не замечал.

— Линни, любовь моя, ну, слава богу, ты в целости и сохранности добралась сюда. Кто вел машину? Джин?

— Он уступил мне. И даже ни разу не вздрогнул.

Кибл с веселым изумлением посмотрел на меня, а я повторил комплимент ее мастерству водителя. Отец поблагодарил меня кивком, прекрасно понимая, почему я это говорю.

Он направился к реке, жестом пригласив меня присоединиться к ним. Катер Кибла, возле которого мы остановились, представлял собой элегантное, аккуратное судно из стекловолокна, с каютой впереди и просторной открытой палубой на корме. Нигде ни пятнышка, хромированные части сверкают, как зеркала. На скамье с бледно-голубой обивкой сидели рядом мужчина и женщина. Увидев нас, они улыбнулись, но не встали.

Линни прыгнула с берега на палубу и поцеловала женщину. Кибл осторожно спустился за ней.

— Прошу вас, сюда, — показал он на борт. И опять мне предлагался выбор: приказ или приглашение — могу оценить его слова по своему желанию. Я решил считать их приглашением и ступил на борт «Летящей коноплянки», так и не поняв, в какое плавание отправляюсь.

— Моя жена Джоан. — Кибл махнул рукой в сторону сидевшей женщины. — Дорогая, это Джин Хоукинс.

Джоан Кибл, похожая на маленькую птицу, сохранила кокетливые манеры от тех времен, когда ее считали хорошенькой. Она сощурила глаза, приглашая меня повосхищаться ею, катером, погодой, чем угодно. Я наскреб нужные слова и сказал несколько банальностей о погоде, плавании по реке и об искусстве вождения ее дочери. Кибл прервал меня, помахав рукой в сторону сидевшего мужчины.

— Вы еще не встречались... — Он с минуту поколебался и продолжил: — Дэйв. Джин, это Дэйв Теллер.

Теллер встал, пожал мне руку так, будто экономил силы, и сказал, что рад со мной познакомиться. Его помятая бледно-голубая рубашка свободно свисала над залатанными хлопчатобумажными брюками. Старые парусиновые туфли на босу ногу и грязная бейсболка дополняли костюм Теллера. Американец, хорошо образованный, преуспевающий, уверенный в себе — эта характеристика тотчас прокрутилась в моем натренированном мозгу. Худощавый мужчина лет пятидесяти, с большим ястребиным носом, прямым взглядом и посещающий великолепного дантиста.

Кибл не дал нам никакой информации друг о друге, лишь представил, а сам занялся подготовкой своего корабля к отплытию. Его обращение за помощью к какому-то Питеру, очевидно находившемуся в каюте, осталось без ответа. Я заглянул в дверь и увидел мальчика лет двенадцати, заряжавшего пленку в маленький фотоаппарат.

— Питер! — кричал отец.

Питер, испустив вздох мученика, захлопнул крышку аппарата и вышел, перекручивая пленку и не спуская глаз с кнопки. Он уверенно, не глядя, шагнул на узкий борт, а с него прыгнул на асфальтовую дорожку.

— Когда-нибудь он шлепнется за борт, — сказала Линни, ни к кому не обращаясь.

Брат даже не услышал, все его внимание сосредоточилось на пленке. Одной рукой он держал камеру, а другой медленно отвязывал канат, опустившись на асфальт. Потом встал, с двумя грязными полосками на коленях, и направил объектив на проплывавшую мимо стаю уток.

А на борту Кибл и Теллер принимали швартовы, щурясь на солнце и дружески болтая. Линни и мать, подняв много шума из ничего, кольцами укладывали канат на палубе. Хотел бы я знать, какого черта я здесь болтаюсь, чужой абсолютно всем? Не новое чувство, но часто повторяющееся. Две стороны моей жизни расходились все дальше. Обычное существование в обществе потеряло всякий смысл, и под ним, там, где должен быть прочный фундамент, открылась пустота одиночества. Одиночество становилось все мучительнее и мучительнее. И настоящее было скверным, а будущее — бездной. Только работа собирала мою расколотую личность во что-то, напоминавшее целое, хотя я знал, что именно работа и дала начало одиночеству. Работа и Кэролайн. Если быть точным, муж Кэролайн.

— Не подержите канат? — спросил Питер. Я взял мокрый извивавшийся конец. — Хи, — добавил мальчик, первый раз по-настоящему обратив на меня внимание, — вы кто?

— Чей-то гость, — ответил я. В этих словах была правда, хотя, может, и мало смысла. Его мать удивленно вытаращила на меня глаза и сообщила сыну, как меня зовут.

Кибл запустил мотор, Теллер стоял на носу катера и все еще держал канат, а Питер оставался на берегу и, казалось, уже не успевал прыгнуть на борт. Фотоаппарат на кожаном ремешке раскачивался у него на груди.

— Бабушка подарила на день рождения, — с гордостью сообщил он Линни. — Супер, правда?

— Ты уронишь его в реку, если будешь так неосторожен.

— Это у меня вторая пленка. На первую я снимал ребят в школе. Как по-твоему, утки получатся нормально?

— Ну, если ты не забыл открыть затвор, что-нибудь получится.

— У меня там книжка. — Мальчик кивнул на каюту. В шпильке сестры он чутко уловил нежность и совсем не обиделся. — В ней объясняется, как поймать фокус и какая нужна экспозиция. Надо проверить, что там пишут про солнечные дни. Когда я снимал в школе, всю неделю было пасмурно.

«Что я здесь делаю? Лучше бы остался дома спать», — подумал я.

«Летящая коноплянка» шла навстречу течению, обдавая брызгами скопление гребных лодок. Кибл стоял за штурвалом. Теллер забрался на крышу каюты. Питер хотел спуститься в каюту, а Линни дразнила его и не пускала. Джоан Кибл села на палубе на широкую скамейку и похлопала рукой по месту рядом с собой, приглашая меня присоединиться к ней. Сделав над собой усилие, я сел возле нее и минуты через две посреди болтовни, которой хозяйка старалась занять гостя, попытался деликатно узнать, в качестве кого и почему меня сюда пригласили. Но она, сама того не желая, уже ответила на мой вопрос. Джоан Кибл понятия не имела, почему я сижу рядом с ней на борту катера.

В такого рода игре число вариантов бесконечно. Я строил предположение за предположением, но так и не нашел ответа, почему меня пригласили на борт «Летящей коноплянки». Зато сделал маленькое открытие. Жене Кибла пришлось спрашивать, кто я, она прямо задала такой вопрос, и это очень многое сказало мне об отчужденности между начальником и его женой. Теперь я понимал, почему раньше он никогда не приглашал меня в дом. Одно дело работать с микроскопом, а другое — самому попасть под его линзы. Но тем более странно, что он пригласил меня сейчас.

Кибл, будто затылком почувствовав, о чем я думаю, обернулся и сообщил:

— Впереди шлюз.

Я встал и подошел к нему. Питер бросил борьбу с Линни и занял свое место на корме возле ахтерштевня.

— Этот шлюз называется «Марш», — объяснила Линни, встав рядом со мной и глядя, как катер носом разрезает воду. — Крепкий орешек, когда идешь с этой стороны, навстречу течению.

Когда мы подошли ближе, я понял, что она имела в виду. Широкая река внезапно сужалась, ограниченная воротами шлюза слева и его створом — справа. Маленькие водовороты и вспененные фонтаны брызг встретили катер ярдов за пятьдесят до шлюза. Капли взлетали вверх, искрились на солнце и осыпали нас сияющим облаком. Под напором воды катер начало раскачивать из стороны в сторону, и Кибл быстро крутил штурвал, чтобы удержать его прямо. Впереди тонны зелено-коричневой, сверкающей, вспененной воды со страшным грохотом перелетали через створ, обдавая нас запахом тины и плесени.

Низкая деревянная стена отделяла подход к шлюзу от водоворота бурлившей воды. Кибл осторожно направил катер в спокойную воду. Теллер, стоя на крыше каюты, набросил канат на крюк причального столба. Питер с кормы накинул свой конец на швартовую тумбу. Я, стоя на корме, лениво разглядывал возвышавшийся створ. Взлетающая, падающая, пенящаяся, бурлящая вода снова скатывалась в русло реки и рассыпалась на солнце тысячью водяных искр. Я почувствовал тепло и мелкие брызги на лице и подумал, что если кто-то упадет туда, то вряд ли выберется.

Ворота шлюза растворились, суда, идущие вниз по течению, пропыхтели мимо нас, и «Летящая коноплянка» вошла в шлюз. Теллер и Питер выполнили свои манипуляции с канатами. Вода поднималась к верхним воротам и поднимала катер. Через десять минут мы вышли из шлюза на широкое спокойное течение шестью футами выше, чем вошли.

— На Темзе пятьдесят шлюзов, — сказал Кибл. — «Лечлейд» самый высокий, через него можно пройти только на гребной лодке, он футов триста над уровнем моря.

— Настоящая лестница, — заметил я.

— У викторианцев рождались блестящие идеи, — кивнул Кибл.

Теллер, стоя на носу, складывал канат кольцами; козырек его бейсбольной кепки торчал вперед, будто клюв насторожившейся птицы. Я наблюдал за ним, и Кибл проследил за моим взглядом.

Поднявшись на полмили выше шлюза, мы сделали, очевидно, запланированную остановку у речного паба. Теллер спрыгнул на берег, накинул свой канат на швартовую тумбу, и мы пристали. Потом они с Питером мастерски скрутили канат морским узлом, и вся компания спустилась на берег.

Сидя на неудобных металлических стульях вокруг стола с воткнутым посредине большим зонтом от солнца, мы немного выпили. Кибл, не спрашивая, заказал всем виски, а Линни и Питеру — кока-колу. Джоан потягивала виски, зажмурившись и скривив рот, всем своим видом показывая, что это слишком крепкий напиток для такой маленькой хрупкой женщины, но я заметил, что она прикончила свой бокал раньше остальных. Теллер некоторое время не прикасался к своей порции, а потом осушил все сразу большими глотками. Кибл пил с расстановкой, покручивая бокал в пальцах и разглядывая его на солнце. Шел пустой разговор о реке, о других уик-эндах, проведенных на катере, о погоде. Вокруг нас сидели под такими же зонтами такие же семейные компании: утренняя воскресная выпивка, воскресный ленч, воскресный дневной сон, воскресная газета, воскресный ужин, воскресный вечер в лондонском Палладиуме... Спокойное убежище в семейной рутине. Все в хорошем настроении и более или менее довольны. Даже Кибл чувствует себя в своей тарелке. Только я — чужой всем.

— Выпейте, — сказал Кибл. — У вас же отпуск.

Мгновенное острое любопытство всей семьи заставило меня кротко взять бокал, все еще полный, тогда как их уже давно опустели. Пить по утрам не стоит, считал я, алкоголь вызывает в подсознании сигналы тревоги. Мне нравится вкус спиртного, я вовсе не противник выпивки, но я не могу себе позволить ее воздействие. Алкоголь подталкивает человека положиться на удачу, а я предпочитаю надеяться на ясную голову. Поэтому порой я неделями не пью спиртного, и до этого утра больше месяца у меня во рту не было и капли.

Кибл смотрел, как я пью виски. Вкус знакомый, как давно потерянный друг. Что касается отпуска... Все мое отпускное настроение лежало у меня на коленях в куртке. В кобуре, прикрепленной под мышкой, — смертельный механизм весом всего в фунт. Но не похоже, что он понадобится мне во время прогулки по Темзе. Теллер заказал всем вторую порцию. Ее я тоже выпил. Наступила моя очередь сделать заказ третьей порции.

Питер выпил три стакана кока-колы, но больше не выдержал и ускользнул, держась за аппарат, — мол, мне надо поснимать. Рядом с пабом располагалась лодочная пристань, такая же, как в Хенли. Там выдавали напрокат плоскодонки. Четверо самых горячих посетителей паба никак не могли забраться в лодку. Теллер, посмотрев на них, хихикнул.

— Ужасно смешно, когда собираются грести... надравшись, — сухо закончила Линни. — Глупая забава.

Плоскодонка раскачивалась и поднимала высокие волны, но четверка все же уселась, не упав. Лодка прошла вверх по реке футов десять и с громовым ударом стукнулась о помост паба, нависавший над водой.

Гребцы попадали на спину и заболтали в воздухе ногами. Я попытался смеяться вместе со всеми, но в результате чувство отчужденности стало еще острее, чем прежде.

Мы допили виски, снова поднялись на катер и направились к следующему шлюзу, который назывался «Харбур». За ним начался спокойный участок реки с зелеными берегами. Там мы и пришвартовались для ленча. Питер плавал, взбирался на борт, снимал все подряд и снова прыгал в воду. Линни помогала матери готовить ленч. Теллер лениво откинулся на спинку скамьи на борту. Кибл сел и развернул воскресную газету. Я все ждал, когда же он приступит к делу, ради которого пригласил меня.

Оказывается, о деле упоминалось в газете.

— Прочтите, — сказал Кибл, отчеркивая ногтем маленькую заметку.

Я прочел:

«Следы Крисэйлиса, пропавшего во вторник в Кентукки, США, еще не обнаружены. Тревога за безопасность жеребца растет. Крисэйлис оценен в пятьсот тысяч фунтов. Его потомком является Мот — победитель дерби этого года».

— Вы эту заметку имели в виду? — озадаченно спросил я, сомневаясь, ту ли прочел. Кибл энергично кивнул.

— Вы ничего не знали об этом деле?

— Что Крисэйлис пропал? Конечно, знал. Об этом со среды писали все газеты.

— И для вас это ни черта не значит? — Теллер улыбался, но за улыбкой скрывалась горечь человека, умеющего владеть собой. — Я вложил деньги в эту лошадь, — добавил Теллер. — Двести тысяч долларов, одну восьмую пая.

— Ух ты, — протянул я. Мне показалось, что это очень большие деньги за одну восьмую пая лошади.

— Более того, — продолжал Теллер, вздохнув, — последний месяц я провел в переговорах о покупке этого жеребца. Мне повезло, я обошел другой синдикат, который тоже участвовал в торгах. И стоило Крисэйлису попасть в Америку, как он исчез.

— Сочувствую, — из вежливости сказал я.

— Боюсь, вы не понимаете. — Он покачал головой, показывая, что прощает мое непонимание. — Речь идет не о деньгах. Главное — конь. Он незаменим.

— Его найдут, — заметил я, потому что был уверен в этом и меня это совсем не интересовало.

— Очень сомневаюсь, — возразил Теллер. — И я хотел бы просить вас поехать туда и поискать Крисэйлиса.

В течение пяти секунд ни один мускул у меня на лице не дрогнул. Теллер повернулся к Киблу и улыбнулся, показав великолепные сверкающие зубы. Какой прекрасный у него дантист!

— Я бы не сел играть с ним в покер, — сказал Теллер. — Он оправдал все, что ты о нем говорил.

Я взглянул на Кибла. Он вскинул брови и чуть пожал плечами, по лицу проскользнуло выражение легкой неловкости. Интересно, насколько полную характеристику он дал мне?

— Мы с Симом вместе работали во время Второй мировой войны. — Теллер снова изучал меня.

— Понимаю, — ответил я, и впрямь понимая. Слишком много.

— Правда, для меня это была работа только на время войны. В сорок седьмом я демобилизовался и поехал домой, к папочке. Несколько лет спустя он умер и оставил мне своих скаковых лошадей и небольшую кучку долларов. — Снова блеснули красивые зубы.

Я ждал. История, похоже, только начиналась.

— Я оплачу проезд, все расходы и, разумеется, гонорар, — после паузы закончил Теллер.

— Я не охочусь на лошадей, — вяло запротестовал я.

— А по-моему, охотитесь. — Он посмотрел на Кибла. — Сим сказал, что вы сейчас в отпуске.

Можно было и не напоминать мне об этом.

— Крисэйлис — третий жеребец международного класса, пропавший за последние десять лет.

## Глава 2

Они очень настаивали, вежливо и ненавязчиво, но мне предложение Теллера казалось нелепым.

— Вы разбираетесь в лошадях, — убеждал меня Кибл. — Ведь ваш отец тренировал их для скачек.

— Но существует полиция, — возражал я. — И страховая компания. И каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок в штате Кентукки высматривают пропавшую лошадь. Полагаю, нашедшему обещана награда?

Теллер кивнул.

— Так почему же вы выбрали меня?

— Ни этот, ни два других жеребца так и не были найдены.

— В Америке хватает земли, — продолжал я. — Вероятно, все трое бегают по прериям, наслаждаясь свободой, как в доброе старое время, и покрывая диких кобыл.

— Первого нашли мертвым в овраге через два года после того, как он пропал, — проговорил Теллер.

— А второго?

— Второго... Я тоже купил его. У меня была одна десятая общего пая. Это второй случай, когда у меня пропадает жеребец.

— При тех же обстоятельствах? — Я удивленно смотрел на него.

— Нет... — Он печально покачал головой. — Кроме одного — обе лошади пропали. Оликса так и не нашли. Вот почему я хочу предпринять особые меры для розыска Крисэйлиса.

Я молчал.

— Джин, вам нечего делать, — вступил Кибл. — Почему бы не провести отпуск в Штатах? Чем вы будете заниматься, если останетесь на своей улице Путни?

Кибл, как обычно, когда ему что-то надо, перестал мигать. Это был точный сигнал. Мне следует срочно просчитать, что скрывается за его вроде бы ничего не значащими замечаниями. «Не мог же он догадаться о моем одиночестве», — встревожился я. Кибл умеет манипулировать людьми, но он не ясновидящий. Я пожал плечами и небрежно ответил:

— Буду гулять по Кью-гарден и вдыхать аромат орхидей.

— Орхидеи не пахнут, — объяснил Теллер и без него очевидное.

— Он знает. — Кибл все еще не мигал. — Джин имел в виду безделье, беззаботный отдых.

— Ага, понимаю, вы двое работаете на одной волне, — вздохнул Теллер. — Но я очень хотел бы, Джин, чтобы вы поехали со мной в Америку и хотя бы взглянули, как обстоят дела. Какой в этом для вас вред?

— А что в этом хорошего? Это не моя работа. — Я смотрел на темно-зеленую воду за бортом. — И... я устал.

Они не нашли быстрого возражения на эти слова. А я подумал, что было бы гораздо проще, если бы я испытывал обычное переутомление от работы, а не смертельную усталость от постоянной борьбы. В таком состоянии сомнительно, чтобы я победил. Охотиться на тысячах квадратных миль за каким-то взбесившимся жеребцом — не лучшее лекарство.

Они огорченно молчали. Джоан вышла из каюты с миской салата и подняла страшную суету, ни на минуту не умолкая. Раздвинули складной стол, поставили на него блюда и тарелки, и все принялись за еду. Солнце бросало праздничный свет на холодных жареных цыплят и горячий французский хлеб. Ленч мы запивали приятным красным вином, а на десерт женщины поставили клубнику и кувшинчик со сливками. Питер, все еще в мокрых после купания плавках, несмотря на уговоры матери переодеться, набил полный рот клубники и принялся фотографировать. Линни сидела рядом со мной и рассказывала Дэйву Теллеру забавную историю о том, как проходили выпускные экзамены в школе, ее теплая рука бессознательно гладила мою. Мне следовало бы радоваться такому милому воскресному пикнику на реке. И я старался радоваться. Улыбался, отвечал, когда ко мне обращались, сосредоточил все внимание на вкусе того, что ел. Но черная туча моей депрессии потянулась, расправилась и выросла еще больше.

В четыре, вымыв посуду и немного подремав на солнце, мы стали собираться назад в Хенли. Мой отказ ехать в Америку и на унцию не испортил настроения ни Теллеру, ни Киблу. Из этого я сделал вывод: хотя они и предложили мне заняться поисками, но вовсе не считали, что только я смогу найти пропавшую лошадь. И я выбросил весь этот разговор из головы. Что было нетрудно.

Перед шлюзом «Харбур» какая-то плоскодонка не справилась с течением, и ее болтало на волнах. Теллер опять стоял на крыше каюты с канатом наготове и вдруг окликнул Кибла, показывая вперед. Каждый из нас проследил взглядом за его пальцем.

Там, где река разделялась на два потока — левый медленно устремлялся в ворота шлюза, а правый мчался прямо на створ, — посредине стоял столб всего с одним словом — «опасно».

Обняв этот столб, девушка, наполовину лежа в плоскодонке, а наполовину — в воде, пыталась привязать к нему канат. Ей это никак не удавалось. На корме лодки с веслом в руке стоял парень в желто-красной клетчатой рубашке и с тревогой наблюдал за движениями девушки. Увидев катер, он замахал руками. Кибл дал задний ход. Парень закричал:

— Можете помочь нам, сэр?

Плоскодонка уже наполовину вошла в узкий створ, и только руки девушки, обхватившие столб, еще удерживали ее от гибели. В таких обстоятельствах просьба парня прозвучала слишком спокойно. Видимо, он не понимал, что происходит. Кибл, бормоча под нос изысканные выражения в адрес дураков, плавающих по реке, медленно приближался к лодке.

«Летящей коноплянке» гибель, конечно, не грозила: это был слишком большой катер, чтобы его прибило к длинному ряду ворот, поочередно открывающихся в створе. Но сильное летнее течение могло бросить катер на бетонные опоры, и, чтобы высвободить его, пришлось бы просить о помощи. Унизительное дело для людей, считающих себя морскими волками.

Кибл крикнул девушке, что мы сейчас возьмем их на буксир, и бросил швартов. Девушка кивнула и протянула руки, прижимаясь к столбу. Длинные светлые волосы почти лежали на воде, тело вздрагивало от напряжения.

— Держитесь! — громко крикнула Линни. — Ой, держитесь, еще совсем немного!

Она перегнулась через борт, стараясь сократить расстояние, отделявшее ее от блондинки. Теперь мотор еле постукивал, и грохот падающей воды на дальней стороне створа угрожающе гремел в ушах. Но Кибл действовал уверенно и спокойно, хозяин своего корабля и положения. Когда до девушки оставалось шесть футов, она, одной рукой держась за столб, другой схватила канат, который протягивала ей Линни. Затем, ко всеобщему ужасу, она выронила конец. Девушка зарыдала и беспорядочно забила рукой по воде, пытаясь снова обхватить столб. Теперь плоскодонка была прямо под перегнувшейся через борт Линни. Она протягивала канат, но девушка так испугалась, что двумя руками вцепилась в столб и ничего не слышала от страха. Блондинка так запаниковала, что начала громко стонать.

Краем глаза я заметил, что парень стал продвигаться вперед, чтобы помочь ей. Вроде бы он наконец понял, что положение у них очень серьезное. Он опирался на весло, которое вдруг, изогнувшись дугой, взлетело в воздух и ударило Дэйва Теллера по голове. У американца подогнулись колени, он упал вперед и скатился в воду.

Я вскочил на крышу каюты, сбросил ботинки и прыгнул в реку вслед за ним раньше, чем остальные поняли, что случилось. За секунду до того момента, как я нырнул, раздался отчаянный крик Кибла: — Джин!

Но я считал, что скорость реакции — единственный шанс найти Теллера, потому что все, падающее в такую большую реку, как Темза, моментально исчезает из вида.

Я нырнул примерно в том месте, где упал Теллер. Мне надо было достичь дна быстрее, чем он. У меня осталось впечатление, что после удара веслом по голове он потерял сознание, следовательно, теперь он медленно опускался на дно.

На глубине восьми футов я почти сразу же ухватил его за одежду. Даже с открытыми глазами я бы ничего не увидел, поэтому правой рукой я искал его лицо, одновременно стараясь всплыть вместе с ним на поверхность. Нащупав лицо, я зажал ему нос пальцами так, чтобы моя рука одновременно закрывала рот, потом повернул тело, положив его голову себе на грудь. Он не сопротивлялся и ничего не чувствовал.

С этого момента операция по спасению утопающего пошла не так, как надо. Я не мог всплыть на поверхность. Подводное течение, очень сильное и очень холодное, все время тянуло нас ко дну. Оно обхватывало два наших тела с силой, которой нельзя было сопротивляться. Мелькнула мысль, что мы ударимся о створ и опустимся на глубину, а это конец. На одно предательское мгновение я решил: «Ну и слава богу». Это разрешило бы все мои проблемы. Ведь именно этого я и хотел. Но кто мне дал право распоряжаться жизнью другого человека, полностью зависевшего от меня? Для него я был единственной надеждой.

Грудь начала гореть от недостатка воздуха. Когда мы ударимся о створ, я постараюсь вскарабкаться по нему вверх. Если его поверхность не будет слишком скользкой, стоит попытаться.

Неожиданно нас куда-то потащило, будто рыбак поймал нас на крючок. Я почувствовал, как чуть изменилось направление, и потом снова возникла сильная тяга — нас несло все быстрее и быстрее. Но это вовсе не было чудесным спасением. Течение неотвратимо поволокло нас к створу. По сравнению с мощью этого неодолимого потока силы человека не значили ничего. Мое сопротивление походило на порхание мотылька, уносимого ураганом. Вдруг скорость еще увеличилась, и нас бросило вперед. Теллер ударился о створ с такой силой, что его чуть не оторвало от меня. Нас снова закружило течением, и я стукнулся плечом обо что-то бетонное. Мне не за что было ухватиться свободной рукой. Нас опять закружило и бросило на створ, боль в груди от нехватки воздуха стала острее, и я понял, что взобраться вверх по створу абсолютно невозможно. Осталось только ждать, что сейчас меня швырнет на что-то твердое и...

И я ударился обо что-то твердое, но препятствие возникло совсем не там, где я предполагал.

Столкновения со створом прекратились, но кружение продолжалось. В ушах ревело так, что, казалось, лопнут перепонки. В грудь будто воткнули и медленно поворачивали нож. Искушение открыть рот и прекратить борьбу становилось все сильнее. Но я не мог этого сделать, поскольку от моего решения зависела жизнь другого человека. Теперь мне оставалось только ждать, пока от недостатка кислорода отключатся мозги, — а если нет выбора, то нет и моей вины в случившемся.

Вращение вдруг остановилось, хватка течения ослабла, нас уже не мчало потоком, тело почувствовало свободу. Оставались секунды до потери сознания, и я не сразу понял, что произошло. Я слабо оттолкнулся ногами, и нас, словно пружиной, выбросило вверх. Моя голова оказалась над поверхностью реки, я почувствовал прикосновение солнца, и воздух раскаленным пламенем ворвался в мои съежившиеся легкие.

Смертельно опасный створ был в пятидесяти ярдах позади. Мы миновали его под водой.

Я убрал застывшие, одеревеневшие пальцы с лица Теллера и стал вдувать в его безжизненный рот воздух. Течение, теперь снова спокойное и относительно теплое, медленно несло нас вниз по реке. Пузырьки пены весело подпрыгивали и лопались вокруг моей шеи. Я чуть шевелил ногами, держа голову Теллера над водой, и старался вдохнуть в его легкие воздух. Но он его не принимал. Страшной глупостью с его стороны, возмущался я, было бы умереть теперь, чтобы все мучения оказались ни к чему.

С берега донеслись крики, люди показывали на нас кому-то мчавшемуся по реке в маленькой моторной лодке. Ее шум оглушил меня, с борта нам протянули руки.

— Нет, — покачал я головой, продолжая вдувать в легкие Теллера воздух. — Веревку. Дайте мне веревку. И медленно тяните к берегу.

Один из находившихся в моторке начал возражать, но другой сделал, как я просил. Я дважды обернул веревку вокруг руки и зажал ее в кулаке. Потом кивнул, и они медленно стали отходить, пока нас не отделило от винтов мотора безопасное расстояние. Лодка направилась к берегу. За это время я больше десяти раз вдохнул в легкие Теллера воздух. Но лучше ему от этого не стало.

Моторка тянула нас с той стороны, где течение выходит из створа, и пристала возле шлюза. Люди, готовые помочь, окружили нас. Никто не сомневался, что помощь нужна, но я не оставлял Теллера до тех пор, пока крепкий спокойный человек не лег животом на траву, обхватив американца под мышки.

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Мы сейчас займемся искусственным дыханием.

Я кивнул и передал тело Теллера в сильные руки незнакомца. Тот начал выдавливать воду из его легких. Я положил руку на грудь под голубую рубашку и почувствовал тяжелые удары сердца. У меня не осталось дыхания сообщить об этом незнакомцу, и, пока я старался выговорить хоть слово, Теллер, не приходя в сознание, придушенно закашлял и открыл глаза. В его легких еще оставалась вода. Незнакомец снова положил его на траву. Когда лодыжки американца стукнулись о землю, сознание вернулось к нему, хотя он и не понимал еще, что чуть не утонул и что теперь все заняты его спасением. Между кашлем и стоном Теллер проговорил:

— Господи... — Затем он снова потерял сознание.

Другая пара сильных рук подняла меня и поставила рядом с американцем. Я опустился возле него на колени и, тревожно прислушиваясь к булькающему в горле дыханию, нащупал сбоку на голове маленькую шишку.

— Перекатите его на другую сторону, — сказал я. — Осторожно, чтобы он не подавился собственным языком.

Мы перевернули Теллера на другой бок, и его дыхание тотчас стало легче. Но я не позволил поднять его и нести к шлюзу. При любой травме от движения и неумелой транспортировки больному становится хуже. А Теллер и так уже слишком много перемещался. Незнакомец согласился со мной и отправился за врачом.

По гудронной дорожке к нам спешил смотритель шлюза, сопровождаемый Киблом и его семьей. У всех лица побледнели от потрясения, Линни плакала.

— Слава богу! — воскликнул Кибл, наклоняясь ко мне. — Оба целы. — В его голосе прозвучало больше удивления, чем облегчения.

— У него травма, — покачал я головой.

— Тяжелая?

— Не знаю... Он ударился о створ.

— Мы не видели, где вы его миновали.

— Они, должно быть, проплыли под водой, — объяснил смотритель. — Через какие-то ворота. Мы иногда открываем их, то есть поднимаем затвор вверх, как подъемное окно. Сегодня мы подняли двое ворот на пару футов от дна, потому что река после дождя стала очень полноводной.

— Да, под водой, — кивнул я.

Дэйв Теллер снова задыхался, кашлял, выхаркивал грязь из легких и постепенно приходил в себя. Каждый вдох вызывал у него конвульсии.

— Нога, — сказал Кибл. — Но крови нет... Он мог сломать ногу?

Я объяснил, что одного удара о створ хватило бы для перелома, а нас швыряло непрестанно.

— Мы ничем не можем ему помочь. — Кибл огорченно смотрел на американца.

Толпа вокруг нас не расходилась, слышался шепот сочувствия и любопытства — такое происшествие! Люди не спускали глаз с Теллера, слушая его кашель и наблюдая, как он скрюченными пальцами хватается за траву. Бесполезно было просить их разойтись.

— Что случилось с плоскодонкой? — спросил я Кибла.

— Мы вытащили ее на берег. Линни держала канат. Эти ребята были в шоке. — Кибл поискал их взглядом, но парня и девушки в толпе не было. — Наверно, они остались по ту сторону шлюза. У девушки началась истерика, когда вы и Дэйв не вынырнули возле створа. — У Кибла потемнело лицо при воспоминании о страшном моменте. — Мы на канате подтянули их к берегу перед шлюзом, а сами быстро прошли ворота, чтобы найти смотрителя шлюза, но он был уже здесь. — Кибл оглянулся на створ. — Сколько времени вы пробыли под водой?

— Несколько столетий.

— Нет, серьезно?

— Не знаю. Может, минуты три.

— Долго.

— Угу.

Он осмотрел меня. В оливковой рубашке у меня на плече зияла прореха, и под ней расплывался синяк.

— Ушиблись, — как само собой разумеющееся отметил он.

— Створ с выступами, — кивнул я.

— Там, под водой, вроде как лестница, — объяснил смотритель. — Вода падает с верхнего уровня вниз. Полагаю, вас покатило бы вниз по этим ступеням. Если вы меня спросите, я скажу — это вообще чудо, что вы выплыли. Каждый год несколько человек падает в реку — и с концом. Течение тащит их по дну до самого моря.

— Очаровательно, — чуть слышно пробормотал Кибл.

Дэйв Теллер перестал кашлять и с трудом перевернулся на спину, закрыв ладонью рот. Его большой нос, будто клюв, торчал прямо в небо, на лице выступил пот. Немного погодя он пошевелил рукой и спросил Кибла, что случилось. Тот в двух словах объяснил, американец скосил глаза и нашел меня.

— Мне повезло, что вы поехали с нами, — чуть слышно проговорил он, и улыбка в голосе никак не отразилась на его лице. Он ощупал рукой голову, нашел над ухом шишку и потрогал ее пальцами. — Ничего не помню.

— Вы помните, что просили меня поискать вашу лошадь?

— Ох, — медленно кивнул он, — вы отказались.

— Я передумал. Поеду в Америку, — сказал я.

В каюте «Летящей коноплянки» Кибл наблюдал, как я стаскиваю прилипшую к телу одежду. Никогда, сколько себя помню, я не чувствовал такой слабости. Под створом я потерял половину мускулов. Никаких бугров ни на руках, Ни на ногах.

— Слышали, что сказал Дэйв? — начал Кибл. — Нам всем повезло, что вы поехали с нами.

Я промолчал.

— Запомните эти слова. Всегда будьте под рукой. Ведь никогда не знаешь, когда будешь нужен.

— Конечно. — Я не хотел признаваться, что понимаю, о чем он говорит.

— Вы как лошадь Дэйва. Незаменимы, — не отступал он.

Губы у меня непроизвольно дернулись. Ничего себе комплимент! Ему будет немного тяжелее работать, если он потеряет того, кто обстряпывает его дела и убирает мусор. Личное отношение здесь ни при чем.

Наконец я стянул с себя рубашку. Он подал полотенце, без выражения разглядывая следы этой и предыдущих баталий.

— Я серьезно, Джин.

— Разумеется, — вздохнул я. — Но... я ведь и так под рукой.

Он ожидал другого, но по крайней мере мои слова подтолкнули его переменить тему разговора.

— Почему вы решили ехать в Штаты?

— По-моему, я в долгу перед ним.

— Перед кем? Перед Дэйвом?

Я кивнул.

— Не улавливаю вашу мысль. — Кибл нахмурился. — Разве не он в долгу перед вами? Если тут вообще уместно говорить о долге.

— Если бы я действовал быстрее, он бы не упал в воду и сейчас не лежал бы с переломом бедра. Слишком много виски и вина, а также сон на солнце. Я действовал ужасно медленно. Отчаянно, позорно медленно.

— Не говорите глупостей, Джин. — Кибл нетерпеливо махнул рукой. — Никакая быстрота реакции не могла бы предотвратить этот несчастный случай.

Я повесил на шею полотенце и принялся снимать брюки.

— Этот несчастный случай был попыткой убийства, — сухо бросил я.

Кибл вытаращил глаза за толстыми стеклами очков. Потом открыл дверь каюты и вышел на палубу. Я услышал, как он кричал Питеру:

— Сейчас же вылезай из плоскодонки. И никому не позволяй садиться в нее. Это важно.

— Даже Линни?

— Даже Линни.

— Я не хочу садиться в плоскодонку, — донесся с палубы слабый голос Линни. — Никогда в жизни больше не сяду в плоскодонку.

Кибл вернулся в каюту и закрыл дверь.

— Докажите.

— Парень и девушка скрылись.

— Они испугались. — Он протестующе вскинул брови.

— Они не хотели отвечать на вопросы. Вероятно, они решили, что я и Дэйв утонули, и даже не подождали, чтобы убедиться. И уверен, они никогда не появятся, если начнется следствие.

Кибл помолчал, обдумывая мои слова. Парень и девушка скрылись, очевидно, в то время, когда все возвращались к шлюзу. Ушли незамеченными, бросив плоскодонку. Никто и не вспомнил о них, пока доктор не наложил шину на ногу Теллера и американца не понесли за сто ярдов в «Скорую помощь». Потом врач спросил, что случилось, но причина падения исчезла.

— Мы ничего о них не знаем, — возразил Кибл. — Предположим, они шли позади нас по гудронной дорожке и, увидев, что с вами все в порядке, уехали. У них могла быть дюжина причин спешить.

Наконец я отделался от облепивших ноги брюк и принялся за носки.

— Парень слишком долго стоял на корме, он мог бы и раньше прийти на помощь подруге.

— Согласен, он казался слишком беспечным. Но не думаю, что он понимал опасность их положения, — нахмурился Кибл. — И похоже, девушка тоже не сознавала, что ей грозит.

— Шагнув ей на помощь, он сразу же ударил веслом Дэйва.

— Весла у плоскодонки очень коварны, если не быть осторожным. И он не мог рассчитывать, что Дэйв будет стоять на крыше каюты, в таком опасном месте.

— Дэйв уже давно стоял там с канатом наготове, его было видно издали.

— Но парень и девушка не могли заранее знать об этом.

— Дэйв уже стоял там, когда мы приблизились к плоскодонке.

— Никто не будет подвергать себя такой опасности ради того, чтобы поставить ненадежную ловушку, — выложил Кибл свой главный козырь.

Я вытер ноги и теперь раздумывал, что делать с трусами.

— Никто, кроме вас. — Кибл вздохнул и пошевелил пальцами. Потом полез во встроенный шкаф и достал кучу белья. — Запас на случай непредвиденных обстоятельств. Вряд ли вам что-нибудь подойдет.

Кибл оказался прав. Там было его белье, слишком широкое для меня, и вещи Линни, слишком узкие. И кроме того, все было коротко.

— Вдобавок, — продолжал он, — откуда парень и девушка могли знать, что мы проведем этот день на реке и будем проходить через шлюз «Харбур»? Как по-вашему, сколько времени они могли болтаться там в обнимку со столбом, поджидая нас? Как они могли рассчитать, у какого катера просить помощи, и как им удалось избежать помощи других судов?

— Лучшие катастрофы всегда выглядят так, будто они могли произойти лишь случайно.

— Вполне согласен с вами. — Он кивнул. — Но думаю, эту просто невозможно было подстроить.

— Подстроить этот несчастный случай вполне возможно. С безопасным отступлением, если план не сработает. Или, например, если на крыше каюты стоял бы Питер вместо Дэйва. Тогда они просто не стали бы просить о помощи. Место, которое они выбрали, явно говорит о том, что они приступили к действию, лишь убедившись, что это мы.

— Но они действительно были в опасности.

— Может быть. Я хотел бы поближе осмотреть этот столб.

— И там могли быть поблизости другие катера, которые помогли бы им или наблюдали за тем, что произошло.

— Если бы Дэйв после удара веслом не упал за борт, они бы ничего не потеряли: первая попытка не удалась, вот и все. Если бы с другого катера наблюдали за происходившим, просто больше народу кричало бы о несчастном случае. Девушка стонала, била руками по воде и драматически выпустила из рук канат, который ей протягивала Линни, а парень в это время ударил по голове Дэйва. Мы все смотрели на нее, а не на него. Да и все зрители тоже смотрели бы на нее.

— Но откуда парень и девушка узнали, где будет Дэйв в это воскресенье? И кому могло понадобиться убивать его?

Я сунул ноги в старые серые брюки Кибла и убедился, что они слишком широки мне в поясе. Он без слов протянул мне короткий эластичный ремень. Я запахнул брюки, как халат, и затянул ремнем.

— Джин, это несчастный случай. Его нельзя было подстроить.

Штанины кончались на четыре дюйма выше лодыжек, и носки, которые я нашел, не закрывали просвет.

— Джин! — Кибл начинал сердиться.

Я вздохнул.

— Вы согласны, что я своего рода специалист в устройстве несчастных случаев?

— Да, но обычно не со смертельным исходом, — запротестовал он.

— Правильно, смертельный исход бывает довольно редко. — И никогда больше не будет, если мне удастся вывернуться из этого. — Умелая постановка, и жертва убеждена: то, что с ней произошло, — случайность.

— И вам это не раз удавалось, — улыбнулся Кибл.

— Именно поэтому, — рассудительно сказал я, — я скорее, чем кто-либо, замечу подстроенное.

Улыбка шефа начала таять.

— Нет, — покачал я головой, — у меня нет сотрясения мозга.

— Оставьте вашу телепатию при себе, — сказал Кибл. — Я полагаю, что вы ошибаетесь.

— Ладно, тогда я проведу отпуск дома.

— Нет!

Его «нет» прозвучало резко, как хлопок, и ситуация тотчас же прояснилась. По его нескрываемой тревоге я безошибочно определил, что он понимает мое подавленное состояние и убежден: мне не пережить три недели в собственной компании. Пораженный, я теперь знал, чем было вызвано облегчение, когда утром он позвонил мне. Он обрадовался не тому, что застал меня дома, а тому, что я жив. Он заставил меня отправиться на прогулку по реке, чтобы следить за мной. И приготовил для меня такое заманчивое поручение, вроде старинной охоты на диких гусей, чтобы мне было чем отвлечь себя от мрачных мыслей. Наверно, он надеялся, что таким образом я отделаюсь от депрессии.

— Хандра, — мягко сказал я. — Она уже давно со мной.

— Не такая, как всегда.

Я промолчал.

После паузы он заговорил:

— Три жеребца мирового класса исчезают один за другим... В такого рода несчастный случай вы верите?

— Особенно когда кто-то хочет избавиться от человека, купившего двух лошадей из трех пропавших.

Он открыл рот и тут же закрыл его снова. Я чуть не улыбнулся.

— Это был мастерски подстроенный несчастный случай, — продолжал я. — Пожалуй, подстроить его еще лучше просто невозможно. Единственное, чего они не учли, так это вмешательства человека такой профессии, как у меня.

Кибл все еще не верил, что это попытка убийства, но был счастлив, что я возьмусь за дело, а значит, поеду в Штаты. Поэтому он не стал больше возражать. Сияя улыбкой, он протянул мне заштопанный коричневый свитер, который повис на мне, как палатка. Я собрал свою мокрую одежду и последовал за ним на солнце.

Питер и Линни захихикали, увидев мой роскошный наряд, в их голосах еще звенело нервное напряжение, особенно у сестры. Я улыбнулся Линни, растрепал ей волосы и сделал вид, будто сейчас столкну Питера за борт. Напряженность исчезала из их глаз. Через полчаса они будут взволнованно обсуждать случившееся, а через час вернутся в свое обычное состояние. Нормальные дети с нормальной реакцией на события.

Я устало взобрался на крышу каюты и растянул брюки, рубашку и трусы, чтобы сохли. Ботинки еще стояли там, где я их оставил, и я рассеянно сунул в них ноги. Потом встал и посмотрел на плотину и на столб с надписью «Опасно», перевел глаза на пустую плоскодонку и поймал себя на том, что думаю о сиренах, морских нимфах, которые, сидя на скалах возле водоворотов, красивым пением завлекали проплывавших мимо моряков, и те разбивались о скалы и шли ко дну.

## Глава 3

На корме плоскодонки я нашел металлическую пластинку с именем владельца лодки. Смотритель шлюза, взглянув на нее, сказал, что это собственность станции, которая находится примерно в миле вниз по реке, рядом с пабом. Лодочную станцию легко найти.

— Это там, где мы пили виски перед ленчем, — напомнил я Киблу. Глаза у него сверкнули.

— Наверное, через ваш шлюз проходит много лодок, взятых на этой станции? — спросил он у смотрителя.

— Конечно, особенно в такое прекрасное воскресенье, как сегодня, — подтвердил смотритель.

— Вы случайно не заметили плоскодонку, в которой сидели девушка и парень? У девушки длинные светлые волосы, белые брюки и розовая рубашка, а на парне узкие бледно-голубые джинсы и клетчатая красно-желтая рубашка.

— Может, они подошли к шлюзу до моего перерыва на ленч. Не помню, чтобы видел такую парочку после ленча.

Смотритель посмотрел на плоскодонку, а потом перевел взгляд на створ и сдвинул на затылок белую шляпу. На его лице застыло выражение терпеливого страдания — несомненно, следствие его профессии. Ведь он проводил жизнь, наблюдая за бесконечными флотилиями неумелых растяп. Каждый день, по его словам, кто-то падал у створа в воду. Спасшиеся мало интересовали его, гораздо чаще ему приходилось иметь дело с теми, кого спасти не удалось.

— Вы узнаете эту парочку, если увидите? — спросил Кибл.

— Нет, исключено. — Смотритель шлюза решительно покачал головой. — А если я сейчас не вернусь на свой пост, у отдыхающих появится искушение проскользнуть в ворота шлюза, и боюсь, не пришлось бы нам вылавливать из воды еще кого-нибудь...

Он быстро приложил руку к шляпе в прощальном приветствии, обращаясь только ко мне, как к одному из немногих, проплывших под его створом, и не спеша направился на свой пост. В это воскресенье ему предстояло еще много хлопот с возвращавшимися домой отдыхающими.

— Мы можем отбуксировать плоскодонку на станцию, — задумчиво проговорил Кибл. — При таком многолюдье, как сегодня, вряд ли там есть свободный человек, кого они могли бы послать за лодкой. Возможно, они нам расскажут, откуда приехали парень и девушка...

Скорее всего, не расскажут, но и самые безнадежные вопросы должны быть заданы.

— Я хотел бы осмотреть столб, — сказал я.

Кибл согласился, но Линни, Питер и их мать пришли в ужас, услышав, что мы снова вернемся к тому страшному месту, и решили ждать катер на берегу. Выстроившись рядком, с встревоженными лицами, они наблюдали, как Кибл, осторожно маневрируя, развернул «Летящую коноплянку» и, поставив ее носом навстречу течению, миновал место, где река разделялась на два потока, а затем медленно приблизился к столбу. Я встал на кормовое сиденье, ухватился руками за перекладину щита, предупреждавшего об опасности, и, держась за нее, повис, пока Кибл разворачивал катер против потока, устремлявшегося к створу.

Когда мотор набрал достаточно оборотов, чтобы удерживать катер на месте, и напряжение в руках ослабло, я опустился на колени и попытался сделать то, что делала девушка: обхватив столб, переложить канат из одной руки в другую. Дрейф двухтонной «Летящей коноплянки» вряд ли мог быть намного больше дрейфа легкой плоскодонки, но даже с учетом того, что руки у меня длиннее, переложить канат из одной руки в другую не составляло труда. Я закрепил его и поднял вверх большой палец, показывая Киблу, что можно выключить мотор. Потом, встав на узкую палубу, засучил рукава коричневого широкого свитера, перегнулся через борт и стал осматривать место происшествия.

— Ради бога, осторожнее! — Кибл старался перекричать шум воды.

Я обернулся и засмеялся.

— У нас больше нет сухой одежды, — усмехнулся он. — Ничего, что бы вам подошло. Если упадете, будете возвращаться домой в мокром.

Улыбаясь, я опять повернулся к столбу. Но, насколько я мог видеть, ничего необычного в нем не было: квадратная бетонная тумба, покрашенная в белый цвет и прочно вбитая в ложе Темзы.

— Я же вам говорил. — Кибл пожал плечами и направил катер к берегу.

— А если снять отпечатки пальцев на плоскодонке? — спросил я.

— Вы еще не отказались от своей идеи?

— Вы должны радоваться этому.

Длинная череда прошлых расследований, в которых я не отказывался от «своей идеи» и это приносило нам богатый урожай, видимо, всплыла в его памяти. Он решил уступить.

— Ладно, Джин, раз вы так уверены, что это необходимо.

— Пошлите Рэйбна снять отпечатки пальцев. Он лучший среди всех.

— Договорились. Завтра.

— Как насчет полиции?

— Вообще-то, это не в нашем ведении. — Он выпятил губу. — Согласен, скорее это их дело. Но они не воспримут серьезно вашу теорию или просто ничего не будут делать. Разве что мы скажем им, в чем состоит ваша работа, чтобы произвести на них впечатление. Но мне такой вариант не подходит. Лучше мы пока возьмемся сами.

— А если ничего не найдем, то не выставим себя дураками.

— Вам платят не за то, чтобы вы читали мысли своего босса. — На долю секунды мышцы на лице Кибла натянулись.

— Да, вероятно, не за то.

— В этом весь вопрос.

Катер мягко стукнулся о берег, и я помог Джоан и Линни взобраться на палубу. Питер по указанию отца прыгнул в плоскодонку и протянул Киблу швартовый канат, который тот прикрепил к корме «Летящей коноплянки». Взяв на буксир плоскодонку, мы еще раз развернулись по направлению к шлюзу и прошли в его ворота, объяснив смотрителю, что мы делали. Потом спустились вниз по течению к пабу и к лодочной станции, соседствующей с ним.

Задерганный лодочник средних лет едва справлялся с семейными компаниями, возвращавшими взятые напрокат лодки и катера. Да вдобавок еще стайка молодежи старалась без очереди сдать плоскодонки, чтобы поскорее занять места в пабе, который открывался после перерыва в семь часов. В лучах вечернего солнца вспотевшее веснушчатое лицо и лысая голова лодочника отсвечивали красным. Нам пришлось подождать, пока он примет от клиентов моторки, плоскодонки и водные велосипеды, получит деньги и предупредит парочки, собравшиеся кататься по реке на закате, что с наступлением темноты движение по Темзе без сигнальных огней запрещено и что станция закрывается в девять тридцать вечера.

Наконец Кибл выбрал момент и спросил лодочника, видел ли тот девушку с длинными светлыми волосами и парня в желто-красной рубашке.

— Видел ли я их? Ну да. Я здесь был целый день.

— Я имел в виду, помните ли вы их? — терпеливо уточнил вопрос Кибл.

— А куда они делись? — Лодочник подозрительно огляделся.

— Они ушли... — начал Кибл.

— А кто мне заплатит? — взорвался лодочник. Эта проблема после суматошного дня была последней каплей, переполнившей его терпение.

— Я заплачу, — успокоил его Кибл, достал из заднего кармана бумажник и раскрыл его, чтобы показать толстую пачку банкнот. Кибл не жил на зарплату ее величества королевы и работал по убеждению, а не по нужде. Его карманные расходы равнялись моей недельной зарплате, а цена катера — годовой.

— Сколько они должны вам? — Кибл вручил лодочнику нужную сумму и добавил еще пять фунтов. — Я хотел бы нанять плоскодонку на сегодняшний вечер и завтрашний день, — сказал он. — Договорились?

Лодочник без колебаний взял деньги.

— Куда вы ее возьмете?

— В Хенли.

— Вы не оставите сиденья под дождем?

Кибл покачал головой.

— Ну тогда ладно. — Лодочник уже спрятал деньги в карман. — А завтра привезете?

— Завтра во второй половине дня, — согласился Кибл. — А сейчас поговорим о тех молодых людях, которые брали лодку сегодня утром.

Неожиданно лодочник оживился и хитро посмотрел на нас.

— Помню их. Я еще подумал, что этой парочке нечего делать вместе.

— Что вы имеете в виду? — спросил Кибл.

— Эта девушка сказала, что ее старик пустил за ней по следу сыщиков, и они сообщат ему, что она весь день провела с парнем в плоскодонке. И еще она сказала, что выходит из дома ненадолго, чтобы не давать фактов, нужных для развода. А этот парень в клетчатой рубашке оглянулся и говорит, дескать, старый денежный мешок, так он про ее мужа, никогда не узнает, где они были. Ведь он, то есть парень, сейчас во Франции по делам, ну и все такое. А потом они заметили, что я там стою и могу услышать, ну, они вроде как подмигнули друг другу, мол, заткнись. Но, по-моему, они и направились к тому берегу, где створ, потому что не хотели, чтобы их застукали.

— Именно так, — произнес Кибл и посмотрел на меня, словно желая сказать: «Я же вам говорил».

— И очень ловко скрылись, — согласился я. — Артистически.

— До утра вы их, конечно, не видели? — обратился Кибл к лодочнику. — А случайно не заметили, как они появились здесь?

— На машине. — Лодочник показал рукой на берег. — Они пришли со стоянки машин.

— В какой машине? Не обратили внимания?

— Послушайте, — лодочник посмотрел на Кибла, — сюда машины подъезжают целый день: или в паб, или к нам. Я смотрю за рекой, у меня по горло хлопот, я не могу сказать вам, кто приехал, кто уехал, на чем приехал, на чем уехал, понимаете? Но эти двое приехали на машине, потому что они появились утром, а первый автобус приходит около часа тридцати, понимаете?

— Очень вам благодарен, — вздохнул Кибл. — Вы нам помогли. — И он протянул лодочнику еще фунт. У того глаза моментально скользнули к часам на башне. До открытия паба оставалось еще десять минут, и я решил заполнить их.

— Молодой человек или девушка говорили с акцентом?

Сам лодочник говорил с сильным беркширским акцентом, поэтому его замешательство было понятно.

— Они говорили, — наконец ответил он, — как по телевизору.

— Немного пользы, — заметил Кибл.

— Вы всегда завязываете конец швартова плоскодонки? — спросил я.

— А? — Лодочник озадаченно уставился на меня.

— Вы завязываете концы швартов, чтобы они не распускались?

— Нет, мы их сплетаем. Заворачиваем концы назад и вроде как вплетаем один в другой. Завязывать нехорошо, они быстро обтреплются.

— Как этот? — Я отмотал канат плоскодонки, закрепленный на корме «Летящей коноплянки».

— Дайте погляжу, — подозрительно проговорил лодочник.

Я протянул ему конец. Он сжал обтрепанный конец каната в грязных сильных пальцах и потряс им в воздухе. По-моему, этот жест выражал ярость и презрение.

— Проклятые... вандалы! Извините меня, мадам, — обратился он к Джоан. — Эти сукины дети привязали канат к дереву или к чему-то вроде дерева, а потом не смогли развязать и не стали утруждать себя — просто отхватили кусок ножом.

— И часто так случается?

— Каждое лето. То тут, то там кто-нибудь укоротит канат. — Он вытянул швартовы и на глаз измерил длину. — Обкорнали на четыре-пять футов. Мы постоянно говорим, что надо переходить на цепи. Но и цепь можно связать в такой дьявольский узел... Ну, — обратился он к Киблу, — вам лучше взять другую плоскодонку с хорошим канатом.

— Эта вполне меня удовлетворяет, — ответил Кибл. — До завтра.

Мы отбуксировали плоскодонку в Хенли, в похожий на гараж сарай, где Кибл летом держал «Летящую коноплянку». Когда катер разгрузили, по узкой полоске причала потянулась маленькая процессия: Джоан несла остатки ленча, Кибл — газеты, Линни — банные полотенца, а я — свою мокрую одежду и куртку с заряженным пистолетом. Миновав лодочный сарай, мы направились к «Роверу» Кибла, стоявшему рядом на траве.

Питер больше всего дрожал над своим драгоценным фотоаппаратом, который по-прежнему висел на кожаном ремешке у него на груди.

— Уверен, — небрежно начал я, — что ты делал снимки возле плотины. А не попали случайно в кадр парень и девушка в плоскодонке?

Он покачал головой:

— Боже мой, нет, даже и мысли такой не было, в особенности когда это случилось. Понимаете? Я хочу сказать, как бы это выглядело, если бы я делал снимки, когда вы и мистер Теллер тонули?

— Ты никогда не будешь репортером, — улыбнулся я.

— Вы бы тоже не снимали?

— Наверное, снимал бы.

— Но в любом случае, — мрачно сказал он, — я не мог снимать. У меня еще во время ленча кончилась пленка, а другой не было. Даже если бы был пожар или что-нибудь такое, я бы не мог снять, понимаете? — Он задумчиво посмотрел на фотоаппарат. — Обычно к середине дня у меня еще остаются кадры, а в этот раз кончились.

— Пожар, — серьезно заметил я, — конечно, снимать интереснее, чем двух тонущих людей, которые скрылись под водой.

— Знаете, вы очень практичный человек. — Питер оценивающе разглядывал меня.

— Питер, — воскликнула его мать, — нельзя так разговаривать со взрослыми!

Кибл затормозил возле стоянки машин, где Линни и я пересели в «Остин».

— Завтра позвоню, — сказал он, выйдя из своей респектабельной машины.

— Хорошо.

— Позаботьтесь о Линни.

— Обязательно.

Линни поцеловала родителей, но отца с большей теплотой, и состроила гримасу Питеру, когда «Ровер» проезжал мимо ворот стоянки. Потом села за руль, подождала, пока я устроюсь возле нее, и протянула руку к зажиганию.

Рука немного дрожала.

— Хотите, я поведу машину? — равнодушно спросил я.

Положив руки на колени, она с минуту смотрела в лобовое стекло. Ее лицо казалось бледным на фоне оранжевого платья.

— Я думала, вы оба погибли.

— Знаю.

— У меня все еще стоит перед глазами та картина. Так глупо.

— Совсем не глупо. И полагаю, вы привязаны к Дэйву Теллеру.

— Когда мы были маленькие, он присылал нам подарки и разные игрушки.

— Симпатичный человек.

— Да. — Она вздохнула и, помолчав, сказала: — По-моему, будет лучше, если вы поведете машину. Вы в самом деле не против?

— Конечно, не против.

Мы поменялись местами и поехали в Лондон. Мы почти никого не обгоняли. В Чизвике, когда мы съехали с шоссе и влились в городское движение, я сказал, что довезу ее до дома, а там возьму такси. Линни, отводя в сторону смеющиеся глаза, напомнила, что ни одно такси не остановится возле меня, если я буду голосовать в одежде ее отца, а она будет лучше себя чувствовать, если сама приедет на машине домой. Поэтому, несколько раз повернув, мы приехали на улицу Путни, и я затормозил перед парадным.

Летнее солнце заливало тихую улицу. Ни одного прохожего. Линни выглянула в окно и окинула взглядом высокий дом. И вдруг вздрогнула.

— Вам холодно? — Я посмотрел на ее голые руки.

— Нет... У меня в багажнике есть жакет... Я подумала о вашей квартире.

— Что же вы о ней подумали?

— Она такая... пустая. — Линни делано засмеялась и опять вздрогнула. — Надеюсь, вам не приснятся кошмары после нынешних переживаний.

— Не приснятся... — Я забрал свои вещи и вышел из машины. Линни пересела на место водителя. — В пансионе оставят для вас обед? — спросил я.

— Не думаю, — весело ответила она. — Наверно, там будут булочки и молоко, как обычно.

— Не согласитесь пообедать со мной? — спросил я и быстро добавил, увидев, как развитая воспитанием подозрительность мелькнула в ее глазах: — Конечно, не у меня в квартире. Я имел в виду ресторан.

— Мне нужно благодарить мать за чудовищные предрассудки, которыми полна моя голова, — неожиданно взорвалась она. — Я и правда очень хочу есть и не вижу причины, почему мне нельзя поужинать у вас в квартире, если у вас есть какая-нибудь еда. — Линни решительно вышла из машины, заперла ее и встала рядом со мной на тротуаре.

— Должны быть консервы, — задумчиво пробормотал я. — Подождите секунду, я взгляну на черный ход.

— На черный ход?

— Нет ли грабителей, — объяснил я. Но когда я осмотрел площадку и нижнюю ступеньку пожарной лестницы, как всегда посыпанную специальным порошком, то убедился, что за весь день по ней никто не поднимался.

Линни так же легко, как и в первый раз, взобралась на четвертый этаж. Проверив хорошо спрятанную полоску белой бумаги, я убедился, что никто не открывал дверь в квартиру после того, как я запер ее утром. Тогда я всунул ключ в замок, и мы вошли.

Зеленый пластмассовый абажур в гостиной подчеркивал убогость маленькой комнаты и неожиданно превращал мягкие сумерки за окном в темную беспросветную ночь. Дома напротив выглядели, как в зимний вечер. «Не так уж много хлопот, — подумал я, — купить завтра утром красный абажур. Может, он и мысли окрасит в розовый цвет».

— Садитесь, — пригласил я. — Вам не холодно? Включите, если хотите, электрический камин. Я пойду переоденусь, а потом мы решим, не отправиться ли нам в ресторан.

Линни кивнула, но взяла дело в свои руки. Когда я вышел из спальни, она уже обследовала буфет и нашла пакет супа, яйца и анчоусы.

— Суп и анчоусы с яичницей, — объявила она.

— Если вам действительно это нравится, — с сомнением протянул я.

— Могу приготовить что-нибудь еще.

— Прекрасно, а я сварю кофе, — засмеялся я.

Она разыскала еще и шпик, и в яичнице мелькали подгоревшие кубики сала, которые прекрасно гармонировали с пережаренными тостами и коричневыми полосками анчоусов, а блюдо в целом было слегка переперчено.

— Никто, — вздохнула она, — не женится на мне ради моих кулинарных способностей.

Были десятки других оснований, по которым через год-два она будет отбиваться от поклонников, валяющихся у ее ног: красивая фигура, изящная шея, нежная кожа, вид недотроги, отзывчивость. Никому бы и в голову не пришло поинтересоваться, умеет ли она жарить яичницу. Но она была еще не уверена в себе, и говорить ей все это сейчас мне не следовало.

— Когда вам исполнилось семнадцать? — спросил я.

— Неделю назад.

— Вам не понадобилось много времени, чтобы сдать экзамен по вождению.

— Я умею водить машину с восьми лет. И Питер тоже. Мне только пришлось дожидаться семнадцати лет, чтобы получить лицензию. — Она доела яичницу и положила две чайные ложки сахара в кофе. — Я так проголодалась. Даже смешно.

— После ленча прошло много времени.

— Очень много времени... — Она вдруг посмотрела прямо мне в лицо, хотя до сих пор старательно избегала моего взгляда, и с ошеломляющей невинностью сказала: — Я так счастлива, что вы живы.

Я вздрогнул и постарался засмеяться.

— Я так счастлив, что жив Дэйв Теллер.

— Счастье, что вы оба живы, — проговорила Линни. — Это была самая страшная минута в моей жизни, когда вы не вынырнули.

Ребенок, которого еще не коснулась трагедия. Какая жалость, что мир так жесток! Когда-нибудь он возьмет ее за горло и вывернет наизнанку. Этого еще никто не смог избежать, и то, что до семнадцати лет это ее не коснулось, было просто везением.

Мы допили кофе, и Линни настояла, что сама помоет посуду. Но когда она повесила чайное полотенце, я заметил, что предупреждения матери снова сковали ее. Линни стояла посреди гостиной и, случайно взглянув на меня, быстро отвела глаза. От неловкости она разнервничалась, и все ее движения будто звенели, как натянутая струна.

— Почему вы не повесите какие-нибудь картины? — спросила она.

— Там есть кое-что. — Я показал на сундук в углу. — Но они мне не очень нравятся. Вернее, не так нравятся, чтобы возиться и вешать их на стены... Знаете, сейчас уже больше десяти. Лучше я отвезу вас в пансион, а то его еще закроют, и вы останетесь на улице.

— Ой, да! — воскликнула она с облегчением и, услышав собственный голос, в смущении пробормотала: — Я хотела сказать... Я не знала, не сочтете ли вы невежливостью, если я уйду сразу после того, как мы поели.

— Ваша мать совершенно права, когда внушает вам, что надо быть осторожной, — небрежно проговорил я. — Красная Шапочка не умеет отличать волка от своей бабушки, и нельзя быть уверенным, что дровосек появится вовремя.

Сдержанность растаяла, словно туман.

— Вы говорите такие необыкновенные вещи, будто умеете читать мои мысли, — призналась она.

— Умею, — улыбнулся я. — Пожалуй, вам лучше надеть жакет, на улице холодно.

— Хорошо. — Линни достала из сумки коричневый вязаный жакет и надела его. Я нагнулся, чтобы поднять белый платок, выпавший из сумки, и протянул ей.

— Спасибо. — Она кинула взгляд на платок. — Питер нашел его в плоскодонке.

— В плоскодонке?

— Он завалился между двумя лавками. Питер отдал его мне, потому что посчитал слишком маленьким для себя, слишком дамским.

— А еще что-нибудь он нашел?

— По-моему, нет... Ведь это нельзя назвать воровством, если мы просто подобрали ее платок? Я бы отдала ей платок, если бы она вернулась. Но когда Питер нашел его, их уже не было.

— Нет, это не воровство, — успокоил я Линни, хотя юрист мог бы усомниться в правильности такой классификации ее поступка. — Разрешите мне взглянуть на него?

— Конечно.

Она протянула мне платок. Я развернул белый квадрат тонкой прозрачной ткани. В уголке темнел стилизованный рисунок медведя в плоской соломенной панаме.

— Это какой-то персонаж Уолта Диснея? — спросил я.

— Это медведь Йоги, — удивилась она моему невежеству.

— Кто такой медведь Йоги?

— Неужели вы не знаете? Невероятно! Медведь Йоги — персонаж мультфильмов. Как кот Топ, атомный муравей и Флинтстоуны.

— Я видел фильмы с Флинтстоунами, — сказал я.

— Те же люди делают и медведя Йоги. Он такой же, как и другие персонажи.

— Вы не против, если я день-два подержу этот платок у себя?

— Конечно, если хотите, — удивилась она. — Но он наверняка не имеет никакой ценности.

Внизу на улице я сказал, что могу довести свою работу до конца и доставить ее в пансион.

— Честно, сейчас со мной все в порядке, — запротестовала она. — Вам вовсе не надо ехать.

— Нет, надо. Ваш отец просил меня присмотреть за вами, и я должен видеть, как вы благополучно войдете в дверь.

Она вскинула брови и с комическим испугом посмотрела на меня, но послушно обошла машину и села на сиденье для пассажира. Я включил мотор и фары, и мы тронулись в сторону Кенсингтона.

— Вы всегда выполняете все, что говорит папа? — улыбаясь, спросила Линни.

Теперь она чувствовала себя намного увереннее.

— Да, когда хочу.

— Но ведь «да» и «когда хочу» противоречат друг другу.

— Правильно.

— Ладно, тогда скажите мне, чем вы конкретно занимаетесь? Что вообще делают на государственной службе?

— Я беседую с людьми.

— С какими?

— С теми, кто хочет работать в правительственных департаментах.

— Что-то вроде инспектора по кадрам?

— Вроде.

— Ну и мокреть!

— Что ж, иногда и солнце светит.

— Вы моментально реагируете. Мы только вчера придумали говорить «мокреть».

— Очень полезное слово.

— Да, мы тоже так подумали. Годится на все случаи.

— К примеру, мокрый ухажер.

— Правда. — Линни засмеялась. — Ужасная мокреть иметь мокрого ухажера. Пансион внизу, вон там, — показала она, — но нам придется объехать вокруг и найти место, где оставить машину на ночь.

Ближайшее пустое пространство оказалось в доброй четверти мили от пансиона, и я пошел ее провожать.

— Вам вовсе не обязательно... — начала она, но потом засмеялась. — Хорошо, можете не говорить «папа сказал».

— Не буду, — согласился я.

Линни фыркнула, но покорно пошла рядом со мной. У массивной, хорошо освещенной двери пансиона она остановилась, переступая с ноги на ногу. По неуверенному, озабоченному лицу Линни я без слов прочел, что ее мучает: она не знала, как попрощаться со мной. Я не так стар, чтобы чмокнуть меня в щеку, как дядю, и не так молод, чтобы небрежно помахать рукой, как сверстнику. Я работаю у ее отца, но не его служащий. Живу один, выгляжу респектабельно, ни о чем не спрашиваю — я не подходил ни под одну категорию людей, с которой она до сих пор имела дело.

Я протянул руку и улыбнулся:

— Спокойной ночи, Линни.

Ее рукопожатие было коротким и теплым.

— Спокойной ночи... — Возникла пауза, пока она решала, как же назвать меня. Последнее слово звучало почти как выдох: — Джин.

Линни повернулась на одной ноге и двумя прыжками одолела лестницу, потом оглянулась и, закрывая дверь, помахала мне рукой.

«Маленькая Линни, — подумал я, подзывая проезжавшее такси. — Маленькая Линни в самом начале пути». Осознанно или неосознанно, но эта прелестная юная женщина словно говорила: «Обрати на меня внимание». И нет смысла притворяться, будто она не вызвала во мне жажды. Хотя она была совершенно не той женщиной, которая стала бы оазисом в моей пустынной жизни. Но если я чему-то научился за свои тридцать восемь лет, так это тому, с кем не надо спешить в постель.

И, что еще тоскливее, как этого избежать.

## Глава 4

Офисы страховой компании «Жизненная поддержка» занимали шестой этаж современного здания на Тридцать третьей улице. На пятом и седьмом этажах по клетушкам, обитым пластиком, они распихали компьютеры и электрические пишущие машинки. Я сидел в кожаном кресле глубиной три дюйма и восхищался мастерством дизайнеров этой мебели. По-моему, мебельщики в Штатах превзошли всех других умельцев: ни в какой другой стране мира невозможно просидеть несколько часов на одном и том же сиденье, не почувствовав боли в пояснице.

В тишине и прохладе я ждал уже сорок минут. Вполне достаточно, чтобы понять: растения в горшках, стоявших вдоль низкой перегородки, разделявшей сорокафутовый квадратный холл на пять маленьких секций, тоже сделаны из пластика. Вполне достаточно, чтобы восхититься обитыми сосновой доской стенами, ковром, в котором нога утопала по щиколотку, скрытыми в низком потолке светильниками. В каждой секции стояли большой стол и два мягких кресла, одно за столом, другое перед ним. Во всех пяти секциях кресла были заняты. Каждую секцию разделял пополам еще один стол, поменьше — для секретаря, который вел протокол, сидя спиной к боссу, чтобы не нарушать интимность беседы. Перед пятью секретарями стояли пять длинных черных кожаных скамеек для ожидавших приема.

Я ждал. Передо мной еще должны были принять какого-то высокого мрачного джентльмена.

— Мы очень сожалеем, что вам приходится ждать, — извинилась секретарь, — но расписание было составлено очень плотно еще до того, как мы получили телеграмму от мистера Теллера. Вы подождете?

Почему бы нет? Ведь у меня в запасе три недели.

С потолка лился мягкий свет, сладкая музыка сочилась из стен, будто сироп. Благодаря этой музыке и акустическому расчету при строительстве здания консультации, которые шли за пятью большими столами, были абсолютно не слышны ждавшим на скамьях. Но в то же время у клиентов возникала приятная иллюзия, что они не брошены один на один со своими невзгодами. Все были равны в глазах клерков страховой компании. Но каждый клиент чувствовал себя немножко более равным, чем другие.

Простившись с Линни, я всю ночь не спал, но не по ее вине. Во мне шла давняя дурацкая борьба между жаждой забвения и убеждением, что смириться было бы неверно в принципе, все равно что признать свое поражение. Я никогда не умел принимать поражения. От перспективы искать лошадь Дэйва Теллера энтузиазм горел во мне не ярче, чем мокрая угольная пыль, но и нация едва ли погибнет, если я покину службу.

Кэролайн... При мысли о ней кровь бросилась мне в голову. Кэролайн, на которой я бы женился, если бы ее муж дал развод.

Кэролайн оставила его и стала жить со мной, но ее постоянно мучило чувство вины. Жизнь превратилась в кошмар. Будничный ежедневный кошмар. Шесть изматывающих лет — даст он развод, не даст развода — подточили ее нежную страсть, и в конце концов он развода не дал. Но и не получил ее. Через год после суда Кэролайн оставила меня и уехала в Найроби работать в больнице сестрой, вспомнив медицину, которой занималась до замужества. Время от времени мы обменивались письмами, в которых даже не заикались о возможности снова жить вместе.

Острая боль разлуки постепенно притупилась, и я больше не чувствовал ее каждую минуту. Но после все более долгих интервалов боль возвращалась, и тогда я вспоминал Кэролайн, какой она была в начале нашего знакомства, и желание становилось почти невыносимым. Не составило бы труда найти других девушек: одну, чтобы поговорить, с другой поработать, с третьей лечь в постель. Но такой, чтобы обладала всеми качествами сразу, не находилось. Такой была Кэролайн. В последний год мое одиночество не рассеялось, а еще более мучило меня. Работа по самой своей природе отдаляла меня от людей. Дома меня никто не ждал, никто за меня не беспокоился, никто не разделял мои заботы. Бесполезность и пустота существования глубоко укоренились, и, казалось, ничто не ждет меня впереди, кроме этой пустоты, которую я и теперь уже находил невыносимой.

Клиент за большим столом встал, пожал руку консультанту и ушел. Секретарь пригласила мужчину, который был записан следующим. Я продолжал ждать. Без нетерпения. Привык ждать.

Утреннее обследование плоскодонки ничего не дало, кроме десятка полусмазанных отпечатков пальцев разных людей. Самые четкие отпечатки принадлежали Питеру. Платок с медведем Йоги теперь переходил из рук в руки: его изучали владельцы фабрик. Мы, почти не надеясь, ждали, что вдруг кто-нибудь вспомнит и скажет, где он был продан. В три часа дня британского летнего времени суперлайнер взлетел с аэродрома Хитроу и в три десять приземлился на аэродроме Кеннеди. Страховая компания «Жизненная поддержка» закрывалась в шесть, в моем распоряжении оставалось еще полчаса. В узких ущельях улиц жара поднялась еще на один градус, и теперь, по-моему, вода бы закипела в луже, если бы где-нибудь осталась невысохшая лужа. Так что спешить мне было некуда.

Подошла моя очередь сесть за большой стол. Высокий мужчина встал и протянул мне сухую вялую ладонь, сопроводив свой жест искренней улыбкой профессионала в страховом деле. Усадив меня в глубокое удобное кресло, он сел напротив и взял телеграмму, незаметно подсунутую ему секретарем. Полированная деревянная пластинка стояла посередине стола, и на ней аккуратными золотыми буквами сообщалась полезная информация: «Пол М. Зейссен».

— Мы получили телеграмму от мистера Теллера, — сказал он. Легкое, почти незаметное неодобрение в голосе.

Я кивнул, потому что сам послал ее.

— Расследователи нашей компании очень опытны. — Ему не понравился мой приезд, но он не хотел потерять такого клиента, как Теллер, поэтому старался быть вежливым.

Я решил сгладить его недовольство, больше по привычке, чем с какой-нибудь целью.

— О, конечно. Пожалуйста, воспринимайте меня просто как вспомогательную силу. Мистер Теллер уговорил меня поехать, потому что он, к несчастью, сломал ногу и пролежит в больнице несколько недель. Он поддался порыву и послал меня как друга... вроде как представлять его. Только посмотреть, не могу ли я что-нибудь сделать. Нет и малейшего намека на его недовольство вашей фирмой. — Я вежливо помолчал. — Если он кого и критикует, так это полицию.

Улыбка Пола М. Зейссена стала на сотую долю градуса теплее, но он не поднялся бы до столь высокого ранга в своей профессии, если бы не отметал половину сказанного как заведомую ложь. Мне это вполне подходило. Половина того, что я сказал, было правдой. Или, вернее, полуправдой.

— Мистер Теллер, разумеется, понимает, что мы сами заинтересованы в поисках лошади? — продолжал он.

— Разумеется, — согласился я. — Мистер Теллер также очень надеется на успех ваших поисков, потому что лошадь незаменима. Безусловно, он предпочел бы возвращение жеребца любой страховой премии.

— Полуторамиллионной премии, — благоговейно сказал Зейссен.

— Живой он стоит больше, — заметил я.

Чиновник впервые взглянул на меня с любопытством. Проглотив оскорбленную гордость за престиж фирмы, он понял, что они ничего не теряют, позволив мне подключиться к поискам.

— Дело Крисэйлиса поручено одному из наших лучших сотрудников, Уолту Пренселе, — объяснил Зейссен. — Он представит вам всю картину. Я послал ему распоряжение с копией телеграммы, так что он знает о вашем приезде. — Зейссен нажал кнопку на внутреннем телефоне. — Уолт? Мистер Хоукинс из Англии уже здесь. Могу ли я предложить ему сейчас подняться к вам?

Вежливый вопрос, как это часто бывает в американском деловом мире, был равносилен приказу. Естественно, ответ оказался утвердительным. Зейссен снова нажал кнопку и встал.

— Кабинет Уолта этажом выше, номер сорок семь. Любой покажет вам. Вы хотите подняться к нему прямо сейчас?

Именно этого я и хотел.

В кабинете номер сорок семь, как мне казалось, меня должны были встретить в штыки, хотя и подчеркнуто любезно, как этажом ниже. Но я ошибся, потому что Уолт хорошо поработал над этим делом, в чем я сначала не был уверен. Он приветствовал меня с деловой небрежностью, пожал руку и указал на соседний стул, потом сел сам, и все это за пять секунд, без сучка без задоринки. Он был примерно моего возраста, но чуть меньше ростом и гораздо толще. Сильные квадратные ладони с ногтями, так коротко остриженными, что, казалось, подушечки пальцев нависают над ними. Его предки явно жили в Центральной Европе, об этом свидетельствовали высокие скулы и строение головы, увенчанной густыми, вьющимися, русыми с проседью волосами. В глубоко посаженных карих глазах, как и у его шефа, навсегда застыло выражение недоверия ко всему на свете. Но Уолту почти не удавалось его скрыть.

— Итак, Джин, — в голосе ни враждебности, ни особого дружелюбия, — вы проделали долгий путь.

— Идея Дэйва Теллера, Уолт, — равнодушно ответил я.

— Искать лошадей... Вы специалист в этом деле? — Тон формальный, равнодушный.

— Практически нет. А вы?

— Если вы хотите сказать, — его ноздри раздулись, — что это именно я не нашел тех двух жеребцов, пропавших раньше, то это был не я.

Я улыбнулся, но в ответ улыбки не получил.

— Три года назад «Жизненная поддержка» заплатила за Оликса один миллион шестьсот сорок три тысячи семьсот двадцать девять долларов. Цент в цент. Первая из пропавших лошадей, Шоумен, была застрахована в другой компании.

— Лошади просто убежали? — поинтересовался я. — Или их увели?

Он потер большим пальцем левой руки коротко остриженные ногти на правой руке. Тогда я увидел этот жест впервые, но потом наблюдал его сотни раз.

— Теперь, после того как вы приехали, — увели. Раньше я не был в этом уверен.

— Официально я в отпуске, — запротестовал я. — И приехал только потому, что Теллер попросил меня. Не следует придавать этому большое значение.

Он окинул меня ироническим взглядом.

— Я проверил вас. — Он посмотрел на копию телеграммы, лежавшую на столе. — Мне хотелось знать, что за английский надоеда решил сунуть нос в чужие дела.

Я промолчал, а он причмокнул губами, выразив этим одновременно понимание, оценку и смирение.

— Тайный агент, — продолжал он. — Как Теллер нашел вас?

— Как вы раскрыли меня? — вместо ответа спросил я.

— Я упомянул ваше имя в двух местах, — самодовольно проговорил Уолт, — в ФБР и ЦРУ, и получил позитивную реакцию в обоих. Несколько знакомых ребят дополнили информацию. Вы что-то вроде главной преграды на пути к внедрению шпионов в некоторые британские правительственные институты, такие, как биологические исследовательские лаборатории. И вы несколько раз предупреждали по этому поводу наших людей в Форт-Детрике. Они мне сказали, что противная сторона пыталась помешать вам, и пару раз довольно грубо. — Он вздохнул. — Так что наши ребята дали на вас «добро». И еще какое.

— А вы тоже даете «добро»?

— Они сказали, что вы любите действовать за сценой.

— На сцене можете играть вы.

— Лишь бы я не выглядел плохо перед «Жизненной поддержкой».

Мой решительный кивок удовлетворил его. Если мы найдем лошадь, пусть руку пожимают ему.

— Ладно, обо мне поговорили, теперь перейдем к Крисэйлису. Расскажите, как он пропал? — попросил я.

Уолт посмотрел на часы и сверил их с электронными часами на стене. В маленьком, без окон, похожем на коробку кабинете единственная стеклянная панель выходила в коридор. И хотя здесь было прохладно и удобно, обстановка не располагала к внеслужебному разговору.

— Пять минут седьмого, — сказал Уолт. — У вас назначены на сегодня другие встречи?

— Знаете, где есть хороший бар? — спросил я.

— Вы читаете мои мысли. — Он поднял глаза к небесам, вернее, к довольно низкому потолку. — Вверх по Бродвею в квартале отсюда есть «Дэлэни».

Мы вышли из прохлады кондиционеров на изнывавшую от зноя улицу — тридцать градусов жары и девяносто восемь процентов влажности. Через сто ярдов у меня на спине образовалось маленькое болото. Я никогда не огорчаюсь, если жарко. Нью-Йорк, обдуваемый горячим ветром, лучше Нью-Йорка, занесенного снегом. Любое место, где жарко, для меня лучше того, где холодно. Холод проникает не только в кости, он сковывает сознание, сушит волю. Если к зиме я не справлюсь со своей депрессией, поражение придет с первым снегом.

«Дэлэни» выставил столы на тротуар и обслуживал участников какой-то деловой конференции. На лацканах одинаковых пиджаков висел обязательный картонный прямоугольник с фамилией. Любезные улыбки скрывали озабоченность. Эти люди занимали все столики от тротуара до прохладной темной глубины бара. Полностью поглощенные своими проблемами, они ничего и никого не замечали. Места нам не нашлось.

— Вы хотите позвонить в отель, заказать номер? — спросил Уолт. — Где вы остановились?

— В «Билтморе».

Уолт вскинул брови.

— Теллер платит, — пояснил я. — У него там счет.

— Что вы для него сделали? Спасли ему жизнь?

— Шесть раз, — парировал я.

— Он, наверное, серьезно думает, что вы поможете вернуть ему лошадь, — задумчиво протянул Уолт.

— Мы, — поправил я его.

— Нет. Вы. Этот жеребец не оставил следов. Я искал.

Водитель такси, цветной парень в рубашке с засученными рукавами, отвез нас в отель. Горячий воздух с пылью всякий раз влетал в окно, когда мы набирали скорость. Под палящим солнцем пешеходы разбредались по домам, и ветер гонял по мостовой больше мусора, чем обычно.

— Грязный город, — фыркнул Уолт, глядя на улицы. — Хочу в Чикаго.

— Слишком холодно, — машинально пробормотал я. — Красиво, но холодно. Такой пронизывающий ветер с озера.

— Ребята, вы из Чикаго? — спросил водитель. — Я родился там, в Луп.

Уолт заговорил с ним о Чикаго, а я погрузился в полусонное состояние, выбросив из головы и водителя, и Уолта, и Дэйва Теллера, и Кэролайн, и вообще всех на свете. В «Билтморе» мы поднялись ко мне в номер, я позвонил и заказал бутылку виски, лед и тоник. Уолт ослабил галстук и сделал оценивающий глоток.

— У вас сонный вид, — заметил он.

— Мое естественное состояние.

— По-моему, в Англии уже полночь.

— По-моему, тоже.

Мы занялись своими бокалами, и наступило молчание. Потом Уолт устроился поудобнее в кожаном кресле и спросил:

— Так вы хотите знать, как пропала эта проклятая лошадь?

— Конечно. — Скука, прозвучавшая в моем голосе, удивила даже меня.

Уолт уставился на меня сначала недоумевающе, потом задумчиво, но, когда он заговорил, его тон стал строгим и деловым:

— Крисэйлиса приняли на аэродроме Кеннеди, поместили в фургон для лошадей и повезли в Лексингтон, штат Кентукки. До этого он провел обязательные двадцать четыре часа в иммиграционном карантине. В аэропорту есть специальные конюшни, там находилось еще шесть лошадей, прилетевших тем же рейсом. Все шло нормально. Так вот, Крисэйлиса и четырех других скакунов погрузили в фургон, который направился на запад от Нью-Йорка к главному шоссе Пенсильвании.

— Время? — спросил я.

— Выехали в четыре дня в понедельник. В прошлый понедельник. Сегодня ровно неделя с тех пор. Предполагалось, что фургон прибудет в Лексингтон во второй половине дня во вторник. Расстояние — семьсот миль.

— Остановки?

— Ага, остановки. Тут-то все и началось. — Уолт вертел бокал в руках, и лед со звоном стукался о стенки. — Первую остановку, чтобы пообедать, они сделали в Оллентауне, примерно восемьдесят пять миль от Нью-Йорка. Лошадей сопровождали четыре человека: два водителя и два конюха. Конюхи рассердились на водителей, потому что те дали им слишком мало времени на обед. И они поругались.

— Все четверо так говорят?

— Ага. Я беседовал со всеми четверыми по очереди. Каждый пытается оправдать себя и переложить вину на других. Конюхи не доели обед, и фургон проехал миль двести до Бедфорда, где остановился на ночь. Но обида не прошла, и там они подрались. У Питтсбурга они свернули на юг и выехали на федеральное шоссе номер семьдесят, а у Занзвилла, на юго-западной развилке, свернули к Цинциннати. Через пятьдесят миль они опять повернули на юг, чтобы пересечь реку Огайо уже в штате Кентукки. Потом, минуя Париж, им предстояло направиться в Лексингтон.

— Мне нужно посмотреть их маршрут на карте, — сказал я.

Уолт кивнул.

— От Занзвилла до Парижа они ехали по второстепенным дорогам, — продолжал он. — Так? В штате Огайо фургон был ограблен, а потом найден в штате Кентукки, что вызвало споры между чиновниками двух штатов.

— Ограблен? Впервые слышу!

— Фургон ограбили по ошибке, приняв за машину с вином, которая ехала за ними милях в двадцати. Оба фургона выглядели одинаково: тот же цвет, размер и никаких заметных опознавательных знаков.

— Как это случилось?

— Утром во вторник водители и конюхи отправились завтракать одновременно, хотя и в разных концах стойки бара. Они оставили лошадей без охраны на пятнадцать минут, и за это время кто-то угнал фургон.

— Разумеется, водители заперли машину и взяли с собой ключи?

— Разумеется. Но работали специалисты: прямой контакт через проволоку от аккумулятора к стартеру.

— И что дальше?

— Обнаружив, что фургон угнали, водители сразу позвонили в полицию. И только в среду утром машину нашли вдали от дороги, среди холмов Кентукки. Но без лошадей. Наклонный трап был спущен, лошади выведены.

— Продуманное ограбление.

— Конечно. Лошади ехали непривязанными. Вся упряжь осталась в фургоне. На скакунах не было ни уздечки, ни повода, чтобы держать, когда выводишь. Ребята из Кентукки считают, что лошадей выпустили, чтобы сбить со следа. Дескать, полицейские кинутся искать жеребцов, а за это время грабители провернут свое дело.

— Диверсия сработала.

— Ага, — мрачно вздохнул Уолт. — Владельцы подняли такую бучу. Там все лошади были очень ценными, не только Крисэйлис. Но только Крисэйлис застрахован в «Жизненной поддержке».

— И всех лошадей нашли?

— Кроме Крисэйлиса. А он будто сквозь землю провалился.

— Откуда вы знаете, что грабители собирались брать машину с вином?

— Единственное, что они оставили в кабине лошадиного фургона, — обрывок бумаги. Записка, где сообщалось время ежедневных рейсов грузовика с вином.

— Отпечатки пальцев?

— Перчатки.

Уолт уже давно допил виски. Я снова наполнил его бокал, хотя сам почти засыпал.

— Что вы думаете об этом? — спросил он.

— На самом деле им нужен был только Крисэйлис, — пожал я плечами. — Записка с расписанием рейсов винного фургона — просто для отвода глаз.

— Но зачем? Как кому-то вообще пришло в голову украсть жеребца? Это ставит нас в тупик. Я не очень разбираюсь в лошадях и никогда не играю на тотализаторе. И всего пару раз занимался делами о подозрительных страховках скакунов. Но даже я знаю: имя этого жеребца приносит племенным заводам хорошие деньги. Допустим, кто-то украл Крисэйлиса. И что он будет делать дальше? Он не может предложить жеребца племзаводам, а следовательно, не получит ни цента. Или, допустим, кто-то такой сноб, что решил иметь Крисэйлиса лично для себя, как люди покупают украденные картины, зная, что никому не смогут их показать. Но картину можно спрятать в сейф, а где спрятать жеребца? Кража этой лошади не имеет смысла.

Мои взгляды не совпадали с точкой зрения Уолта, но я не стал возражать и вместо этого спросил:

— Что случилось с Оликсом?

— Я о нем знаю только из досье. Когда сегодня утром я получил дело Крисэйлиса, то посмотрел и досье Оликса. Оликс был французским конем, одним из лучших молодых производителей Европы. Девятилетним его привезли сюда, и список его побед занимает целый лист. Дэйв Теллер — глава синдиката, который его купил, поэтому Оликса застраховали у нас: мы ведем всю работу с имуществом Теллера. Жеребца благополучно доставили на племенную ферму Теллера. Во время перевозки не было никаких неожиданностей. Но Оликс прожил у Теллера только четыре дня. Потом ночью в конюшне начался пожар, всех лошадей вывели и поместили в маленький загон.

— И когда за ними пришли, их не было?

— В дальнем конце загона была сломана ограда, — кивнул Уолт, — но никто об этом не знал. Лошади, в том числе и Оликс, разбежались. Их поймали, хотя некоторые бегали на свободе несколько дней. Но Оликса и след простыл. Страховая компания нашла следы копыт в Аппалачских горах и предположила, что, вероятно, он упал и сломал спину. В конце концов пришлось выплатить страховку.

— Что известно о пожаре?

— Ничего подозрительного в тот раз не нашли. Один из наших лучших людей, обследовав все, пришел к заключению, что доказательств поджога нет. Но в то же время в конюшне так легко устроить пожар... Достаточно уронить на солому непотушенную сигарету. Огонь быстро ликвидировали, и большого ущерба он не нанес. Вопрос о керосине даже не стоял. Вся цепь событий показывала, что пламя вспыхнуло случайно.

Я чуть улыбнулся.

— А как пропал Шоумен?

— Не знаю, как он потерялся, но его нашли. Разумеется, мертвого. И, по-моему, он долго пролежал мертвым.

— Где?

— В Аппалачах. Шоумена, как и других лошадей, привезли оттуда. Но в Лексингтоне больше племенных ферм, чем где-нибудь еще в Штатах, так что фактически не имеет значения, где лошадь родилась.

— На прошлой неделе вы ездили в Лексингтон?

— Летал в среду, — Уолт кивнул, — когда миссис Теллер вызвала нас.

— Миссис Теллер?

— Ага. — Что-то неясное проскользнуло в голосе Уолта. Видимо, жена Дэйва произвела на него сильное впечатление. — Она англичанка, как и вы.

— Я поеду туда завтра, — решил я.

Уолт, казалось, хотел что-то добавить о жене Дэйва, но потом предпочел промолчать. Он посмотрел на часы, решительно отодвинул бокал и встал.

— Пора идти. Сегодня у нас годовщина свадьбы, и жена надумала что-то устроить, — объяснил Уолт.

— Передайте вашей жене мои извинения, что задержал вас.

— Ничего. Я приду вовремя. Я езжу домой с Главного вокзала, он тут совсем рядом. Без пересадки. Полчаса в поезде.

Я встал, чтобы проводить его до двери.

— Уолт, вы сможете утром полететь в Лексингтон? — спросил я. Он нерешительно посмотрел на меня, и я добавил: — Мне нет смысла исследовать все сначала. Для меня очень ценно иметь вас рядом.

— Очень рад, Джин.

Ответ прозвучал слишком вежливо, и я подумал: «К черту Уолта, к черту все на свете, включая меня, но я увяз на три недели в этой лошадиной чепухе, и если я сказал, что мы едем в Лексингтон, значит, едем». Я скрыл моментально вспыхнувшее раздражение, отвернувшись от него и открывая дверь. Впрочем, я понимал и его недовольство. Кому понравится тащиться снова в то же самое место и делать ту же работу, особенно под критическим взором навязчивого англичанина?

Уолт пожал мне руку и сказал:

— Утром я позвоню вам. — Он лучше контролировал свои чувства, чем я.

— В семь тридцать?

— Договорились. — Уолт напряг мышцы лица, чтобы изобразить улыбку, но ему не очень удалось. Он помахал рукой с толстыми короткими пальцами и не спеша побрел по коридору к лифтам.

Пообедал я в ресторане отеля. Стейк. Никогда не ешьте стейк западнее Небраски, говорят в Америке. Бык нагуливает холку в прериях, а потом его гонят на восток. Он попадает в Небраску, в кукурузный пояс, здесь его откармливают и только после того, как он наберет вес, забивают. В Нью-Йорке стейки превосходные, но не думаю, что быков пригоняют через туннель в Нью-Джерси. Перевозки животных на большие расстояния требуют больших хлопот... Оликса и Крисэйлиса тоже перевозили на большие расстояния.

Нельзя ехать верхом на жеребце по шоссе. Проведя много лет на племенной ферме, жеребцы не любят ходить под седлом, даже если раньше они терпеливо сносили всадника.

Ночные клубы так же привлекали меня, как дождливый понедельник в Манчестере. Меня охватила такая апатия, что я даже не стал смотреть, какие развлечения предлагают вечерние газеты, а сразу поднялся в номер и лег спать, чтобы нагнать часы потерянного сна. Я со злостью проснулся в два часа ночи, смертельно усталый. Сна не было ни в одном глазу.

Пистолет я по привычке держал под подушкой.

Еще одна бесконечная ночь.

## Глава 5

Утром мы вылетели в Лексингтон. Набрякшие веки Уолта говорили, что годовщину они отпраздновали как надо. А мне будто насыпали в глаза песку. Два водителя лошадиного фургона, с которыми мы по телефону договорились о встрече, ждали нас в холле мотеля недалеко от центра города. В нем Уолт останавливался неделю назад. Он заказал нам два номера, и мы повели водителей к нему. Комната была на милю короче, чем в «Билтморе», зато душная и пахнувшая дезинфекцией.

Уолт, едва войдя, включил кондиционер и пообещал после беседы пиво. Водители приготовились к обороне, им вовсе не хотелось снова подвергаться мучительному допросу. Без сомнения, они больше никогда не оставят лошадей без присмотра, хотя очень похоже, что потеряют работу. Беседа ничего не добавила к тому, что Уолт уже сообщил мне раньше.

— Вы хорошо знаете друг друга? — спросил я.

Худой, похожий на птицу водитель ответил, что да, они знакомы давно.

— И конюхов тоже хорошо знаете? Они давно знакомы друг с другом?

— Видели их в городе, — ответил толстый. — Лентяи, черт бы их побрал.

— Один из них приехал с фермы Мидуэй, — добавил похожий на птицу. Мидуэй была фермой Дэйва Теллера. — Он приехал специально за Крисэйлисом. Он во всем виноват.

— Те парни знали друг друга до поездки?

— Конечно, — буркнул толстый. — Судя по их разговорам, они всю жизнь возле лошадей.

Уолт недовольно фыркнул и кивнул. Он проверял все сведения водителей и конюхов. Обычная рутина.

— Я хочу, — сказал я водителям, — чтобы вы составили список всех легковушек и грузовиков, которые вы видели на дороге и запомнили. На всем пути от аэропорта до того места, где пропали лошади.

Они недоверчиво смотрели на меня, будто я спятил.

— Послушайте, — пришлось мне объяснять, — на шоссе и развилках вы часто видите одни и те же машины снова и снова. Одна обгоняет вас. А на следующей остановке вы замечаете ее снова. Потом вы отъезжаете первыми, и уже в дороге та машина опять обходит вас. Затем вы останавливаетесь, допустим, на обед и видите эту же машину. Вы подъезжаете к развилке, а там стоит та же машина. Бывает так?

Они оба кивнули.

— Так, может быть, вы помните некоторые легковушки и грузовики, которые попадались вам по дороге, особенно те, которые вы видели и в первый, и во второй день?

Оба водители вытаращили на меня глаза. Потом толстый сказал:

— Это невозможно. Прошла неделя.

— Знаю. Но все же попытайтесь. Подумайте. Обсудите между собой, что вы можете вспомнить. Потом напишите и оставьте список здесь сегодня вечером.

Я достал бумажник и протянул каждому по двадцать долларов. Они охотно приняли деньги и пообещали постараться.

— Но ничего не придумывайте, — добавил я. — Я лучше заплачу за отсутствие информации, чем за придуманную чепуху.

Водители кивнули и ушли. Пиво ждало их после возвращения со списком.

— Что вы хотите найти? — с любопытством спросил Уолт.

— Второй лошадиный фургон.

Уолт немного подумал.

— Второй фургон мог ждать грабителей там, где нашли брошенный фургон. Им вовсе не обязательно было маячить на шоссе, где их могли заметить.

— Не думаю, что они заранее могли знать, где удастся совершить ограбление. Ведь им не было известно, где водители остановятся, чтобы поесть. И зачем им назначать встречу в Кентукки? Это опасно. Может появиться возможность угнать фургон и раньше, допустим, недалеко от Уиллинга.

— Да, конечно, им не хотелось долго ехать с таким горячим грузом, — согласился Уолт. — Фактически они отъехали в этом фургоне на двадцать пять миль и выбирали главным образом пустынные дороги. Они направились прямо к холмам, зная, что потребуется много времени, чтобы найти брошенный там фургон.

— Какие-нибудь следы?

— Никаких следов от шин, вообще ничего. Ближайшая дорога, сухая и пыльная в это время года, покрыта гравием. Мы нашли следы грузовика на шоссе, идущем за холмами, но на самой дороге ничего. Каждая машина поднимает облако пыли, и, оседая, пыль засыпает следы предыдущего транспорта.

— Следы копыт? — пробурчал я.

— Десятки. Во всех направлениях.

— С холмов на дорогу, посыпанную гравием?

— Невозможно определить. — Он решительно покачал головой. — Даже на холме не осталось следов шин фургона. Но мы взяли множество образцов почвы на случай, если потом пригодится.

— Вы сделали все возможное, — заявил я.

— Полтора миллиона, — улыбка чуть сверкнула в глазах, — очень большие деньги.

* * *

О том, что ферма Мидуэй процветает, можно было догадаться с первого взгляда. Я вошел. Один. Уолт пожаловался на разыгравшуюся мигрень.

Средних лет венгерка открыла дверь и на отрывистом английском спросила, по какому я делу. Благодаря долгой практике я тотчас определил ее акцент и на ее родном языке, что было проще, объяснил, кто я. Она сообщила хозяйке и провела меня в гостиную.

Жена Дэйва стояла в центре зеленого ковра размером в четверть акра, окруженная зелеными стенами и белой мебелью с красной обивкой. Она щелкнула по моей визитке большим пальцем и проговорила:

— Вы тот человек, который выудил Дэйва из реки.

— Да, — удивленно подтвердил я.

— Он звонил вчера и сказал, что я могу полностью доверять вам.

Стройная, тонкокостная женщина с круглой, твердой попкой, какая всегда бывает у тех, кто ездит верхом с детства. Нежный овал лица с немного квадратной челюстью, тонкий нос, широко расставленные блестящие глаза, русые с проседью вьющиеся волосы. Чтобы определить, употребляет ли она косметику, мне надо было подойти поближе. А так похоже, что все краски естественные. Решительность и уверенность сквозили в каждом ее движении, и по ее тону я понял, что прислушиваться к словам мужа отнюдь не в ее привычке.

— Садитесь. — Она показала на стул. — Выпьете? — Это в два часа дня по жаре! — Виски? — Жена Дэйва, не дожидаясь ответа, сама приняла решение, выбор гостя ее мало интересовал.

Я наблюдал, как она налила на кубики льда в высокие тонкостенные бокалы бледно-золотистую жидкость, как капнула туда воду и потом протянула мне бокал изящной загорелой рукой. Тяжелый золотой браслет позвякивал вокруг запястья, и в ноздри мне ударил запах французских духов.

Я попробовал виски. «Хедж энд Батлерс Ройял», решил я. Тонкий и легкий вкус свойствен именно этому сорту. Аромат от одного глотка еще долго держался на языке.

— Эва сказала, что вы говорите по-венгерски. — Жена Дэйва взяла свой бокал и сделала мужской глоток.

— Да.

— На нее это произвело впечатление.

— Я приехал по делу Крисэйлиса... — начал я.

— Вы говорите и на других языках? — Произношение скорее американское, чем английское. Отрывистый тон и несколько заплетающийся язык открыли мне, что это не первый бокал виски. Но по ее лицу ничего не было заметно.

— На немецком. — Я состроил светскую улыбку.

Метод, по которому я учил языки, состоял в том, что неделя давалась на поверхностное знание, три месяца — на беглую речь и два года — на достижение такого уровня, при котором, когда слышишь перевод на совершенный английский, узнаешь особенности речи и ход мысли на языке, с которого сделан перевод. Этим я занимался семь лет, начиная с двадцати. Так в меня вбили немецкий, венгерский и пять славянских языков, от русского и чешского до сербохорватского. Ни один из них не годился для поиска жеребцов, и вообще интерес к этим языкам вышел из моды. Новые агенты учат суахили, арабский и китайский.

— И, наверно, французский, — продолжала она.

— Немного, — согласился я.

— Надеюсь, достаточно для жизненных потребностей. — Выражение лица и тон, каким она подчеркнула слово «потребностей», не оставляли сомнений, что она не имела в виду пищу и напитки.

— Абсолютно, — подтвердил я, принимая ее понимание.

Она засмеялась. Смех грубый, ничего общего с хрупкой, изящной дамой.

— Крисэйлис настоящее мучение, — заявила она. — Я бы его вообще не выбрала. У этого жеребца плохая наследственность, такая же хилая, как то, что осталось в штанах у старика, и он передает это свойство по наследству. Они все так делают. Мот выиграл дерби потому, что был ужасно плохой год. И если бы кто-то обошел его на половине дистанции, он бы сник, как мокрая простыня. — Она сделала большой глоток. — Знаете главную правду об этих чертовых лошадях?

— Ну и что это за главная правда о чертовых лошадях?

Она ошеломленно посмотрела мне в глаза, потом недоверчиво засмеялась.

— Так вот, главная правда о лошадях заключается в том, что они превращают мужчин в дураков.

Я невольно улыбнулся, меня забавлял контраст между грубостью ее мыслей и языка и изящной внешностью.

— Я собираюсь поплавать, — неожиданно сообщила она. — Возьмите с собой бокал.

Жена Дэйва снова налила себе виски и, не оглядываясь, пересекла зеленый ковер, отодвинула стеклянную дверь и сетку от насекомых и пошла по мощеной террасе к зеленой лужайке. Вздохнув, я встал и последовал за ней. Трава была густой и упругой, совсем непохожей на английский стриженый газон.

Она остановилась у бассейна в форме почки, расстегнула застежку желтого платья, и оно упало к ее ногам. Она осталась в купальнике, показав стройное и хорошо ухоженное, но немолодое тело. Ближе к пятидесяти, решил я.

Жена Дэйва соскользнула в воду и легла на спину, а я наблюдал, как солнце отражается на водной ряби над ее коричневым животом.

— Спускайтесь ко мне, — почти приказала она. — В раздевалке много купальных костюмов.

Я улыбнулся, покачал головой и сел на один из мягких плетеных стульев, окружавших бассейн. Она не спешила, плескалась, плавала и била ладонями по воде. Солнце припекало, но не так, как в городе. Я снял куртку и чувствовал, как горячие лучи поджаривают кожу сквозь тонкую белую рубашку. Мир и покой обволакивали меня. Мне не хотелось, чтобы она торопилась присоединиться ко мне, но она вскоре вышла из воды, капли блестели на ее теле, натертом маслом для загара.

— Вы едва попробовали виски. — Она обвиняюще смотрела на меня. — Уверена, что вы не из тех хиляков, которые пьянеют от глотка виски. — Она подняла свой бокал и доказала, что она уж, во всяком случае, к таковым не принадлежит.

— Крисэйлис... — начал я.

— Вы ездите верхом? — немедленно перебила она.

— Умею, но не езжу.

— Почему?

— Нет коня и нет царства, чтобы отдать за него половину.

— Пейте виски, — улыбнулась она.

— Понемногу допью.

— Тогда раздевайтесь и лезьте в бассейн.

Я покачал головой.

— Почему?

— Мне нравится сидеть здесь. — «И у меня много синяков, оставшихся после плавания под створом», — подумал я.

— Черт возьми, так и будете сидеть, как истукан? — Она начала раздражаться.

— Сколько человек знали, в котором часу Крисэйлиса вывезут из аэропорта Кеннеди?

— Господи, ну вы и зануда!

— Вы не хотите, чтобы лошадь нашли?

— Не хочу, — счастливым тоном ответила она. — Насколько я понимаю, нам гораздо лучше будет получить страховку.

— Ради двухсот тысяч долларов стоит играть, — согласился я. — Вы полагаете, что второго Мота из Крисэйлиса не получится?

— Дэйва не остановить, если он что-то вбил себе в голову. — Она села на край шезлонга и стала мазать лицо кремом из темно-красного тюбика. — Он собирался продать часть своей доли, если жеребца найдут. Бог знает, что теперь будет, когда он лежит в гипсе. Проклятие!

— Недели через четыре он вернется домой.

— Ну-ну. И он так сказал. — Она легла в шезлонг и закрыла глаза. — Я посоветовала ему, пусть отдохнет. Это чертовски дорого — болеть вне дома.

Прошло минут пять. Над нами пролетел самолет, оставив в небе серебристую полоску. Звук достиг нас, когда самолет уже скрылся из виду. Ни ветерка. Блестящее от масла загорелое тело женщины в желтом бикини вбирало в себя ультрафиолетовые лучи, кубики льда искрились в бокалах.

— Ради бога, разденьтесь, — пробормотала она, не открывая глаз. — Или вы такой же бело-розовый слизняк, как все англичане, которые приезжают сюда? Вы стесняетесь?

— Я лучше пойду.

— Делайте что хотите, — фыркнула она, сделав жест, который с одинаковым успехом можно было понять и как просьбу остаться, и как «до свидания».

Я встал и направился к раздевалке, красивому домику из сосновых досок, с крышей, нависавшей над входом так, что получалась затененная площадка. Внутри были две комнаты для переодевания и ванная. В прихожей на полках и в шкафу лежали яркие полотенца и разнообразные купальники и плавки. Я надел голубые плавки под цвет синяков на ногах, но остался в рубашке, взял полотенце в качестве подушки, вернулся к ней и лег на соседний шезлонг.

Она, не открывая глаз, одобрительно хмыкнула и минуты через две сказала:

— Если хотите узнать насчет Крисэйлиса, вам лучше поговорить с Сэмом Хенгельменом в Лексингтоне. Он посылал фургон. Он управляющий частной транспортной фирмы. Дэйв позвонил мне и сказал, когда прилетит самолет с лошадью. А я позвонила Сэму Хенгельмену. И он забрал ее в аэропорту.

— Кому вы еще говорили о дате прилета?

— Черт возьми, это вовсе не секрет. Я позвонила шести или семи членам синдиката, как просил Дэйв, и сообщила им, что Крисэйлис прилетает. По-моему, пол-Кентукки знало об этом.

Она вдруг села и открыла глаза.

— Какого черта, разве имеет значение, сколько человек знали о времени прибытия Крисэйлиса? Ради бога, почему вы об этом спрашиваете? Ведь грабители охотились не на него. Они просто ошиблись и захватили не тот фургон.

— А если предположить, что они получили именно то, что хотели?

— Вы что, вчера родились? Чистокровность — вот за что платят заводчики. Если Крисэйлиса нельзя использовать как производителя, он не стоит и цента. Никто не пошлет приличную кобылу к первому попавшемуся жеребцу, если его имя не внесено в племенную книгу, если у него нет родословной и соответствующих бумаг. И тем более никто не будет платить за это пятнадцать тысяч долларов.

— "Жизненная поддержка" искала доказательства мошенничества, подстроенного для получения страховки.

— Могут искать до посинения. — Она взяла бокал, сделала глоток и скривилась. — Виски такое же теплое, как и бассейн, и такое же отвратительное. Сделайте мне еще бокал, хорошо?

Она протянула мне бокал, я поднялся с шезлонга, взял и свой бокал и пошел в дом. Там я налил ей ту же порцию, что и раньше, приготовил себе другое питье и вернулся к бассейну. Лед приятно позвякивал при каждом шаге.

— Спасибо. — Она одним глотком отпила половину. — Теперь лучше.

Я стоял возле бассейна и пробовал ногой воду. Она была чертовски теплая, почти горячая.

— Что у вас с ногами? — спросила она.

— То же, что у вашего мужа, только мои не сломаны.

— А что под рубашкой?

— Солнце слишком припекает, а мне не нужны солнечные ожоги.

— Ага, бело-розовый слизняк. — Она снова легла.

Улыбаясь, я сел спиной к ней на край бассейна и болтал в воде ногами. «Надо бы уехать и сделать что-то более полезное, — подумал я, — порасспрашивать, к примеру, Сэма Хенгельмена». Но Уолт, несомненно, уже учел это и встретился с ним, потому что его мигрень кончилась, как только машина, взятая напрокат для поездки сюда, скрылась из виду. Уолт и жена Дэйва не способны найти общий язык.

— Мистер Хоукинс? — вдруг проговорила она.

— Угу.

— Чем вы зарабатываете на жизнь?

— Я государственный служащий.

— Вот этим?

Раздался резкий металлический щелчок, и от одного этого звука волосы встали дыбом у меня на затылке, будто я никогда не покидал джунгли.

— Вы умеете обращаться с этой штуковиной? — спросил я светским тоном.

— Да.

— Тогда поставьте ее на предохранитель.

Она не ответила. Я встал, повернулся и уставился в дуло собственного пистолета.

«Беспечный, потерявший нюх идиот, я это заслужил», — мелькнула у меня мысль. Слова, которыми я ругал себя, не произносят при дамах.

Она сидела, поджав под себя ноги, стиснув в руке пистолет. Рука твердая, ни малейшей дрожи. Между нами ярдов пять. Слишком большое расстояние, чтобы пытаться сделать что-нибудь.

— Хладнокровный подонок, ничего не скажешь, — процедила она.

— Вы не станете стрелять в меня, — улыбнулся я.

— Почему?

— Я не застрахован на полтора миллиона.

— Вы имеете в виду, что я... — Она вытаращила глаза. — Что я... застрелила Крисэйлиса?

— Возможно.

— Полный идиот, вот что я вам скажу.

— С позволения сказать, вы не лучше. Эта игрушка очень легко стреляет.

Она взглянула на пистолет, будто забыла о нем, и, прежде чем я успел ее остановить, бросила его на дорожку, мощенную камнем. Удар о землю неизбежно привел к выстрелу. Пламя вырвалось из дула, пуля скользнула в густой траве рядом с ее шезлонгом, в девяти дюймах от ее тела.

С секунду она не понимала, что произошло, потом вздрогнула и закрыла лицо руками. Я поднял в траве пистолет и поставил его на предохранитель, потом опустился на скамью лицом к ней.

— Игры, — произнесла она потрясенным голосом. — Что я делаю? Только играю. Бридж и гольф. Все на свете игра.

— Это тоже? — Я сунул пистолет в кобуру под мышкой и защелкнул зажим.

— Мне только хотелось заставить вас попотеть.

— Почему?

— Хороший вопрос. Это чертовски хороший вопрос. Все — игра. Жизнь — проклятая игра.

— А мы все бедные проклятые неудачники? — саркастически спросил я.

Она опустила руки и посмотрела на меня. Глаза у нее были сухие, но половина ее самоуверенности растаяла, как лед в бокале.

— Это была только игра. Я не хотела причинять вам вред.

Она думала, что говорит правду, но мне слишком хорошо знакомы шутки подсознания, когда человек сам не может объяснить, почему он что-то сделал. А ей, несомненно, хотелось уничтожить меня, наверно, за то, что я спас ее мужа, или за то, что искал ее лошадь, или за то, что она видела в моем поведении демонстрацию мужского превосходства. Она и без оружия в руках была очень неуравновешенной дамочкой.

— Дайте мне ваш бокал, — резко бросила она.

— Я принесу вам виски.

— Вашего бокала хватит, — настаивала она.

Я протянул ей бокал, она сделала глоток — у меня было сухое имбирное пиво.

— Вы всегда обманываете? — осведомилась она.

— Во всяком случае, пиво мягче, безопаснее, и от него не такое сильное похмелье.

Я принес ей новый бокал виски. Она сделала скромный глоток и поставила рядом с пустым.

— Оставайтесь к обеду. — Это было скорее небрежное предложение, чем теплое приглашение, но я ответил на ее невысказанную потребность, не обратив внимания на тон:

— Хорошо.

Она кивнула, перевернулась на живот и теперь прожаривала спину. Я лег в шезлонг, закрывая одной рукой глаза от прямых лучей солнца и размышляя о вопросах, которые она не задала. К примеру, как чувствовал себя Дэйв, когда я видел его, и серьезен ли перелом бедра.

Немного спустя она снова перешла в бассейн.

— Идемте, — позвала она меня.

Я покачал головой.

— Не будьте таким чистоплюем. Я не девица, которая падает в обморок от вида царапины. Если ноги у вас в таком виде, то и все остальное тело должно быть не лучше. Снимите эту идиотскую рубашку и немножко расслабьтесь.

Было действительно очень жарко, и прозрачная голубая вода выглядела так заманчиво. Я вздохнул, поднялся, стянул рубашку и спустился в бассейн. Тепловатая, мягкая вода расслабила напряжение в нервах и мышцах, которое я даже не сознавал, и почти час я плавал и лежал на воде. Когда наконец я выбрался на траву, миссис Теллер покрывала себя свежим слоем масла. Стакан с виски опустел.

— Дэйв тоже в таком состоянии? — Она рассматривала синяки и ссадины у меня на плечах.

— В гораздо худшем.

Она состроила гримасу и, когда я снова надел рубашку, промолчала.

Солнце опускалось все ниже, тени от деревьев удлинились, золотистый свет падал на большой кремовый дом в колониальном стиле, отделенный от бассейна лужайкой.

— Здесь так красиво, — сказал я.

— Пожалуй, да. — Она небрежно взглянула на дом. — Но мы переедем, конечно.

— Переедете?

— Да, в Калифорнию.

— Переедет племенная ферма? Лошади и все остальное?

— Да. Дэйв недавно купил ферму недалеко от Санта-Барбары. И мы переедем туда осенью.

— А я-то подумал, что вы устроились здесь на всю жизнь. Разве это не ферма отца Дэйва?

— Конечно, нет. Мы переехали сюда лет десять назад. Старая ферма была по другую сторону от Лексингтона, недалеко от Версальс-роуд.

— Калифорния далеко отсюда, — протянул я. Но она не собиралась объяснять мне причины переезда, и после паузы я добавил: — Если вас не затруднит, я хотел бы посмотреть лошадей и конюшню.

— Бизнес или удовольствие? — Она, сощурившись, смотрела на меня.

— И то, и другое, — улыбнулся я.

— Пожалуйста, — пожала она плечами. — Но принесите мне еще выпить.

Гораздо проще было бы поставить холодильник возле бассейна, тогда бы не пришлось бегать взад и вперед. Но, может, ей нужна иллюзия, что она не пьет днем. Я поднял с травы ее бокал, сходил в дом, наполнил его и переоделся. Когда я подошел к миссис Теллер, она еще лежала в бикини лицом вниз.

— Скажите конюхам, что я прислала вас, — сказала она.

Но я не успел отойти, как позвонил Дэйв. Эва принесла телефон и включила длинный шнур в розетку на стене раздевалки. Жена Дэйва задала три-четыре неозабоченных вопроса о его состоянии, потом сказала, протянув мне трубку:

— Дэйв хочет поговорить с вами.

— Джин? — Его голос звучал так ясно, будто он звонил из Лексингтона, и гораздо бодрее, чем вчера утром.

— Привет.

— Послушайте, дружище, Сим и я хотим, чтобы вы прилетели к нам для совета. Можете вылететь завтра утром?

— Но расходы... — слабо запротестовал я.

— Черт с ними, с расходами. У вас же есть обратный билет. Значит, завтра утром?

— Хорошо.

— Вы еще не нашли лошадь?

— Нет.

— Думаете, найдете?

— Пока не знаю.

— Встретимся в четверг. — Он вздохнул и повесил трубку.

Конюшня располагалась в стороне от дома. Я пошел туда и поговорил с конюхом, Чабом Ладовски, крупным добродушным человеком с медлительной речью, птичьей головой и большими, похожими на окорока, руками. С радушным терпением и явной гордостью за свою работу он показал мне хозяйство. Оно было в образцовом состоянии. Кобылы и жеребята мирно жевали сено на аккуратно разделенных полосками с постриженной травой участках паддока. Чистота соблюдалась безукоризненная. Жеребцы занимали специальное помещение на шесть стойл, перед которым был паддок для тренировок, обнесенный изгородью, а по бокам, за высоким забором, — две площадки для спаривания. Только пять стойл были заняты, шестое, Крисэйлиса, пустовало.

— Оликса вы тоже держали здесь? — спросил я.

— Верно. Второе стойло с этого конца. Но он был здесь всего четыре дня.

— Где начался пожар?

— Ночью загорелась солома, — нахмурился Чаб, — как раз вот здесь. — Мы стояли в центре помещения. — Пламени почти не было. Больше дыма.

— Вы вывели лошадей в паддок перед конюшней?

— Верно. На всякий случай. Но, черт подери, животные так испугались, что разнесли в дальнем конце ограду и выскочили на проселочную дорогу, которая проходит позади. Оликса мы так и не нашли. С тех пор о нем ни слуху ни духу.

Мы поговорили о том, как они искали лошадей на следующее утро. Ладовски сказал, что по всему Кентукки бродят лошади и никто не обратит внимания на потерявшуюся. И хотя за Оликса обещали награду и люди из страховой компании рыскали в округе, как ищейки, жеребца так и не нашли.

— А теперь Крисэйлис, — сочувственно вздохнул я.

— Да. А еще говорят, что молния дважды не ударяет в одно и то же место!

Он, конечно, был огорчен, что племзавод потерял вторую из своих главных приманок, но не очень. Не его деньги были заплачены за лошадь, и, кроме того, он гордился оставшимися пятью производителями и образцовым ведением дела. Я спросил, бывал ли он в Калифорнии.

— Ферма переезжает туда, знаете? — сказал он.

— А вы сами поедете?

— Может, да, а может, нет. Все зависит от миссис, а она никак не может решить. — Он вздохнул и с достоинством принял купюру, которую я дал ему.

Когда я вернулся к бассейну, жена Дэйва уже надела платье, и Эва на подносе как раз уносила пустые бокалы.

— Ну, что вы думаете о ферме?

— Лошади прекрасно выглядят. Особенно жеребцы, просто великолепно.

— Вы бы тоже так выглядели, если бы от вас требовалось только... — начала она и многозначительно замолчала.

Кроме срывавшегося иногда с языка «черт возьми», это была последняя словесная петарда в тот день. Но мое равнодушие к ее выходкам не оказало такого же воздействия на число бокалов виски. Медленно и непрерывно она пила во время обеда и до самого моего отъезда. Тормоза у нее в голове, как и раньше, наполовину действовали, наполовину барахлили.

— Вы женаты? — спросила она, разрезая толстый кусок мяса.

— Нет, — покачал я головой.

— Разведены?

— Нет. Я никогда не был женат.

— Голубой? — Она произнесла это так просто, будто спрашивала: «Удобно ли вам?»

— Нет, — чуть улыбнулся я.

— Тогда почему вы не женитесь?

— Не нашел женщину, которая пожелала бы выйти за меня замуж.

— Не говорите глупостей. Женщины, должно быть, стоят в очереди к вашей постели.

— Это не одно и то же.

— Так вы живете совершенно один? — Она смотрела на меня поверх края бокала.

— Да.

— И родителей нет?

— Они оба умерли. И у меня нет ни братьев, ни сестер, ни тетей, ни дядей, ни кузенов, ни кузин. — Я улыбнулся: — Какие еще вопросы?

— Оставайтесь на ночь.

Она сказала эти слова неожиданно, словно они пришли с более глубокого уровня сознания, чем ее безвредные расспросы. И на лице у нее после этих слов мелькнули легкое удивление и тревога.

— Очень жаль, но не могу, — ответил я обычным тоном.

Она смотрела на меня секунд десять без всякого выражения. Потом заговорила:

— У меня есть мать. И сестры, и братья, и десятки родственников. И муж, и сын, и все это. — Она помахала рукой, обводя стены дома миллионеров. — У меня есть все. — Глаза ее наполнились слезами, но она продолжала, не моргая, смотреть через стол. — У меня есть... чертова уйма всего.

## Глава 6

В мотеле на столе моего номера лежал конверт с запиской и листом бумаги.

"Джин!

Здесь все, что вспомнили водители. По-моему, можно держать пари, что они действительно видели эти машины. Верхние три они назвали оба. Остальные вспомнил только кто-то один. Впрочем, ни одного фургона для лошадей".

В списке числились:

«Антилопа», фиолетовая, выпущенная два года назад, с калифорнийским номером. Среди пассажиров толстый ребенок, который строил рожицы в заднее окно. Видели оба дня.

Серый фургон для перевозки мебели. Видели оба дня.

Темно-зеленый «Форд Мустанг», номер штата Невада. В машине молодая пара. Водители лошадиного фургона не могли ее описать, а запомнили потому, что спорили, хорошая машина «Форд Мустанг» или нет. Видели только во второй день.

Белая машина с открытым верхом. За рулем молодая женщина со светлыми волосами. Видели только во второй день.

Армейский зеленый пикап с белыми буквами на дверцах. Видели только во второй день. Один из водителей считает, что пикап, наверно, свернул после Занзвилла на Семидесятое федеральное шоссе, а они повернули на юг. Но точно он не помнит".

Раздеваясь, я три раза прочел список. Мебельный фургон казался самым подозрительным. Но ни одна машина не внушала вдохновения.

Уолт, приехавший утром в аэропорт, отмел и мебельный фургон.

— Это был один из грузовиков «Снэйл экспресс». «Можете тащить свой дом на собственной спине, но позвольте нам облегчить его вес», — процитировал Уолт рекламу этой транспортной компании. — Водители говорят, что лошадь в мебельном фургоне не уместилась бы, он слишком маленький.

Мебельные фургоны разных размеров сновали по всем дорогам и шоссе страны: люди пересекали порой шесть штатов, забирая вещи из старого дома в новый. Когда фургон освобождался, он ехал в местный гараж, где представитель фирмы сообщал водителю о новом клиенте в этом районе. Ярко-оранжевые грузовики фирмы «У-Хол», алюминиевые и голубые «Снэйл экспресс» были так же привычны на дорогах, как и автобусы «Грейхаунд».

— А пикап? — спросил я.

— Еще меньше, лошадь в него не влезет, — мрачно ответил Уолт.

Он возвращался в Нью-Йорк вместе со мной и, пока я изучал досье, непрерывно потирал большим пальцем подушечки других пальцев.

Передо мной лежала пачка фотографий пропавшей лошади, взятых главным образом из рекламных проспектов заводчиков. На фотографиях жеребец не производил особого впечатления.

Сэм Хенгельмен послал за Крисэйлисом своих самых надежных водителей. Ему позвонила миссис Теллер и сообщила, на какое число намечен прилет Крисэйлиса. Потом он получил телеграмму из Англии, когда жеребец уже пересекал океан. Хенгельмен позвонил в аэропорт Кеннеди, и ему объяснили, что до середины понедельника лошади будут в обязательном двадцатичетырехчасовом карантине в соответствии с правилами иммиграционной службы. Он послал фургон тотчас же, как получил в воскресенье телеграмму. На его фирме тоже такая система, что грузовик забирает очередной груз в том районе, куда привез предыдущий. Но некоторые клиенты любят персональное обслуживание, то есть чтобы за их грузом посылали специальную машину. Среди таких клиентов числится и мистер Теллер.

В страховой контракт «Жизненной поддержки» включались и потери при транспортировке. Сэм Хенгельмен не должен был нанимать охрану для перевозки лошадей и не понес ни цента убытка после ограбления.

Оба водителя имели хорошие характеристики со всех прежних работ, ими никогда не интересовалась полиция.

Оба конюха работали на нынешних местах более трех лет. Один из них приехал с фермы Мидуэй, другой — с фермы, лошади которой прилетали тем же рейсом.

Беседа с миссис Юнис Теллер не дала полезной информации.

Я захлопнул папку, улыбнулся и передал ее Уолту.

— А что, если проверить на всякий случай «Снэйл экспресс»?

— Водители говорят, что в мебельный фургон лошадь бы не вошла. — Уолт скептически взглянул на меня.

— Они привыкли к обыкновенному лошадиному фургону. И смотрели из кабины сверху вниз. Скакуна, если с ним грубо обращаться, можно втиснуть в бокс размером семь футов на четыре и высотой шесть футов. Проверьте, сколько фургонов такого или большего размера, принадлежащих «Снэйл экспресс», работало в понедельник и вторник на прошлой неделе и могло оказаться на тех же дорогах.

— Хорошо, — без всякого выражения согласился Уолт. — Если вы сказали, я выполню.

С учетом разницы во времени я приземлился в Хитроу в три утра в четверг и в двенадцать дня уже входил в больничную палату Теллера. Жаркий июнь пришел и ушел: опять моросило.

Если не считать веревок, блоков и повязки, державших в воздухе загипсованную ногу, пациент выглядел вполне здоровым. Он шумно приветствовал меня, глаза у него были блестящие и веселые.

— Утомительный полет?

— Как сказать.

— Вы ели? — Он указал на гору шоколада и фруктов на столике возле кровати.

— Я завтракал в Ирландии в два часа ночи.

Он засмеялся, поудобнее устроился на подушках И протянул руку за сигаретой.

— Как моя жена?

— Очень хорошо.

Он прикурил сигарету и щелкнул крышкой зажигалки.

— Что она делала, когда вы позвонили? — Его озабоченность была хорошо замаскирована.

— Загорала, плавала. В Америке от побережья до побережья стоит страшная жара.

Его рука, сжимавшая сигарету, чуть расслабилась, он глубоко вздохнул.

— Она предложила вам выпить... надеюсь?

— Конечно. Я даже поплавал. И остался к обеду.

Несколько секунд он молча смотрел мне прямо в глаза. Потом прямо спросил:

— Все в порядке?

— Да. Спасибо. И я видел ваших лошадей. Чаб Ладовски показал мне хозяйство.

Теллер гораздо охотнее поговорил о лошадях: с ними не было проблем.

— Слышал, что вы переезжаете в Калифорнию? — спросил я немного погодя.

Напряженность вдруг вернулась к нему: его веки чуть дрогнули, и он отвел глаза в сторону — картина, которую мне по специфике работы приходилось видеть каждый день.

— Да, — подтвердил он, стряхивая пепел. — Юнис любит океан, а мы живем очень далеко от него... И конечно, разведение лошадей в Калифорнии гораздо прибыльнее. Дела у нас пойдут там очень хорошо, не сомневаюсь.

«Юнис захватит с собой и свои проблемы, — подумал я, — хотя на год-два они станут меньше». Вероятно, Теллер именно на это и рассчитывал.

— Что представляет собой новое место? — спросил я.

— Хорошая плодородная земля, есть ирригационная система. Конюшни и хозяйство не хуже, чем в Мидуэй. В некоторых отношениях даже лучше. Раньше эта ферма принадлежала Дэвису Л. Дэвису. — Я непонимающе смотрел на него, и Теллер объяснил: — Этот человек заработал деньги, торгуя гамбургерами в придорожных киосках. В начале этого года он умер, и в прошлом месяце наследники продавали его чистокровных кобыл и жеребцов, чтобы поделить имущество между собой. Перед тем как поехать сюда, я послал его душеприказчикам предложение купить ферму и неделю назад или чуть больше получил ответ, что они принимают мои условия. Контракт еще не подписан, но я не предвижу никаких затруднений. Я рад, что приобрету эту ферму и наконец устроюсь там.

— Наконец?

— Мы искали ферму в Южной Калифорнии больше года, но большинство из виденных нам не подходило. Юнис и я ездили туда в марте этого года и видели ферму Дэвиса. Она нам понравилась. Так что... — Он пошевелил пальцами вместо того, чтобы закончить предложение.

Дверь открылась, и вошел Кибл. Очки отражали бледный свет из окна, он часто моргал, на щеке темнела обычная серая дорожка, по близорукости он не заметил ее, когда брился. Кибл поздоровался и удобно устроился в кресле рядом со мной.

— Ну, как в Штатах? — спросил он.

Я передал им все, что рассказал мне Уолт. Они немного помолчали, обдумывая сказанное.

— И что вы думаете? — задал очередной вопрос Кибл.

Я задумчиво посмотрел на Теллера, но он, стряхнув пепел, спокойно сказал:

— Сим говорит, что вы считаете, будто меня столкнули в реку намеренно. И, как я догадываюсь, теперь он спрашивает, не изменили ли вы свою точку зрения.

— Не изменил.

Кибл и Теллер переглянулись. Дэйв вздохнул и проговорил:

— Мы обнаружили одну-две детали, которые заставляют нас признать, что вы правы.

Кибл кивнул:

— Я поехал в отель Дэйва в Лондоне, чтобы забрать его вещи, оплатить счет и оставить координаты, если он кому-то неотложно понадобится, — сказал он. — Молодой клерк, который принимает клиентов, спросил, нашла ли Дэйва в субботу журналистка из журнала «Коневодство и конюшни». Она была очень настойчива, потому что в журнале последний день отправки материала в типографию, а ей нужно взять интервью у Дэйва. И клерк дал ей мой адрес и номер телефона, которые Дэйв оставил ему на случай, если будут срочные новости о Крисэйлисе.

— Таким путем парень и девушка узнали, где найти Дэйва, — сказал я.

— Совершенно верно, — подтвердил Кибл. — Они позвонили ко мне домой, все разузнали и тут же отправились на реку. На всякий случай я проверил в журнале. Никто не собирался брать интервью у Дэйва, и последний день отправки материалов у них — первое число каждого месяца.

— Очень мило, — пробормотал я.

Кибл достал из кармана конверт и вытащил из него черно-белые фотографии три дюйма на три.

— Это с пленки Питера. Взгляните-ка, — предложил он.

Я стал просматривать фотографии. Утки получились великолепно, гораздо лучше, чем Линни, которая шла рядом с ними. Ленч на палубе, «Летящая коноплянка», первый шлюз, Дэйв на крыше каюты, я, мрачно рассматривающий воду. На снимках были и четыре джентльмена, упавших с плоскодонки в реку, и в разных ракурсах паб, где мы пили виски перед ленчем. Один снимок фотограф сделал, стоя спиной к реке. На нем Кибл, Джоан, Дэйв, Линни и я сидели с бокалами в руках вокруг маленького столика под большим зонтом от солнца.

Кибл ждал, не мигая. Заметив его состояние, я снова просмотрел всю пачку и нашел то, что увидел он. Я взглянул на него. Он кивнул, достал из внутреннего кармана пиджака лупу и протянул мне. Сквозь сильное увеличительное стекло две фигуры стали видны яснее: длинноволосая девушка в белых брюках и парень в светлых джинсах и клетчатой рубашке стояли прямо напротив фотографа позади столика, за которым мы пили перед ленчем виски.

— Это они, — подтвердил я.

— Да, — согласился Кибл. — Утром они были в пабе. И могу с уверенностью утверждать, что из Хенли они последовали за нами на машине... В нескольких местах с дороги хорошо видна река. Когда мы отчалили от Хенли, а потом от паба, они могли заметить, что Дэйв стоял на крыше каюты. И, вероятно, видели, как мы причалили к пабу и как проходили первый шлюз. Так что они могли предположить, что Дэйв будет стоять на крыше каюты, когда катер подойдет к шлюзу «Харбур».

— И пять футов, отрезанных от швартова плоскодонки, пошли на то, чтобы, поджидая нас, спокойно закрепить канат вокруг столба со щитом об опасности, — улыбнулся я.

— Согласен, — сказал Кибл. — Когда вы в понедельник улетели, мы вытащили плоскодонку из воды и обнаружили, что зажим для кормового каната был снят с кормы и закреплен ниже уровня воды на носу.

— И оба швартова были в одном конце плоскодонки, — продолжил Теллер. — Канат все время был под водой, его закрывали лодка, тело и руки девушки. И конечно, мы его тогда не видели и не могли видеть.

— А когда они получили конец из рук Джоан, — закончил Кибл, — мы все в тревоге смотрели, где вынырнете вы с Дэйвом. Девушке оставалось только отрезать канат под водой, и лодка освободилась. Теперь, Джин, я согласен, что это такой несчастный случай, который можно подстроить, и он был подстроен. Вы были правы, а я ошибался. Что, насколько я помню, бывало раза два-три и прежде.

Кибл посмотрел на меня и иронически улыбнулся, а я подумал, что немного есть чиновников высшего ранга, которые могли бы сказать такое без тени неудовольствия.

Сестра привезла на сервировочном столике ленч для Теллера: салат из цыпленка и консервированные мандарины. Пациент выложил мандарины в салат и с обреченным видом съел питательную смесь.

— Пища отвратительная, — спокойно проговорил он. — Я забыл вкус хорошего стейка.

Мы тоже без зависти наблюдали, как он ест. Я спросил Кибла, дало ли какие-нибудь результаты исследование носового платка.

— Только отрицательные, — вздохнул он. — Никто из торговцев сувенирами с медведем Йоги не импортировал такие в Великобританию. Они считают, судя по материалу и качеству рисунка, что платок, скорее всего, изготовлен в Японии. И некоторые из них сомневаются, что рисунок сделан художниками фирмы «Ханна-Барбера». Рисунок неважный, сказали они.

— Пожалуй, возьму его в Штаты и поспрашиваю там, — решил я. — Ведь парень и девушка почти наверняка американцы.

Теллер вскинул брови.

— Парень крикнул: «Можете помочь нам, сэр?» А это «сэр» чаще услышишь от американца, чем от англичанина. И лодочник сказал, что у них такой акцент, «как по телевизору». А у нас на телевидении столько же американцев, сколько и англичан.

— Это же определение годится и для парней из престижных школ, — небрежно бросил Кибл. — Но я согласен, что они, скорее всего, были американцами.

— Теперь нам остается только узнать, кто они и почему хотели вашей смерти.

На этот счет ни у кого не родилось никакой догадки. Теллер допил кофе, и девушка в зеленом комбинезоне забрала поднос.

— Вы поставили охрану на случай, если они предпримут повторное покушение? — спросил я у Кибла, провожая глазами спину девушки, закрывавшей дверь.

— Все меры предосторожности, — Кибл проследил за моим взглядом, — уже приняты. Я договорился с агентством Рэднора — Холли. Они дали для Дэйва лучших парней!

— Эти ребята не позволяют мне открыть даже конверта, — пожаловался Теллер. — По-моему, они забирают все, что мне присылают, выносят на улицу и кладут в мусорный контейнер, а потом ждут, когда внутри затикает. Только шоколад, который покупает лично Сим, они пропускают в палату без проблем. Вы не поверите, но эти ребята настоящие невидимки, их никто не видит.

— Когда вы выйдете отсюда, — засмеялся я, — тотчас заметите.

— Он останется в Рединге, пока вы не распутаете это дело, — сказал Кибл. Он не шутил.

— Но я же не из уголовной полиции, — вытаращил я на него глаза. — Моя специальность — предотвращать внедрение шпионов в государственные институты!

— Я помню. Но мотивы расследования, как мне кажется, те же. Вы только дайте свободу вашим охотничьим инстинктам... и скажите нам, что вы теперь собираетесь делать.

Я встал и подошел к окну. Какая-то тревога шевелилась во мне. По-прежнему моросило. Две медсестры перебегали из одного здания в другое, под их быстрыми ногами взлетали капли воды и оседали на чулках. Полезные люди эти сестры. Нужные люди. Положительные, сострадательные, жесткие...

— Ну? — произнес Кибл у меня за спиной.

— А что, если сделать это за государственный счет? Обратиться в полицию? — Я отошел от окна и прислонился к стене.

— Послушайте, Джин, — ответил Теллер, — у меня достаточно средств, чтобы запустить небольшую космическую программу. И, как я уже говорил, если бы не вы, меня бы вообще здесь не было. Так что тратьте сколько нужно, а я оплачу счета.

— Хорошо... Тогда, я думаю, лучше предоставить агентству Рэднора — Холли разбираться с тем, что может всплыть здесь... Наверное, именно они расследовали, что это за платок? — обратился я к Киблу. Он кивнул. — А я завтра поеду в Штаты. Не могу поверить, что попытка убийства не связана с кражей лошади, поэтому трамплин для этого дела должен быть в Америке. Хотя некоторые ирландские фанатики возмущены тем, что вы снимаете сливки с результатов английского племенного коннозаводства.

— Разве Крисэйлис — ирландская лошадь? — спросил Кибл.

— Ирландских кровей, — подтвердил я. — Он идет по прямой линии от Перпл Эмперор с племзавода Рида в Ньюмаркете.

— Откуда вы знаете? — удивился Теллер.

— Проверял, — коротко бросил я. — Проверял и его особые приметы. И это очень важно. Те, кто забрал его и Оликса, знали толк в лошадях. Оликс был одним из шести жеребцов, находившихся в паддоке в ночь пожара. Крисэйлис был одним из пяти в фургоне. И каждый раз они выбирали именно нужную им лошадь. Надо признать, что это был сознательный, целенаправленный выбор, а не случайность. Потому что забирали самую ценную лошадь из всех. Крисэйлис — темно-гнедой скакун без особых примет. Ни белых носочков на ногах, ни пятен, ни звездочки на лбу. Сплошной темный цвет. Оликс был точно таким же. Есть тысячи лошадей, неотличимых от них.

Они оба, не шевелясь, смотрели на меня.

— Это значит, — продолжал я, — что, даже если мы найдем Крисэйлиса, возникнет серьёзная проблема с опознанием. На английских лошадях нет номерного клейма, как на американских.

— Господи! — выдохнул Теллер.

— Я не узнаю его, даже если он подойдет и съест сахар из моих рук, — продолжал я. — А вы узнаете?

Теллер покачал головой.

— Единственные, кто уверенно опознает его, это люди, которые здесь, в Англии, его вырастили. И тут перед нами возникает большая проблема. Конюх с племзавода Рида умер от сердечного приступа два месяца назад. А новый человек, взятый на его место, не уверен, что узнает Крисэйлиса. Сам Рид только изредка, проходя по конюшне, видел Крисэйлиса в стойле, так что тоже вряд ли сможет нам помочь. Придется вернуться на пять лет назад, к последнему сезону, когда Крисэйлис участвовал в скачках. То есть обратиться к его владельцу и тренеру. Хотя единственный человек, которому бы я стопроцентно поверил, это конюх, смотревший за ним. И конюха, я полагаю, надо будет взять в Штаты, если мы найдем лошадь, которая может быть Крисэйлисом.

— Мы легко выясним, кто был этот конюх, — кивнул Кибл, — и будем держать его на примете.

— Это Сэм Китченс, и в данный момент он в Аскоте, потому что одна из его лошадей бежит в заезде в четыре тридцать. Сегодня день Золотого кубка, — улыбнулся я. — Я мог бы прямо отсюда поехать на скачки.

— Скажите мне только, — тихо проговорил Теллер, — как и когда вы все это узнали? Я всего лишь спрашиваю.

— Утром я провел час в Британском агентстве по разведению чистокровных лошадей. Ровно в девять я уже был там. Потом сделал несколько звонков. Вот и все.

— Дружище, а когда вы спали?

— Между едой в самолете. Очень плохо для аппетита.

— Он сумасшедший, — сказал Теллер Киблу.

— Постепенно привыкнешь, — успокоил его мой начальник. — Хуже всего первые восемь лет.

— И этому парню ты доверяешь свою дочь?

— Гм, — хмыкнул Кибл. — Об этом мы еще не говорили.

— О чем? — подозрительно спросил я.

— Мы хотели просить вас взять Линни с собой в Штаты, — объяснил Теллер. — Она погостит у Юнис, пока я в больнице.

Я взглянул на Кибла и понял, что он знает, о чем я подумал: Юнис нуждается в компаньонке, и именно поэтому Линни едет туда, а вовсе не в награду за окончание школы.

— Очень рад, — вежливо ответил я. — Если хотите, я отвезу Линни в Новую Зеландию, даже на парусной лодке.

— Она слишком молода для вас, — беззаботно заметил Кибл.

— Да, это правда. — Я оттолкнулся от стены. — Где я ее встречу?

— Вот билеты для вас обоих. — Кибл протянул мне конверт. — Она будет ждать вас на аэровокзале Виктория завтра в восемь тридцать утра. Вас это устраивает?

Я взял билеты и кивнул.

— Могу я взять с собой носовой платок?

Он достал конверт с платком, я спрятал оба конверта в карман и взял негативы снимков Питера. Просмотрев их на свет, я выбрал тот, где мы сидели за столом, и тоже положил в бумажник.

— Завтра в Нью-Йорке отдам напечатать, — сказал я. — Потом останется только просеять двести миллионов жителей.

* * *

Когда я приехал в Аскот, от дождя на заломленных тульях шляп зрителей образовались лужицы, но почва выглядела хорошо, а лошади — бодро. Я нашел глазами тренера, который был мне нужен, и направился туда, где он разговаривал с крупной женщиной в мятом розовом платье, стоявшей под мокрым розовым зонтом. Тренер увидел меня через ее плечо, и я наблюдал, как на лице отразилось усилие вспомнить, кто бы это мог быть, а потом радость узнавания. Он улыбнулся от удовольствия, что сумел вспомнить.

— Джин Хоукинс?

Крупная женщина обернулась, она не знала меня и, решив, что и не хочет знать, ушла.

— Мистер Аркрайт?

Мы пожали друг другу руки, и я подумал, как мало возраст изменил его. Все такой же прямой, крепкий, седоволосый, как и в те дни, когда он был соседом отца в Йоркшире.

— Пойдем выпьем и спрячемся от дождя. — Его высокую серую шляпу покрывали мелкие бисеринки воды. — Хотя сейчас он почти прошел, не то что час назад.

— Я только что приехал.

Он привел меня в бар на балконе и заказал водку с тоником. Я попросил тоник без водки, и он заметил, что мой отец, большой любитель выпить, перевернулся бы в гробу, если бы услышал просьбу сына.

— Чем ты сейчас занимаешься? — Он потягивал прозрачную пузырящуюся смесь. — Все еще на государственной службе?

— Да, — кивнул я. — Но сейчас я временно оставил ее.

— Мне всегда казалось странным, что у тебя такая... спокойная работа, — улыбнулся он. — Я же помню, каким сорванцом ты был. Никогда бы не подумал, что ты усидишь за столом. — Он пожал плечами. — Твой отец всегда думал, что ты будешь кем-нибудь на скачках. А с лошадьми ты работал вполне прилично, знал, как подойти к ним. Не могу понять, почему ты бросил это занятие. — Он укоризненно посмотрел на меня. — Два года в армии не пошли тебе на пользу.

— Как раз когда я был в армии, мне и предложили эту работу, — улыбнулся я.

— Наверное, безопасную, — проговорил он. — Перспектива, пенсия и все такое.

— М-м-м, — неопределенно промычал я. — По правде говоря, я приехал сегодня, чтобы спросить у вас про Крисэйлиса.

— Не знаешь, нашли его?

— Пока нет. Американец, который его купил, друг моего босса, и они попросили меня узнать, не окажете ли вы им любезность.

— Если смогу, — произнес он. — Если смогу.

— Проблема в том, — объяснил я, — что если потерянную лошадь найдут, в особенности далеко от того места, где она потерялась, то как они убедятся, что это Крисэйлис?

Сначала он вытаращил на меня глаза, а потом засмеялся.

— Да, определенно, это проблема. Но Крисэйлис не был в моей конюшне... позволь вспомнить... уже четыре года. Да, в прошлом октябре исполнилось четыре года. Не уверен, смогу ли я безошибочно опознать его, к примеру, среди двадцати таких же лошадей, как он. Абсолютно не уверен. А они хотели бы опознать его без малейших сомнений?

— Да, — согласился я. — Вообще-то, сегодня утром я звонил вам домой, и ваш секретарь сказал, что я найду вас здесь. Еще он сказал, что бывший конюх Крисэйлиса тоже будет здесь. Сэм Китченс. Вы не возражаете, если я поговорю с ним?

— Правильно, он приехал с Милкмейд, заезд в четыре тридцать. Конечно, я не возражаю, спрашивай у него что хочешь.

— Мистер Дэйв Теллер, который купил лошадь, хотел бы знать, не разрешите ли вы Сэму Китченсу поехать в Штаты на несколько дней, чтобы опознать Крисэйлиса, когда его найдут. Мистер Теллер оплатит дорогу и все расходы.

— Вот Сэм обрадуется, — засмеялся Аркрайт. — Он неплохой парень. Очень исполнительный.

— Когда он понадобится, вы получите телеграмму, куда и когда ему приехать. Можно ли считать, что мы договорились?

— Скажи своему американцу, — кивнул Аркрайт, — что я охотно позволю Сэму съездить в Штаты.

— Они с моим боссом будут очень благодарны, — сказал я, тоже поблагодарил старого тренера и заплатил за еще одну водку с тоником. Потом мы поговорили о лошадях.

Сэм Китченс водил по парадному кругу молодую кобылу, и я даже рискнул поставить на нее десять шиллингов, но она оказалась неуклюжей коровой. Я подошел к Аркрайту и смотрел, как он, насупившись, слушал объяснения жокея: мол, беда не в каких-то внешних причинах, а в том, что у кобылы куриные мозги.

Конюхи обычно не терпят, когда критикуют их подопечных, но по выражению лица Сэма Китченса, невысокого плотного человека лет тридцати, я понял, что он придерживается того же мнения о кобыле, как и жокей. Когда Аркрайт представил меня, я спросил, сможет ли он опознать Крисэйлиса с такой уверенностью, чтобы, если понадобится, подтвердить свое мнение в суде.

— Конечно, — без колебаний ответил он. — Я знаю этого парня. Три года с ним работал. Конечно, я узнаю его. Может, сейчас я и не скажу, который из двадцати жеребцов в табуне — он, но, если подойду ближе, сразу определю. По гриве, пятнышкам на шкуре. Я их никогда не забуду.

— Прекрасно, — сказал я. — А нет ли... нет ли в нем чего-то особенного, что могло бы помочь человеку, который никогда его не видел, узнать, что это именно Крисэйлис?

Он задумался, наверно, на минуту или две.

— Прошло четыре года. Почти пять лет. Единственное, что я помню, у нас вечно были заботы с его задними копытами. Они были тонкими и постоянно трескались в одном и том же месте. Но на племзаводе, куда его забрали, их могли вылечить, потому что он больше не участвовал в скачках. А потом, он сейчас стал старше, и копыта, наверно, затвердели. — Он помолчал. — Я вам вот что скажу: он любил сардины. Единственная лошадь из всех, каких я знал, понимающая вкус в сардинах.

— Странный вкус, — улыбнулся я. — Как вы узнали, что он любит сардины?

— Однажды я пил чай у него в стойле. У меня был сандвич с сардинами. Я положил его на минутку на подоконник, оглянулся — жеребец жует сардины. Я так удивился! И потом мы иногда делили с ним банку сардин на двоих. Они ему очень нравились.

Я остался в Аскоте до последнего заезда и поставил десять шиллингов еще на одного проигравшего скакуна. Из меня получился бы паршивый тренер.

## Глава 7

Я приехал на аэровокзал в восемь пятнадцать, но Линни уже ждала меня.

— Не могла заснуть, — объяснила она. — Я никогда не была в Америке.

Я бывал в Америке десятки раз, но тоже почти не спал.

Темно-розовый блестящий плащ и оранжево-золотистое платье Линни производили на пассажиров мужского пола бодрящий эффект. Я тоже испытывал необычный подъем настроения, стараясь спрятать его за темными очками. Он продолжался до середины Атлантики. А потом Линни уснула, и волна отчаяния захлестнула меня, будто я провалился в пропасть. Вяло шевелилась мысль, что никакой надежды найти Крисэйлиса нет. И было бы совсем неплохо побездельничать возле бассейна в компании Юнис и Линни, спокойно попивая под ярким солнцем виски и наслаждаясь видом двух хорошеньких женских фигур в бикини. Полное умиротворение. Лежать как бревно, ни о чем не думать и ничего не чувствовать. И спать. Спать шестнадцать часов в день, остальные восемь ничего не делать... Почти как смерть. И тогда останется крохотный шажок, чтобы покой стал вечным...

— О чем вы думаете? — спросила Линни. Она открыла глаза и смотрела мне в лицо.

— О рае.

— Больше похоже, что об аде. — Она покачала головой и резко выпрямилась в кресле. — Сколько еще осталось лететь?

— Около часа.

— Мне понравится миссис Теллер?

— Разве вы не видели ее прежде?

— Один раз. Когда была маленькой. Я ее совсем не помню.

— Ее нелегко забыть, — улыбнулся я.

— Правда, — согласилась Линни. — Что-то странное есть в том, что я лечу в Америку, чтобы жить с ней на ферме. Конечно, я сказала, что в восторге от такой перспективы. И кто бы не обрадовался путешествию?.. Это же суперкласс. Но у меня ощущение, что у папы и мистера Теллера были более серьезные причины послать меня в Штаты, и я хочу знать какие.

— Они надеются, что, если у нее будет компания, она перестанет пить в одиночку.

— Ну да?! — Линни удивленно взглянула на меня. — Вы шутите?

— Они не говорили мне об этом, но я догадываюсь.

— Но я же не смогу запретить ей пить, — запротестовала Линни.

— И не пытайтесь. Она не бросит пить. И уверен, она вам понравится, если вы не будете вмешиваться в ее привычки.

— Моя мать не одобрила бы ее поведения, — засмеялась Линни.

— Пожалуй, не одобрила бы.

— Наверно, поэтому я и видела миссис Теллер всего один раз. — Линни лукаво усмехнулась. С каждой сотней миль влияние Джоан на глазах испарялось, хотя Линни и не сознавала этого.

Во второй половине дня местного времени мы добрались до «Билтмора», откуда Линни с гидом отправилась в пешеходную экскурсию по Нью-Йорку, а я поехал на такси в «Жизненную поддержку». Жара по-прежнему висела над городом, а воздух еще больше сгустился. Казалось, все погружено в летаргию и дрему, утомленные машины вяло тащились в ущельях дрожавших в мареве зданий. Переступив порог «Жизненной поддержки», я попал в другую температурную зону, поднялся на седьмой этаж, чувствуя, как конденсируется влага на рубашке, и обмяк в кресле в кабинете Уолта.

— Полет прошел нормально? — спросил он. — Вы выглядите...

— Угу, измочаленным, — закончил я.

Уолт улыбнулся, будто ждал этого слова. Усталость чувствовалась и в его улыбке, он тоже умел вкалывать.

— Какие новости из «Снэйл экспресс»? — спросил я.

— Они охотно пошли нам навстречу. — Он достал из стола лист бумаги. — Беда только в том, что в те дни тридцать пять их грузовиков работали в тех штатах и могли на развилке свернуть на запад. — Он протянул мне список. — Работа надолго.

Я посмотрел на список имен и адресов, а потом на часы.

— Думаю, нам надо проверить все.

— Я так и знал, что вы это скажете. — Уолт заметно помрачнел.

— Я, пожалуй, начну, если вы не возражаете. — Я улыбнулся. — Не знаете, где могут быстро сделать увеличенные отпечатки с негативов? — Уолт кивнул. Я протянул ему негатив: — Пара в левом верхнем углу. Парень и девушка. — Он опять кивнул. — Есть еще носовой платок. — Я достал его. — Вы не будете против, если я попрошу вас обойти все кабинеты на этом этаже и спросить, какие ассоциации вызывает у людей этот платок?

Уолт с любопытством взял белый квадратик ткани.

— Медведь Йоги. Что это значит?

— Платок принадлежал девушке, которая, вероятно, знает о Крисэйлисе больше, чем ей следует. Той девушке, что на негативе.

— Найти ее — это почти что найти лошадь? — Уолт недоверчиво и одновременно взволнованно смотрел то на меня, то на платок.

— Может быть.

— Тогда я начну, — с порога бросил он. — Увидимся.

Я принялся изучать список. Люди из «Снэйл экспресс» добросовестно выполнили поручение. К большинству имен прилагалось два адреса, старый и новый. В списке указывались дата и место следования грузовика, гараж, где его проверяли после поездки. И номера телефонов — несколько на Восточном побережье и несколько — на Западном.

Постепенно я приближался к концу списка. С длинными паузами, когда новые жильцы искали новый номер телефона прежних. Я представлялся как сотрудник «Снэйл экспресс», который хочет знать, удовлетворены ли переезжавшие клиенты обслуживанием и есть ли у них предложения или жалобы. Я выслушал больше похвал, чем критики, и обзвонил двадцать семь человек, нанимавших в те дни фургоны для перевозки мебели.

Когда я догрызал один из карандашей, Уолт вернулся и спросил, что делать дальше. Стрелки показывали ровно три часа. Он остался без ленча, но принес большой белый конверт и осторожно открыл его. Шесть увеличенных отпечатков верхнего левого угла негатива Питера. Различных размеров. От почтовой открытки до больших — девять на семь дюймов. На маленьких лица получились четко, на сильно увеличенных — расплывчато.

— Фотограф обещал, что вечером сделает столько, сколько вы хотите, но ему нужно знать, какого формата.

— Попросите его шесть вот таких. Размером с открытку.

— Хорошо. — Уолт снял трубку, нажал кнопку и передал мое пожелание.

Парень и девушка стояли рядом, их головы были слегка повернуты налево, в ту сторону, где мы сидели под зонтом от солнца. Они почти одного роста. Лица спокойные, приятные и в чем-то похожие. У парня волосы темнее. Клетки на рубашке парня получились очень четко, и было видно, что одна пуговица или не застегнута, или потерялась. У девушки на запястье виднелись часы с очень широким браслетом. Когда она держалась руками за столб, часов у нее на руке не было.

— Обычные американцы. Молодые. Ну и что?

— Что вам удалось узнать про платок?

Уолт достал квадрат белой ткани.

— Пятнадцать человек объяснили мне, что это медведь Йоги. Десять понятия не имеют, что это такое, шестерым пришли на ум непристойные предположения, одному — Йеллоустонский парк.

— Одному — что?!

— Йеллоустонский парк.

— Почему Йеллоустонский парк?

— Там живет медведь Йоги. На детских картинках пишут «Джеллистоун», но вообще-то правильно Йеллоустон.

— В Йеллоустоне все еще живут настоящие медведи?

— Конечно.

— Красивая природа... Прекрасное место для отдыха... — Я смутно вспомнил рекламный плакат.

Уолт кивнул.

— И там продают сувениры?

— Не думаю, что это нам поможет.

Я согласился. Это всего-навсего сузит поле наших поисков среди множества людей, кто побывал когда-то в Йеллоустонском парке или знал кого-то, кто побывал там. Но я вспомнил парня с Ямайки, который хотел устроиться на работу в оборонную лабораторию биологических исследований, а ему отказали, потому что в его спальне стоял сделанный в России бюст Кастро. Бывает, и сувениры приносят пользу.

— Вероятно, платок изготовлен в Японии. У вас есть рассыльный, который мог бы узнать, кто импортирует такие платки и где продает их здесь?

— Рассыльный? — сердито повторил Уолт. — Рассыльный — это я. — Он положил носовой платок в конверт, попытался найти ответ на мои вопросы по телефону, потом бросил трубку и неохотно встал. — Мне придется пойти поискать, кто занимается ввозом этих медведей. Какие новости о грузовиках?

— Двадцать семь в порядке. Из оставшихся восьми пять не отвечают, а в трех случаях нет телефона.

Я снова позвонил по неотвечавшим номерам. По-прежнему бесконечные долгие гудки. Уолт заглянул в короткий список еще не проверенных фургонов, которые я вынес на отдельный лист.

— Уверен, они все снова в пути, — буркнул он. — Небраска, Кентукки, Нью-Мексико, Калифорния, Вайоминг, Колорадо, Техас и Монтана. Только не просите меня обежать эти штаты! — Он закрыл за собой дверь, и его тяжелые шаги замерли в коридоре.

Я продолжал звонить по оставшимся восьми номерам и через два часа вычеркнул Техас, сгрыз до конца один карандаш Уолта и укоротил на дюйм другой. Потом решил, что невозможно работать день за днем в такой кроличьей клетке, как кабинет Уолта, и вспомнил бассейн и плескавшуюся в нем Юнис.

Раздался звонок.

— Вы остановились в «Билтморе»? — спросил Уолт.

— Да.

— Буду ждать вас там в баре. Я ближе к отелю, чем к офису.

— Хорошо, — согласился я. — Иду.

Линни еще не вернулась. Я оставил ей записку у клерка, выдававшего ключи, и пошел в бар. Бледно-голубой костюм Уолта выглядел так, будто он только что вынырнул из-под поливальной машины, струйки пота стекали по его лицу. Чувствуя угрызения совести, я купил ему большой бокал виски со льдом и подождал, пока это успокоительное подействует. Он вздохнул, потер двумя руками глаза и вытащил из кармана клочок бумаги.

— Начнем с того, — недовольно заговорил он, — что это не медведь Йоги.

Я сочувственно помолчал, потом наклонился к бармену и попросил снова наполнить бокал Уолта. На листке перед ним фамилии восьми изготовителей и оптовых торговцев сувенирами были зачеркнуты. Вверху — аккуратной прямой линией, внизу — возмущенной чертой через весь лист. Плохой день выдался для Уолта.

— Платок, как вы и говорили, изготовлен в Японии. — Он пригубил вторую порцию виски и постепенно стал оживать. — Несколько фирм ради меня обзвонили свои офисы на Западном побережье. Пустое дело. Такое впечатление, что по крайней мере половина сувениров, продающихся там, сделана в Японии. Но все изготовители медведя Йоги в один голос утверждают, что это не медведь Йоги — у него неправильная форма головы.

Уолт вытащил из потертого конверта платок, уже довольно потрепанный, и с отвращением посмотрел на него.

— Если этот платок был продан в Йеллоустонском парке или где-то недалеко от него, то его мог привезти и мелкий торговец. Потому что, поскольку это не медведь Йоги, никто не будет платить комиссионные за право использовать рисунок, и, насколько я понимаю, нет способа найти, кто привез, допустим, чемодан носовых платков в страну и где продавал их.

— Можно начать с другого конца, — подумав, неуверенно предложил я.

— Вы что, совсем рехнулись? — Уолт недоверчиво смотрел на меня. — Не может быть, чтобы вы имели в виду то, о чем я подумал.

Кубики льда позвякивали и пузырились в бокале, я попробовал виски и отставил бокал.

— Один из фургонов «Снэйл экспресс» проверяли в гараже в Рок-Спрингс в Вайоминге. Он все еще стоит там, потому что пока не нашли клиента для обратного рейса. Я попросил их задержать машину, пока не приеду и не осмотрю ее.

— Почему именно эту? Что в ней особенного? — От скрытого раздражения его голос стал резким.

— Потому что это одна из трех машин, заказчики которой не оставили номера телефона. Потому что она в том же штате, что и Йеллоустон. Потому что так подсказывает мне интуиция.

— Конечно, Йеллоустон тоже в Вайоминге, но в четырехстах милях от Рок-Спрингс, — буркнул Уолт.

— В трехстах. Я смотрел по карте.

Он допил бокал и начал тереть большим пальцем подушечки на другой руке гораздо быстрее, чем обычно. Вокруг его глаз от усталости появились круги.

— По-моему, это бесплодная трата времени, — резко бросил он.

— Времени у меня хватает.

— А у меня нет.

Он со звоном поставил бокал на стойку бара, достал из внутреннего кармана еще один белый конверт и положил передо мной.

— Фотографии, что вы просили.

— Спасибо.

Гримаса, с которой он смотрел на меня, отличалась от утренней улыбки, как небо от земли. Я размышлял, стоит ли мне сказать ему, что я понимаю — он почти умирает от голода и этим объясняется его негодующий взгляд. Пожалуй, стоит, решил я.

На пороге бара появилась Линни в оранжевом платье, и усталые мужчины моментально выпрямили спины. Она не вошла. Я провел Уолта по пушистому ковру через бар и в холле представил его Линни. Он сказал несколько банальных фраз и быстро ушел с сердитым лицом.

— Какая муха его укусила? — спросила Линни, глядя на его широкую спину.

— У него был утомительный день, он спешит домой к жене.

— Вы всегда знаете, что ответить? — Она засмеялась и быстро взглянула на меня.

— Часто.

Линни хихикнула. Мы подошли к конторке, где сидел клерк, и взяли ключи.

— Во всяком случае, вы выглядите гораздо более усталым, чем он.

— Очень ободряющее наблюдение.

— Что мы будем делать вечером? Или вы хотите спать? — В ней было мало эгоизма: она спрятала озабоченность, и голос ее прозвучал почти равнодушно. Но когда я сказал, что мы пойдем, куда она захочет, от радости маленькая Линни чуть не запрыгала прямо в холле. Она решила, что мы закажем двухчасовую экскурсию на такси по всем местам, о которых она слышала, но не успела побывать днем. Но сначала мы пошли обедать в ресторан на втором этаже со стеклянными стенами и с видом на Бродвей и на Таймс-сквер. Когда в половине двенадцатого мы вернулись в «Билтмор», Линни совсем не хотела спать.

— Какой сказочный, фантастический день, — сказала она в лифте.

— Хороший.

— Я буду помнить его всю жизнь.

Я улыбнулся ее энтузиазму. Прошла тысяча лет с тех пор, когда я бывал так счастлив. Но иногда я могу представить, что значит чувствовать себя счастливым. Сегодня это было легче, чем обычно.

— А вы совсем не мокреть, — довольно усмехнулась Линни.

— Да и вы не такая зануда, чтобы не выдержать собственного общества.

И все же на восьмом этаже, как и полагалось, лифт остановился, и мы разошлись по своим номерам. Ее дверь была напротив моей.

— Спокойной ночи, маленькая Линни. — Я поцеловал ее в щеку.

— Спокойной ночи, Джин. — Ее карие глаза безмятежно улыбались. — Спите хорошо.

* * *

— Вы тоже. Завтра первая остановка в Кентукки.

Понадобилось четыре дня, чтобы найти девушку, изображенную на фотографии. Наверно, я мог бы уложиться и в два, если бы не Линни. Хотя в глубине души я понимал, что нет необходимости ехать с ней в Лексингтон, воображение изобрело железные аргументы, согласно которым я обязан был сопровождать ее и сдать с рук на руки Юнис. Мы летели через Вашингтон, и вместо того, чтобы томиться в аэропорту, ожидая своего рейса, совершили экскурсию на такси по городу. Линни не собиралась ничего упускать.

Юнис встретила нас на аэродроме и отвезла в Мидуэй. После ленча с креветками и авокадо она заказала для меня машину напрокат, чтобы я занялся своими делами. Подмазав бывшего конюха Крисэйлиса двадцатью долларами, принадлежавшими его хозяину, я повез его к Сэму Хенгельмену. Сэм смотрел по телевизору старый черно-белый фильм и, не поворачивая головы, сказал, что лошадиный фургон еще в полиции. Если я хочу его осмотреть, он может попросить их.

В участке дежурный из полиции штата, выслушав меня, несколько раз повторил «ага» и обратился к высшему начальству. Высшее начальство оказалось симпатичным детективом лет двадцати с небольшим. Дежурный нашел в связке ключ, и мы вчетвером направились на стоянку позади здания участка. Там в углу стоял лошадиный фургон.

Конюх Крисэйлиса показал бокс, в котором ехал жеребец, и дежурный закрепил успех экспедиции, найдя четыре блестящих черных волоса.

— Из гривы, — авторитетно заявил конюх.

Два волоска детектив оставил для следствия, которое вела полиция штата, а два послал Уолту в «Жизненную поддержку». После этого конюх и я поехали назад, в Мидуэй.

Юнис и Линни плескались в бассейне, и конец дня и ночь прошли почти так, как я мечтал в самолете. Только шестнадцать часов сна сократились до шести, но и это было замечательно по сравнению с недавними стандартами.

На следующее утро, за завтраком, склонившись над большой чашкой кофе, Линни объявила, что не хочет, чтобы я уезжал. И я чуть не согласился. Если бы я остался, «Жизненная поддержка» выплатила бы страховую премию и многих несчастий не случилось бы. И все же, если бы я снова оказался на этом перекрестке, знаю, я снова принял бы то же решение. Охотник всегда остается охотником: внутреннее непреодолимое влечение никогда не слабеет. Таким я был, такой я есть, отказаться от охоты для меня невозможно. Я нехотя признавался себе, что Кибл угадал во мне это качество и в данном случае, зная его, только бросил приманку.

— Я должен ехать. Мне надо найти лошадь, — вздохнул я.

— Будь проклята эта лошадь!

— Вы быстро научились, — засмеялся я.

— Мне нравится Юнис, — воинственно сказала Линни. — И она меня вовсе не шокирует.

Я понял, что, разумеется, Юнис ее шокирует, но Линни никогда не признается в этом.

— Но вы вернетесь сюда? Я имею в виду, преждечем уедете домой.

— Надеюсь.

Она, склонив голову, изучала кофейную гущу в чашке.

— Прошла всего неделя с тех пор, как я заехала за вами в вашу квартиру. В прошлую субботу.

— А вы стали старше на целый год.

— Почему вы это сказали? — Она удивленно уставилась на меня.

— Вы об этом подумали.

— Знаю, — озадаченно согласилась она. — Но не понимаю, как вы догадались.

— У меня во лбу вмонтирован кристалл. Проникает в чужие мысли. К сожалению.

— А на мой взгляд, так прекрасно. — Своим смехом она беззаботно поддразнивала меня. — А вы не хотели бы постоянно читать мысли Юнис?

В этот момент на пороге, стараясь скрыть похмелье, появилась Юнис в ярком халате цвета электрик. Выпив две чашки кофе и выкурив сигарету, она смогла повезти нас с Линни в аэропорт.

— До свидания, сукин сын, — сказала она, когда я стоял возле окна машины. — Когда захотите, в любое время можете вернуться к нам.

Линни бросила на нее резкий взгляд, будто неожиданно задумавшись над ее словами. И ее задумчивость росла на глазах. Я, улыбаясь, попрощался с обеими и зашагал к зданию аэровокзала. Оттуда суперлайнер без посадки перенес меня за тысячу миль в Денвер. А из Денвера двухмоторный самолет местной фирмы одолел оставшиеся две сотни миль почти за такое же время. Пилот рядом со мной всю дорогу страстно грыз ногти, как будто решил заняться самоедством, и, когда мы приземлились, меня уже почти тошнило.

Во второй половине жаркого воскресенья маленький городок в пустыне выглядел совершенно безжизненным. Над бесконечными рядами брошенных ржавеющих машин поднималось густое марево, а пассажиры в зеленых окнах автобуса походили на рыб в аквариуме, и вода из разбрызгивателей на лужайках перед богатыми домами высыхала, не успев долететь до земли. На автобусной станции я узнал, что агент «Снэйл экспресс» в Рок-Спрингс — внук старого Хагстрома. Старый Хагстром сидел на крыльце маленького, сбитого из досок дома, раскачиваясь в кресле-качалке. Он не знал, где его «мальчик».

Но старик вроде бы обрадовался неожиданной компании, пригласил меня войти в дом и достал из холодильника две бутылки пива. Холодильник стоял в гостиной, которая виднелась сквозь сетку, закрывавшую дверной проем. Комната выглядела как после драки: стулья со сломанными спинками, грязный порванный ковер, разнообразный ассортимент чашек, стаканов и бутылок, все немытые и в беспорядке сваленные на столе напротив гигантского нового телевизора. Я вынес бутылку пива на крыльцо и пил из горлышка, как и хозяин.

Старик покачивался в кресле, почесывался, прикладывался к бутылке и вяло убеждал меня держать пари, что «мальчик» скоро будет. Я посмотрел в оба конца жаркой пустой улицы. Чуть ли не на каждом крыльце вырисовывались фигуры, раскачивавшиеся в креслах, почти невидимые, потому что у многих и крыльцо было затянуто сетками от насекомых. Сквозь эти сетки они наблюдали за миром, окружавшим их, то есть за машинами, которые катили мимо.

Двумя бутылками пива позже, когда старик Хагстром объяснял мне, как бы он расправился с Вьетнамом в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом, на выщербленном «Крайслере» прикатил «мальчик». Внук старика действительно оказался мальчиком не старше восемнадцати лет. Он вытер руки о грязноватые джинсы, потом о майку и одну протянул мне, легко вступив в общение, как и его дед. Я объяснил, зачем приехал.

— Конечно, можете осмотреть фургон, — дружелюбно сказал он. — Прямо сейчас?

— Если вы не против.

— Конечно, пожалуйста.

Он жестом пригласил меня в прокаленную солнцем машину, круто развернулся и, срезая углы, подъехал к узким воротам в стене высотой в рост человека. За воротами на пыльной площадке стояли четыре фургона «Снэйл экспресс» разных размеров.

— Вот этот, — показал я на самый большой.

— По-моему, он приехал в субботу. Сейчас посмотрю.

«Мальчик» отпер маленькую кирпичную контору, в которой было жарко, как в аду, так что сам сатана остался бы доволен. Я вошел вслед за ним.

— Да, правильно, в субботу, — подтвердил он, посмотрев в книгу заказов. — Фургон приехал из штата Нью-Йорк. Аренда заплачена за неделю вперед. Неделя заканчивалась в понедельник.

— Не помните, кто пригнал фургон сюда?

— Дайте вспомнить. Ах да. Пожилой мужчина. Ничего особенного не припомню. По-моему, седой.

— А на какой машине он привез фургон?

— По-моему, тоже на фургоне. Сером, для мебели.

— Не эти двое? — Я показал ему фотографию.

— Нет. — Он ответил без колебаний. Также он заявил, что никогда не видел парня и девушку. — А у деда вы спрашивали?

— У деда я тоже спрашивал.

«Мальчик» сказал, что уже подмел фургон, но если я хочу, могу посмотреть.

— Почему вы подмели его? — спросил я.

— Всегда подметаю. Этот был довольно чистым.

Я все же осмотрел фургон. Там не было ни волос, ни шерсти, ничего свидетельствовавшего, что Крисэйлис находился здесь. Единственное полезное наблюдение заключалось в том, что у этого фургона прямо в центре поднималась крыша, отчего легче было грузить высокие предметы. Я предполагал, что Крисэйлис не захотел бы войти в маленький темный фургон, но если было видно небо, то это совсем другое дело.

«Мальчик» старика Хагстрома охотно нашел агента прокатной фирмы машин, который сдал мне в аренду «Шевроле» с кондиционером и всего пятью тысячами пробега. В ту ночь я преодолел еще триста тридцать четыре мили и к завтраку приехал в Гардинер.

Дорога шла по аллее Йеллоустонского парка. Рассвет окутывал туманом высокие сосны, и поверхность озер напоминала лужицы ртути. Я видел огромного безобразного лося. Но ни одного медведя. Йоги спал.

Все утро я гулял по городу. Ни в одном магазине не продавали носовых платков с медведем Йоги и ничего даже приблизительно похожего на этот сувенир. Фотография не производила никакого впечатления. Изображенную на ней пару никто не знал. Я съел ленч, жареный бекон с помидорами и салатом, и поехал в соседний город, Вест-Йеллоустон, в пятидесяти четырех милях от Гардинера.

Пробежка во второй половине дня по лавкам и магазинам не принесла никаких результатов. Потный, усталый, подавленный, я сидел в «Шевроле» и думал, что делать дальше. В фургоне не обнаружилось никаких следов Крисэйлиса, хотя машина и похожа на ту, которую видели водители из Лексингтона. Никаких платков с медведем Йоги в Йеллоустонском парке. Уолт был прав: напрасная трата времени.

Я вспомнил длинную дорогу через парк с каньонами посредине пути и последние перед Рок-Спрингс сто миль по раскаленной пустыне и, вздохнув, решил отложить обратное путешествие на завтра. Я нашел лучший на вид мотель и снял лучший номер, какой у них был. Потом долго стоял под душем, пока вода не смыла с меня вместе с пылью дневную усталость, после чего улегся часа на два в огромную двуспальную кровать.

Официантка, принесшая мне на обед стейк, разбитная, полная, добродушная женщина, очевидно, была убеждена, что каждого мужчину интересуют городские сплетни. Мне очень хотелось, чтобы она ушла и дала мне спокойно поесть, но я не сумел довести это до ее сознания и узнал о сложностях ее семейной жизни больше, чем исповедник в церкви. Под конец, просто чтобы остановить поток слов, я вытащил смятый платок с медведем и спросил, где бы я мог купить такой же. Она сказала, что «девушки», наверно, знают, и пошла спросить у них. Я спокойно закончил обед, но она вернулась и неуверенно положила белый квадратик на скатерть рядом со мной.

— Они говорят, что вы можете купить такой же в Джексоне. Там рисуют медведей на пепельницах и других сувенирах. Ближе к Тетону. Сто — сто пятьдесят миль. Джексон — город-курорт.

Прошлой ночью я проезжал через Джексон по пути сюда из Рок-Спрингс. Крепко спавший маленький городок. Когда я въехал в него утром во вторник, город кишел отпускниками и местными жителями, одетыми в ковбойские костюмы, будто в кино. Район ранчо-пансионатов, догадался я. Главная улица состояла из одних сувенирных лавок, и в первой же, куда я вошел, на прилавке лежала стопка белых платков с нарисованным медведем.

## Глава 8

Когда я подъехал, распахнулась дверь дома, оттуда вышла девушка из плоскодонки и с профессиональной приветливостью направилась мне навстречу.

— Мистер Хочнер? Как приятно видеть вас здесь!

— Я рад, что вы смогли принять меня в столь горячее время, когда столько желающих отдохнуть на вашем ранчо. — Я пожал ей руку, произнося слова с легким немецким акцентом, воспроизвести который было для меня легче, чем американский. Мне не хотелось, чтобы она угадала во мне англичанина.

— В начале сезона у нас обычно есть свободные коттеджи. — Она улыбалась, но ее глаза внимательно изучали мой костюм, машину, чемоданы. Профессиональный взгляд, как у хозяина отеля, — но она не вспомнила, что уже видела меня прежде. — Если хотите, я сразу покажу ваш коттедж. Там вы можете освежиться, а потом приходите в дом обедать. У нас есть колокол, он даст вам знать, когда обед.

Я поставил машину и достал два чемодана, старый и новый, купленный в Джексоне. Затем последовал по лесной тропинке, ведущей к ряду маленьких бревенчатых коттеджей, укрытых в тени деревьев.

Она была высокой, сильной и старше, чем казалась на реке: лет двадцать шесть — двадцать семь, решил я. Длинные светлые волосы не рассыпались по молодежной моде по плечам. Теперь она скрутила их в тугой узел на затылке, открыв шею. Вместо белых брюк сейчас она носила темно-синие «левисы», но розовая рубашка вроде была той же. В одной из сувенирных лавок Джексона, пятой, в какую я зашел, продавец моментально узнал ее, когда я артистически уронил фотографию лицом вверх, доставая деньги, чтобы расплатиться за карту этого района.

— Йола Клайв, — небрежно сказал он, поднимая фотографию. — И Матт. Ваши друзья?

— Мне хотелось бы найти их, — ответил я, укладывая счет в бумажник. — Не знаете, как мне попасть туда? Я раньше не бывал у них.

Он обстоятельно объяснил мне направление, куда ехать, и добавил:

— Ранчо Хай-Зии всего в пятнадцати милях от города, и оно там одно, так что вы не заблудитесь. Но если вы хотите там остановиться, я дам вам телефон, зарезервируйте себе коттедж. Это очень популярное место среди отдыхающих.

— Да, обязательно позвоню, — сказал я и тотчас выполнил это намерение. Потом купил несколько «левисов» и рубашек, сапоги для верховой езды и чемодан, чтобы положить в него покупки. В стране ковбоев оружие не требует объяснений: я добавил к своему будущему костюму тяжелый черный кожаный ремень с карманчиками для разных инструментов и серебряной пряжкой, и продавец не выразил удивления, когда я проверял, удобно ли разместится на ремне кобура моего пистолета, если мне вдруг захочется его использовать.

Джексон сохранил привкус Дикого Запада, и перед аптекой под небольшим навесом пассажиров ждал настоящий старинный дилижанс. Но если бы у первых поселенцев были такие сонные, равнодушные лошади, вряд ли они могли бы ускакать от краснокожих. На короткой главной улице перед магазинами был проложен широкий, чуть приподнятый над землей деревянный настил. Его построили, чтобы не ходить по грязи, но теперь уже сама грязь стала твердой, как чугун, и окаймляла деревянные тротуары. Мотели с вывесками, обещавшими «центральное отопление и кондиционированный воздух», назывались «Фургон» и «Убежище конокрадов». Названия напоминали об истории заселения Дикого Запада. Джексон представлял собой странную смесь естественного прогресса и псевдостарины.

Я сидел под навесом, спрятавшись от полуденного солнца, и долго думал, потом позвонил Уолту в «Жизненную поддержку.»

* * *

Йола Клайв повела меня мимо напиленных и аккуратно сложенных дров к невысокому крылечку в две ступеньки, и через сетку от насекомых и деревянную дверь мы вошли в коттедж.

— Ванная там, — показала она, — и по вечерам вам иногда захочется затопить печь. У нас здесь снег сошел всего недели две-три назад, и ночи еще холодные. — Йола чуть улыбнулась и показала на корзинку с пакетиками какой-то раскрошенной смеси, стоявшую рядом с низкой чугунной печкой. — Бросьте пару пригоршней этих крошек и подожгите поленья.

— Что это? — спросил я.

— Растопка. Смесь мазута с опилками. — Ее взгляд профессионально обежал комнату, проверяя, все ли в порядке. — Позади кухни есть специальный холодильник, в котором можно сделать лед, если вы захотите выпить. Большинство наших гостей привозят спиртное с собой. Мы не продаем алкогольные напитки... Наверно, вы захотите завтра утром принять участие в прогулке верхом. Мы обычно записываем желающих во время обеда. — Она снова профессионально улыбнулась и спокойно направилась по тропинке к дому.

Вздохнув, я стал обследовать свое новое жилище. Строители нашли разумный компромисс между традиционным материалом и современной архитектурой, в результате получился удобный двухкомнатный коттедж с высоким потолком и стенами из покрытых лаком толстых бревен. В главной комнате на покрытом лаком полу стояли две односпальные кровати, застланные цветастыми лоскутными одеялами. Ниша в стене, задернутая занавеской, служила шкафом, два стула с прямой спинкой и стол завершали меблировку коттеджа. Кроме того, в ванной я нашел вешалку для полотенец, полку и табуретку. В этой глуши не было линии электропередачи, на ранчо работал движок, дающий свет в коттеджи и в главный дом.

Я разложил вещи по полкам и повесил на вешалки, потом переоделся в «левисы» и клетчатую, белую с голубым, рубашку. «Настоящий отпускник», — саркастически подумал я и затянул ремень с кобурой.

Около часа я сидел на крыльце и любовался видом, который прекрасно смотрелся бы на конфетной коробке. Отроги Скалистых гор, называемые Тетон, простирались с севера на юг. Темно-зеленые сосновые леса спускались в долины, над ними сияли белоснежные шапки вершин. У подножия искрился и бурлил поток серебристо-голубой воды, впадающий в верховье реки Снейк. Между рекой и лесом, на краю которого стоял мой коттедж, тянулась широкая полоса кустов, перемежавшихся какими-то желтыми цветами, похожими на сорняки.

Лес вокруг коттеджа рос на склоне гряды гор, вершины которых поднимались сразу за ранчо, закрывая его от ветра и отгораживая от мира. Поток огибал ранчо, то приближаясь к коттеджам, то удаляясь от них, и единственная дорога из узкой долины кончалась на стоянке для машин Хай-Зии.

Громко зазвонил колокол, созывавший к обеду. Я вошел в коттедж и надел черный свободный свитер. Он закрывал кобуру с пистолетом и казался вполне уместным вечером на высоте девять тысяч двести футов над уровнем моря, хотя волна жаркого воздуха и в горы принесла тепло. Я медленно шагал по пыльной тропинке, гадая, узнает ли меня Матт Клайв. Я не запомнил его лица, когда он стоял на плоскодонке, хотя теперь хорошо знал его по фотографии. Вряд ли он рассмотрел меня, ведь его внимание должно было сосредоточиться на Дэйве Теллере. Все же, вероятно, я произвел на него более сильное впечатление, чем на Йолу, потому что, когда прыгал за Дэйвом в воду, стоял ближе к нему.

Но я зря беспокоился. Матта Клайва на ранчо не было.

Йола сидела в конце длинного стола желтовато-золотистого дерева, над которым стоял гул голосов гостей ранчо. В основном семейные группы и три супружеские пары. Никто не приехал отдыхать в одиночку, кроме меня. Яркая, хорошо причесанная мамаша пригласила меня сесть рядом с ней, напротив ее симпатичного мужа, и спросила, долго ли мне пришлось сюда добираться. По другую сторону возле нее сидел маленький мальчик, громко сообщивший родителям, что он не любит оладьи. Все лица за столом выглядели загорелыми, оживленными, переполненными бодрым отпускным настроением. Я подавил в себе яростное желание встать и уйти, чтобы оказаться подальше от этого веселья. Я не чувствовал в себе достаточно сил каждый день выглядеть так, словно я тоже получаю от этого удовольствие.

К концу обеда у меня появилось ощущение, будто моя улыбка окаменела, она стала настолько неподвижной и механической, что лицо болело, когда я ее изображал. Но симпатичный мужчина, сидевший напротив меня, Кинтус Л. Уилкерсон Третий («Зовите меня Уилки», — попросил он), вроде бы сиял от удовольствия, заполучив практически не разговаривавшего слушателя, и не хотел упускать такой счастливый случай. Я выслушал отчет о каждой минуте проведенного им на рыбалке дня, как он забрасывал удочку, как повело поплавок, как он подсек... Его жена, Бетти-Энн, ездила верхом на озеро вместе с ним и, пока он рыбачил, поднялась на холмы в сопровождении детей — Саманты и Микки. Потом историю о путешествии по холмам я выслушал от каждого из трех. Они пригласили меня присоединиться к их компании на следующий день. И я заставил себя сказать, что буду очень рад.

После кофе я поднялся, чтобы уйти. Уилкерсоны пообещали встретиться со мной за завтраком, а Йола спросила, удобно ли мне в коттедже.

— Благодарю вас, удобно. — Вспомнил о немецком акценте. Улыбнулся.

— Прекрасно, — бодро проговорила она с отсутствующим взглядом. — Скажите, если вам что-нибудь понадобится.

Я с облегчением вышел из главного дома ранчо и побрел по темной тропинке к пустому коттеджу, прислонился к одному из столбов, поддерживавших крышу, и смотрел на ряды вершин, бледно сверкавших в неверном свете луны. Одинокое облако медленно плыло по темному небу. Голова болела, будто мои мозги хотели взорваться и выплеснуться наружу.

Как я сумею продолжать это? Обед совершенно вымотал меня. Еще полчаса — и я бы не вынес. Не знаю, что делать с собой. Бесполезно молиться — не верю. Если я пойду к доктору, он даст мне бутылку микстуры и совет взять себя в руки. Ничего нельзя сделать, надо просто переждать, пока не станет лучше. Если бы я мог убедить себя, что потом станет лучше, то по крайней мере мне было бы за что уцепиться.

Где-то в долине заржал жеребец.

Может быть, это Крисэйлис. Если его нет на ранчо Хай-Зии, то, наверно, он где-то поблизости. Видимо, Кибл знал, что делал, когда посылал меня охотиться за лошадью, потому что, очевидно, на рабочем уровне я еще могу функционировать нормально. Возможность сосредоточиться на деле действовала как рубильник, который отключал душевное смятение. Если бы я мог двадцать четыре часа в день сосредоточиваться на работе, жизнь сразу стала бы проще.

Одна беда — это невозможно.

* * *

На ранчо держали примерно сто двадцать лошадей. Сорок из них находились в большом загоне недалеко от главного дома. На этих лошадях ездили верхом гости.

Завтрак подавали рано, чтобы гости успели подготовиться к прогулке. Все, кроме меня, отдыхали там уже по два-три дня и знали, какая лошадь им подходит. Конюх, или, как здесь их называли, рэнглер, спросил меня, умею ли я ездить верхом и, если умею, насколько хорошо.

— Я не сидел верхом лет девять или десять, — ответил я.

Конюх дал мне очень спокойную лошадь с угловатыми коленями. Западное седло показалось мне мягким креслом после плоского, как почтовая марка, седла, к которому я привык. Конюх затянул его кожаными шнурками шириной три дюйма. Хорошая, мягкая кожа, можно целый день ездить верхом и не натереть лошади бока.

Часть ранчо занимал небольшой, не больше акра, паддок, огороженный брусьями и поросший сочной травой. За завтраком я смотрел в окно на лошадей, пасшихся на нем: три кобылы, два маленьких жеребенка и два жеребца. Оба жеребца гнедые, но у одного была белая звездочка на лбу, и он не был чистокровным.

— А там что за лошади? — спросил я конюха.

Он немного помолчал, видимо, раздумывая, как бы поделикатнее ответить городскому туристу, да еще и иностранцу, и наконец сказал:

— Мы здесь, на этом ранчо, разводим лошадей.

— О, понимаю. И у вас много жеребцов?

— Три или четыре. Большинство из них, — он показал на животных, терпеливо ждавших гостей ранчо, — мерины.

— Этот гнедой хорошо смотрится, — проговорил я.

Конюх проследил за моим взглядом и снова посмотрел на меня.

— Он у нас новый, — объяснил конюх. — Полукровка. Матт купил его в Ларами две-три недели назад. — В его тоне слышалось неодобрение.

— Он вам не нравится?

— Слаб в кости для наших гор, — коротко бросил он, затягивая последний шнурок. — Удобно?

— Прекрасно. Благодарю вас.

Он кивнул с небрежным дружелюбием и направился к другому гостю узнать, не надо ли чего. Конюхи отличались от гостей только по возрасту и одежде. Все они были молоды — от восемнадцати до тридцати лет, некоторые из них были студентами, подрабатывающими на каникулах. Среди гостей преобладали родители и дети, едва ли хоть одному из взрослых было меньше тридцати. Бетти-Энн со знанием дела сообщила мне, что ковбоев нигде ковбоями не называют, только в кино, а правильное слово для конюхов на ранчо — рэнглер. И на ранчо Хай-Зии не держат скота, поэтому здесь нет скотников, тут только рэнглеры, которые ухаживают за лошадьми, а лошади нужны для прогулок туристов.

По одежде рэнглеры отличались от гостей меньшим пижонством, меньшей наглаженностью, большей запыленностью. В пять тридцать утра они уже готовили лошадей. Отпускники отдыхали, а для рэнглеров это была тяжелая работа.

— На ночь лошадей пускают пастись на холмах, а по утрам загоняют на ранчо, — объяснил мне Уилки.

Мы выехали на прогулку двумя группами, в каждой по двенадцать гостей и два рэнглера. Сначала перешли по плоскому деревянному мосту узкий поток и потом поднялись на Тетон, возвышавшийся напротив. Когда в лесу мы вытянулись на тропинке в один ряд, Уилки ехал впереди меня, а Бетти-Энн сзади, и оба, не переставая, болтали.

— Лошадей выпускают на ночь в горы, потому что в долине не хватает пастбищ, мало травы. — Уилки повернулся в седле в профиль ко мне, чтобы я лучше слышал. — Лошади каждую ночь убегают за десятки миль. К некоторым рэнглеры привязывают колокольчики, как к коровам в Швейцарии, чтобы утром найти их. Колокольчики привязывают к вожакам. Понимаете, есть лошади — природные лидеры, другие подчиняются им. — Он добродушно улыбнулся. — Уверен, это тяжелый труд — собрать их утром, когда светит солнце и от деревьев падают тени.

Уилки точно подметил эту особенность леса, потому что мы проехали мимо группы из трех лошадей, стоявших за кустами, и я не заметил их, пока одна не мотнула головой и не зазвенел колокольчик.

— Рэнглеры пригоняют на ранчо столько лошадей, сколько нужно для прогулок, — вступила Бетти-Энн. — Остальные остаются среди холмов. Может, их приведут завтра, если они попадутся первыми.

— Бывает так, что лошадь пропадает на целую неделю? — спросил я.

— Пожалуй, — неуверенно ответил Уилки. Он и в самом деле не знал. — Конечно, если им нужна именно эта лошадь, то рэнглер поедет в горы и найдет ее. Я знаю, так бывало.

— Кто умеет хорошо ездить верхом, может утром поехать с рэнглерами в горы собирать лошадей, но они скачут вверх-вниз, а не ездят прогулочным шагом, — сообщила Бетти-Энн.

Тропинка, по которой мы ехали, была пологой и каменистой.

— Эти лошади, дорогая, для того и созданы, — ласково проговорил Уилки. — Они не похожи на тех спокойных животных, какие были в школе верховой езды у нас дома.

На одиннадцати тысячах футов над уровнем моря тропинка уперлась в маленькое затененное деревьями плато, откуда открывался захватывающий дух вид на долину, поросшую соснами, с большим сверкающим озером посредине. Все схватились за фотоаппараты и взволнованно защелкали затворами. То и дело раздавались восклицания, что такая красота требует тишины. Потом обе группы снова стали спускаться вниз.

Во время ленча Йола спросила, понравилась ли мне утренняя прогулка, и я без усилия ответил, что понравилась. Дети Уилкерсонов называли меня Ганс и просили после ленча поплавать с ними в реке. Уилки хлопал меня по плечу и говорил, что я хороший парень. Бетти-Энн, не заметив интереса к себе, начала раздраженно поглядывать на меня, что могло бы изменить мнение мужа, если бы он заметил ее настроение.

Я вышел из-за стола последним и захватил большой ломоть хлеба, завернув его в бумажную салфетку. У себя в коттедже я достал пакет со специально привезенными продуктами, наполнил карман кусочками сахара, а на хлеб положил целую банку сардин. С хлебом, завернутым в салфетку, я лениво побрел через кусты к маленькому паддоку с кобылами и жеребятами.

Там я положил на одну руку сахар, а на другую — хлеб с сардинами. Кобылы подошли и выбрали сахар. Жеребята выбрали сахар. Запыленный жеребец-полукровка, которого Матт купил недели две-три назад в Ларами, оказался менее любопытным, чем остальные, и подошел последним.

Он понюхал сардины, поднял голову, насторожил уши и посмотрел на вершины гор, будто услышал отдаленный зов, почувствовал забытый запах. Его нежные ноздри задрожали. Я смотрел на великолепную линию головы, на изящный разрез глаз, на совершенный переход головы в шею. У него были грудь чистокровного породистого жеребца и колени скаковой лошади.

Гнедой наклонил голову к сардинам и съел их все до единой.

Йола и Матт Клайвы жили в отдельном коттедже, а не в главном доме, где были только столовая, кухня, гостиная и комната для игр на случай сырой погоды.

Йола вывела из-под навеса рядом с ее коттеджем грязно-оливковый пикап с маленькими белыми буквами на дверцах и уехала по пыльной дороге. Изумленно улыбаясь, я смотрел ей вслед. Полное соответствие тому, что видели водители лошадиного фургона. Они оба вспомнили, что видели фургон «Снэйл экспресс» и зеленый пикап. Водители, должно быть, видели эти две машины несколько раз, потому и запомнили.

Гостям разрешалось пользоваться телефоном, который находился в коттедже Клайвов. Я постучал в дверь и вошел. Пусто. Дверь не заперта, хотя в замке торчит ключ. В коттеджах гостей замков не было, можно было запереться только изнутри на простой деревянный засов.

Быстрая экскурсия по коттеджу Клайвов показала, что он состоит из двух отдельных спален, гостиной, ванной, кухни и офиса. Я поставил в незаметных местах три подслушивающих устройства и не спеша, спокойно вышел. Потом сел в «Шевроле» и отправился в Джексон, где вероятность, что кто-то подслушает разговор по телефону, была меньше. Я позвонил в «Жизненную поддержку» и долго говорил. Вклад Уолта в нашу беседу состоял из тяжелых вздохов и протестов, что «так действовать нельзя».

— Послушайте, Уолт, — сказал я наконец, — мы не полицейские. Как мне представляется, ваша компания обрадуется, что застрахованная собственность возвращена, и не будет задавать вопросов. Правильно? А моя задача — вернуть Крисэйлиса Дэйву Теллеру. И все. Ничего больше. Если мы начнем действовать так, как хотите вы, то столкнемся с целой ордой ловких адвокатов и, вероятно, получим мертвую лошадь.

Трубка долго молчала. Наконец Уолт сказал:

— Хорошо. Ваша взяла.

Потом он долго записывал мои инструкции.

— Сегодня среда, — вслух размышлял я, — утром в воскресенье. Это дает вам три полных дня. По-моему, достаточно.

— Только три дня. — Уолт сделал нажим на «только», но не удивился.

— Ничего, — мягко заметил я, — ведь большую часть работы вы можете сделать, не выходя из офиса.

— А вы что будете делать? — саркастически спросил он.

— На ранчо-пансионате все только отдыхают, — рассудительно ответил я.

Потом я отправил Уолту экспресс-почтой шесть волосков из гривы жеребца — любителя сардин и поехал назад разыгрывать из себя отдыхающего, самое невыносимое для меня занятие. Я боялся этого с самого начала.

Три дня показались мне вечностью. Прогулки верхом занимали утро и часть дня, это было лучшее время. Еда по-прежнему оставалась изнурительным делом. Ночи длились без конца. Хорошо бы Линни поехала со мной, в ее компании депрессия отступала. Но она служила поддержкой для Юнис, а не для меня. И ее отец, доверяя мне так, как только он умел, вряд ли смог бы поверить, что мне нужна ее близость только днем. И может быть, я действительно не ограничился бы этим. Так что никаких подпорок!

Йола управляла ранчо с эффективностью того сорта, когда управление кажется вообще незаметным, держала персонал и гостей в полной гармонии без насупленных бровей, озабоченного вида и без тени агрессивности. Светлые волосы она по-прежнему стягивала узлом на затылке, носила джинсы, рубашки мужского покроя и мягкие туфли без каблуков. Никаких сапог, ничего мужеподобного. Она излучала дружелюбие и располагала к доверию, но улыбка никогда не касалась ее глаз.

Йола не ездила по утрам на прогулки, и я не сидел рядом с ней за столом, но многие мужья и некоторые жены добивались ее расположения и старались занять место рядом с ней. Вечером в четверг, когда я вместе с другими гостями пил послеобеденный кофе на длинной открытой веранде, она грациозно опустилась в кресло рядом со мной и спросила, удобно ли в моем коттедже и нравится ли мне, как я провожу отпуск.

Я ответил обычными банальными фразами, которые она выслушала вполуха.

— Вы молоды, — продолжил я разговор, — и уже владеете таким красивым местом.

— Оно принадлежало моему деду, а потом матери. Она умерла года два назад, — ответила Йола, добавив в голос немного дружеской откровенности.

— Здесь всегда было ранчо-пансионат? Я имею в виду, что место слишком холмистое, чтобы держать скот.

— Всегда ранчо-пансионат, — подтвердила она. — Мой дед построил его лет сорок назад... Как вы узнали о нас?

Я неторопливо взглянул на нее. Она спросила из любопытства, а не потому, что у нее возникли подозрения.

— Я спросил в Джексоне, где можно отдохнуть в приятном спокойном месте.

— И кто вам порекомендовал нас?

— Какой-то случайный собеседник.

Она удовлетворенно кивнула.

— А что вы делаете зимой? — спросил я.

Глаза ее вспыхнули от приятного воспоминания, и губы сложились в довольную улыбку, словно зима доставляла ей большее удовольствие, чем управление пансионатом.

— Мы перебираемся на юг. С ноября до марта эта долина из-за снега становится недоступной. Обычно мы приезжаем сюда в мае и открываем ранчо на второй неделе июня, но каньон часто непроходим и в июне.

— А куда вы деваете лошадей?

— Мы перегоняем их на ранчо друзей.

Голос сильный, тон уверенный, как и она сама.

Я наблюдал, как она обежала взглядом паддок с кобылами и жеребятами, немного задержалась на них и потом снова посмотрела на меня. Спокойно, без выражения.

Я воспользовался улыбкой номер пять из разряда предназначенных только для взрослых и спросил, не одиноко ли ей здесь, в таком диком изолированном месте. Она не отреагировала на эту туповатую, но часто употребляемую попытку заигрывания, а только покачала головой. Я был единственным мужчиной среди гостей, которого не сторожила жена, но она не проявила ни малейшего интереса.

Я похвалил еду на ранчо и услужливость рэнглеров. Она сказала, что ее радует, когда гость доволен. Я зевнул и извинился, дескать, виноват свежий воздух... Она слышала это десятки раз в год и так часто отвечала на вопросы гостей, что говорила не думая. В данном случае нет смысла использовать технику неожиданного вопроса, чтобы получить невольно вырвавшуюся фразу. А мне меньше всего хотелось запасть ей в память.

Немного спустя я лениво поднялся и сказал, что скоро вернусь. Она профессионально улыбнулась ничего не значащей полуулыбкой. Вряд ли она вообще видела меня и уже через месяц не вспомнит, если я по неосторожности не дам ей повод запомнить себя.

Три «жучка» в ее коттедже срабатывали на звук: любой шум и в особенности голос, который они фиксировали, автоматически включал записывающее устройство на задней стенке обычного на вид транзистора, стоявшего на столике у моей кровати. Но в коттедже нечего было записывать. Йола спала одна и только однажды вечером пригласила к себе четырех отдыхающих на стакан вина. Разговаривала она только по телефону.

Каждый вечер у себя в коттедже, сидя у натопленной чугунной печки, я прослушивал дневной «улов». В основном деловые разговоры: бакалея, прачечная, кузнечная фурнитура, резервирование коттеджей для будущих гостей. Но один звонок в пятницу вечером стоил всех хлопот.

— Дядя Бак? — раздался голос Йолы, низкий и чистый.

Один из «жучков» я поместил над телефоном за картиной, изображавшей поникшую розу. Из трубки случайно донеслось одно слово — «дорогая». Но Йола, должно быть, плотно прижала трубку к уху.

— Конечно. Здесь все в порядке, — сказала она. — Никаких неприятностей. Абсолютно.

— ...Матт?

— Из-за этого я и звоню вам, дядя Бак. Матт написал, что ему придется бросить дело в Европе. Нет никакого подступа к тому, кого вы знаете. Они стерегут его, будто золотой запас в Форт-Ноксе. По-моему, сейчас надо подольше не высовываться, пока все не уляжется.

— ...

— В этом весь вопрос, — вздохнула Йола. — До тех пор, пока мы не привезем его к вам, а это надо сделать раньше, чем выпадет снег.

— ...

— Но мы не можем. Вы же знаете, дом не приспособлен для этого.

— ...оставаться...

— Конечно, мы не можем отправить его к Клинтсам вместе со всеми. Мы потратили на это дело целый год, а он может сломать ногу или что-то в таком духе.

— ...награда.

— Мы не хотим переводить его в Питтс. Там ничего не приспособлено. Но у нас еще есть время. Вот Матт приедет и что-нибудь придумает.

— ...не начинали.

— Ну да, уверена, что вы могли бы. Но сейчас уже слишком поздно. Кто же мог знать, что случится такая проклятая глупость? Наверно, завтра Матт уже будет дома. Я скажу ему, чтобы позвонил вам.

После этого она положила трубку, а я перекрутил пленку и прослушал весь разговор еще раз. Из него выяснилось два важных момента. Если Дэйва Теллера так явно охраняют, то Матт должен понять, что эпизод с плоскодонкой не рассматривается как несчастный случай. И под «проклятой глупостью», которая расстроила первоначальные планы Клайвов, мог подразумеваться я, выловивший Дэйва из реки, или что-то совершенно другое, какое-то событие, потребовавшее срочно убрать Дэйва. Лошадь была украдена пятнадцатого июня во вторник, а уже в субботу, девятнадцатого июня, Йола спрашивала в отеле адрес, где Дэйв будет проводить уик-энд. Значит, в эти четыре дня что-то случилось. Какая-то «проклятая глупость»...

В субботу утром, за завтраком, я сказал Йоле, что хотя мне очень понравилось у них на ранчо, но в воскресенье я уеду. Она растянула губы в обычной улыбке, почти не глядя на меня, и поблагодарила за то, что я предупредил ее.

— Я хотел бы получить счет завтра за завтраком. Это возможно? — попросил я.

— Конечно, — кивнула она. — Вы не сможете остаться на Четвертое[1], до понедельника?

— К сожалению, не смогу.

— Я приготовлю вам счет. — Она легко согласилась, ее не заботило, уеду я или останусь.

Больше всего охали по поводу моего отъезда Уилкерсоны.

— Вы пропустите барбекю? — горевала Саманта. — И путешествие вниз по реке?

Инициативный старожил собирал группу желающих спуститься вниз по бурной реке Снейк на надувных лодках. Местный аттракцион, вроде родео или фуникулера. Уилкерсоны просили меня присоединиться к ним.

— Может быть, я приеду в будущем году, — сказал я и подумал, что, может быть, и не приеду.

В субботу после ленча я смотрел за детьми, пока Бетти-Энн сидела у парикмахера, а Уилки рыбачил на озере. Саманта и Микки плавали и звали меня, но я отказался, потому что вид моей головы в воде мог оживить память Йолы. Потом в маленьком паддоке мы рассыпали на траве перед длинноногими жеребятами целые пригоршни сахара. Ограда паддока была сделана из крепких стволов молодых деревьев. Брусья заострили на концах и прибили гвоздями к прочным столбам. Ворота тоже выглядели весьма основательно. Они закрывались на тяжелый засов, идущий от одного столба к другому и входящий в две крепких петли. Но ни засов, ни петли не были новыми.

Саманта и Микки невысоко оценили гнедого — любителя сардин.

— Слишком тонкие ноги, — сказал Микки. — Он их сломает, если пойдет в горы.

Я посмотрел на горы Тетон, на белые шапки вершин, сверкавшие на солнце. Родившиеся на ранчо лошади с крепкими ногами легко поднимались до самого верха, где начинался снег, и спускались вниз по тропинкам, усыпанным острыми камнями, по лесным дорогам, устланным черничными листьями, и по голым камням.

— Почему вы не останетесь с нами до понедельника? — спросил Микки. — Ведь вы пропустите фейерверк.

## Глава 9

В час ночи в воскресенье я стоял на крыльце своего коттеджа, прислушиваясь к ночным звукам, и ждал, когда глаза привыкнут к темноте.

Деревья шелестели под легким ветром. Издали донесся гудок машины. В специальном домике слабо гудел движок, дававший ранчо электричество. Ни звука не доносилось из коттеджа Йолы. Этим вечером Матт еще не вернулся.

Для того чтобы не оставлять следов, я снял сапоги для верховой езды и надел легкие парусиновые туфли, а сверху носки. Я сделал большой круг, обойдя дикорастущий кустарник, и приблизился к маленькому паддоку со стороны реки. Когда я наступал на серебристо-серые листья, их резкий запах ударял в нос. Света неполной луны хватало, чтобы видеть без фонаря, и тени от непрестанно проплывавших облаков скользили по земле. О лучших условиях я не мог и мечтать.

Прочность большого замка, закреплявшего засов на воротах паддока, оказалась мнимой. Я просунул руку через планки в воротах, нажал палкой как рычагом, и он открылся. Это заняло у меня не более пяти минут. Никто бы не услышал щелчка. Ворота тоже распахнулись без скрипа. Я достал сахар и разделил его между кобылами и жеребятами. Гнедой со звездочкой на лбу приветствовал угощение трубным ржанием, но ни у Йолы в коттедже, ни в общежитии у рэнглеров свет не зажегся, и в окнах не показалось заспанных лиц.

Гнедой — любитель сардин, увидев меня, раздул ноздри, но сахар съел и позволил мне надеть ему на голову недоуздок, который я принес под мышкой. Я потратил немного времени, нежно поглаживая его по носу и трепля холку, и, когда я повел его к воротам, он пошел охотно. Мы миновали ворота, кобылы с жеребятами последовали за нами, их копыта приглушенно стучали по земле.

Наша процессия медленно двигалась к реке, потом копыта лошадей прогремели по плоскому деревянному мосту, и мы скрылись в темноте соснового леса. Тут кобылы остановились, пощипывая траву, жеребята тоже, но жеребец со звездочкой на лбу вдруг понял, что он свободен, и, громко заржав, пронесся мимо меня, ломая кусты и подняв шум, словно поезд с футбольными болельщиками. У меня застучало сердце, но на ранчо никто вроде бы не проснулся.

Гнедой — любитель сардин рванулся, чтобы последовать за бывшим соседом. Но я удержал и успокоил его, и мы не спеша продолжали путь. Он осторожно ступал посредине узкой тропинки, избегая камней и острых выступов скал, я не рисковал торопить его. Мурашки бегали у меня по спине от перспективы попасть в тюрьму штата Вайоминг за кражу лошадей. Но это пустяки. Я боялся, что Микки был прав, когда говорил, что тонкие ноги чистокровного скакуна не годятся для горных тропинок.

Местами тропинка сужалась до двух футов: с одной стороны — скалы, с другой — обрывистый склон. Когда днем мы проезжали здесь верхом, то просто верили, что ни одна лошадь не споткнется и не покатится вниз. Тогда ее уже не остановить, она будет лететь двести-триста футов к самому подножию склона. В таких местах нельзя идти рядом с лошадью, и я шел впереди, бережно ведя гнедого за повод недоуздка. Он осторожно ставил ноги между большими камнями и похрустывал ветками у меня за спиной.

Несколько раз нам встретились группы лошадей. Рэнглеры на ранчо надели вожакам на шею колокольчики, которые и выдавали их присутствие. Темные силуэты мелькали между деревьями и скалами, и при лунном свете я выхватывал из темноты то развевающийся хвост, то настороженный глаз, то круп лошади. Утром рэнглеры находили животных по следам. Колокольчик можно было услышать ярдов за двести. Я долго разговаривал с одним из парней, и он показал мне, как они это делают. Рэнглеры способны проследить наш путь по горам так четко, словно я им указал направление и определил время, когда и где мы пройдем. Этот парень показал мне следы от копыт и объяснил, когда и сколько прошло здесь лошадей, хотя я видел только неясные углубления в пыли. Они читали следы на земле, как книгу. Если я попытаюсь стереть следы любителя сардин, то тем самым уничтожу вероятность того, что Клайвы поверят, будто лошадь отправилась странствовать случайно. Нечеткие отпечатки парусиновых туфель, как я надеялся, останутся незамеченными, тем более что поверх них были носки. Только ради этого я и надел на них носки, потому что ничего более неудобного для прогулки по горам и придумать невозможно.

Нам понадобилось два часа, чтобы подняться на двенадцать тысяч футов, и тут кончалась дорога, которую я изучил за эти четыре дня. Дальше мне предстояло полагаться только на собственное чутье. Бегущие по небу облака отбрасывали темные тени, которые казались обрывами. Несколько раз я останавливался и нащупывал тропинку, чтобы убедиться, что я не шагну в пропасть. Луна и горный ветер, холодивший мне правую щеку, позволяли держаться правильного направления. Но показанная пунктиром дорога, которую я изучал по карте, на бумаге выглядела более обнадеживающей, чем в реальности.

Ноги лошади удивительно хорошо справлялись со странствием по горным тропинкам, чего не скажешь о моих. Скалолазание не входило в обязательную тренировку государственных служащих.

Вершина Гранд-Тетон поднималась на тринадцать тысяч семьсот футов. Казалось, она совсем рядом. Под пятнами полурастаявшего снега обнажились каменистые осыпи, которые выглядели как темные берега. Неожиданно я пересек узкую тропинку, извивавшуюся, как угорь. По ней недавно проходили люди, оставив следы на снегу. Выходит, мне повезло: мы выбрали правильное направление. Холод забирался под свитер и рубашку, и я пожалел, что у меня не хватило ума захватить перчатки. Но скоро станет теплее, осталось пересечь короткий каньон и перейти на другую сторону. Я посмотрел на часы. Подъем в гору занял почти три часа, мы немного опаздывали.

В каньоне стояла страшная темнота, но зато и снизу из долины нас нельзя было видеть. Я достал из кармана джинсов маленький фонарь и светил себе под ноги. Из-за этого экспедиция чуть не полетела ко всем чертям.

Из-за угла неожиданно вышел человек и встал посреди тропинки в четырех шагах впереди нас. Удивленный даже больше, чем я, жеребец рванул в сторону, вырвал повод из руки и повалил меня на землю, когда я попытался снова его схватить. Гнедой прыгнул в сторону и понесся по узкой тропинке влево.

Больно ударившись и разозлившись, я вскочил и повернулся к незнакомцу. Тот сделал неуверенный шаг вперед и сказал:

— Джин?..

Это был Уолт.

Я прикусил язык, чтобы не излить на него ярость, кипевшую во мне. Для этого не было времени.

— Я видел, что вы идете. По свету, — объяснил он. — И решил пойти навстречу. Вы пришли позже, чем обещали.

— Да. — Я сжал зубы. Полтора миллиона долларов затерялись в ночной темноте. Моя ответственность и моя вина.

Луна давала света на двадцать ватт, и я не мог видеть жеребца. Тропинка, по которой он в панике умчался, была шириной восемнадцать дюймов, отвесная скала слева и страшная пропасть справа. И в черной невидимой глубине пропасти наверняка таились острые камни.

— Стойте здесь, — сказал я Уолту, — и не двигайтесь.

Он молча кивнул, понимая, что положение извинениями не исправишь. В инструкции было подчеркнуто: ждать меня в назначенном месте.

Выступ, на который вскочил жеребец, тянулся на тридцать футов, потом поворачивал налево, расширялся и переходил в похожую на блюдце площадку, со всех сторон окруженную высокими скалами. Наклонное основание блюдца вело к резко обрывающемуся склону, покрытому снегом с черными проталинами.

Жеребец, взмыленный от страха, стоял у самого края пропасти. Каждая жилка у него дрожала. Единственный путь — назад по выступу.

Я погладил его по морде, дал четыре куска сахара и заговорил с ним голосом более спокойным, чем мои чувства. Прошло десять минут, прежде чем его тело расслабилось и напряжение спало. И еще пять минут, прежде чем он смог двигаться. Потом я долго осторожно поворачивал его, чтобы он мог идти мордой вперед.

Лошади моментально реагируют на страх человека. Единственный шанс благополучно вывести его из этой западни — идти так спокойно, будто под нами заасфальтированная дорожка во дворе конюшни. Если он почует мой страх, то заупрямится и не пойдет.

Когда мы добрались до выступа, он заартачился. Я дал ему сахара и все время ласково разговаривал с ним. Потом повернулся к нему спиной, накинул повод недоуздка себе на левое плечо и медленно пошел вперед. Он запротестовал, но слабо; чуть потянул назад, но все же пошел за мной.

Никогда тридцать футов не казались мне таким огромным расстоянием. Но шестое чувство, каким наделены животные, удерживало гнедого от падения в пропасть, и я слышал у себя за спиной непрерывный цокот его копыт по камням.

На этот раз Уолт не издал ни единого звука. Он неподвижно стоял, пока мы не прошли в нескольких ярдах мимо него, только потом повернулся и пошел следом.

Меньше чем через полмили тропинка, спускаясь, расширилась и перешла в небольшую долину. И там, где меня должен был встретить Уолт, нас ждал еще один человек. Он притоптывал ногами, чтобы согреться.

Сэм Китченс. Он держал другую лошадь.

Сэм, засветив сильный фонарь, осмотрел каждый дюйм той, которую привел я, а я в это время держал его лошадь.

— Он? — спросил я.

— Да, — кивнул Сэм, — это Крисэйлис. Никаких сомнений. Видите, ниже плеча у него маленький шрам? В два года, когда он рвался себя показать, порезался о металлический столб ворот. И еще вот эти черные точки, вроде веснушек, дорожкой идут у него по животу. И видите, как закручиваются эти волосы у него на ногах? Я готов поклясться в любом суде: это Крисэйлис. Если понадобится, позовите меня.

— Вам пришлось обращаться к ветеринару из-за этого пореза?

— Да, — кивнул Сэм Китченс. — Ему наложили несколько швов.

— Хорошо, — вздохнул я, подумав, что и ветеринар может стать свидетелем. — Тогда забирайте и позаботьтесь о нем.

— Кто бы подумал, что я увижу его посреди ночи в Скалистых горах? — усмехнулся Сэм. — Но в любом случае, не беспокойтесь, я позабочусь о нем.

Сэм опытной рукой повернул гнедого и отправился к туристскому лагерю в миле отсюда, куда он, Уолт и Сэм Хенгельмен приехали с лошадиным фургоном.

— Вам уже поздно возвращаться на ранчо. Поедемте с нами, — предложил Уолт.

— Встречу вас в Айдахо-Фолс, там, где условились, — покачал я головой.

— Возвращаться небезопасно для вас. — Уолт чувствовал себя неловко.

— Все будет нормально. Вы только проследите, чтобы два Сэма все сделали, как договаривались. Они еще до рассвета должны тронуться в путь. У них есть счет на покупку?

Уолт кивнул и посмотрел на большого горного пони, которого я держал под уздцы.

— Он стоил пятьсот долларов. Гнедая лошадь без всяких отметин. Ей лет семь или восемь. Как вы и велели. Это записано в счете, и эту лошадь мы и везем в фургоне, если кто-нибудь спросит. Сэм Китченс сам ее выбрал. Он сказал, что это как раз такая, какая вам нужна, и не надо платить тысячи долларов за чистокровного скакуна.

— Этот гнедой выглядит прекрасно. До свидания, Уолт.

Он молча стоял, пока я вспрыгнул на спину лошади и подобрал поводья. Я кивнул ему, повернулся и поехал в обратный путь по каньону.

Было поздно, слишком поздно. Рэнглеры поднимаются в горы к шести часам, чтобы собрать лошадей. Воскресным утром отдыхающие обычно отправляются на верховые прогулки. Сейчас уже пять, луна побледнела, а небо посерело, как всегда перед рассветом. Если они так рано увидят меня в горах, начнутся неприятности.

Новая лошадь тряской рысью бежала назад по каньону, ее крепкие ноги чувствовали себя уверенно на каменистой тропинке. Бесстрашным прыжком она преодолела неширокую трещину, которую осторожно брал Крисэйлис. И теперь мы спешили на другую сторону гор, в долину, где располагалось ранчо Клайвов. Я высматривал табунки лошадей с Хай-Зии, но их колокольчики я смогу услышать, лишь спустившись ниже снеговой линии.

В небольшой ложбинке мне встретилось несколько лошадей ранчо. Увидев меня, они побежали, но медленно, и, когда я поскакал рядом с ними, а потом остановился, они остановились тоже. Я соскользнул с лошади, на которой сидел, ухватился за гриву одной из кобыл с Хай-Зии и надел на нее уздечку. Оставив пятисотдолларовую покупку Дэйва Теллера резвиться среди холмов, я направил морду новой кобылы в сторону дома и дал ей шенкелей.

Она знала дорогу и поэтому шла гораздо быстрее. Уилкерсоны рассказывали мне, что рэнглеры галопом носятся по этим горам вверх-вниз. Но, не испробовав на себе такой способ передвижения, я не представлял, какой это жуткий спорт. Лошадь ставила ноги туда, где, по-моему, не удержался бы ни один человек, не говоря уже о четвероногих. Й когда я свернул кобылу с проложенной тропинки, чтобы спускаться прямо вниз, она даже не замедлила шага. Мы рискованно мчались через сосны и ольховник, через завалы серебристых стволов мертвых деревьев, мчались вниз, к густому лесу, тропинкам, поросшим травой, кустам черники и молодой поросли. В одном месте, где горный поток широко разливался по ровной площадке в виде чаши, образовалось болото темной стоячей воды, но моя кобыла, не задумываясь, вошла в эту лужу, увязая по колено при каждом шаге. Наконец она выбралась в русло потока, прокладывая себе путь по острым подводным камням, а потом побежала вниз по голому, покрытому галькой склону, мимо тропинки, которая для более плавного спуска извивалась из стороны в сторону. Ветки хлестали меня по спине, но я положил голову между ушами лошади, и там, где могла пройти она, прошел и я.

Верховые прогулки обитателей ранчо не могли подготовить меня к такому спуску, но я, когда был подростком, тренировался в скачках с препятствиями. Конечно, в сравнении с этой ночной вольтижировкой они казались детской забавой, но умение, полученное в детстве, сохраняется на всю жизнь. Я удерживал равновесие инстинктивно. И не упал.

Мы перешли на шаг, и, когда до ранчо оставалась миля, я повернул кобылу направо, вверх по течению от моста. Несомненно, рэнглеры и там найдут и поймают ее, а у меня нет времени идти эту милю пешком. Было слишком светло и слишком поздно, чтобы возвращаться на ранчо по мосту. И я собирался перейти поток выше по течению и вернуться в коттедж из леса с дальней стороны.

Поднявшись на полмили вверх, я спрыгнул с кобылы и снял с нее уздечку. Ее грубая шкура потемнела от пота, лошадь совсем не походила на животное, которое мирно паслось всю ночь. Я шлепнул ее по крупу, и она галопом унеслась в лес, назад в горы. Хорошо, если рэнглеры не будут искать именно ее и не найдут, пока она не остынет.

Когда я осторожно вышел из леса и стал наискосок переходить леденяще-холодный поток, из главного дома ранчо донеслись взволнованные восклицания. Камни врезались в босые ступни, и вода с силой ударяла по голым ногам с закатанными штанинами. Поскольку с того места, где я переходил поток, мне не было видно ни одного строения ранчо, то я надеялся, что и меня оттуда не видно. Крики доносились все громче. Затем раздался грохот копыт нескольких лошадей по деревянному мосту. К тому времени, когда я перешел поток и сидел на берегу, надевая туфли, их уже можно было видеть: они мчались к лесу. Шесть рэнглеров галопом рассеялись между деревьями. Если бы они оглянулись, то заметили бы мою голову и плечи возле дикорастущих кустов.

Сто ярдов отделяло меня от безопасного ряда деревьев возле главного дома ранчо. Несколько томительных минут я пролежал, прижавшись к земле, глядя в небо, где уже начинался рассвет: из серого оно превращалось в чистое, бледно-голубое. Следы кобыл, жеребят и двух жеребцов вели прямо в горы. Я дал рэнглерам время подальше углубиться в лес, потом спокойно встал и не спеша направился к своему коттеджу через кусты за деревьями.

Было десять минут седьмого.

Стащив с себя промокшие от пота рубашку и свитер, я лег в горячую ванну. Усталость засела глубоко в костях, и горячая вода действовала на кожу как жесткая щетка. Расслабленный, оживающий, я пролежал в ванне полчаса.

Рядом крутилась пленка, и я услышал громкий стук в дверь коттеджа Йолы и голос рэнглера, сообщавшего, что кобылы, жеребята и жеребцы убежали.

— Что значит убежали?

— Следы ведут к мосту, они ушли в горы.

— Что?! — Йола взвизгнула, когда значение случившегося дошло до нее. — Этого не может быть!

— Убежали. — Голос рэнглера был гораздо спокойнее. Он не знал размера катастрофы. Просто не участвовал в этой игре. — Не понимаю, как это случилось. Я повесил замок, как вы велели, и вчера вечером сам все проверил.

— Пригоните их назад! — почти кричала Йола. — Пригоните их назад! — У нее начиналась истерика. — Новый жеребец! Найдите его! Приведите назад!

Затем раздались звуки рывком открываемых ящиков, хлопнувшей двери — и тишина. Йола отправилась искать Крисэйлиса. А Крисэйлис ехал в Кентукки.

* * *

За завтраком гости ранчо уже все знали.

— Какая суматоха, — заметил Уилки. — Можно подумать, что они потеряли документ на владение золотыми копями.

Они действительно потеряли золотые копи.

— Я рада, что они нашли хотя бы маленьких жеребят, — сказала Саманта.

— Нашли жеребят? — спросил я. Паддок все еще пустовал.

— Их заперли в сарае, — подтвердил Микки. — Вместе с мамашами.

— Кто-то оставил ворота незапертыми, — объяснила Бетти-Энн. — Разве не ужасно? Йола вне себя.

Когда я пришел в столовую на завтрак, Йола стояла у кухонных дверей молча и неподвижно и рассматривала входивших гостей.

Она явно потеряла самообладание. Волосы, небрежно перетянутые лентой, рассыпались по спине, губы не накрашены. Никакой улыбки, тяжелая челюсть агрессивно выставлена вперед. Она не могла скрыть смятения в глазах.

Я съел двойную порцию жареного бекона, гречневые лепешки с кленовым сиропом и выпил три чашки кофе.

Бетти-Энн закурила сигарету и спросила, обязательно ли я должен уезжать и не могу ли остаться на пару дней? Уилки проворчал, что нельзя задерживать парня, если он хочет уехать. Уилки привязался ко мне и сердился, что я уезжаю.

Тяжелые шаги раздались за моей спиной, кто-то вошел в столовую. Глаза Бетти-Энн засверкали.

— О, привет! — обрадованно воскликнула она, ее внимание переключилось на вошедшего. — Как приятно, что вы вернулись!

«Уилки, — подумал я, мысленно улыбаясь, — должен уже привыкнуть к пристрастию жены к новым мужчинам». Но его проблемы будто волной смыло у меня из головы, когда я услышал, как кто-то произнес имя.

Матт.

За моей спиной раздался голос Матта Клайва, гулкий бас с хорошо контролируемой интонацией.

— Полагаю, вы знаете, что у нас утром произошла маленькая неприятность. Кто-то выпустил жеребят и кобыл из паддока. Нам надо знать, сделал ли это один из вас или это просто случайность.

Наступило короткое молчание. Дети ежились на стульях, а родители, вскинув брови, вопросительно смотрели на них.

— Может, кто-то из вас знает, что вчера весь день ворота были плохо заперты?

Снова молчание.

Матт медленно обходил длинный стол, и теперь я смог его разглядеть. Примерно возраста Йолы. И такого же роста. Такая же тяжелая челюсть. Такое же сильное тело, но, безусловно, мощнее. Я вспомнил две спальни в их коттедже, руку Йолы без обручального кольца. Матт был братом Йолы. Я допил кофе, стараясь не встречаться с ним взглядом.

Кто-то насмешливо упомянул конокрадов, кто-то предложил позвонить в полицию. Матт серьезно ответил, что они подумывают об этом, один из жеребцов был очень ценным. Но только, конечно, если кто-нибудь из гостей случайно не оставил ворота открытыми.

В ответ он получил только сочувственное бормотание. Матт и правда мог быть таким отважным или отчаянным, чтобы решиться позвонить в полицию. Но даже если он и позвонит, они не найдут Крисэйлиса, который сейчас был уже за сотню миль отсюда, обеспеченный строго законным документом — счетом от продавца.

Тем временем Матт ушел, унося с собой грозовое напряжение, гости огорчились и чувствовали себя неловко.

Я спросил девушку, прислуживающую за столом, не могла бы она принести мне счет, я хочу расплатиться перед отъездом. Немного погодя она вернулась со счетом, я дал ей на чай и подождал, пока она выпишет мне расписку.

Семья Уилкерсон попрощалась со мной за столом, потому что они собирались на верховую прогулку, как только кто-нибудь из рэнглеров, отправившихся на поиски пропавших жеребцов, вернется на ранчо. А я не спеша направился к себе в коттедж, чтобы собрать оставшиеся вещи. Поднялся на две ступеньки, сделал шаг по крыльцу, открыл дверь, отодвинул сетку и вошел в комнату.

Из ванной показалась Йола с ружьем в руках. По тому, как она его держала, я понял: стрелять девушка умеет. Матт появился из-за занавески, закрывавшей нишу-шкаф. Он встал между мной и выходом. В руках у него был дробовик.

Я принял изумленный вид. Усилил немецкий акцент:

— Извините. Не понимаю.

— Это тот тип, — бросил Матт. — Определенно.

— Где лошадь? — в ярости прошипела Йола.

— Не знаю. — Я сказал чистую правду. — Почему вы задаете мне такой вопрос?

Ружье и дробовик преградили мне путь.

— Простите, — еще раз повторил я. — Мне надо закончить сборы. Я оплатил счет и предупредил, что утром уезжаю.

— Никуда вы не поедете, приятель, — мрачно буркнул Матт.

— Почему?

— Приведите лошадь, тогда можете ехать. Не раньше.

Ему придется вспомнить времена первых поселенцев, если он собирается держать пленника на ранчо, полном отдыхающих.

— Я не могу привести лошадь, потому что не знаю, где она. Зато несколько моих друзей знают, где я. Они ждут меня сегодня, полагая, что утром я уехал отсюда.

В молчаливой ярости они уставились на меня. При всей их изобретательности в преступлениях они были еще детьми. Перли напролом со своими ружьями, не продумав ходы. Но при этом они были смертельно опасными детьми, управляемые импульсами, а не разумом.

— Я не похож на человека, который будет на всех перекрестках кричать: «Я украл лошадь у Клайвов». Если вы ничего сейчас не сделаете и я благополучно уеду, больше вы об этом деле ничего не услышите. Это лучшее, что я могу вам предложить. Но что бы вы сейчас ни выкинули, лошадь вам назад не вернуть.

Играть в открытую — самое разумное средство для того, чтобы уехать отсюда. Но палец Йолы напрягся на курке ружья. И я нехотя решил, что пришло время для пистолета. Наблюдая за ней, я на долю секунды позже, чем следовало, увидел в зеркале, как Матт сделал шаг ко мне, взмахнув дробовиком как дубинкой.

Он с силой ударил меня по затылку, и, когда я падал, лоскутное одеяло на кровати разлетелось яркими лоскутками в моих меркнущих глазах.

## Глава 10

Очнувшись, я осознал, что мне предстоит оказаться не пленником, а трупом.

Коттедж был полон дыма, невысокие языки пламени лизали пол. Сначала я ничего не мог вспомнить, а только безучастно глядел на огонь. Попытался присесть, голова кружилась и раскалывалась от боли. Клайвы!.. Они высыпали из корзины на пол опилки, пропитанные мазутом, и подожгли их. Опилки и мазут горят медленно, выделяя удушливый газ. Меня положили возле чугунной печки, чтобы создать впечатление, будто я упал и ударился о нее головой. Пустую корзину из-под растопки подкатили к ногам, будто я пытался встать и перевернул ее. А в руке у меня оказались сигарета и коробок спичек.

При пожарах чаще погибают не от огня, а от удушья. Коттедж не мог загореться с пола, потому что огню не хватило бы силы подняться вверх. Клайвы срежиссировали мой уход с этого света только из мести, других мотивов у них не было. И в качестве несчастного случая этот спектакль получился у них не таким удачным, как предыдущий.

Пройдя по всем этим логическим умозаключениям, мой мозг прояснился, и я решил, что самое время действовать, если я собираюсь остаться на этом свете. А я полагал, что у меня еще есть невыполненные обязательства, так что придется остаться.

Я поднялся, стянул одеяло с одной из кроватей, пошатываясь, побрел в ванную и там намочил его под краном. Дым далеко проник в легкие, грудь саднило, все время хотелось кашлять. Чертовски глупо, шевельнулась вялая мысль, что парень и девушка стараются отправить меня на тот свет, куда я и так хотел попасть. А я изо всех сил стараюсь помешать им в этом. Нелепо. Смешно...

Оказывается, я стоял на коленях, почти ничего не соображая. Из крана бежала вода. Я привстал, вытащил из ванны мокрое одеяло и бросил его туда, где огонь был сильнее. Глупо. Лучше бы выйти в дверь. Проклятие, ее заело.

Тогда окно. Тоже заело.

Обмотав руку занавеской, я ударил по оконному стеклу. Потянуло свежим воздухом. Но только чуть, сетка от насекомых не пропускала больше.

Я снова опустился на колени. Все кружилось перед глазами. От горящего одеяла поднималась вонь, из-под него вырывался огонь и расползался по полу. Я намочил второе одеяло и набросил на черную, слабо дымящую полосу. Я чувствовал себя старым и слабым от слишком долгого карабкания по горам, а также больным от удара по голове и слишком едкого дыма. Открыл дверцу черной чугунной печки. Должна быть тяга. Постепенно дым начал уходить через печку в дымовую трубу, а я лежал на полу возле двери и дышал свежим воздухом, проникавшим в щель над порогом.

Несколько тысячелетий спустя я перестал чувствовать себя клиентом для морга, и невидимый молоток уже не бил по затылку, оставив там лишь ноющую шишку. Меня тревожило, скоро ли придут Матт и Йола, чтобы удостовериться в моей смерти. Пора действовать. Я медленно встал и прислонился к двери. Сетка от насекомых перед дверью открывалась наружу, деревянная дверь — внутрь. Маленький крючок, наброшенный на щеколду, держал их вместе. Я толкнул его вверх, и он отскочил в сторону, когда открылась внутренняя дверь.

Бумажник лежал на столе, а не у меня в кармане. Они обыскали его, но, кроме своей фотографии, ничего интересного не обнаружили. Фотографию они забрали. Но на этом обыск прекратили. Пистолет по-прежнему лежал в кобуре у меня под широкой рубашкой. Я проверил магазин — заряжен — и засунул пистолет в кобуру.

Единственная вещь, которую я по-настоящему хотел взять с собой, был приемник. Сложив антенну, я убрал его в свой старый чемодан, уложенный еще перед завтраком. Затем я поднял его и поставил на пол. В результате в голове опять начался вихрящийся ад. Я открыл дверь с сеткой от насекомых. Позади остался коттедж с обгорелым полом и разбитым окном. Впереди относительно короткий путь до машины, но он показался мне марафонской дистанцией.

Я мог бы пройти его без передышки, если бы не почувствовал себя хуже. Но в конце тропинки, вьющейся между деревьями, когда до стоянки оставалось всего несколько ярдов открытого пространства, меня окатило ледяной волной, я выронил чемодан и прислонился к дереву, ожидая, когда слабость пройдет.

И тут из кухни вышла Йола и увидела меня. Она открыла рот и кинулась обратно в главный дом ранчо. За ружьем?.. Или за Маттом?.. Я схватился за пистолет, но мне страшно не хотелось его применять. Слишком много объяснений с властями, а я предпочитал в нынешнем положении вообще не сталкиваться с ними.

— Привет, — сказал бодрый голос у меня за спиной. — А мы думали, вы уехали сто лет назад.

Я повернул непослушную голову и отпустил рукоять пистолета. Саманта и Микки шли ко мне по тропинке от коттеджа Уилкерсонов.

— А я думал, что вы уехали кататься верхом, — сказал я.

— Рэнглеры не нашли всех лошадей, — печально объяснил Микки.

— С вами что-то случилось, вы заболели? — Его сестра остановилась и разглядывала меня.

— Немножко, — признался я. — Я был бы ужасно благодарен, если бы вы помогли мне донести чемодан вон до той черной машины.

— Конечно, — с важностью согласился Микки.

А Саманта по-матерински поддерживала меня под руку. Так, с обеих сторон окруженный детьми, я завершил путь к машине.

Это было ружье. Йола кинулась в дом за ружьем. Теперь она стояла, стиснув его в руках, и наблюдала, как дети кладут в багажник мой чемодан и стоят возле окна «Шевроле», пока я включаю мотор. Человек утонул — несчастный случай, человек задохнулся в дыму — несчастный случай: она умела подстраивать такие случайности. Но тройное убийство из ружья на глазах свидетелей — это было слишком даже для нее. Впрочем, если бы она попыталась нацелить ружье на детей, я бы без колебаний пристрелил ее.

— До свидания. — Милые дети! Они помахали мне рукой.

— До свидания.

Я отпустил тормоза и, поднимая облако пыли, покатил по дороге, прибавив скорость, когда выехал на шоссе, ведущее в Джексон. Если Йола надумает преследовать меня в пикапе, то ей не развить такую скорость. Поглядывая в зеркало заднего вида, я убедился, что Клайвы пока еще не начали охоту на меня. Единственное, что я постоянно видел впереди, — пляшущие цветные пятна перед глазами.

Миновав Джексон, я повернул на север, а потом на запад и по извилистому шоссе направился в Айдахо-Фолс, параллельно реке Снейк. Чистая голубая вода весело искрилась на фоне темно-зеленых сосен. Открывающаяся картина завораживала безупречной красотой. Но мои частые остановки не были вызваны желанием полюбоваться прекрасным видом: холодный пот и головокружение то и дело возвращались, как навязчивый сон. Я ехал медленно, никого не обгоняя, готовый в любой момент съехать на обочину. Если бы мне не хотелось как можно дальше уехать от Клайвов, я бы остался в Джексоне. И большую часть пути я жалел, что не остался.

* * *

Когда наконец в половине шестого я добрался до места встречи, Уолт метался по холлу мотеля, будто нервный кинопродюсер.

— Вы опоздали на четыре с половиной часа! — укоризненно начал он. — Вы говорили...

— Знаю, — перебил я. — Снимите нам два номера. Мы останемся здесь.

Он открыл рот и снова закрыл его.

— Простите, — мягко проговорил я, — но я плохо себя чувствую.

— Что случилось?

— Контузия.

Уолт испытующе оглядел меня, снял два номера и даже отнес мой чемодан. Я лег, а он сел на стул возле кровати и непрестанно потирал большим пальцем подушечки пальцев на другой руке.

— Может, пригласить врача? — спросил он.

— Не думаю.

— Что случилось?

— Я дам вам бесплатный совет, — проговорил я. — Никогда не позволяйте Матту Клайву приближаться к вам на расстояние вытянутой руки.

Когда я лежал, голова не так кружилась.

— Не хотите выпить?

— Нет... Давайте лучше послушаем пленки. — Я объяснил, как открыть заднюю стенку приемника и перемотать пленку.

— Какая аккуратная работа! — одобрительно заметил Уолт. — Где вы взяли этот приемник?

— Года два назад мне сделали его по специальному заказу.

Уолт что-то проворчал и нажал кнопку. Мы услышали стук в дверь, и главный рэнглер сообщил Йоле, что кобылы с жеребятами и оба жеребца убежали. Уолт взглянул на меня и усмехнулся.

Секунд двадцать пленка крутилась в полной тишине, затем снова включилась при новом звуке. Следующий разговор был кратким.

— Йола? — Очень громкий мужской голос. — Йола? Черт возьми, куда все запропастились? — Хлопнула дверь, и снова тишина.

— Это Матт Клайв, — объяснил я Уолту. — Он вернулся перед завтраком.

Опять зазвучали голоса. Йола говорила, входя в комнату:

— ...Сказал, что следы ведут прямо в гору, но потом он повернул к ранчо и по верхней тропинке над пропастью спустился вниз. Удача улыбнулась нам.

— Надо продолжать поиски, — вступил Матт. — Йола, ты понимаешь, мы не можем потерять эту лошадь. — Голос Матта дрожал от ярости. — Я обойду всех гостей и посмотрю, не приложил ли к этому руку кто-то из детей.

— Не думаю. Никто из них не выглядит напуганным.

— Все равно, я попытаюсь еще раз. — Шаги Матта затихли.

Йола сняла трубку и набрала номер.

— Джим? Вы не заметили сегодня ночью какой-нибудь лошадиный фургон? Через Пайклет не проезжал фургон?

— ...

— Нет? Ну ладно. Я просто так спрашиваю, может, вы видели. А рано утром?

— ...

— Нет? Может, случайно. Конечно. Ну во всяком случае спасибо. — Она с треском положила трубку.

— Пайклет? — Уолт вскинул брови.

— Несколько магазинов и бензозаправка там, где дорога Клайвов соединяется с главным шоссе на Джексон.

— Хорошо, что мы там не... — начал Уолт и замолчал. — Так вот почему вы настаивали на таком длинном кружном пути!

— Отчасти, — согласился я. — Мне хотелось, чтобы создалось впечатление, будто Крисэйлис ушел сам. Мне хотелось, чтобы им не пришло в голову, что его украли. Пусть бы они немножко погадали, куда он делся, и только немного спустя поняли, в чем дело.

Пленка снова включилась. Тяжелые шаги вбежавшего Матта.

— Йола! Этот человек... Этот проклятый человек...

— Какой человек? — удивилась она.

— Тот, что выудил Теллера из реки. Давно он здесь?

— Здесь? — почти шепотом спросила Йола.

— Здесь. Завтракал. Живет здесь, тупая сука! — закричал Матт.

— Я не... Я...

— Я видел его в больнице в Рединге, — продолжал Матт. — Он приходил навещать Теллера. Эти сторожевые псы разрешили ему пройти. Я видел, как он смотрел в окно. Черт возьми, как он попал сюда? Идиотка, неужели ты не узнала его? Дура, несчастная дура... Он и увел лошадь! Но будь я проклят, если не заставлю этого подонка привести ее назад!

— Как? — простонала Йола.

— Простите, мисс Клайв, мистер Хочнер просит принести ему счет. — Голос прислуги.

— Там, на столе, — резко бросила Йола.

— Кто из них мистер Хочнер? — спросил Матт.

— Немец, в третьем коттедже.

— Где он сидел за завтраком? Как он выглядит?

— Он сидел спиной к двери из холла, — объяснила официантка. — В клетчатой рубашке, белой с голубым. Очень высокий, с темно-русыми волосами, усталое лицо.

— Хорошо, дайте ему счет. — Матт подождал, пока девушка ушла. — Хочнер! — Он охрип от ярости. — Давно он здесь?

— Со вторника, — тихо ответила Йола.

— Возьми ружье. Если он не вернет нам лошадь, я убью его.

Раздались какие-то шорохи, движение, и голоса смолкли. Время, которое они провели в моем коттедже, на пленке отразилось в двадцатисекундном перерыве. Потом снова началась запись:

— Матт, он был прав, нам надо дать ему уехать. — Голос у Йолы спокойный от отчаяния, но Матт все еще кипит.

— Мы дали ему шанс. Он мог сказать, что сделал с Крисэйлисом.

— Ничего он говорить не собирался, — снова после долгой паузы зазвучал голос Йолы. — Он так и сказал: что бы вы ни сделали, лошадь назад не получите!

— Заткнись! — вне себя от ярости заорал Матт.

— Матт, — в голосе Йолы слышались рыдания, — он был прав. Лошадь мы назад не получим, а его друзья приедут сюда и будут его искать.

— Это окажется несчастный случай.

— Они не поверят!

— Но не смогут ничего доказать, — не сдавался Матт.

— Если он передал кому-то лошадь, — снова после паузы зазвучал голос Йолы, совершенно бесстрастный, — если кто-то получил Крисэйлиса и везет его к Теллеру... Они знают, что лошадь была у нас. Нас арестуют за это.

— Но Хочнер не собирался никому говорить, что он украл у нас лошадь.

— Но ты же не слушаешь, что тебе говорят! — вдруг взорвалась Йола. — Он был прав с самого начала. Нам надо было позволить ему уехать. Мы потеряли Крисэйлиса, но из-за тебя влипли в еще более поганую историю. Они никогда не поверят, что он умер из-за несчастного случая, и все ФБР соберется здесь... И мы кончим... мы кончим в тюрьме...

— Заткнись! — рявкнул Матт. — Заткнись сейчас же!

— Может, он еще не умер... Может, нам потушить огонь? — Голос у нее настойчивый, молящий.

— И дать ему шанс обвинить нас в попытке убийства? Не будь дурой, Йола. Никто не сможет доказать, что это не несчастный случай.

— Наверное, не смогут...

— Ну и оставь его, Йола. Просто забудь, и все. У него был шанс. Я дал ему шанс... Подожди, пока гости увидят дым, а потом выйди и объяви им, как мы условились. Не старайся ничего добавлять от себя. Ради бога, ничего не придумывай.

— Не буду...

— А я сейчас поеду с рэнглерами в горы. Крисэйлис перешел мост, там есть его следы. Я сам пройду по его следам. Может, этот мистер Хочнер блефует. Может, он привязал где-то лошадь к дереву, и никто не знает, что он поехал сюда, и никто не будет его искать. Он просто придумал такой способ спастись, а мы с тобой почти поверили ему.

— Придется сказать дяде Баку, — вздохнула Йола.

Наступило молчание: очевидно, они обдумывали, что делать дальше.

— Он устроит дикий скандал, — мрачно проговорил Матт. — Сколько было планов!

— Он должен знать, — настаивала Йола.

— Вечером позвоню ему, если понадобится. Но мы еще можем найти Крисэйлиса.

— Надеюсь...

Раздались тяжелые шаги Матта, он ушел продолжать поиски. Потом хлопнула дверь, Йола направилась в главный дом ранчо. Повисло продолжительное молчание.

Уолт выключил приемник и посмотрел на меня, на липе у него не было абсолютно никакого выражения.

— Что они сделали?

Я рассказал ему.

— Могли это посчитать несчастным случаем?

— Думаю, да. Представьте такую сцену. Человек закуривает сигарету и рассеянно бросает спичку вместо мусорного контейнера в корзину с опилками для растопки. Вдруг чувствует удушье от дыма. Паника. Вскакивает, кидается тушить пламя, задевает за чугунную печку, падает, теряет сознание. Готов.

— Разве вы курите?

— Иногда. Они воспользовались моей пачкой сигарет, которая лежала на столике возле кровати, и моими спичками. Импульсивно, не планируя заранее. Они только осмотрели комнату и взяли то, что попалось под руку. Клайвы мастера в таких вещах.

— Счастье, что вы вовремя пришли в себя, — заметил Уолт.

— Да. — Я закрыл глаза и размышлял, как он отреагирует, если я попрошу его принести мне кодеин.

— Я работал с такими людьми, как вы, раза два и не могу сказать, что они мне понравились, — продолжал Уолт.

— Спасибо, — саркастически поблагодарил я. Придется обойтись без таблеток.

— Люди вашего типа встречают смерть легко, — развивал свою мысль Уолт, — но жизнь требует от них мужества.

Я открыл глаза. Уолт не шутил, а напряженно изучал меня с таким траурным выражением лица, что мысль о шутке даже не возникала.

— Как у вас с мужеством? — спросил он.

— Нормально.

— Это видно, — глубоко вздохнул он.

— Уолт... — начал я.

— Впервые меня это поразило прошлой ночью в горах. Вы тревожились из-за Крисэйлиса, но даже на секунду не задумались, что сами можете сверзиться с высоты трехсот футов. Когда вы вели его по тому выступу, меня мороз пробирал даже смотреть на вас... А вы вернулись такой спокойный, будто прогуливали лошадь по собственному двору.

Так косвенно он извинился за то, что ждал меня не там, где мы договаривались.

— Уолт, — я улыбнулся, — не окажете мне любезность, не принесете что-нибудь от головной боли?

## Глава 11

На ферме Мидуэй Юнис, Линни, Сэм Китченс и конюх племенной конюшни Чаб Ладовски, облокотившись на изгородь паддока, наблюдали, как Крисэйлис ест кентуккийскую траву. И комментировали это самым различным образом: Чаб Ладовски — с восторгом, Юнис — обреченно.

После путешествия по Тетону полтора миллиона долларов не стали выглядеть и на цент хуже. Жеребец выглядел даже лучше, чем на ранчо, потому что во время поездки в фургоне Сэм Китченс счистил с его шкуры всю пыль Вайоминга. И теперь под ярким солнцем гнедой лучился здоровьем и чистотой. Ладовски заверил меня, что ни у кого нет ни малейшего шанса опять украсть жеребца.

Армия фотографов и репортеров пришла и ушла. Им сказали, что Крисэйлиса нашли мирно бегавшим по земле друга Дэйва Теллера, в тридцати милях от того места, где он пропал. Все волнения остались позади.

С Юнис и Линни мы направились в дом Дэйва, Юнис налила мне в бокал виски и положила льда.

— Кто пропустил вас через мясорубку? — спросила она. — Вы выглядите как после десятой ночи медового месяца.

Сэм Хенгельмен приехал с Крисэйлисом в Мидуэй во второй половине дня во вторник. Мы с Уолтом прилетели в Нью-Йорк на день раньше, и я успел в Лексингтон как раз к концу последнего интервью, которое Юнис давала прессе. Несколько представителей этого братства с воинственным выражением на лице промчались мимо меня. Линни, не сдержавшись, захихикала им вслед.

Я сделал глоток крепкой смеси, приготовленной Юнис.

— Больше всего мне хотелось бы поспать, — признался я. — Не могли бы вы выделить мне кровать? Или рядом есть мотель...

— Оставайтесь здесь, — резко перебила меня Юнис. — Конечно, вы должны остаться здесь.

Я перевел взгляд с нее на Линни. Я не мог оставаться с ней в доме наедине, а вот с двумя дамами было абсолютно пристойно. Как глупо.

— Спасибо. И я должен позвонить Дэйву в Англию.

Теллер, все еще лежавший в больнице, недоверчиво проговорил:

— Я слышал новость по радио не больше чем полчаса назад. Крисэйлис только что вернулся домой.

— Да, он дома, — подтвердил я.

— Где он был?

— Долгая история, — вздохнул я. — И у проводов есть уши. Но ваши расходы уже закончились с его прибытием на ферму. Я потратил примерно шесть тысяч триста долларов. Вы удовлетворены результатами или хотите услышать ответ на некоторые вопросы?

— На какие вопросы? — растерянно спросил он.

— Почему украли Крисэйлиса и почему вы упали в реку. И еще одно: хотите вернуть себе Оликса?

— Боже мой... вы знаете, где он?

— Нет. Но, вероятно, смогу найти его. Хотя если мне удастся найти жеребца и мы сумеем так же уверенно опознать его, как Крисэйлиса, придется вернуть страховую премию, полученную за Оликса от «Жизненной поддержки». Это все равно что заново купить его. Сейчас он стал на три года старше, и вы потеряли три потомства жеребят. Теперь он может быть не таким хорошим приобретением для вас или для вашего синдиката. В таком случае вы можете предпочесть не искать его. Вам решать.

— Господи! — выдохнул он.

— Может быть, вы обдумаете и позвоните сюда? — предложил я. — Ваша жена и Линни наполнили меня едой и виски, и, похоже, я останусь сегодня ночевать в вашем доме. Но если вы захотите, чтобы я продолжал поиски, договоритесь с Киблом, потому что я должен сидеть за своим столом в следующий понедельник в десять ноль-ноль. А если я продолжу работу здесь, то могу не успеть вернуться.

— Конечно, — несколько ошеломленно проговорил он, и я передал трубку Юнис.

— Дорогой, как ты себя чувствуешь? — спросила она, а я сделал большой глоток виски со льдом, прислонил голову к спинке кресла и, закрыв глаза, слушал привычный разговор двух давно женатых людей. — Не спрашивай меня, Дэйв, как он это сделал. Не знаю. Я знаю лишь, что он позвонил мне вчера вечером из Нью-Йорка и спросил, нет ли у нас близкого друга, влиятельного и респектабельного, желательно с авторитетом среди коннозаводчиков и чье слово пресса воспринимала бы как Святое Писание. Ну, я порылась в памяти и решила, что Джефф Рутс подходит по всем статьям. И сегодня утром Крисэйлиса нашли на земле Джеффа Рутса... Да, лошадь в прекрасном состоянии, как новенькая... Ухаживали за ним как надо... Слушай, Дэйв, я считаю, хорошего понемножку, так? Я слышала, как Джин предлагал найти Оликса. По-моему, нет, и только нет. Нам Оликс совершенно ни к чему. И твой парень совсем не Геракл. Он вернулся в таком виде, что его ветром с ног свалит... Линни? Прекрасно. Завтра мы едем в Калифорнию. Хочу поискать шторы для нового дома, такие же, как в этом. А Линни проведет несколько дней на пляже и, может, поучится серфингу с ребятами де Веси. Послушай, а почему бы нам не взять с собой Джина, а? Конечно. Я закажу номер в Санта-Барбаре, в том же мотеле, да, да, в «Отпускнике». Думаю, у них найдется еще один номер...

Я с разочарованием слушал ее планы. Если мне и хотелось где-нибудь побездельничать, так это здесь, на ферме Мидуэй. Приятный бассейн, тихий зеленый сад, спать, пить виски и смотреть на Линни.

Юнис положила трубку, мы пообедали, а поздно вечером Дэйв позвонил снова.

— Джин? Теперь послушайте меня, дружище. Кроме любопытства, есть какие-нибудь причины искать ответы на ваши вопросы?

— Надо предотвратить повторение инцидентов, — напомнил я.

— Чтобы не было украденных жеребцов? Не было покушений на меня?

— Именно так.

Трубка молчала.

— Тогда я покупаю ответы, — после паузы сказал Теллер. — Если вы сможете получить их. Что касается Оликса... Если вы думаете, что есть шанс найти его живым и здоровым, то, я считаю, мой моральный долг дать вам зеленый свет. Конечно, синдикат тоже получит свою долю. Оликсу сейчас двенадцать. У него впереди только шесть-восемь лет высокой потенции. И после его исчезновения потомство этого жеребца побеждало во всех европейских скачках. С точки зрения бизнеса, мне не повезло, что потеряно три года. Но с точки зрения коннозаводства, было бы преступлением не попытаться вернуть его.

— Хорошо, — согласился я. — Подумаю, что можно сделать.

— Деньги, которые вы потратили на поиски Крисэйлиса, меньше, чем его гонорар за покрытие одной кобылы. Ради Оликса вы можете тратить сколько понадобится.

— Хорошо, — повторил я.

— Сим Кибл говорит, что вам полагается еще семь дней к трем неделям. На Рождество вы не воспользовались свободными днями, их приплюсуют к отпуску.

— Я и забыл.

— Если понадобится, я смогу договориться с ним о дополнительных днях.

— Если я за две недели не закончу дело, значит, я не преуспел и надо возвращаться домой.

— О-о-о. — В его голосе прозвучало разочарование. — Ладно, оставим пока все как есть. — Он прокашлялся. — Юнис считает, что вы не очень хорошо выглядите.

— Парень с плоскодонки, который ударил вас веслом, то же самое сделал со мной.

— Джин! — потрясенно воскликнул Дэйв.

— Не говорите боссу о моей неопытности. Хотя, если подумать, он и так знает.

Дэйв засмеялся.

— Если встретите опять этого парня, всыпьте ему за нас обоих.

— Постараюсь, — пообещал я. — Но меня учили люди, привыкшие пользоваться умом, а не мышцами. Мои учителя не предполагали, что контрразведчику придется драться не на жизнь, а на смерть. И к тому времени, когда я убедился, что они были не правы, мне было уже поздно учиться боксу или дзюдо, даже если бы меня и привлекала эта мысль. Но меня она не привлекала. Вместо этого я научился стрелять без промаха, и в последние три года «люгер» дважды благополучно выручил меня из весьма щекотливых положений. Но в кулачном бою с Маттом Клайвом, молодым быком, можно ставить пятьсот против одного, что я проиграю. И физически всыпать ему за нас обоих маловероятно.

— Держите со мной связь, дружище, — сказал Дэйв.

— Обязательно, — ответил я, не придавая значения своим словам.

Он повесил трубку.

— Я поняла, что нам не избавиться от этого проклятого Оликса. — Сидя напротив в кресле помидорного цвета, Юнис мрачно смотрела на меня.

— Только если найдем его.

— О, найдете, чтоб вы лопнули, — с такой горечью проговорила Юнис, что Линни удивленно взглянула на нее. Линни была слишком молода, чтобы понять: Юнис проклинала не конкретно меня, а жизнь вообще.

Вскоре они поднялись наверх, болтая о завтрашней поездке в Калифорнию, а я выключил свет и сидел в полутьме, попивая четвертый бокал пойла, приготовленного Юнис по собственному рецепту, и обдумывая вопросы, которые мне надо задать завтра. Если мне повезет, я могу найти Оликса по бумагам, но после трех лет отсутствия едва ли он пасется на свободе. Три недели — это предел, больше я не могу тратить на поиски. Все должно быть проведено более законно, более открыто. И больше я не буду подставлять голову Клайвам.

Немного спустя, допив последний бокал, я побрел наверх, в отведенную мне Юнис роскошную комнату с кондиционером. Неверной рукой я повернул выключатель и увидел на желтом фоне коричневую, золотистую и белую мебель.

И одно ярко-розовое пятно. Сама Юнис. В халате, отделанном чем-то пушистым, она лежала на моей кровати.

Я медленно прошел по толстому белому ковру и сел рядом с ней на белое с коричневым муслиновое покрывало.

— Чего вы хотите? — мягко спросил я.

— А как вы думаете?

Я покачал головой.

— Это значит «нет»? — Голос у нее был резкий.

— Боюсь, именно это и значит.

— Вы же сказали, что вы не голубой.

— Да. Не голубой. — Я улыбнулся. — Но у меня есть одно нерушимое правило.

— Какое же?

— Не спать с женами... или дочерьми мужчин, на которых я работаю.

Она резко села и приблизила лицо к моему. Зрачки, как обычно, сужены от выпитого виски.

— Включая Линни? — спросила она.

— Да, включая Линни.

— Вот как? Будь я проклята! Вы хотите сказать, что провели с ней ночь в Нью-Йорке и даже не попытались...

— Не вышло бы ничего хорошего, если бы я попытался. — Я еле сдерживал смех.

— Не верю. Она глаз с вас не сводит и, когда вы уехали, ни о ком другом и не говорила.

— Вы, должно быть, ошибаетесь. — Я искренне удивился.

— Я не вчера родилась, — мрачно буркнула она. У нее две ваши фотографии, с которыми она не расстается.

— Какие фотографии? — Я был ошеломлен.

— Которые сделал ее брат. В тот день на реке.

— Но она же не должна...

— Может быть, она и не должна, но ваши фотографии у нее, — сухо сказала Юнис и села рядом со мной на край кровати, небрежно спустив ноги на пол. «Для роли соблазнительницы она слишком закуталась», — мелькнула у меня мысль.

— Вы ведь ждали, что я откажусь, — улыбнулся я.

— Я думала, что это возможно. — Она скорчила гримасу. — Но попытаться стоило.

— Юнис, вы рехнулись, — усмехнулся я.

— Мне скучно, — буркнула она, и в ее голосе прозвучала искренность.

— Я у вас котируюсь наравне с бриджем и гольфом.

Она все еще разыгрывала придуманную роль.

— По крайней мере, вы, черт возьми, похожи на живого человека, чего не скажешь о большинстве мужчин! — Ее рот скривился в усмешке.

— Что вам больше всего нравится в переезде в Калифорнию? — спросил я.

— Черт возьми, у вас мысли скачут, как чертов кузнечик! — Она удивленно взглянула на меня. — Какое отношение имеет наш переезд к сексу?

— Вы скажите мне, а я скажу вам.

— Ради бога... — Но ей пришлось сосредоточиться и подумать, и в конце концов она ответила так, как я и ожидал: — Мне нравится обставлять комнаты... Наверно.

— А здесь вы все сделали сами? — Я неопределенно помахал рукой.

— Ага, сама. Ну и что?

— Почему бы вам не заняться этим для других людей, не начать свой бизнес — дизайн дома?

Предложение показалось ей курьезным. Она засмеялась... и ухватилась за него. И я понял, что Юнис уже думала об этом раньше, потому что мои слова не удивили ее.

— Черт возьми, я совсем не гений.

— У вас есть чувство цвета. Больше того, вы создаете настроение. Это самый уютный дом, в каком я когда-нибудь бывал.

— Уютный? — удивленно повторила она.

— Да. Вы можете наполнить жизнь других людей, хотя сами чувствуете в себе пустоту.

На ее серо-зеленые глаза набежали слезы, она опустила веки. Голос ее оставался жестким:

— Откуда вы знаете?

— Знаю.

— И я надеюсь, как вы считаете, — после паузы продолжала она, — что если заниматься сексом, то это будет что-то наполняющее жизнь, подходящая сублимация для женщины средних лет, чья привлекательность тает быстрее, чем ее аппетиты... — В ее голосе звучала горечь, а в словах — давнее знакомство с жаргоном и точкой зрения психоаналитиков.

— Нет, — спокойно возразил я. — Напротив.

— А? — Она открыла глаза. Они были мокрыми и сияющими.

— Играть легче, чем работать.

— Объясните. Черт возьми, вы говорите загадками.

— Секс... такого рода случайный секс, — я похлопал рукой по постели, на которой она сидела, — может быть способом бегства от настоящих усилий. Любовник может быть сублимацией более глубокой потребности. Люди, которые не способны выдержать требования одного, могут отвлечь себя, проводя время с другим.

— Ради бога... Не понимаю ни одного слова. Проклятие! — Она закрыла глаза и легла поперек кровати.

— Тысячи людей никогда не делают ни одного решительного шага, потому что боятся провалиться.

Она сглотнула и, помолчав, спросила:

— Черт возьми, а если провалишься? Что тогда?

Я не ответил, и секунду спустя она настойчиво повторила:

— Скажите мне, что вы делаете, если проваливаетесь?

— Мне пока не приходилось зализывать раны.

— О-о. — Она тихо засмеялась. — Слепой ведет слепого, как и вся проклятая человеческая раса.

— Что ж... — Я встал. — Мы все бредем, спотыкаясь в темноте, — это факт.

— Не знаю, поверите ли вы мне, но я была чертовски верна Дэйву до этого...

— Уверен в этом.

Она встала и стояла, слегка пошатываясь.

— Мне кажется, я ужасно скованна.

— Это лучше, чем быть развязной, — улыбнулся я.

— Ради бога, не загадывайте мне шарады в час ночи. Думаю, если вы собираетесь искать этого проклятого Оликса, то нет надежды, что вы поедете с нами в Калифорнию.

— Мне хотелось бы, чтобы была.

— Проклятый лжец, — пробормотала она. — Спокойной ночи.

Юнис направилась к двери и ни разу не оглянулась.

* * *

Утром я отвез их в аэропорт. Юнис оставила мне свою машину и дом на такой срок, какой понадобится. За завтраком она саркастически намекнула на свой ночной визит:

— Лучше недобрать секса, чем потом пожалеть.

— Что? — спросила Линни.

— Юнис предлагает способ обуздать демографический взрыв, — пояснил я.

Линни хихикнула. Юнис оскалилась и попросила передать сливки.

Проводив их, я уткнулся в карту местных дорог и, вспоминая неточные ориентиры Юнис, все же добрался до племенной фермы Перри, к дому Джефферсона Л. Рутса, помимо прочих титулов, председателя Ассоциации коннозаводчиков. Слуга в белом костюме без единого пятнышка провел меня через дом во внутренний дворик — патио. Дом представлял собой набор холодных бетонных коробок с грубо оштукатуренными белыми стенами и голыми деревянными полами. Патио было затенено вьющимся по решетчатой крыше виноградом. Посреди дворика стояли низкий столик из стекла и металла и легкие удобные кресла. Из одного из них с приветливо протянутой рукой поднялся Джефф Рутс, толстый человек с брюшком, которое противоречило здоровой жизни на ферме. Вероятно, его тревожил собственный вес. Вопреки распространенному мнению о жесткости американцев, у Рутса манеры были мягкими, но в них таилась сила, видимая, но не натужная, как при работе мотора «Роллс-Ройса». Он носил легкий тропический городской костюм, и, пока я сидел у него, деловитая девушка-секретарь подошла и напомнила, что человек в Майами, с которым он должен говорить, никогда никого не ждет.

— Выпьете? — предложил он. — Очень жарко. Что вы хотите?

— Лимонный сок, — попросил я. — Или лимон.

Я получил сок лимона, у меня на глазах выжатого на накрошенный лед. Хозяин выпил тоник и сморщился.

— Только почую запах жареного картофеля и тут же становлюсь на размер больше, — пожаловался он.

— Почему вас это беспокоит?

— Вы не слышали о гипертонии?

— Худые тоже страдают от нее.

— Расскажите это худым... или лучше моей жене: она морит меня голодом. — Он покрутил свой бокал, льдинки и лимон стукались о стенки. — Итак, мистер Хоукинс, чем я могу помочь вам сегодня?

Он подвинул ко мне развернутую газету и с одобрительной улыбкой показал на заметку. Заголовок извещал:

КРИСЭЙЛИС ПОПАЛСЯ

Затем более мелким шрифтом было напечатано:

Жеребец, оцениваемый в полтора миллиона долларов, потерял свободу, был помещен в загон на ферме Перри и потом возвращен домой в Мидуэй. Представляете, как рады кобылы? А может, нет? Наши поздравления членам синдиката, которые снова свободно дышат.

Под заметкой имелась фотография Крисэйлиса в паддоке, упоминание о сломанной ноге Дэйва, а также несколько упреков в адрес полиции и местных жителей, которые в десяти шагах не замечали бегающие на свободе полтора миллиона долларов.

— Где вы украли его? — спросил Рутс. — Сэм Хенгельмен ничего не говорит, что на него не похоже.

— Сэм выступал как ассистент фокусника. Мы оставили одну лошадь и взяли другую... По-моему, он не хочет говорить об этом, опасаясь навлечь на себя неприятности.

— И естественно, вы заплатили ему.

— Ну да, мы заплатили, — согласился я.

— Но, как я понял из вашего звонка, вы хотели меня видеть не из-за Крисэйлиса?

— Нет. Сейчас речь пойдет об Оликсе.

— Оликсе?

— Да, о другом жеребце, который...

— Знаю, знаю, — перебил он меня. — Они перевернули все Штаты, разыскивая его, и нашли столько же следов, сколько и следов Крисэйлиса.

— Может быть, вы случайно помните, что десять лет назад пропала еще одна лошадь по кличке Шоумен?

— Шоумен? Его потерял конюх, который, как предполагалось, его выгуливал или что-то в этом роде. И потом лошадь погибла в Аппалачах.

— Насколько достоверным было опознание?

Рутс осторожно поставил на стол бокал с тоником.

— Вы предполагаете, что он жив?

— Я только спрашиваю, — мягко ответил я. — Из того, что мне рассказывали, я знаю, что мертвую лошадь нашли два года спустя после исчезновения Шоумена. Хотя труп сильно разложился, было установлено, что лошадь погибла всего месяца три назад. Можно предположить, что это был не Шоумен, а другая лошадь его масти и экстерьера.

— И если это был не он?..

— Тогда есть вероятность вернуть его вместе с Оликсом.

— Вы... — он прокашлялся, — вы догадываетесь, где они... могут быть? И оттуда их можно... забрать?

— Боюсь, что нет. Пока еще нет.

— Они не там... где вы... нашли Крисэйлиса?

— Нет. Это была только пересадочная станция, если можно так сказать. Крисэйлиса собирались перевезти куда-то еще.

— И в этом «куда-то еще» можно найти...

— Вполне вероятно. По-моему.

— Жеребцов могли отправить за границу. В Мексику или Южную Америку.

— Возможно, но я склонен думать, что они остаются в Штатах.

Дядя Бак, кто бы он ни был, жил в Штатах. Йоле не понадобилось заказывать международный звонок, чтобы поговорить с ним по телефону.

— Вся история выглядит очень необычной, — заговорил Рутс. — Какой-то подонок шатается вокруг и ворует жеребцов, стоимость которых тут же падает до нуля, потому что укравший не может признаться, о какой лошади идет речь. Вы полагаете, что какой-то фанатик ставит эксперименты? Пытается получить суперлошадь? Или это какой-то преступный синдикат, который покрывает своих кобыл крадеными жеребцами чистейшей крови? Но это бессмысленно. Они никогда не смогут продать жеребят на племенные заводы, их никто не признает чистокровными. Они не получат и гроша за породистость своих линий...

— Думаю, дело гораздо проще, чем вы предполагаете, — улыбнулся я. — Ближе к земле.

— Так в чем же дело?

Я рассказал ему.

Он долго обдумывал мое предположение, а я пил лимонный сок.

— В любом случае, надо попробовать размотать этот клубок и посмотреть, куда он приведет, — сказал я.

— Какая-то фантастика! — наконец пришел в себя от услышанного Рутс. — Я надеюсь на бога и хочу, чтобы вы оказались не правы.

— Да, понимаю, — засмеялся я.

— Вам понадобятся месяцы, чтобы раскопать всю эту грязь самому... И не думаю, что вы хорошо знаете обстановку среди коннозаводчиков... Так почему бы мне не помочь вам?

— Я был бы очень благодарен.

Рядом с его креслом стоял телефон, он поднял трубку и набрал номер. Я слушал, как он договаривается с издателем ведущей газеты, пишущей о конном спорте и коневодстве, чтобы меня допустили к их архиву и дали в помощь двух квалифицированных сотрудников.

— Все устроено, — сказал он, вставая. — Это на Норд-Бродвее в Лексингтоне. Надеюсь, вы дадите мне знать, как пойдут дела?

— Обязательно.

— Дэйв и Юнис... прекрасные ребята.

— Великолепные.

— Передайте Юнис мои лучшие пожелания.

— Она улетела в Калифорнию.

— На новую ферму?

Я кивнул.

— Безумная идея Дэйва переехать на Западное побережье. Центр разведения чистокровных лошадей здесь, в Лексингтоне, и здесь он должен оставаться.

Я промычал нечто соответствующее обстоятельствам, не критическое и не одобрительное, и Джефф Рутс протянул мне толстую руку.

— У меня в Майами собрание акционеров, — извиняющимся тоном проговорил он.

Мы прошли через дом, туда, где секретарь ждала его в «Кадиллаке», стоящем рядом с «Торнадо Олдс-мобилом» Юнис.

* * *

В редакции газеты я обнаружил, что все, о чем просил Джефф Рутс, выполнено очень добросовестно и в двойном размере. Моими временными помощниками были пожилой мужчина, который почти весь рабочий день проводил за составлением ежегодных регистров достижений жеребцов, и незамужняя леди лет пятидесяти с феноменальной памятью, чье лошадиное лицо и хриплый голос моментально забывались, стоило ей ласково улыбнуться.

Когда я объяснил, что хотел бы найти, они оба потрясенно уставились на меня, не находя слов.

— Это невозможно? — спросил я.

Мистер Харрис и мисс Бритт пришли в себя и сказали, что, по их мнению, это возможно.

— И пока мы будем заниматься этим, попытаемся еще составить список лиц, чье уменьшительное имя может быть Бак. Или Бат. Но думаю, все-таки Бак, — предложил я.

Мисс Бритт тут же выдала шесть имен, одних Бакли, живших в окрестностях Лексингтона.

— Наверно, это не совсем удачная идея, — вздохнул я.

— Но совсем не вредная, — хриплым голосом возразила мисс Бритт. — Мы сделаем все нужные списки одновременно.

Они ушли в помещение архива и там погрузились в папки и книги, а меня оставили в приемной, посоветовав курить и ждать, что я весь день и делал.

В пять вечера они появились с результатами.

— Это максимум того, что мы могли сделать, — с сомнением проговорила мисс Бритт. — Понимаете, в Штатах на племенных заводах и фермах более трех тысяч жеребцов. Вы просили выбрать тех, чьи гонорары за покрытие на протяжении последних восьми-девяти лет постоянно росли. Таких двести девять.

Она положила передо мной список, напечатанный на машинке через один интервал.

— Затем вы просили клички жеребцов, которые, попав на племзавод, оказались как производители гораздо удачливее, чем ожидали по их родословной. Таких двести восемьдесят два.

Она протянула второй лист.

— Вы также хотели знать, кто из двухлеток на скачках проявил себя лучше, чем от них можно было ожидать, судя по их породистости. Таких двадцать девять. — Она добавила к прежним двум третий лист. — И наконец, люди, которых можно называть Бак. Их тридцать два — от Бара К. Ранча до Барри Кайла.

— Вы провели потрясающую работу! — искренне восхитился я. — Наверно, не стоит надеяться, что хотя бы одна из ферм повторяется во всех четырех списках?

— Большинство жеребцов из первого списка входят и во второй. Это понятно. Но что касается двухлеток, исключительно хорошо проявивших себя на скачках, то их производителей нет в первых двух списках. И ни один из удачливых двухлетних жеребят не был выращен на племзаводах, принадлежащих кому-то из Баков.

Они оба казались огорченными такими невдохновляющими результатами.

— Ничего, — сказал я. — Завтра мы попытаемся зайти с другого конца.

Мисс Бритт фыркнула, что я воспринял как согласие.

— Рим не сразу строился, — проговорила она.

Мистер Харрис выразил некоторое сомнение, что этот Рим вообще может быть построен из имеющихся у них материалов, но, не жалуясь, утром следующего дня ровно в девять сидел за своим столом. Оба вновь погрузились в сопоставление и перетасовку списков.

К полудню первые два списка были сокращены до двадцати жеребцов. Мы втроем подкрепились сандвичами. И поиски начались снова. В десять минут четвертого мисс Бритт тяжело задышала и широко раскрыла глаза. Она быстро нацарапала что-то на чистом листе бумаги и, склонив набок голову, рассматривала написанное.

— Ну... — Она смотрела на меня, не находя слов. — Ну...

— Вы их нашли, — сказал я.

Она кивнула, сама не веря полученному результату.

— Я сопоставила все скачки, в которых они участвовали, годы, когда были куплены, масть и приблизительный возраст, как вы и просили... Таким путем мы получили двенадцать возможных кандидатов из первых двух списков. И один из производителей удачливых жеребят, которым сейчас не больше двух лет, отвечающий всем вашим требованиям, находится на той же племенной ферме, что и первый кандидат из двенадцати. Вы успеваете за мной?

— Наступаю на пятки, — улыбнулся я.

Мистер Харрис и я стояли у нее за спиной и читали написанное мисс Бритт на листе бумаги.

Мувимейкер, возраст — четырнадцать лет, в настоящее время гонорар за покрытие — десять тысяч долларов.

Сентигрейд, возраст — двенадцать лет, в этом году гонорар за покрытие — пятнадцать тысяч долларов.

Оба находятся на ферме Орфей, Лос-Кайлос.

Собственность Кэлхема Джеймса Оффена.

Мувимейкер и Сентигрейд — Шоумен и Оликс. Ясно, как небо в морозный день.

Обычно жеребцы покрывают тридцать-сорок кобыл за сезон. Сорок кобыл, по десять тысяч долларов с каждой, ежегодно дают четыреста тысяч долларов независимо от того, получился один жеребенок или два и остались ли они в живых. На открытом аукционе десять лет назад Мувимейкер стоил сто пятьдесят тысяч долларов, как показали поиски мисс Бритт. Подменив его Шоуменом, Оффен с тех пор получил примерно два с половиной миллиона в качестве гонорара коннозаводчику.

Сентигрейд был куплен на торгах в Кинленде за сто тысяч долларов. При гонораре пятнадцать тысяч Оликс, живущий теперь под именем Сентигрейда, перекроет эту сумму за один год. И очень похоже, что его гонорар будет расти из года в год.

— Кэлхем Джеймс Оффен. У него такая хорошая репутация, — задумчиво проговорила мисс Бритт. — Просто не могу поверить. Он считается заводчиком высшего ранга.

— Есть, правда, одно «но», — вмешался мистер Харрис. — Нет никакой связи с именем Бак.

Мисс Бритт посмотрела на меня, и ее улыбка засияла нежно и победно.

— Но связь есть, не видите? Мистер Харрис, вы не музыкант, но разве вы никогда не слышали оперу «Орфей в аду» Оффенбаха?

## Глава 12

Уолт четыре раза повторил «ради бога» и признал, что «Жизненная поддержка» охотно отправит его с одного побережья на другое, если на конце радуги будет горшок золота в виде Оликса.

— Лос-Кайлос недалеко от Лос-Анджелеса, — пояснил я, — к северо-западу. А я хотел бы остановиться еще севернее, на берегу океана.

— Ради бога.

— Тогда приезжайте в Санта-Барбару, мотель «Отпускник». Жду вас там завтра.

Он повторил адрес и спросил:

— Кто платит?

— Пусть «Жизненная поддержка» и Дэйв Теллер решают это между собой. Расходы на мотель я вставлю в счет Теллеру. А вы сможете получить деньги на дорогу в вашем офисе?

— Наверно, смогу. — До меня по проводам долетел его вздох. — Жене и детям это очень не понравится. Мы договорились в воскресенье поехать на пикник.

— Отложите на неделю, — посоветовал я.

— Мы уже дважды откладывали его из-за вас.

— Простите великодушно.

— Завтра, часов в шесть местного времени, пойдет?

— Очень хорошо.

Он коротко попрощался и с треском хлопнул трубкой. С аппаратом Теллера я обошелся нежнее и мягко положил трубку на рычажок. Потом оглядел зелено-оранжевую комнату.

Чем бы заняться?

В точных пропорциях смешал виски со льдом. Выпил. Хотел поплавать на закате в бассейне, но оказалось лень раздеваться. Вернулся в дом, съел обед, приготовленный и поданный Эвой, которая долго болтала, воспользовавшись возможностью поговорить на родном языке, и я пожалел, что, приехав в первый раз, заговорил на нем. В отчаянии я мечтал, чтобы она поскорее замолчала и ушла, но, когда она наконец это сделала, лучше не стало.

Попытался читать и, пробежав страниц шесть, не запомнил ни единого слова. Не находя себе места, снова вышел в бархатную глубину сада, сел на кресло возле бассейна и стал смотреть в темноту. Глупо, мелькнула мрачная мысль, что я никак не могу выздороветь после потери Кэролайн, что не ценю свободу, которой завидуют другие мужчины, что не радуюсь всему, что имею. Депрессия так жестоко придавила меня, что не спасают ни достижения, ни удачи. Она так глубоко сидит во мне, что даже успех мирового класса не поможет избавиться от нее.

Наверно, депрессия — это болезнь, такая же физиологическая, как и желтуха. Придет день, и детям будут делать от нее обязательную прививку, как от дифтерита. И вообще, мне надо считать себя счастливчиком, ведь у меня болезнь не протекает остро, когда из каждого угла вылезают серо-черные спруты и тянут щупальца, и тошнота подступает к каждой клетке мозга, и жизнь становится такой невыносимой, что самоубийство предстает единственно возможным и логичным выходом.

Я не дойду до такого, если смогу... Не дойду.

Мотель «Отпускник» стоял на самом берегу океана, и плеск серо-голубых волн сливался с бормотанием транзисторов, гудением кондиционеров, светской болтовней, криками детей и ревом машин. Номеров с видом на океан не осталось. Уолту и мне отвели рядом две комнаты, выходившие на стоянку машин.

Приехав, я не застал Юнис и Линни — они отправились на прогулку. Когда приехал Уолт — как и договаривались, в шесть, — они еще не вернулись. Но они уже сидели в баре, когда мы с Уолтом спустились, чтобы выпить перед обедом. Я оставил для Юнис записку у клерка, выдававшего ключи, но не сказал Уолту, что она тоже живет в этом мотеле. Увидев Юнис, сидевшую рядом с Линни, Уолт остановился и замер на месте, потом посмотрел на меня, и я прочел в его взгляде смешанное чувство неприязни и возмущения. Если бы я сказал Уолту, что она будет с нами, он бы не приехал. И он понимал, что я знаю об этом, поэтому имел полное право сердиться на меня.

Но Юнис была женой очень хорошего клиента его фирмы. Уолт проглотил недовольство, как горькую пилюлю, и молча запил его двойной порцией виски. Юнис и Линни наслаждались покрытым изморозью дайкири, фирменным коктейлем Западного побережья. Обе выглядели великолепно — золотисто-коричневая кожа и томные от солнца движения. Юнис надела флюоресцирующее зеленое платье; золотые украшения сверкали у нее в ушах, на запястьях и на лодыжках. Линни выбрала розово-оранжевую тунику, и ремешки на ее босоножках казались сделанными из полированных полудрагоценных камней. Даже Уолт через несколько минут не мог оторвать от них глаз.

Мы пообедали на открытой террасе с решетчатой крышей, увитой виноградом и сотнями маленьких многоцветных лампочек. Ступени террасы вели прямо на песочный пляж. Речь Юнис стала нежной, как морской ветерок, и вечер, если рассматривать его как светское мероприятие, прошел относительно успешно.

За кофе с самым небрежным видом, на какой был способен, я спросил у Юнис:

— Вы не слышали случайно о заводчике чистокровных скакунов по имени Кэлхем Джеймс Оффен?

— Конечно, слышала. Все о нем слышали.

— Я не слышал, — монотонно проговорил Уолт. Нельзя же ожидать от человека полной капитуляции. Он и так победил себя.

— Я имел в виду — все в мире коневодства, — объяснила Юнис, отнюдь не проявляя ангельского терпения. — У него есть поразительно удачливый жеребец, Мувимейкер, и Дэйв говорит, что надо бы подумать и послать кобыл к другому его жеребцу, Сентигрейду... Первое потомство жеребят от Сентигрейда выиграло в этом сезоне все соревнования двухлеток. Но независимо от этого, — она заулыбалась, — по-моему, скоро мы будем очень часто видеть его.

— Почему?

— Наш новый дом рядом с его фермой.

Уолт открыл рот, а я перестал помешивать кофе.

— Что вы сказали? — спросил я, чувствуя, что по спине побежали мурашки.

— Наш новый дом, куда мы переезжаем, через дорогу от дома Оффена. Его паддок виден из окон нашей спальни.

Я зачарованно глядел на Юнис, пока она беспечно объясняла мне причину покушения на своего мужа. Теллер сам говорил мне, что душеприказчики покойного Дэвиса Л. Дэвиса совсем недавно приняли его предложение купить ферму, за неделю до нашего памятного путешествия по реке. Так вот в чем заключалась «проклятая глупость», которая разрушила все планы Йолы и Матта Клайвов! Они узнали, что из всех людей на земле именно Дэйв Теллер станет новым соседом Оффена. Они открыли это после того, как украли лошадь, иначе не стали бы проводить в жизнь свой план.

— Почему вы смеетесь? — насупилась Юнис. — Что я сказала смешного?

— Это не смешно. — Я постарался придать своему лицу строгое выражение. — Совсем не смешно. Вы знакомы с Кэлхемом Джеймсом?

— Нет еще. Это имеет значение? — Она непонимающе глядела на меня.

— Может быть, разумнее было бы не спешить заводить с ним дружбу?

— Почему?

— Цветок может оказаться колючим.

Я представил Дэйва Теллера, изо дня в день наблюдающего из окна своей спальни за паддоком соседа, где разгуливают Оликс и Шоумен. Конечно, он мог и не узнать их. А если бы узнал? Кэлхем Джеймс просто не мог позволить себе такой риск. Йола и Матт сразу вылетели в Англию, чтобы убрать Дэйва вдалеке от места, где может разразиться скандал.

Пока Оликс находится на ферме Орфей, а Дэйв строит планы переезда, взрывоопасная ситуация сохраняется. Хотя Матт Клайв, кажется, временно отложил расправу. Я с тревогой надеялся, что телохранители из агентства Рэднора — Холли не позволят своему подопечному и шагу ступить одному. Звонок Киблу необходим... даже при астрономической цене минуты разговора между Калифорнией и Лондоном.

— Хочу погулять по берегу, — сказала Линни, снимая сверкающие босоножки. — Кто пойдет?

Я побил Уолта в быстроте реакции, получил в награду укоризненный взгляд и оставил его наедине с Юнис. Линни заметила его взгляд и, когда мы молча брели по сыпучему песку, улыбнулась.

— Его подавляют ее бесконечные проклятия, — объяснил я, — вот и все.

— Здесь она прибегает к ним не так часто, — заметила Линни. — И пьет гораздо меньше, один-два бокала перед ленчем и до самого вечера ни капли. Почему, как вы думаете?

— Она убежала из клетки в Лексингтоне.

— Такой волшебный дом... клетка?

— Думаю, да.

— Новый дом совсем не такой красивый, — возразила Линни.

— Станет красивым, когда Юнис закончит его обустройство. И стены опять сомкнутся.

— Вы хотите сказать, она опять почувствует себя в клетке? — с сомнением спросила Линни.

— В новой клетке, — подтвердил я.

— Жизнь не может быть перебеганием из одной клетки в другую! — страстно воскликнула Линни, возмущенная такой мрачной перспективой.

— Каждый живет в клетке, — сказал я. — Весь фокус в том, чтобы не хотеть выбраться на свободу.

— Прекратите, — огорченно попросила она. — Не хочу этого слышать.

— Люди любили держать коноплянок, — продолжал я. — Но теперь их не держат. Вместо них волнистые попугайчики. Так что с вами будет все в порядке, маленькая конопляночка.

— Никогда не понимаю, шутите вы или говорите серьезно.

— Всегда говорю серьезно.

— Но половина того, что вы говорите, это... нелепо до безумия.

— Жизнь серьезна, жизнь нелепа. Все безумное серьезно, все серьезное нелепо... Давайте побежим до той раздевалки, я обгоню вас.

Она бежала босиком и опередила меня, прислонилась к неотесанным доскам стены и хохотала до слез, пока я вытряхивал из ботинок песок. Мы прошли еще немного, потом сели на горячий песок и смотрели в темноту на спокойный океан. Между нами и Японией никакой земли, полмира воды.

— Вы приехали сюда, чтобы найти Оликса или... быть с нами? — спросила она.

— И то и другое.

— Вы привезли с собой Уолта, — покачала она головой, — значит, ради Оликса.

— Уолт предпочел бы остановиться где-нибудь в другом месте, — улыбнулся я. — Калифорния — ради Оликса, Санта-Барбара — ради вас. Вы довольны?

Линни пробормотала что-то. Мы сидели молча, и она босыми ногами собирала песок в холмики.

— Думаете, что найдете его? — наконец спросила Линни.

— Оликса? Наверно, найдем.

— Когда примерно?

— Не знаю. Может, завтра...

— И тогда... вы уедете домой?

— Думаю, да.

— Опять в офис... — Она взмахнула рукой, будто обнимая широкое небо.

«Опять в офис, — холодно подумал я, — опять копаться в частной жизни людей, опять ставить западни, опять вечный дождь, пустота квартиры в Путни. Короче, опять к моей нормальной жизни». Фокус в том, чтобы не хотеть выбраться на свободу.

— Что вы собираетесь делать теперь, закончив школу? — спросил я.

— После этого путешествия все прежнее кажется ужасно скучным. — Она тяжело вздохнула.

— Дэйву скоро позволят ходить...

— Знаю, — перебила она. — Не думайте, что я не знаю. Я предполагала в сентябре поступить на курсы секретарей... Но теперь не хочу. Почему нельзя все время просто жить на пляже?.. — Она обняла руками согнутые колени.

— Не хватит пляжей.

Линни хихикнула.

— Вы, наверно, последний живой романтик. На государственной службе. Так мне кажется. Вроде папы.

Мы вернулись назад по кромке моря и, когда подошли к мотелю, остановились. Она положила руку на мою и молча ждала. Я поцеловал ее в лоб, потом в нос и наконец в губы. Очень нежный и совершенно спокойный поцелуй.

— Нехорошо, — сказал я, убирая руки с ее плеч. — Совсем нехорошо.

— Меня и раньше целовали, — сказала она. — Правда, целовали.

— Я не это имел в виду. — Мне едва удалось сдержать смех. — Вы заслуживаете диплома в этой области. Нет, маленькая Линни, мы с вами очень далеко от дома, и я никогда по пятницам не целую брюнеток больше одного раза.

Я повернулся и пошел к мотелю, кивком предложив ей последовать моему примеру. Лучшее в мире решение — потерпеть в чем-либо крах на глазах у Линни и немедленно улететь домой. Но эта мысль у самой Линни явно не вызывала восторга, и тут я ничего не мог поделать. Мы еще немножко погуляли по берегу, и я пошутил — о чем Уолт может беседовать с Юнис? Мы вернулись в мотель, как и полагается рассудительным людям, но тотчас поняли, что старались напрасно. Уолт и Юнис сидели за столом друг против друга, и молчание в тысячу миль разделяло их. Юнис окинула нас долгим холодным взглядом, а вид Уолта не оставлял никаких иллюзий. Линни к тому же вдруг покраснела, чем подтвердила их очевидные подозрения. Безвредная маленькая прогулка, с точки зрения всех четверых, вовсе не была плодотворной идеей.

* * *

На следующее утро Уолт и я отправились на ферму Орфей. Он договорился об осмотре хозяйства с профессиональной точки зрения: поскольку ферма застрахована в «Жизненной поддержке», ему, мол, надо проверить соблюдение новых правил противопожарной безопасности, а для этого, как он объяснил Оффену по телефону, мы должны увидеть все.

И мы увидели. Каждого жеребца в каждом боксе, каждый клочок сена и каждый тюк соломы, каждый дюйм конюшни и сараев. Мы увидели Мувимейкера. Мы увидели Сентигрейда. Мы исписали целый блокнот.

Кэлхем Джеймс Оффен сам сопровождал нас по первоклассной конюшне, где находились четыре его лучших жеребца. Чувство самодовольства окутывало его, будто непроницаемая мантия. Я отметил это с тревожным подозрением.

Дядя Бак не только был человеком лет пятидесяти с седыми волосами, но вдобавок треть его просторного гаража занимал серый фургон для перевозки мебели. Я заметил, что и Уолт окинул машину косым взглядом. Несомненно, сам дядя Бак и пригнал фургон «Снэйл экспресс» в Рок-Спрингс к «мальчику» Хагстрома, и очень похоже, что дядя Бак ехал рядом с фургоном Сэма Хенгельмена по шоссе до развилки. Хотя это и невозможно доказать по прошествии стольких дней.

Волосы у него стали белыми не от времени. Время наложило всего несколько морщинок на его гладкое загорелое лицо, на котором белые кустистые брови, почти соединяясь на переносице, торчали, словно сугробы. Ресницы у него тоже были белыми. Но пигментация альбиноса не распространилась на глаза: они были не красными, а почти прозрачными, бледно-голубыми. Он высоко держал голову на толстой мускулистой шее, и торс его под легкой белой рубашкой казался крепким. Его внешний вид был иллюстрацией успеха. А успех вселял в него заносчивость, хотя более благоразумной в его положении была бы скромность.

Ферма представляла собой образец хозяйства, где денег не жалеют. Математически точные прямые брусья, покрашенные в белый цвет, огораживали паддоки, вокруг дома в испанском стиле зеленели поливные лужайки, стояли ряды пальм, и на декоративно разбросанных клумбах росли высокие красные цветы с остроконечными пурпурными листьями. В дом мы не входили. Как представитель страховой компании, Уолт осматривал противопожарные устройства только в конюшнях.

После того как мы осмотрели жеребцов, Оффен передал нас конюху, удивительно молодому человеку с протяжным произношением жителя Западного побережья и замедленными движениями. Каждое второе слово у него было «ага», и передвигался он со скоростью тридцати двух кадров в секунду. Звали конюха Киддо.

— Давно вы здесь? — спросил я, когда он показывал нам безукоризненные помещения для жеребят.

— Месяцев пять-шесть. — Он не выказал недовольства по поводу не относящегося к делу вопроса. Добродушный малый, неподозрительный и ни капельки не нервничающий.

— Вы, должно быть, прекрасный конюх, если получили работу таким молодым, — похвалил я его.

— Я чувствую лошадей, понимаете? — ответил он. — Кобылы всегда приносят жеребят ночью. Это идет с тех пор, когда они на воле рожали всегда в темноте, понимаете?

— Почему в темноте? — спросил Уолт.

Киддо опять помолчал, но не потому, что раздумывал, говорить или нет, а просто ждал, пока инстинктивное знание созреет в слова.

— Если бы кобылы рожали днем, то любая голодная гиена могла бы убить жеребенка в первые полчаса после рождения. Понимаете, жеребята родились — и уже готовы бежать, но надо дать им полчаса, чтобы обсохнуть.

— Но ведь здесь им никуда не надо бежать, — возразил Уолт.

— Ага, но природа этого не знает, — рассудительно заметил Киддо. — И еще одно, кобылы рожают очень быстро. Им на это надо совсем мало времени. И я всегда знаю, когда кобыла готова. Иду в конюшню и смотрю, все ли она сделала правильно.

— Откуда вы знаете? — восхищенно спросил я.

Он сказал:

— Не знаю откуда. Я это чувствую. Я просто просыпаюсь среди ночи и думаю, что Роуз почти готова, и я иду к ней. Может, с ней все в порядке, и она не нуждается в моей помощи, а иногда пуповина обмоталась вокруг шеи жеребенка и душит его. Я всю жизнь рядом с лошадьми.

— А где вы работали раньше, до того, как приехали сюда?

— Где?.. Да везде. В Лексингтоне не так давно, но там сказали, что я не прихожу вовремя на работу. — Он неожиданно усмехнулся, и лукавая широкая улыбка осветила его невыразительное, терпеливое лицо. — Потом... ага... я с одним парнем поехал в Мэриленд... У него там развалившаяся конюшня, и жимолость так разрослась, что повалила все заборы и влезла в окна. Но кобылы у него очень хорошие. Одна из них победила там на скачках в прошлом году. Хотя я не хожу на скачки.

— А где вы были после Мэриленда? — спросил я.

— Ага... Здесь. Я увидел объявление в «Чистокровной лошади» и написал. Вообще-то почти в шутку. Я ничего не слышал об этой ферме и не знал, что это большое хозяйство и все такое. Но мистер Оффен вроде бы не хотел слишком делового человека, ему нужен был парень с чувством к лошадям... и он оставил меня. Хотя он говорит, что до меня было двое, но он их обоих отправил восвояси через месяц.

Киддо, похоже, не беспокоило, что его мистер Оффен тоже может отправить восвояси. Он относился к тем людям, которые считают, что бог обо всем позаботится, которых не грызет тревога о будущем и которые никогда не запасают орехи впрок. Его «чувство к лошадям» совершенно бесценно, вероятно, он никогда не разбогатеет на нем, хотя и мог бы, но и без работы сидеть ему не придется.

Киддо наблюдал, как мы уезжаем, с таким же спокойным дружелюбием, как и показывал свое хозяйство. Уолт и я на обратном пути в Санта-Барбару пришли к общему мнению, что вряд ли он участвовал в краже. Из лояльности он мог выполнить то, что требовал Оффен, но в настоящее время Киддо понятия не имеет о том, что происходит.

— Хотя, — задумчиво проговорил Уолт, — он хороший актер.

— Он не играл, — покачал головой я. — Никаких признаков игры.

Уолт с любопытством посмотрел на меня, потом перевел взгляд на дорогу.

— Вы всегда можете определить, играет человек или нет?

— Это один из вопросов, на которые невозможно ответить, — улыбнулся я. — Я чувствую игру, как Киддо — лошадей. А если это чувство меня подводит, откуда я могу это знать?

— Но вы довольно скоро должны узнавать, обмануло оно вас или нет: если секреты начинают уплывать в чужие края, — пояснил Уолт свою мысль. — Вам случалось считать человека чистым, а он оказывался шпионом?

— Да.

— Часто?

— Один раз.

— Наверно, в первый год работы? — с сарказмом спросил Уолт.

— Во второй год. Это был первый серьезный шпион, с которым я имел дело, и я не раскрыл его. Ребята из контрразведки взяли его через полгода, когда он уже наделал много вреда, и пресса тогда с обычной колкостью писала о слабости нашей службы.

— И вы приняли колкости близко к сердцу, — сухо заметил Уолт.

— По-моему, да.

С милю он ехал молча, потом сказал:

— И вот теперь, когда вы настолько хороши, вас начинают избивать. Что вы об этом думаете?

— Это означает, что на подходе крупная рыба и меня хотят убрать.

— И вы начинаете присматриваться еще внимательнее. — Он не спрашивал, он утверждал.

— Можно сказать и так. Да.

— Вас убьют когда-нибудь в таком деле.

Я ничего не ответил. Уолт искоса посмотрел на меня и вздохнул:

— По-моему, это вас не беспокоит.

— В департаменте много других сотрудников.

До самой Санта-Барбары Уолт вел машину, не произнеся ни слова. Там мы присоединились к Юнис и Линни, которые, заказав ленч, уже сидели на террасе ресторана. Они показали большие яркие серьги, которые купили утром. На Линни — алые, на Юнис — ядовито-зеленые, а в остальном абсолютно одинаковые, свисавшие чуть не до плеч. «Все еще подруги», — с облегчением подумал я. Все еще в гармонии. Но будет ли Юнис хоть изредка в согласии со мной — это другой вопрос.

Мы ели густую похлебку из рыбы и моллюсков с сухарями, затем последовали креветки, и Линни сказала, что от этой морской пищи у нее начали расти плавники. За кофе она не находила себе места, потом встала и сообщила, что хочет пойти к морю, и на этот раз после паузы Уолт, а не я, вызвался сопровождать ее. Она вопросительно и встревоженно посмотрела на меня, потом резко отвернулась и пошла с ним, весело болтая. Чрезмерно весело.

— Не причините зла этому ребенку, — гневно сказала Юнис.

— И в мыслях нет.

— Вы чертовски привлекательны.

— Да, могу зачаровывать птиц, и они слетают с деревьев на землю, — согласился я. — Милые жены нашептывают секреты мужей в мои привлекательные уши.

Она выглядела потрясенной. «Не все тебе одной шокировать публику», — подумал я.

— Вы имеете в виду, что используете свое обаяние?.. — Она совершенно изменила тон.

— Как нож для открывания консервов. И как катализатор. А кто этим не пользуется? Торговцы, политики, актеры, женщины, все пользуются наперегонки друг с другом.

— Ради бога... — тихо проговорила она, но потом начала смеяться.

— К Линни это не относится, — сухо добавил я.

— Вам и не нужно, насколько я понимаю. Вытащить Дэйва из Темзы было гораздо эффективнее.

Я смотрел на спины Линни и Уолта, приближавшихся к линии прибоя.

— Так вот почему... — задумчиво произнес я.

— Обожание героя, — язвительно сказала Юнис. — И как?.. Это вас взбадривает?

— Как удар копытом в живот.

Она засмеялась.

— А вовсе не потому, что вы так безумно красивы в общепринятом смысле.

— Да, не потому. — Не мог же я отрицать правоту ее слов. — Я не красивый.

Она выглядела так, будто собиралась что-то сказать, но потом решила промолчать. Я попер напролом, пока она еще находилась в игривом настроении, зная (и презирая себя за это знание), что в таком состоянии она скорее сделает то, о чем я попрошу.

— Мои фотографии все еще у Линни?

— Не беспокойтесь, — саркастически ухмыльнулась Юнис. — Из огня она первыми спасет их.

— Мне бы хотелось, чтобы их увидел Кэлхем Джеймс Оффен.

— Чего бы вам хотелось?.. Не понимаю, что вы имеете в виду?

— Сегодня во второй половине дня вы и Линни нанесете первый визит будущему соседу Кэлхему Джеймсу. Во время беседы вы, дражайшая Юнис, обмолвитесь, что я вытащил Дэйва из Темзы. И Линни покажет ему мои фотографии. Особенно ту, где мы группой сидим за столом в пабе на берегу.

Она слушала меня, то открывая, то закрывая рот, потом задумалась.

— Вы действительно не умеете спокойно наслаждаться жизнью, как все остальные люди... Но ради бога, объясните, зачем вам это надо?

— Эксперимент.

— Это не ответ.

— Чтобы заработать на свое пребывание в «Отпускнике».

От отвращения у нее опустились книзу уголки губ.

— Ищете эту проклятую лошадь?

— Боюсь, что да.

— Не думаете же вы... Не можете же вы думать, что Оффен имеет к этому какое-то отношение?

— Мне хотелось бы убедиться, что он не имеет отношения.

— О, понимаю. Ладно. По-моему, нет смысла расспрашивать вас. Ну что ж, уговорю Линни поехать со мной.

— И скажите ему, что я ищу Оликса.

Она бросила на меня оценивающий взгляд и спросила:

— А как насчет Крисэйлиса?

— Все, что вам заблагорассудится. Скажите, что Дэйв нанял меня, чтобы я нашел ему жеребца.

— Не понимаю, почему я должна это делать?

— Потому что это интереснее, чем гольф. Разве нет?

— Это игра? — скептически спросила она.

— Скорее охота... на медведей, — улыбнулся я.

— О да. — Она иронически покачала головой. — Просто спорт.

## Глава 13

Спрятав в кустах на обочине дороги, ведущей к ферме Орфей, взятую напрокат машину, я закурил, что делал крайне редко. Яростное полуденное солнце прожаривало металлическую крышу, и на сухой дороге то и дело возникали миражи бегущей воды. В такой день ящерицы ищут тени. В прокатной фирме, где я брал машину, все служащие собрались возле кондиционеров. Но я взял старомодную машину, где дышишь свежим воздухом, просто открывая окно. Хотя воздух на дороге был свеж, как новости прошлой недели, и горяч, как завтрашние сообщения.

В пять минут пятого Юнис и Линни проехали мимо моего убежища, не заметив меня. Они возвращались в Санта-Барбару. Я докурил сигарету и тщательно потушил ее в плоской хромированной пепельнице сбоку от руля. Потом минут десять разглядывал свои ногти. В половине пятого я включил мотор и поехал к ферме Орфей с визитом к дяде Баку.

На этот раз я подъехал прямо к дому и позвонил в колокольчик с выбитым на металле орнаментом. Дверь открыл слуга. Дом оказался такого же класса, как и у Джеффа Рутса. Когда лакей пошел сообщить о моем приезде, я последовал за ним, чтобы у хозяина не было шанса сказать, что его нет дома. Лакей распахнул дверь в квадратный уютный кабинет, где за столом сидел Кэлхем Джеймс, прижав к уху трубку телефона.

Хозяин бросил на меня и на лакея убийственный взгляд, но быстро овладел собой и сменил его на сдержанно-любезный.

— Я позвоню позже, — сказал он в трубку. — Мистер Хоукинс как раз только что вошел... Правильно... позже. — Он положил трубку и вскинул белые брови. — Вы что-то забыли сегодня утром? — спросил он.

— Нет... Что мы могли забыть?

— Я просто спросил о цели вашего повторного визита. — Он в раздражении покачал головой.

— Мой коллега и я хотели бы получить ответы на один-два дополнительных вопроса, касающихся особых противопожарных предосторожностей, которые вы должны предусмотреть, учитывая исключительную ценность жеребцов... э-э... Мувимейкера и Сентигрейда.

Сохраняя невозмутимое выражение загорелого лица под снежными заносами бровей, Кэлхем Джеймс Оффен наслаждался великолепной шуткой, которую решил разыграть. Она выплескивалась из его глаз, как содовая вода, и булькала у него в горле. Он с трудом удержался от того, чтобы не разделить удовольствие от шутки со мной. Но поборол себя и придавил веселье, будто накрыл крышкой: холодное спокойствие с примесью высокомерия взяло верх. Мы оба серьезно разыгрывали фарс на тему особых противопожарных предосторожностей. Я, наклонившись над столом, читал вслух изобретенные Уолтом, но звучавшие вполне солидно вопросы. В основном они касались наблюдения за конюшней с жеребцами по ночам. Каким образом обеспечена противопожарная безопасность конюшни: регулярные обходы конюхов, собаки, натренированные лаять на дым, или специальные фотоэлементы, определяющие загрязненность воздуха, к примеру, продуктами горения?

Оффен откашлялся и ответил:

— У нас есть исключительно дорогая и очень надежная система оповещения и предупреждения возгорания, которую вы видели сегодня утром. — Он показал рукой в окно. — И, как я говорил вам прежде, мы регулярно, каждые три месяца, проверяем ее исправность.

— Да. Благодарю вас. Мне кажется, это все. — Я закрыл блокнот. — Вы очень помогли нам, мистер Оффен.

— Всегда рад быть полезным. — Веселье играло у него в голосе, но сейчас, несомненно, окрашенное злорадством. «Самое время уйти», — подумал я и ушел.

Когда немного спустя я поднялся на террасу «Отпускника», то нашел Юнис, Линни и Уолта, сидевших в мрачном молчании за пустыми бокалами. Я плюхнулся на стул рядом с ними и спросил:

— Почему такая коллективная депрессия?

— Вы опоздали, — ответил Уолт.

— Я же просил не ждать меня к обеду. — Я поймал проходившего мимо официанта и попросил наполнить всем бокалы.

— Мы собирались создать поисковую группу, — сообщила Юнис.

— Вы обменялись информацией, — сердито сказал я и внимательно посмотрел на них.

— По-моему, это просто возмутительно, — взорвалась Линни. — Заставить меня поехать и намеренно... да, намеренно поставить вас под удар!

— Линни, прекратите, — остановил я ее. — Никакой опасности не было... Видите, я здесь. Разве не так?

— Но Уолт сказал...

— Уолту надо привести в порядок свои мозги.

Тот сверкнул глазами и сжал губы. Помолчав, он предъявил свой счет:

— Вы не сообщили мне о своем плане — специально устроить так, чтобы Оффен узнал, кто увел Крисэйлиса. И вы не сообщили мне, что Клайвы покушались на мистера Теллера.

— И вы не сказали мне, — добавила Юнис, — что пара, изображенная на заднем плане фотографии, которую Линни показала Оффену, пыталась убить вас тоже.

— Иначе вы бы не позволили Линни показать ему снимок.

— Ни за что не позволила бы, — медленно проговорила она.

— И я бы никогда не показала, — добавила Линни.

— И вы намеренно ввели меня в заблуждение, сказав, что хотите очистить Оффена от подозрений. Это была неправда!

— Ну да, неправда. Я хотел, чтобы вы вели себя с ним естественно. Но в любом случае не понимаю, почему столько шума?

— Мы подумали, — подавленно призналась Линни, — мы почти поверили... вы так долго... потому что они... что они...

— Но они не сделали этого, — улыбнулся я. — Разве это не очевидно?

— Хорошо. Но не будете ли вы любезны объяснить, — теперь уже сердито заговорила Линни, — почему вы заставили меня предать вас?

— По ряду причин. Одна из них — сделать безопаснее положение Дэйва.

— Не вижу никакой связи, — удивилась Юнис.

— Теперь Оффен знает, а через него узнают и Клайвы, что у нас есть доказательства: во-первых, брат и сестра были в Англии, и, во-вторых, они были на берегу Темзы в день, когда с Дэйвом произошел несчастный случай. Прикрывать убийство несчастным случаем можно до тех пор, пока не установлены явные мотивы убийства и не доказана связь убийц с жертвой. Мы показали им, что знаем об их мотивах и об этой связи. И теперь они должны больше всего опасаться, что Дэйва убьют, потому что подозрение прежде всего падет на них. Это внушает надежду, что по крайней мере в ближайшее время они не повторят попытки убить Дэйва.

— Вот это да! — воскликнула Линни. — Продолжайте.

— Когда Уолт и я под предлогом осмотра противопожарных средств приехали утром на ферму Орфей, Оффена это не встревожило. Конечно, он не знал, кто я. Это было еще до того, как вы показали ему фотографии. Он вообще не проявил никакого беспокойства, когда к нему заявились два незнакомца и стали осматривать конюшни. Он даже не затруднил себя проверкой наших документов. Никакого волнения, которое естественно было бы ожидать от человека, недавно укравшего лошадь (а ее только что увели у него) и имеющего в конюшне еще двух украденных лошадей. Мне это не понравилось. В этом чувствовалось что-то неправильное.

— У него нет этих лошадей, — с облегчением вздохнула Юнис. — Уверена, что ваше предположение ошибочно. Кэлхем Джеймс Оффен не стал бы воровать лошадей. Я имею в виду, что для этого он слишком респектабельный человек.

Мы с Уолтом переглянулись, для нас такое утверждение звучало шуткой. Респектабельность — лучшее в мире прикрытие для любого мошенничества. Мошенничество вряд ли существовало бы, если бы не было респектабельности.

— Поэтому, — продолжал я, — у меня возникла мысль, что было бы полезно дать ему знать, что я особенно заинтересован в Мувимейкере и Сентигрейде и что я не представитель страховой компании, обеспокоенный противопожарными мерами, а тот человек, из-за которого он потерял Крисэйлиса. Когда я приехал после того, как вы, Юнис и Линни, уже побывали у него, он по-прежнему не тревожился. Напротив, его забавляла ситуация. Ему было очень смешно, потому что он считал, будто я думаю, что одурачил его. Я задал ему несколько вопросов, касавшихся мер охраны и защиты Мувимейкера и Сентигрейда, и его это совершенно не взволновало. Итак, — я немного помолчал, — сейчас абсолютно ясно, что две лошади, находящиеся в его конюшне и называемые Мувимейкер и Сентигрейд, действительно Мувимейкер и Сентигрейд, как он и говорит. Его не встревожили незнакомцы, которые пытались сунуть нос в чужие дела, и его не встревожил я, делающий неуклюжие приготовления, чтобы украсть их. Он уверен, что в любом суде докажет, будто эти лошади именно те, каких он когда-то купил. Если я попытаюсь украсть их, он устроит засаду и, несомненно, доставит мне большие неприятности, которые послужат ему небольшой моральной компенсацией за потерю Крисэйлиса.

Уолт кивнул.

— На мой взгляд, все это доказывает, что вы не туда смотрите, — сдержанно проговорила Юнис. — Он не взволнован, потому что не чувствует себя виновным.

— Вам он понравился?

— Да, он был чертовски любезен.

— По-моему, тоже, — кивнула Линни.

— Что он сказал, когда вы показали ему фотографии?

— Сначала только взглянул. А потом взял их и подошел к окну. Он спросил, кто делал их, где и когда. Я рассказала ему о том дне на реке, о вас, о Дэйве и о том, как вы проплыли под створом.

Уголком глаза я увидел, что Юнис улыбается, словно желая сказать: «Я же вам говорила».

— Он сказал что-то одобрительное о вас. А я объяснила, что вы приехали в Америку, чтобы найти Крисэйлиса, и нашли его.

— Оффен спросил, где вы его нашли, — вступила Юнис, — но мы не знали. Потом я добавила, что сейчас вы пытаетесь найти Оликса, и это определенно не взволновало его. Так что я уверена, вы ошибаетесь в нем.

Я улыбнулся. Она не хотела, чтобы лошадь нашлась, и как союзник была так же надежна, как тонкий лед в жаркий день. Я не собирался ничего говорить ей в будущем, чтобы мои слова не попали прямиком к Оффену. Как и большинство законопослушных граждан, она не понимала, что преступник не любит демонстрировать себя, а обаятельные светские манеры прекрасно соседствуют с мошенничеством и убийством. «Такой милый человек, — удивленно говорят соседи, когда у мистера Смита в саду находят в колодце удушенных леди. — Всегда такой вежливый».

Юнис, подталкиваемая полуосознанным желанием считать Оффена честным человеком, у которого не должно быть Оликса, может рассказать ему что-нибудь, не представляя, что любезный сосед способен быть убийцей. И, кроме того, она может что-нибудь рассказать ему, побуждаемая тем же импульсом, который заставил ее направить на меня пистолет.

— Давайте пообедаем, — предложил я.

Юнис и Линни отправились переодеваться. Уолт задумчиво посмотрел на меня, потом вопросительно вскинул брови.

— Я поставил «жучок» под его стол, в двух футах от телефона, — кивнул я. — Я опоздал потому, что слушал его разговор. Он позвонил Йоле и сообщил о моем визите, и больше ничего. Но я спрятал приемник недалеко и потом поеду послушаю.

— Вы считаете, что эти две лошади и в самом деле Мувимейкер и Сентигрейд?

— Определенно. Вспомните, он купил их. Открыто. На торгах чистокровных лошадей. И очевидно, сохранил их. По-моему, он никогда не был уверен, что кто-нибудь из бывших владельцев не нанесет ему визита. У этих лошадей должна быть татуировка, идентификационный номер во рту. Его выкалывают, когда лошадь первый раз принимает участие в скачках. У тех жеребцов вы ведь видели этот номер, не правда ли? И совершенно легко установить, что это именно те лошади, которых он купил на торгах.

— Вы не думаете, что миссис Теллер права и у него никогда не было ни Шоумена, ни Оликса?

— Я дам вам послушать его разговор с Йолой. Он предусмотрительно увез этих двух жеребцов с фермы Орфей, когда мы забрали Крисэйлиса. И он ждал нашего утреннего визита. Боюсь, что на Кэлхема Джеймса в полиции нет досье. Уолт, вы рассказали Юнис и Линни какие-нибудь детали наших приключений в Тетоне?

— Я сердился на вас, — смущенно проговорил Уолт.

— Что конкретно вы сказали им?

— Немного. Я пришел в ужас от того, что Линни показала Оффену фотографию с Клайвами, а когда миссис Теллер сказала, что так запланировали вы, я решил, что вы спятили. Ведь эта парочка уже однажды пыталась убить вас.

— И вы рассказали им как?

Он кивнул, избегая моего взгляда.

— Вы говорили им о «жучках» и о приемнике?

— Нет.

— Это важно, Уолт.

— Я не упомянул про них. — Он посмотрел мне в глаза.

Я облегченно вздохнул.

— А насчет нашей горной прогулки?

— Никаких деталей.

— Место?

— Уверен, что не называл Тетон.

Пока ничего опасного он не выболтал.

— Что вы говорили им о Шоумене и Оликсе?

— Я рассказал, что вы работали с племенными книгами, и получается, что эти лошади должны быть у Оффена.

— Вы произносили слова «дядя Бак»?

— Я забыл об этом имени, — покачал он головой.

— Уолт, миссис Теллер так же не хочет, чтобы мы нашли Оликса, как не хотела, чтобы нашелся Крисэйлис. — Я вздохнул. — Давайте не доверять благосостояние нации индейцам, раз они нас недолюбливают.

Он чуть покраснел и сжал губы. Вскоре вернулись Юнис и Линни. И хотя мы обедали вчетвером, обед превратился в молчаливое, напряженное, почти враждебное мероприятие.

* * *

После кофе Уолт поднялся ко мне в номер посовещаться.

— Как мы найдем лошадей? — спросил он, устраиваясь в единственном кресле.

— В некотором смысле Оффен заставляет нас сделать ему подарок. Допустим, мы пошлем кучу адвокатов, чтобы идентифицировать Мувимейкера и Сентигрейда. Все они подтвердят, что те жеребцы, которых показывал нам Оффен, фактически и есть Мувимей-кер и Сентигрейд. Более того, он будет всячески стремиться провести идентификацию: после нее он может еще увереннее продолжать бизнес с двумя другими. А мы тем временем устроим маленький трюк — уведем Оликса и Шоумена и начнем опознавать их уже на своих основаниях. И если установят, что два жеребца и есть Оликс и Шоумен, Оффен уже ничего сделать не сможет.

— У меня два возражения, — сказал Уолт. — Мы не знаем, где Оликс и Шоумен. И, если мы найдем их, почему бы не пригласить адвокатов и не начать действовать законным путем? Почему нужно отбирать их у жуликов таким опасным способом?

— Та же картина, что и с Крисэйлисом, — пояснил я. — При первом же признаке настоящей опасности они пристрелят жеребцов. Нет ничего незаконного в том, чтобы убить лошадь и продать ее тушу производителям пищи для собак. И мертвую лошадь опознать гораздо труднее. Я бы даже сказал, невозможно для того уровня надежности опознания, какой нам нужен.

— Даже если нам удастся увести Оликса и Шоумена и стопроцентно опознать их и все пройдет гладко, Оффен по-прежнему будет получать колоссальные гонорары за племенных жеребцов, потому что мы никогда не сумеем доказать, что все жеребята от Мувимейкера за последние десять лет на самом деле произведены Шоуменом...

— Мы займемся этим, когда справимся с остальным, — улыбнулся я.

— Значит, готовимся к бою, — скучным голосом произнес Уолт. — И когда, черт возьми, начнем?

Я уселся на подоконник и выглянул в окно. Прямо внизу залитая светом автомобильная стоянка. Цветные фонари перед входом в отель радугой отражались на полированных капотах машин, и эта картина достижений человечества вызвала во мне глубокую меланхолию. Разумеется, я бы не хотел жить без машины или без электричества... Если бы я вообще хотел жить... Мой номер на третьем этаже. Земля слишком близко. Я знал женщину, которая прыгнула с пятого этажа и ничего не достигла. Пистолет надежнее...

— Ну? — повторил Уолт.

— Простите, — очнувшись, сказал я и обернулся к нему.

— Где мы будем искать?

— А-а... да-да.

— На ранчо?

— Весьма сомнительно, вам не кажется? Они понимают, что ранчо — первое место, о котором мы подумаем.

— Там много земли. И много лошадей, среди которых этим двум легко затеряться.

— Они вынуждены держать их в паддоке близко к дому, — покачал я головой. — Остальная часть ранчо не зря называется Скалистыми горами. Туда они не рискнут пускать племенных жеребцов из страха, что те сломают ноги. Хотя мы можем проверить и этот вариант. — Я уставился на ковер невидящим взглядом. — По-моему, с лошадьми сейчас Матт. Оффен на ферме Орфей, Йола привязана к ранчо, где надо обслуживать тридцать гостей. А где Матт?

— Действительно, где? — мрачно повторил Уолт.

— Он и Йола зимой не живут на ранчо, потому что снег делает долину недоступной. Она сказала мне, что зиму они проводят на юге... И в одном из телефонных разговоров она убеждала Оффена, что они не могут держать лошадей в местечке под названием Питтс, потому что там нет условий. Но тогда она еще не знала, что мы напали на след... Тогда еще не было острой необходимости.

— Если где-то южнее Тетона мы найдем этот Питтс, то Матт с лошадьми будет ждать нас там?

— Не совсем так, — улыбнулся я. — Это было бы слишком легко.

— Легко?! — воскликнул Уолт.

— Они должны оставлять свой зимний адрес на почте, — продолжал я. — Ведь Клайвы ведут жизнь законопослушных граждан с давним, хорошо поставленным бизнесом, что дает им очевидную поддержку со стороны закона. В Джексоне должны быть десятки людей, которые знают их зимний адрес.

— В Джексоне есть представитель «Жизненной поддержки». Утром первым делом попросим его узнать, — предложил Уолт.

— Прекрасно.

Уолт тяжело поднялся с кресла и нерешительно проговорил:

— Пойдемте ко мне. Я приготовил бутылку.

Я не был уверен, что мне хочется куда-то идти, но он неожиданно улыбнулся и этим исключил возможность отказа. Никто не оттолкнул бы руку с оливковой ветвью мира.

— С удовольствием, — ответил я.

Его улыбка стала еще шире и, пока мы шли по коридору, не сходила у него с лица. Его номер выглядел почти точной копией моего. Окно выходило на ту же самую стоянку, только под несколько другим углом. В комнате оказалось два кресла вместо одного. На подносе стояли бутылка «Олд Грандад», кувшин с водой и чистые стаканы, а на столике возле кровати — фотография в кожаной рамке. Пока Уолт доставал из холодильника в коридоре лед, я лениво рассматривал снимок. Уолт с семьей. Миловидная женщина, скромная девочка-подросток и худой мальчик лет десяти. Все четверо бодро улыбались в объектив. Уолт вернулся, когда я ставил фотографию на место.

— Очень сожалею, что сорвал пикник, — вздохнул я.

— Устроим на следующей неделе, — улыбнулся Уолт. — Полагаю, у нас впереди еще целое лето.

Мы сидели в креслах и потягивали выпивку. Не люблю виски такого сорта, но это неважно. Уолт рассказывал, что они купили дом типа ранчо и переехали в него год назад, дочка прекрасно поладила с соседскими детьми, а со здоровьем сына у них проблемы, у него ревматизм и часто поднимается температура...

— А каким вы видите свое будущее в «Жизненной поддержке»? — спросил я.

— Я поднимусь настолько высоко, насколько способен, — с удивительной честностью ответил он. — Осталась только одна ступенька, на которую я действительно хотел бы подняться, — главный следователь в отделе претензий. В будущем году я займу это место, когда человек, который там работает, уйдет на пенсию.

Он снова наполнил стаканы и, медленно потирая большим пальцем подушечки остальных пальцев, заметил, что Эми и дети просят устроить за домом бассейн и что теперь, после смерти отца Эми, возникли проблемы с ее матерью, а отец не пропускан ни одной игры в гольф, был так занят...

Мы просидели больше часа, ни разу не упомянув лошадей. Наконец он зевнул, и я заставил себя покинуть мягкое кресло, поставив на поднос третий пустой стакан. Сонным голосом он дружески пожелал мне спокойной ночи — впервые с тех пор, как мы познакомились, без всякой натянутости. Раздеваясь у себя в номере, я размышлял, долго ли будет продолжаться установившееся между нами дружелюбие. Вероятно, до очередного предложения, которое я ему сделаю. Я не знал, завидовать ли его привязанности к дому или ощущать, что она на меня давит. Но я знал, что Уолт мне нравится и как человек, и как партнер по работе.

* * *

Представитель «Жизненной поддержки» в Джексоне сообщил зимний адрес Клайвов через двадцать минут после того, как Уолт ему позвонил: 40159, Питтсвилл-бульвар, Лас-Вегас, Невада.

Я вспомнил улыбку Йолы при воспоминании о зиме. Лас-Вегас все объяснял: Йола любила играть.

— Что дальше? — спросил Уолт.

— Съезжу туда, посмотрю.

— Один? — В его голосе послышались нотки тревоги, которые я истолковал как нежелание оставаться в Санта-Барбаре с Юнис.

— Вы нужны здесь, — успокоил его я. — И не говорите Юнис, куда я поехал.

— Не скажу. — Уолт сердито взглянул на меня.

На машине, взятой напрокат, мы подъехали к окрестностям фермы Орфей. Там я показал Уолту место между трех скат, поросших диким кустарником, где спрятал радиомагнитофон. Ближайший паддок с аккуратной оградой находился всего в нескольких футах, а дом примерно в четырех ярдах. Мы достали магнитофон и остановились чуть дальше по дороге.

— Предположим, он видит нас? — Уолт наблюдал, как я перекручиваю пленку.

— Он подумает, что мы следим за жизнью на ферме, чтобы выяснить, когда лучше увести Мувимейкера. Радиомагнитофон может принимать передачи «жучка» из его кабинета с расстояния в четверть мили, но звук будет, конечно, слабее. Придется работать на системе, улавливающей колебания воздуха, а это хуже, чем на электричестве. Вы используете «жучки»?

— "Жучки"? — Он покачал головой. — Нечасто. Фотоаппарат с телескопической линзой лучше. Захватываешь симулянта, когда он разгуливает на своих парализованных ногах, за которые требует выплатить страховку. — В голосе Уолта прозвучало удовлетворение. Как и я, он был охотником до мозга костей.

Мысленно улыбаясь, я включил магнитофон. То и дело прерываемые паузами, дневные разговоры Кэлхема Джеймса заняли на пленке три четверти часа, но ничего полезного для нас в сказанном им не было. Я снова перекрутил пленку, и мы спрятали магнитофон на прежнее место. Уолт согласился приехать после заката солнца и прослушать дневной сбор.

Он отвез меня в аэропорт Лос-Анджелеса, и я успел на самолет, прибывающий в Лас-Вегас во второй половине дня. Когда мы приземлились и открылась дверь самолета, жара пустыни ударила в лицо, будто из печи. Табло на ближайшем здании оповещало население, что в тени (неужели кому-то повезло найти тень?) сорок три градуса.

Я снял номер в городском мотеле и, войдя, обнаружил, что кондиционер, включенный на полную мощность, почти не дает прохлады. Клерк, только что взявший с меня деньги за номер с кондиционером, признал, что это очень старый и малоэффективный аппарат. В июле они ожидают новые. Не вызывающий подозрений «Понтиак», который он нанял для меня, оказался чуть прохладнее. Для ориентировки я немного поездил по городу, а затем повернул на Питтсвилл-бульвар.

Дома с большими номерами растянулись на две мили и перешагнули черту города. Роскошные фасады смотрели на шоссе, а позади простиралась пустыня. С обеих сторон дома Клайвов стояли такие же здания. Не так близко, чтобы дотронуться, но слишком близко, чтобы прятать жеребцов. Как Йола и говорила, место в Питтсе было неподходящим.

Низкий белый дом с плоской крышей обрамляли ряды пальм и апельсиновых деревьев. Жалюзи и сетки от насекомых закрывали окна, и трава по обе стороны дорожки, ведущей к парадной двери, приобрела цвет засохшего печенья. Хотя хорошо политые лужайки соседей радовали глаз яркой зеленью. Я остановил машину на противоположной стороне шоссе и осмотрелся. Ни один листик не шелохнулся под беспощадным солнцем. Прошло десять минут. На улице ничего не происходило. В машине с выключенным мотором температура росла, как цены перед Рождеством. Я включил мотор и вдохнул первую струю прохлады из заработавшего кондиционера, затем поехал дальше.

Через милю от дома Клайвов шоссе кончалось, и через пустыню бежала пыльная дорога, посыпанная гравием. Я развернулся и поехал назад, размышляя над увиденным. Относительная безжизненность Питтсвилл-бульвара несколько затрудняла мой план: мимо дома Клайвов почти не было движения, а это означало, что я не могу часто приезжать сюда, не вызвав подозрений соседей. Безусловно, они приглядывали за пустовавшим летом домом, что не позволяло мне ближе осмотреть его.

Через пять домов от жилища Клайвов стоял еще один такой же — с коричневой засохшей травой по обе стороны дорожки. Надеясь, что его обитатели тоже в отъезде, я направил «Понтиак» прямо в пальмовую аллею и остановил перед парадным входом. На всякий случай приготовив страховые буклеты Уолта, полминуты я звонил в колокольчик. Никто не вышел. На улице было жарко, спокойно и тихо.

Неспешным шагом я направился по дорожке к шоссе. Оглянулся. Машину закрывали кусты, и с шоссе ее не было видно. Успокоившись, я вернулся к дому Клайвов, делая вид, будто прогулка под солнцем Невады — мое любимое занятие. К тому времени, когда я подходил к низкому белому дому, я уже знал, почему жители Невады не гуляют по шоссе. Пот высыхал на коже прежде, чем успевал превратиться в каплю.

Разведка заняла у меня час. Дом был заперт и явно пуст. Сетки на окнах надежно закреплены, а все стекла изнутри закрыты жалюзи, так что в дом не заглянуть. Двери заперты на секретные сейфовые замки. Клайвы не оставили никаких надежд случайным грабителям.

Не торопясь я обошел с акр земли позади дома. Пальмы и кусты закрывали бассейн в форме трилистника от ближайших соседей. Но с некоторых мест можно было видеть такие же бассейны позади домов, стоявших по обе стороны от дома Клайвов. Всего ярдах в шестидесяти. Возле одного из бассейнов, прикрывшись двумя полосками желтой ткани, на шезлонге неподвижно лежала женщина, напомнившая мне Юнис. По-моему, ей грозил солнечный удар, а в Южной Африке ее явно перевели бы в цветное население. Заметив ее, я принял еще более беззаботный вид, но она не шелохнулась.

Дальнюю границу земли Клайвов отмечали большие камни, покрашенные белой краской, и полоска диких кустов, растущих в пустыне. От соседей их отгораживали низкие кусты цитрусовых. Из окон открывался широкий вид на холмы и просторы пустыни. В двух милях от владений Клайвов неоновые огни казино соревновались с полуденным солнцем, а грохот игральных автоматов перекрывал шум уличного движения. «Интересно, — лениво подумал я, — какая часть незаконных доходов дяди Бака перетекала в карманы Матта и Йолы и потом исчезала в ненасытной пасти Лас-Вегаса?» Но гонорары племенным производителям все шли и шли, и только «Жизненная поддержка» оставалась в проигравших.

На пути в мотель я останавливался у всех супермаркетов и покупал по два трехфунтовых пакета муки в каждом.

В скобяной лавке я купил короткую лестницу, белый комбинезон, хлопчатобумажную кепку с козырьком, кисти и банку ярко-желтой быстросохнущей краски.

## Глава 14

Уолт молча выслушал по телефону мой план и промолчал даже более красноречиво, чем если бы разразился истерикой.

— Вы сумасшедший, — сказал он под конец таким тоном, будто собирался вызывать санитаров из психиатрической клиники.

— Придумайте что-нибудь другое, — предложил я.

Он долго молчал, потом ворчливо признался:

— Так быстро не могу.

— Я все сделаю и утром позвоню вам. И будем надеяться, что это сработает.

— А если не сработает?

— Придумаем что-нибудь еще.

Уолт мрачно фыркнул и повесил трубку.

Час я провел в аэропорту, а потом снова вернулся в мотель. Вечер тянулся бесконечно. Я сыграл в рулетку и, поставив на черное, проиграл, съел хороший стейк, послушал певицу, чей голос здорово проигрывал по сравнению с ее фасадом. Потом лежал на кровати, курил и продолжал хандрить, что не мешало мне думать только о предстоящей работе.

В два ночи я надел темно-зеленую рубашку и черные джинсы, спустился вниз, сел в машину и направился к Питтсвилл-бульвару, к дому сорок тысяч сто пятьдесят девять. Город не спал, и машины катили во все стороны. Но дома вдоль Питтсвилл-бульвара стояли темные и молчаливые. С потушенными фарами я подъехал к парадному Клайвов и поставил на крыльцо мешки с мукой. Затем, придерживая дверцу машины, но не закрывая ее, задом выехал на шоссе и оставил «Понтиак» в кустах возле того же пустого дома, что и днем. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь из соседей вспомнил, что ночью слышал, как хлопала дверца машины. Поэтому я оставил ее открытой, а сам пошел к Клайвам.

Ночь была теплой и ласковой. Зеленовато-голубое небо было усыпано звездами, будто флюоресцирующим узором в горошек. В двух милях отсюда огни Лас-Вегаса поднимались к небу светящимся оранжевым колоколом, но под пальмами и вдоль кустов стояла густая тень, укрывающая от случайных взглядов.

Дом Клайвов был последним в длинной череде домов, в которые я вламывался. Кибл редко спрашивал, как мне удалось получить информацию. Если бы меня поймали, и пресса, и полиция, и общественное мнение обрушились бы на непрошеного визитера. Но законопослушные граждане никогда не догадывались, что я побывал у них в гостях. Для Клайвов я придумал другой план.

Надев хирургические перчатки, я принялся колдовать над замком черного хода. Вскоре я полностью разобрал его. Двойной механизм замка мягко упал мне в руки, и дом был мой.

Меня обдало душным, застоявшимся воздухом. В слабом свете фонаря мебель в чехлах напоминала бледные валуны. Черный ход открывался прямо в просторный холл, который вел к парадной двери. Я пересек холл, открыл замок, отодвинул засовы и оставил парадную дверь открытой, так же, как и ту, через которую вошел. Ценный совет бывшего взломщика, однажды забывшего о главном правиле — все приготовить для моментального бегства, — барабанным боем стучал у меня в ушах.

Я прошел в спальни — большие комнаты для Йолы, для Матта и для гостей, возле каждой отдельная ванная. Я перевернул мебель и выбросил из шкафов и комодов все, что они оставили. Для довершения беспорядка во всех трех спальнях я высыпал шесть фунтов муки, уже приготовленной для сдобного теста.

В кухне я высыпал на пол коробку мыльного порошка, пакет риса, кукурузные хлопья и четыре фунта темного сахарного песку — все, что нашел в кладовке. Потом отпер окно в кладовке и оставил его открытым, подняв жалюзи и сетку от насекомых, после этого перевернул несколько банок с компотами, стоявших рядами на полке, чтобы создать впечатление, что взломщик вошел через окно в кладовке.

В просторной гостиной я перевернул мебель, сложил на полу в кучу безделушки и мелкие предметы и все щедро посыпал мукой. В маленьком кабинете с окнами, выходившими на шоссе, я нашел стол, полный бумаг, две большие книжные полки и коробку ниток, пуговиц, тесемок и тому подобных мелочей для шитья. Все вместе образовало на полу роскошное покрытие по щиколотку. Фунт муки будто снегом покрыл это великолепие.

В тот момент, когда я разрывал последний пакет муки, чтобы рассыпать его по холлу, вдали раздался вой полицейской сирены. Помертвев, я только секунду сомневался, сюда ли они мчатся. Затем понял: или слишком бдительный сосед заметил через жалюзи мерцание моего фонаря, или Клайвы защищали свое жилище с помощью не только хитроумных замков, но и сигнализации, оповещавшей полицию о грабителях.

Не теряя времени, я закрыл парадную дверь и услышал, как щелкнул замок. Высыпал последний мешок муки на пластмассовые цветы, украшавшие стол в холле, и выскользнул через черный ход, захлопнув за собой дверь. Фонарь в кармане стукнул меня по ноге.

Сирена стихла, и машина остановилась перед парадным входом. Захлопали двери, раздались мужские голоса, застучали тяжелые ботинки. Кто-то с мегафоном требовал, чтобы я выходил, держа руки за головой. Углы дома осветились фарами машин.

На долю секунды опередив первый силуэт в форме, появившийся из-за угла дома, я добежал до кустов, окаймлявших бассейн, и нырнул в их тень. Действовать бесшумно оказалось нетрудно: стражи закона устроили вокруг дома такой шум, что не слышали самих себя. Вот оставаться невидимым — это было проблемой. Полицейские принесли прожектор, поставили его у черного хода и осветили весь дом. Закрытые окна, смотревшие в сторону пустыни, отражая его свет, освещали задний двор почти до моего укрытия.

В соседних домах зажегся свет, в окнах появились головы. Я осторожно прополз поглубже в кусты и подумал, что этот зоопарк еще слишком близко.

Со стороны дома донесся крик: они нашли открытое окно в кладовке. Четверо полицейских, определил я. Все вооружены до зубов. Состроив гримасу ночному небу, я продвинулся еще на несколько ярдов, уже не так осторожничая. Я не собирался дать им возможность поупражнять указательные пальцы на спусковых крючках, но время поджимало.

Очень храбрые ребята — эти полицейские. Вдвоем они вылезли из окна кладовки и зажгли фонари. Я быстро пересек последние ярды сада, перешагнул через окрашенные белым камни и направился в пустыню.

Через пять шагов я убедился, что придется снять ботинки, а через десять обнаружил, что единственное растение, сплошь покрывавшее песок, — какие-то колючки, которые впивались в ноги при каждом шаге.

Позади, в доме Клайвов, полицейские перестали охать и ахать над погромом в доме и отправились искать следы. Свет фонарей переместился к соседним домам. Если они пройдут на пять домов дальше и найдут оставленную там машину, дело станет по-настоящему пахнуть керосином.

Я планировал все несколько по-другому: благополучно вернуться в мотель и утром позвонить в полицию — дескать, я сосед с развитым чувством гражданского долга и только что видел, как из дома Клайвов вышел бродяга.

Когда они решили осветить колючки, по которым я брел, мне пришлось лечь и прижаться к земле, слушая стук собственного сердца. Луч прожектора скользнул по низким кустам и передвинулся на тянувшиеся по песку колючие стебли, отбрасывавшие неровные тени. Я надеялся, что похож на куст колючек. До меня доносились крики полицейских, обсуждавших, следует ли углубляться в пустыню, но, к счастью, дальше пограничных белых камней они не продвинулись. Постепенно крики, бесполезная суматоха и свет стали отдаляться, и наконец все стихло.

Свет в доме Клайвов погас. Полицейская машина отъехала. Соседи легли спать. Я встал и стряхнул сухой песок, налипший на рубашку и джинсы. С такими уликами, как песок и мука на одежде, даже самый слепой полицейский без труда пришьет мне преступление.

Еще более осторожно, чем пробирался к Клайвам, я наискосок возвращался к домам, надеясь выйти к машине. Чем скорее я выберусь из этого района, тем лучше...

Я замер на месте.

Как схватить бродягу? Притвориться, что вы бросили поиски и уехали, а потом ждать где-то на дороге. Когда же он подумает, что опасность миновала, и беззаботно выйдет из убежища, то, будто спелая слива, упадет прямо в ваши расставленные руки.

Из этого спокойного тупика, пожалуй, не стоит ехать прямо в Лас-Вегас. Просто на всякий случай.

В пятом от Клайвов доме на вид все было спокойно. По-кошачьи беззвучно я обошел дом, издали взглянув на машину. Все еще стоит. Рядом никаких полицейских. Я прождал, прячась в тени, наверно, дольше, чем нужно, затем набрал побольше воздуха и рискнул. Сделал несколько шагов к машине и заглянул в окно. Пустая. Быстро отскочил к ряду невысоких пальм, прятавших машину со стороны дороги.

Ничего. Никаких раздраженных криков. Все тихо. Машину полиция не обнаружила. Я с облегчением вздохнул, и воображаемая картина злорадства Клайвов на моем судебном процессе немножко поблекла. Пошире распахнув открытую дверь машины, я плюхнулся на сиденье, как резиновая кукла, из которой выпустили воздух. Пять минут я просто сидел, свободно дышал и радовался — ни на что другое не было сил.

Оставалась еще проблема — позвонить Уолту. Я задумчиво искал решение, рассеянно вытаскивая шипы колючек из ног.

Обычно в таких случаях я посылаю телеграмму, но телеграф остался в Путни. Несомненно, в пустом доме, перед окнами которого я поставил машину, есть телефон. Но я не был убежден, что мне хочется еще раз рисковать — в доме могла быть сигнализация, оповещающая полицию о вторжении, как это случилось у Клайвов. Но, с другой стороны, я пробыл у Клайвов не меньше двадцати минут до того, как появилась полиция. Вряд ли они приедут быстрее по второму сигналу.

Через полчаса я надел резиновые перчатки, вышел из машины и занялся замком парадной двери. Он быстро открылся, но, к несчастью, предусмотрительные хозяева тоже использовали засов. Люди уверены, что они надежно защитили дом, если задвинули засов. Я вошел через черный ход. В холле на столе стоял телефон. Я осторожно вернулся к двери по своим следам, оставил ее открытой, сел в машину, огляделся и отъехал туда, где кончалось шоссе и начиналась дорога, посыпанная гравием. Там выключил фары и закурил.

Прошло еще полчаса. Ни света в окнах, ни полицейских сирен, никакой суеты. Я спокойно вернулся, поставил машину на прежнее место, вошел в дом и позвонил Уолту.

Его вовсе не обрадовал мой звонок в пять утра.

— Небольшое изменение во времени операции, — извиняющимся тоном проговорил я. — Полиция уже обнаружила погром в доме.

— Вас не поймали? — Он шумно вздохнул.

— Нет. — Какой смысл рассказывать ему, что мне чудом удалось остаться незамеченным? Он ведь вообще не одобрял мой план.

— Полагаю, вы хотите, чтобы я сейчас же приехал? — покорно спросил он.

— Да, пожалуйста. Так быстро, как сумеете. Оставьте ключи от машины в справочном бюро аэропорта в Лос-Анджелесе, а я их там возьму. Имя пилота вертолета, с которым я договорился в Лас-Вегасе, Майкл Кинг. Он ждет вас. Только спросите в аэропорту, где он. Приемник вертолета будет принимать сигналы «жучка», который я взял с собой, так что мой транзистор можете оставить на старом месте. Было сегодня что-нибудь интересное?

— Вчера, — поправил Уолт. — Немного. Я прошлым вечером после обеда прослушал запись и снова спрятал его. Оффен принимал приятеля. Два часа обычной трепотни. Я лег спать в час ночи, все слушал пленку.

— Когда дело кончится, вы сможете спать две недели подряд.

— Угу, — саркастически промычал он. — Расскажите это кому-нибудь другому.

Он положил трубку, но не так резко, как обычно. Улыбаясь, я достал пять долларов и положил под телефон. Потом вышел, запер за собой дверь и вернулся в машину.

Прошли три небогатых событиями часа. Ночь перешла в утро. Температура воздуха начала подниматься к дневным отметкам. Запели какие-то бодрые птицы, а я закурил вторую сигарету.

Чуть позже восьми на дороге появилась полицейская машина с сиреной, включенной на полную громкость. Питтсвилл-бульвар проснулся. Я вышел из машины, осторожно приблизился к дороге и, чтобы оставаться невидимым, присел на корточки. Меня укрывали низкие пальмы и кусты, но я видел каждую машину, подъезжавшую к дому Клайвов.

С дороги доносились взволнованные голоса, главным образом детские. Маленькие мальчик и девочка на трехколесных велосипедах со скоростью гонщиков промчались мимо меня.

Из некоторых домов выехали машины с мужчинами за рулем, они направлялись в Лас-Вегас. Потом за ними последовали три энергичные дамы, которые отбыли в противоположном направлении. В девять тридцать со стороны Лас-Вегаса прибыли двое мужчин, у одного из них на плече висел большой фотоаппарат. Местная пресса.

А часом позже в небе проплыл вертолет и, приземлившись за грядой песчаных холмов, скрылся из вида.

В десять пятьдесят ястреб явился к приманке.

Охваченный яростью, Матт мчался по дороге в небесно-голубом «Форде» с опущенным верхом. Весь его вид излучал силу и свирепость. Даже из машины, идущей на полной скорости, это впечатление обдало меня волной. Он остановился возле дома, поздно нажав на тормоза, и «Форд» со страшным скрипом перешел с шестидесяти миль на ноль, спугнув детей, словно голубей.

Удовлетворенный, я поднялся и на затекших ногах доковылял до машины. Там я достал из багажника белый комбинезон, белые хлопчатобумажные перчатки, белую кепку, переоделся и добавил к своему наряду большие темные очки. Отверткой из ящика с инструментами открыл банку с краской и размешал маслянисто-желтое содержимое. Потом вытер отвертку, положил на место и тщательно закрыл крышку банки. Затем, держа в правой руке банку, а в левой — лестницу и кисть, я вышел на дорогу и направился к Клайвам.

«Форд» Матта стоял у дверей под острым углом к патрульной машине. Возле него собралась толпа любопытных. Щурясь от солнца, они тихо обменивались догадками о случившемся ночью. Я проскользнул между ними, чтобы ближе взглянуть на голубую машину, и потом скромно встал с краю.

Вынув из кармана «жучок», я обратился к Уолту, надеясь, что он меня услышит. Он не мог ответить, потому что «жучок» вел только одностороннюю передачу.

— Уолт, слышите меня? Это Джин. Наш молодой друг приехал на собственной машине, а не на такси или на взятой напрокат. Его имя на регистрационной табличке. Бледно-голубой новый «Форд» с откидным верхом, в настоящее время верх опушен. Обивка сидений серая. Номер 3711-42, штат Невада. Если удастся, постараюсь покрасить крышу, хотя он может заметить. И поставлю в машину «жучок». Когда он поедет, вы услышите. Желаю удачи. И ради бога, не потеряйте его.

Не сразу и будто случайно я снова приблизился к «Форду». Никто не обращал на меня внимания. Я был просто одним из любопытных прохожих, привлеченных толпой. Рабочий человек, в данную минуту не работающий. Некоторые дети и их мамы видели состояние щедро осыпанных мукой комнат и считали ночное происшествие ужасным. Я прислонил лестницу к заднему крылу «Форда», поставил банку с краской на плоскую поверхность багажника и вытер рукавом со лба отнюдь не воображаемый пот.

Теперь жалюзи на окнах были подняты, и желающие могли заглянуть, что происходит в доме. Но никто не смотрел из дома на улицу. Я протянул руку вдоль машины и почувствовал сквозь перчатку, как щелкнул магнит.

В окнах по-прежнему не было ни одного лица.

— Мне кто-то сказал, что грабитель влез через окно кладовки с задней стороны дома, — нагнулся я к маленькому мальчику.

— Шутите? — Глаза у него засверкали.

— Точно говорю.

Он сказал матери, и они направились к черному ходу посмотреть. Почти все собравшиеся последовали за ними, особенно после того, как кто-то услышал, что фотограф собирается снимать окно кладовки.

Я бросил еще один изучающий взгляд на окна, повернулся и пошел к дороге, в последний момент быстрым взмахом руки перевернув банку с краской. Крышка отскочила, банка покатилась по плоской поверхности багажника и со звоном упала на землю. В результате на голубой поверхности багажника образовалась широкая ярко-желтая полоса, а на гравии дорожки — желтая лужица.

Я был уже на дороге, когда мальчик лет шести первым заметил разлившуюся краску и догнал меня.

— Мистер, краска вся вылилась.

— Ох, знаю. Не трогай. Никому не позволяй трогать, ладно? Сейчас принесу совок и соберу ее.

Он с важным видом кивнул и побежал сторожить желтую лужицу, а я без происшествий вернулся к машине и спокойно поехал в Лас-Вегас, на ходу снимая кепку и перчатки. Вернувшись в мотель, я принял душ, переоделся, оплатил счет и поехал в аэропорт, где вернул машину в бюро проката. Я внимательно оглядел зал ожиданий на случай, если Матт вздумает путешествовать по воздуху, потом съел сандвич и успел на первый же рейс в Лос-Анджелес.

В Лос-Анджелесе, в справочном бюро, где я забирал ключи от машины, меня ждала еще и записка от Уолта.

"Вы самый бешеный парень, какого я знаю, И не думайте, будто я не понимаю, как Вы рисковали. Если Вы прочтете эти слова, значит, Вы выполнили свой план и не попали за решетку. Мой приятель из ЦРУ рассказывал, что Вам поручают самые безумные акции, и он был прав. Чем Вы пользуетесь, чтобы держать нервы в порядке? Расскажите мне в следующий раз.

Уолт".

Удивленно и не без благодарности — ведь он волновался за меня — я положил записку в карман и поехал в город, чтобы найти бюро проката магнитофонов. Мне удалось взять на неделю усовершенствованный магнитофон со сверхмедленной скоростью записи — меньше дюйма в секунду, то есть с такой же скоростью, как и на записывающем устройстве у меня в приемнике. После этого я поехал в Лос-Кайлос на ферму Орфей. Там я вынул из транзистора пленку и зарядил его новой. Похоже, никто не обнаружил это укромное место в кустах среди скал и никто не заметил, как я пришел и ушел.

Когда я вернулся в мотель, Линни и Юнис только что пришли с прогулки по пляжу и встретили меня весьма прохладно. Они, не останавливаясь, прошли мимо, пробормотав, что увидят меня за обедом.

Слегка изумленный, я пожал плечами и понес багаж и магнитофон к себе в номер. Быстро зарядив вынутую из приемника пленку и включив магнитофон и кондиционер, я начал переодеваться.

Страшно взволнованная, позвонила Йола. К счастью, слуга, переключив разговор на спальню, где был Оффен, не положил трубку в кабинете, где я поставил «жучок», так что записался весь разговор.

— Мне позвонили из полиции Вегаса...

— Не кричи, Йола, я не глухой.

Она ничего не слышала и продолжала кричать:

— Какие-то вандалы разгромили дом в Питтсе! — Она права: дом был в таком же ужасающем состоянии, как и ее голос.

— Что ты имеешь в виду — «разгромили»?

— Полиция говорит, все перевернуто, выброшено на пол и перемешано с мукой, сахаром и всем, что нашли в кладовке. Полиция хочет знать, что украдено, поэтому надо, чтобы я или лучше Матт приехали и посмотрели... Но я же не могу, дядя Бак, я просто не могу. У нас тридцать два человека, у меня нет возможности уехать и бросить ранчо. Пусть едет Матт.

— Но Матт...

— Конечно, — перебила она его. — Думаете, я не знаю? Но он должен поехать. Эти лошади не умрут, если он оставит их на несколько часов. А для меня это слишком далеко, мне понадобится два дня. Это безнадежно. Все пошло наперекосяк с тех пор, как мы взяли этого проклятого Крисэйлиса.

— И если ты помнишь, — уколол ее Кэлхем Джеймс, — это была ваша с Маттом идея. Я сразу говорил, что еще слишком рано. Еще не улеглись страсти с пропажей последнего. Ты и Матт стали слишком жадными, с тех пор как вошли в дело.

— Родственники должны делиться удачей, а не присваивать ее себе.

— Ты всегда так говоришь.

«Ничто так не цементирует семейные связи, как маленький шантаж», — весело подумал я. Похоже, Оффен был вполне доволен своими полмиллиона в год. А Йола и Матт, наткнувшись на золотую жилу, спешили получить побольше. Импульсивные, примитивные, жадные Клайвы: если бы они удовлетворились своей долей от Шоумена и Оликса, Оффена никогда бы не раскрыли.

Йола прекратила бесполезную перебранку о давних событиях и вернулась к сегодняшним бедам:

— У меня нет номера телефона Матта. Как ему позвонить?

— У меня здесь его нет, он внизу в записной книжке.

— Послушайте, дядя Бак, может, вы сами позвоните ему? Скажите, чтобы он немедленно ехал в Вегас, полицейские ждут его. Пусть он позвонит мне оттуда и скажет, что взяли. Я не вынесу, если эти подонки украли мою норковую накидку... И там в сейфе все деньги...

— Привыкни к мысли, что пропало все. — В голосе Оффена прозвучали нотки злорадства.

— Наверно, у них не хватило времени, — возразила Йола. — Сигнализация включается, когда кто-то входит в кабинет. И уже не остается времени открыть сейф до приезда полицейских. Мы много платим за это...

Им не повезло: по чистой случайности я оставил кабинет напоследок.

Йола повесила трубку, и после двадцатисекундного перерыва дядя Бак позвонил Матту по телефону у себя в кабинете. Реакцию Матта я не услышал, хотя трубка клокотала от ярости. Он согласился немедленно выехать в Вегас, но по тому, что говорил Оффен, нельзя было определить, где в данный момент находится Матт. Очевидно, где-то неподалеку от Лас-Вегаса, потому что он собирался осмотреть дом и вернуться к вечернему кормлению лошадей. Это сужало зону поисков до площади в сто — сто пятьдесят квадратных миль. Почти до носового платка.

Последовавший потом телефонный разговор не представлял интереса. Затем, примерно в полдень, Оффен включил телевизор и смотрел передачу о скачках. Вся остальная пленка содержала только текст комментатора скачек.

Вздохнув, я выключил магнитофон и спустился вниз. Линни и Юнис в нарядах ослепительных цветов пили дайкири и любовались, как солнце опускается в Тихий океан. Они опять крайне холодно приветствовали меня и односложно отвечали на вопросы, как они отдыхали сегодня. Наконец Юнис прямо спросила:

— Хорошо провели время в Сан-Франциско?

— Да, благодарю вас. — Я удивленно вытаращил глаза.

Они погрузились в долгое молчание, которое прервал официант, сообщивший, что меня просят к телефону.

Это был Уолт.

— Где вы? — спросил я.

— В аэропорту Лас-Вегаса.

— Как идут дела?

— Успокойтесь, — миролюбиво произнес он. — Лошади на маленькой ферме в долине Аризоны, недалеко от Кингмена. Мы там приземлились, и я расспросил соседей. Вроде бы обычно сидевшая на мели пара, которой принадлежит ферма, на прошлой неделе объявила, что друг устроил им путешествие в Майами, а молодой парень присмотрит за фермой, пока их не будет.

— Великолепно! — оживился я.

— Краска облегчила нам задачу. Увидев желтую полосу, он грозился убить подонка, испортившего машину, но отчистить не смог — по-моему, краска уже высохла. Затем до середины дня звуки пропали. Я уже начал беспокоиться, что он никуда не поедет или что они схватили вас, когда вы ставили «жучок». Короче, мы опять услышали его, когда заработал мотор, а желтую полосу хорошо видно с высоты — все как вы сказали. Он поехал через Лас-Вегас к дороге через Гувердам и потом в Аризону. Я следил за ним в бинокль, и мы ни разу не приближались к машине, так что, скорее всего, он нас не заметил. Я уверен, что не заметил. Потом он свернул на посыпанную гравием дорогу среди холмов и прибыл на место, к юго-западу от Кинг-мена.

— Вы все сделали по высшему классу.

— Это так. Дело оказалось проще, чем мы предполагали. Сигналы «жучка» прекрасно доходили даже сквозь шум моторов вертолета, и можно было лететь на высоте две тысячи футов. Мы могли бы следовать за ним и в темноте, если бы пришлось, потому что у него все время работало радио. Мы без конца слушали музыку и передачи новостей.

— Вы вернетесь сегодня ночью?

— Есть самолет через полчаса. Но лучше рассказать все сейчас, чем в середине ночи, когда я прилечу.

— Я проснусь. И кстати, Уолт, что вы сказали Юнис и Линни, зачем я ездил в Сан-Франциско?

— Я сказал, — он откашлялся, — что у вас там незаконченные дела.

— Какие дела?

— Ну... ну... вроде как с дамой.

— Спасибо, — саркастически поблагодарил я. — Вы настоящий друг.

Что-то похожее на смех донеслось до меня, когда я вешал трубку.

## Глава 15

За обедом Линни и Юнис оживленно болтали между собой, я не слушал, мысленно планируя завтрашний день. После кофе мы вежливо распрощались и разошлись. В одиннадцать я поехал к ферме Орфей забрать пленку с записью дневных разговоров и вставить в магнитофон новую.

Уолт пришел ко мне в номер, когда я перематывал пленку, и мы вместе прослушали разговор Оффена с Маттом, а потом с Йолой.

С нашей точки зрения, Йола звучала лучше, ее сердитый женский голос хорошо пробивался из трубки, и легко было представить, как дядя Бак отставляет трубку на несколько дюймов от уха, чтобы защитить барабанные перепонки.

Он всячески пытался успокоить ее:

— Матт говорит, что могло быть хуже. Иногда эти вандалы разливают в домах патоку, варенье и даже нечистоты.

— Мне он сказал, что весь дом обсыпан мукой... Понадобятся недели, чтобы все отчистить.

— Но ведь пылесосом можно быстро все убрать, правда? Мука не воняет и не прилипает.

Но она не хотела, чтобы ее утешали, и он напомнил, что деньги в сейфе не тронуты и норковая накидка не украдена.

— Но Матт говорит, что она стала белой, — возразила Йола.

— Муку легко стряхнуть... Мукой даже чистят мех.

— Вы не понимаете.

— Я все прекрасно понимаю, Йола, — терпеливо успокаивал ее Оффен. — У тебя такое чувство, будто запачкали тебя, а не твой дом. Тебе кажется, что ты стала грязной, ты возмущена и хочешь растоптать этих подонков. Я прекрасно понимаю тебя. Когда твоя тетя Эллен была жива, у нас здесь тоже побывали воры. Они украли ее кольца, и она говорила, что у нее такое чувство, будто ее изнасиловали.

Они еще долго говорили в таком же духе о подонках, разгромивших дом. Уолт вскинул брови и заметил, что, на его взгляд, я взял разумный реванш за удар по голове.

Мы оба, зевая, дослушивали пленку. Последние полчаса Оффен диктовал слуге свои планы и распоряжения на завтра. И в его голосе я не услышал ни тревоги, ни озабоченности, что меня порадовало. Напуганные люди удваивают меры предосторожности.

Уолт пошел спать, а я, хотя всю прошлую ночь не сомкнул глаз, проснулся через три часа. На потолке пестрыми призмами отражались цветные фонари перед входом в мотель. Я смотрел на потолок, пытаясь составить из них забавные силуэты, пытаясь любыми уловками отвлечь сознание от погружения в преисподнюю. Шевелилась в голове вялая мысль: какое имеет значение, если я не закончу охоту на лошадей? Если Шоумен и Оликс произведут еще пару жеребят, какое это имеет значение? Ведь это абсолютно неважно. Мошенничество, воровство, попытка убийства... кого это волнует?

Пояс с пистолетом лежал на стуле в другом конце комнаты. Не похоже, чтобы Клайвы или Оффен ночью подкрались ко мне, а мои обычные враги остались на востоке, за шесть тысяч миль отсюда. Единственная опасность таилась во мне самом, я сам себе смертельный враг. Рассуждения о том, что, ложась в постель без оружия, я избавляюсь от магнетического искушения воспользоваться им, сегодня ночью терпели очевидный крах.

Еще один день, в конце концов решил я. Можно потерпеть всего лишь один день. Если каждую ночь говорить это себе, можно ухитриться пройти весь маршрут.

Рассвет постепенно приглушал сияние цветных фонарей, потом их выключили. Я принял душ, побрился и подумал, что мне приходилось видеть мужчин, выглядевших здоровее, чем тот, что отражался в зеркале.

В восемь тридцать, когда я допивал апельсиновый сок, пришел Уолт.

— Вам нужно хорошенько поесть, — заявил он, изучая мое лицо.

— Я не чувствую голода.

— Пойдемте со мной вниз, вместе поедим. — Он перевел взгляд на окно.

— Подожду вас здесь, — покачал я головой.

Но Уолт не пошел один, а заказал в номер горячие булочки, яйца и кофе. Пока он завтракал, мы обсуждали предстоящие дела.

— Сэму Хенгельмену понадобится два с половиной дня, чтобы добраться до Кингмена, — сказал я.

Уолт кивнул с полным ртом.

— Он отправится сегодня утром. Я позвонил ему вчера после вашего звонка из Лас-Вегаса, — продолжал я. — Он поведет фургон сам и приедет один. Это, конечно, займет больше времени, но с точки зрения секретности операции так будет гораздо лучше.

— Вы сказали ему, что это еще одно похищение? — с сомнением спросил Уолт.

— Я договорился с ним, — улыбнулся я, — что он должен приехать и забрать лошадь, принадлежащую Дэйву Теллеру. Сэм спросил, собираемся ли мы забирать эту лошадь тоже ночью и в пустынном месте. На это я ответил, что, вероятно, именно так и получится.

— И он не отказался?

— Он просто заметил, что не возражает заработать легкие деньги, если я гарантирую ему, что он не попадет за это в тюрьму.

Уолт вытер салфеткой желток с подбородка.

— А он может попасть в тюрьму?

— Я не стал его уверять, что это невозможно, а сказал, что ставка тысяча к одному. И он возразил, что тысяча долларов против одного шанса попасть в тюрьму его не устраивает.

— А за сколько он готов попасть в тюрьму? — засмеялся Уолт.

— За полторы тысячи, плюс обычная плата за услуги, плюс дорожные расходы.

— Неплохо за неделю работы. — Уолт задумчиво размешивал сахар в кофе. Потом испытующе спросил: — А сколько получите вы?

— Я? — удивленно переспросил я. — Понятия не имею. Три недели теплой погоды вместо английского лета.

— Вы не договаривались о гонораре?

— Нет.

— Но приблизительно знаете?

— Меня это не интересует.

На его лице отразилось удивление, смешанное с жалостью, но потом жалость победила.

— А как у вас с этим? — спросил я.

— Я не в отпуске, — напомнил он. — У меня хорошая зарплата и проценты от тех денег, которые я спас для компании.

— Так что Крисэйлис оправдал лишнюю работу?

— Полтора миллиона — это не шуточки. — Уолт деловито взглянул на меня. — Послушайте, Джин, я собираюсь отдать вам половину своей доли за Крисэйлиса...

— Нет, — перебил я его. — Мне ничего не надо.

— Вы же прекрасно знаете, что я бы не нашел эту лошадь и за миллион лет. Мне бы не получить его живым и так быстро. И теперь еще две другие...

— Приберегите деньги для ваших детей. Но в любом случае спасибо.

Уолт продолжал настаивать, но я уже не слушал, и, попытавшись еще два раза, он оставил эту тему. В то время как я намечал, что мы будем делать сегодня, в глубине сознания у меня мелькнуло горькое подозрение, что я отказался принять его подарок, потому что это было бы неоправданным эгоизмом — ведь я не успею их потратить. Я обрывал любую струну в сознании, которая связывала меня с жизнью. Сила, толкавшая меня на поиски смерти, не смирилась бы с таким подарком.

— По-моему, надо взять Клайвов и Оффена в клещи, — сказал я. — Или скорее провести одновременную атаку на два фронта.

— То есть?

— Пусть Кэлхем Джеймс сосредоточит внимание на Мувимейкере и Сентигрейде, которые находятся на его ферме, а мы в это время займемся другими.

— Правильно, — согласился Уолт.

— Вы можете взять на себя Оффена, — предложил я.

— А вы возьмете лошадей?

Я кивнул. Уолт представил, что случится, если мы поменяемся ролями, и не стал спорить.

— Есть ли возможность установить, в какой компании застрахован дом Матта в Лас-Вегасе?

— Наш агент мог бы это сделать. Но зачем? — немного подумав, ответил Уолт.

— Мне бы хотелось забрать жеребцов, твердо зная, что Матт уехал.

Уолт улыбнулся.

— Наверно, не составит труда, — продолжал я, — заставить его еще раз съездить на Питтсвилл-бульвар. К примеру, его страховая компания потребует проверки, насколько хорошо в доме работает система полицейской сигнализации, и захочет, чтобы он расписался на том или ином документе для возобновления страховки после выплаты страховой премии за предыдущее вторжение. Из их телефонных разговоров с Оффеном мы знаем, что у Йолы и Матта в кабинете стоит сейф, где находится много денег. Матт не захочет, чтобы дом хоть на минуту оставался незастрахованным, после того как в нем побывал грабитель.

— Но мы не можем просить его компанию сделать это. — Уолт с подозрением посмотрел на меня.

— Совершенно верно, — кивнул я. — Но вы можете. Вы знаете профессиональный жаргон. Как только мы услышим, что Сэм Хенгельмен пересек границу Аризоны, вы начнете наступление на Матта.

— Отсюда?

— Да. Спросите, в какое время для него удобнее приехать, но попытаетесь сманеврировать так, чтобы он приехал во второй половине дня, часов в шесть-семь. Тогда он вернется домой уже в темноте, и это помешает ему действовать, когда он обнаружит, что лошади исчезли... А возможно, он задержится в Лас-Вегасе часа на два, чтобы зайти в казино и немного поиграть.

— Полагаю, мне лучше поехать в дом на Питтсвилл-бульваре и там встретиться с ним.

— Нет, — резко бросил я.

— Вы упустили эту возможность? — Он удивленно взглянул на меня.

— Вы и близко не подойдете к Матту Клайву.

— Почему?

— Вы хотите, чтобы вам раскроили голову?

— К этому не стремлюсь. — На лице Уолта мелькнула улыбка. — Хорошо, а что сделает Матт, когда приедет в свой дом и там не окажется агента страховой компании? Что бы сделали вы? Полагаю, позвонили бы в компанию. И что тогда? Он обнаружит, что в компании никто и не собирался встречаться с ним в его доме. Он сразу взбеленится и начнет гадать, кто спровоцировал его приезд. На его месте я бы тотчас позвонил в полицию и вместе с полицейскими поехал бы на ферму. Вы не видели дорогу туда из Кингмена, а я видел. Последние десять миль до фермы нет ни единого поворота. Что будет, если вы встретите полицейских, когда повезете с Сэмом украденных лошадей?

— Он не рискнет вызвать полицию.

— Вполне может рискнуть, если все потеряет. По крайней мере, он будет доволен, что потянул вас за собой. И меня тоже.

Инстинкт говорил мне, что нельзя позволять Уолту встречаться с Маттом Клайвом.

— Конечно, если бы он согласился на встречу во второй половине дня, — продолжал Уолт, — то, уверен, большинство сотрудников компании уже разошлись бы и ему было бы трудно проверить, кто звонил. Но, предположим, он не согласится. Предположим, будет настаивать на трех часах дня или даже перенесет встречу на следующее утро. Вы хотите забрать лошадей днем?

— Не обязательно. Но дорога в один конец займет у него не меньше двух часов. Добавьте час на ожидание агента и проверку. Даже если он позвонит в полицию, то это случится не раньше чем через три часа после того, как он оставит ферму. И мы с лошадьми уже два часа будем в дороге.

— Времени слишком мало, — упрямо покачал головой Уолт. — По дороге от фермы до Кингмена фургон с лошадьми не может делать больше тридцати миль в час, а то и меньше. Вам надо доехать до Кингмена, а это в противоположной стороне от Кентукки, затем повернуть и ехать через Аризону. Там не так много дорог, и все они проходят по пустыне. Полиция найдет вас очень легко.

— Мы поедем через Финикс.

— Дорога в Финикс идет через горы, она очень извилистая, а повороты в большинстве случаев крутые.

— Я не хочу, чтобы вы входили в пустой дом с Маттом Клайвом.

— Но вы бы вошли, если бы он не знал вас. Так я понимаю? — Уолт холодно смотрел на меня.

— Тут есть разница.

— Какая? — В его голосе прозвучали обида и вызов.

— Держу пари, что я бегаю быстрее вас.

Хмурое выражение на его лице пропало, он чуть улыбнулся:

— Вы в хорошей форме, должен признать. Но я все равно поеду в Лас-Вегас.

С точки зрения безопасности мне следовало бы убедить его не ездить на встречу с Маттом, но со всех других точек зрения это была хорошая мысль. Подавив сопротивление инстинкта, в конце концов я согласился, что ему следует поехать.

— Завтра я съезжу в Кингмен и посмотрю на ферму, — решил я. — Наверно, вы не заметили, есть ли там другие лошади, кроме тех двух, которых мы ищем?

— Вы имеете в виду, что опять возникнут проблемы с опознанием? — Уолт уставился на меня.

— Возможно. Хотя уверен, что у наших двух вытатуированы во рту регистрационные номера Мувимейкера и Сентигрейда, занесенные в племенную книгу. Им пришлось это сделать, ведь конюхи, которые привозят кобыл, должны быть уверены, что к ним привели именно тех жеребцов, за которых заплачено. Так что я опознаю... Шоумена и Оликса. А если там есть и другие жеребцы, придется всем подряд заглядывать в рот, пока не найду нужных.

— По-вашему выходит, что все это пустяки. — Уолт поднял глаза к небу, призывая его в свидетели. — До вершины Эвереста тоже всего лишь пять миль, а пять миль может пройти каждый, разве нет?

Улыбаясь, я попросил его рассказать, как доехать до фермы, и он объяснил.

— А теперь подумаем об атаке на втором фронте... — предложил я. — Сколько помощников из команды по борьбе с мошенничеством вы можете найти в Лос-Анджелесе?

— Немного, — ответил Уолт. — Я никого там не знаю.

— Как представитель интересов «Жизненной поддержки»?

— По-моему, вы хотите, чтобы я попробовал воду ногой, — вздохнул он.

— Правильней сказать, хочу, чтобы вы в нее прыгнули, — уточнил я. — Пробейтесь к самому главному и расскажите ему, что ваша компания подозревает, будто Мувимейкер и Сентигрейд — на самом деле Шоумен и Оликс. Добавьте, какие деньги приносят производители. Заставьте Оффена доказать, что два жеребца на ферме Орфей действительно Мувимейкер и Сентигрейд.

— Хорошо, завтра начну, — кивнул Уолт. — Но действовать надо очень осторожно, потому что, если Оффен быстро подаст на нас в суд за моральный ущерб, мы не успеем понять, откуда грянул гром.

— Вам пора бы привыкнуть к грому.

— Да уж.

Я отдал ему список, который в Лексингтоне напечатала для меня мисс Бритт.

— Здесь цифры. Никто, даже Оффен, не может усомниться в их точности. Наверно, они будут полезны вам, чтобы заставить закон действовать.

Он положил листок в карман, кивнул, с обычным вздохом мученика поднялся с кресла и побрел к двери.

Я еще немного посидел, раздумывая, но ничего нового в голову не пришло. Пока Сэм Хенгельмен пересекает континент и едет в Аризону за две тысячи миль, мне предстоит ждать и наблюдать. Несколько дней бездействия.

Когда я спустился к ленчу, то нашел на террасе, выходившей к морю и укрытой от солнца вьющимся виноградом, Юнис и Линни. Обе в пронзительно ярких платьях. Красиво причесанные волосы сияют, большие серьги нежно подрагивают, гладкие загорелые ноги ослепляют, белки глаз сверкают. Они не получали от окружающих того внимания, которого заслуживали. С ними, такой же свежий и такой же сияющий, сидел Кэлхем Джеймс Оффен, дядя Бак.

Все трое казались несколько обескураженными, когда я подошел и сел на четвертый стул возле низкого столика, на котором стояли высокие запотевшие бокалы с коктейлем.

Оффен и я кивнули друг другу. В его манерах сохранились превосходство и самодовольная насмешливость, с какими он обращался со мной в своем доме. Хорошо, что он спокоен. Линни улыбнулась мне и тут же бросила украдкой взгляд на Юнис, чтобы убедиться, что ее предательство не замечено. Юнис всем своим видом говорила: «Я жена вашего нанимателя», но воспоминание о пушистом розовом халате не стерлось ни в моем, ни, как я догадывался, в ее сознании.

— А мы думали, вы уехали с Уолтом в Лос-Анджелес, — сказала Линни. Юнис бросила на нее резкий взгляд, но Линни не заметила. — Мы встретили мистера Оффена в холле мотеля, разве не удивительно?

— Удивительно, — согласился я.

— Уверен, огромное удовольствие поближе познакомиться с такими людьми, как вы. — Оффен обращался исключительно к Юнис.

Она снова растаяла и бросила на меня укоризненный взгляд. Как я мог вообразить, говорил ее взгляд, что такой симпатичный влиятельный гражданин — жулик?

— Как поживают Йола и Матт? — светским тоном спросил я.

Оффен заметно вздрогнул, и грозовая туча нависла над маленькой компанией.

— Такие очаровательные молодые люди, — кротко сказал я, наблюдая, как Юнис вспоминает о том, что случилось с Дэйвом и, возможно, рассказ Уолта об их покушении на меня. — Насколько я знаю, это ваши племянник и племянница?

На загорелом лице Оффена в снежно-белом обрамлении самой выразительной деталью были глаза, и я читал в них первые признаки тревоги. Интересно, повернется ли Юнис лицом к реальности? Ведь я так глубоко потревожил его самоуверенность.

— Полагаю, они будут рады еще раз встретиться с вами, — медленно проговорил он, и угроза, скрытая в его словах, наконец дошла до Юнис. Она поняла, что образ добрейшего человека, который она выдумала, не соответствует реальному положению вещей.

— Вы ожидаете их в ближайшие дни? — Я вложил в вопрос чуть заметные нотки тревоги.

Оффен ответил, что не ожидает, и самодовольная насмешливость тотчас вернулась к нему. Мне удалось внушить ему уверенность, будто на днях я собираюсь увести жеребцов с фермы Орфей. Вскоре после этого, так легко узнав интересовавшие его подробности, Оффен поднялся, сияя улыбкой, поклонился Юнис, чуть улыбнулся Линни, небрежно кивнул мне и важно поплыл к выходу из мотеля.

— Кажется, я была не права насчет его. Он не такой симпатичный, как я думала, — после долгого молчания проговорила Юнис.

За ленчем царила дружелюбная атмосфера, потом мы пошли на пляж под огромные зонты с бахромой, и зелено-голубой, искрящийся на солнце океан лизал песок у наших ног, а золотокожие мальчики скатывались с волн на серфингах. Маленькая Линни, лежа рядом со мной, вздохнула от удовольствия.

— Как я хотела бы, чтобы так было всегда, — проговорила она.

— Я тоже, — согласился я.

Юнис, лежавшая рядом с Линни, оперлась на локоть и предложила:

— Пойду поплаваю. Кто со мной?

— Через минутку, — лениво ответила Линни, и Юнис пошла одна.

Мы проводили взглядом ее крепкую, хорошо очерченную фигуру. Когда Юнис решительно нырнула в воду, Линни сказала то, о чем я подумал:

— Она теперь вообще не пьет.

— Вы хорошо на нее действуете.

— Конечно. — Она мягко засмеялась и потянулась, как кошка. — И такая восхитительная жара!

— Да.

— Откуда на вас столько шрамов?

— Тигры, львы и аппендицит.

Она фыркнула.

— Мы пойдем плавать?

— Через минутку. О чем вы, Юнис и Оффен говорили до моего прихода?

— О... — В ее голосе послышалась скука. — Он хотел знать, что вы здесь делаете. Юнис сказала, что вы и Уолт обстряпываете здесь какое-то дельце, но она не знает какое. И еще... а, да, он спросил, правда ли, что Уолт — представитель страховой компании, и Юнис подтвердила. Потом он спросил, кем работаете вы и почему вы здесь с нами...

— Юнис не говорила, что я дал ей фотографию специально, чтобы показать ему? Не говорила, будто я убежден, что лошади, которых он держит на ферме Орфей, на самом деле Мувимейкер и Сентигрейд?

Линни покачала головой.

— Вы уверены?

— Абсолютно. А если бы мы сказали, это имело бы значение?

— Это было бы в некотором смысле катастрофой.

— Не беспокойтесь, об этом мы не говорили. До вашего прихода он посидел с нами минут пятнадцать. И все, что Юнис сказала о вас... это ее точные слова: вы мелкий конторский служащий в отпуске. — Линни засмеялась. — Ее муж, сказала она, в благодарность за то, что вы спасли ему жизнь, оплачивает здесь ваши счета, и единственное, что вас в настоящее время интересует, это девушка в Сан-Франциско.

Я посмотрел на голову Юнис, мелькавшую в волнах. Интересно, почему она отвечала Оффену именно так, как надо? Из вредности или сознательно?

— Какая она? — спросила Линни.

— Кто?

— Девушка в Сан-Франциско.

— Лучше спросите Уолта. — Я повернулся и посмотрел на Линни. — Это его изобретение.

Она вздохнула и засмеялась одновременно.

— Ой... прекрасно! Я хотела сказать, а что вы тогда по правде делаете?

— Сейчас я делаю то, о чем не хотел бы, чтобы Юнис рассказала Кэлхему Оффену.

Она несколько секунд неотрывно смотрела на меня.

— Поэтому вы ничего нам не рассказываете? Вы не доверяете ей?

— Она не хочет, чтобы лошади вернулись.

Линни часто заморгала.

— Но ведь она не будет... не будет же она намеренно вредить вам? Ведь вы ищете этих лошадей для ее мужа.

Я улыбнулся, а она резко села и обхватила руками колени.

— Вы заставляете меня чувствовать себя такой... наивной.

— Вы очаровательны, — сказал я.

— А теперь вы смеетесь надо мной.

Я ощутил порыв сказать, что люблю ее, но во мне не было уверенности, что это правда. Может быть, я хотел лишь противоядия против депрессии. Линни, безусловно, была лучшим противоядием, какое я мог найти.

— Утром я опять уеду, — вздохнул я.

— В Сан-Франциско.

— Да, что-то вроде.

— Надолго?

— На двое суток.

— Это ваша последняя неделя. — Линни мечтательно смотрела на море.

Невольно у меня возникла мысль, что если бы Линни и в самом деле... Я резко тряхнул головой, будто силой хотел вышвырнуть девушку из сознания, и медленно поднялся.

— В любом случае, есть еще сегодня, — улыбнулся я. — Пойдемте в воду.

* * *

В семь вечера, еле волоча ноги и умирая от жажды, вернулся Уолт.

— Детективы из окружной прокуратуры снимут с меня скальп, если узнают, что мы используем их в своих целях, — проворчал он. — Двое из них согласились поехать завтра на ферму Орфей, я встречу их на шоссе из Лос-Анджелеса и покажу дорогу. Послезавтра парень из конторы, ведущей племенную книгу, уезжает, я договорился, что ему позвонят из окружной прокуратуры и вызовут на опознание.

— Лучше и быть не может.

— А что у вас? — спросил Уолт.

— Оффен приезжал сюда с разведывательной миссией.

— Чего он хотел?

— Приехал поискать ответы на некоторые вопросы. Юнис его восторженно приняла, но ничем не помогла, и он уехал, убежденный, что мы на днях появимся у него на пороге.

— По-моему, он хотел знать, не бросили ли мы это дело и не уезжаем ли домой. Тогда бы он спокойно перевез лошадей из Аризоны на ферму Орфей. Ведь последние дни он не видел нас, а ему надоело сидеть на атомной бомбе с взрывателем в руках. — Уолт сделал глоток виски и одобрительно кивнул. — Завтра он получит все, чего ему хочется.

Когда Уолт перед обедом устало плескался под душем, я позвонил Джеффу Рутсу.

— Как было в Майами? — спросил я.

— Жарко, скверно, и я прибавил четыре фунта.

Посочувствовав, я поблагодарил его за помощь с газетным архивом и сказал, что благодаря мисс Бритт мы нашли двух жеребцов.

— Хотел бы не поверить в это. Вы уверены?

— Да.

Он вздохнул от всего сердца.

— Тогда нам надо начинать процедуру...

— Я... м-м-м... уже начал ее. Через день-два оба жеребца будут у нас. Потребуется поместить их в какую-нибудь уважаемую респектабельную конюшню, пока их идентифицируют. Учитывая, сколь долгое время они считались потерянными, опознание и восстановление их имен в племенной книге может занять месяца два. Как вы думаете, где лучше всего их разместить?

— Полагаю, вы просите, чтобы я разместил их у себя? — помолчав, сказал он.

— Нет, — возразил я. — Слишком много совпадений. И Крисэйлис, и они. Я бы считал, что лучше всего их разместить где-нибудь в официальном месте... если у вас есть такое.

— Подумаю. — Он прокашлялся. — Не будет ничего незаконного в их возвращении прежним владельцам?

— Не больше незаконного, чем в случае с Крисэйлисом.

— Это не ответ.

— Никаких неприятностей с полицией не будет, — сказал я.

— Да, надеюсь. Их и не должно быть, — вздохнул он. — Когда мне ожидать лошадей?

— Если все пойдет хорошо, они прибудут в Лексингтон в воскресенье.

— А если не все пойдет хорошо?

— У вас проблем не будет.

— А у вас? — засмеялся он.

— Одной проблемой больше, какое это имеет значение?

## Глава 16

Больше тридцати часов я просидел среди скал в пустыне Аризоны, наблюдая скучную жизнь, которую вел Матт Клайв на ферме.

Как и сестра, он был быстрым, ловким и сильным. Матт поил скот, чинил забор, убирал дом, кормил кур и много времени проводил в большом сарае позади дома.

Я устроился высоко среди скал с восточной стороны долины, в полумиле от дороги, ведущей на ферму. На высоте трех тысяч футов над уровнем моря жара была терпимой, хотя в полдень солнце припекало с такой сумасшедшей силой, что яйца могли бы поджариться на камнях, если бы кому-то взбрело в голову готовить здесь яичницу.

Растения пустыни созданы для того, чтобы защищать только самих себя. За моей спиной росла большая агава. Ее центральный стебель поднимался на шесть футов, выбрасывая плоские цветы, меняющие цвет от красного до ослепительно желтого. Вместо листьев от самой земли поднимались острые как бритва колючки. Негнущиеся, угловатые, они вообще не отбрасывали тени. Под игольчатыми шипами и плоскими цветами не укрылся бы и карлик. Пока солнце не уходило за холмы, я прятался в маленькой расщелине под нависавшей над ней скалой в полоске тени всего в несколько дюймов.

В первый день я не заметил следов присутствия ни Оликса, ни Шоумена, ни других лошадей, хотя они должны были находиться в большом сарае.

Я прилетел самолетом в Лас-Вегас и, взяв там напрокат машину, отправился в Кингмен. На это ушло первое утро. У развилки дороги, ведущей на ферму, пришлось решать: рисковать ли встречаться с Клайвом на дороге или идти десять миль пешком. Десять миль в одну сторону — это еще и десять миль назад. Я решил рискнуть. Машина протестующе подпрыгивала, когда в двух милях от фермы я свернул в пустыню. Сейчас я спрятал ее в глубоком овраге.

В бинокль я четко видел каждую деталь на небольшом пятачке фермы. Маленький, обшарпанный дом располагался слева, а справа и чуть позади него через пыльный двор стоял большой сарай. Основную часть третьей стороны квадрата двора занимало строение из грубого неотесанного камня. Рядом с ним под безоблачным небом ржавели остатки двух машин.

Ферма существовала на грани разорения. Ее владельцы, очевидно, ухитрялись наскрести на жизнь только благодаря щедрости скал: при их образовании подземные воды выплеснулись на поверхность маленькой долины среди гор Аризоны и теперь струились прозрачным ручьем. Оттуда, где я сидел, хорошо было видно русло потока, окаймленное травой и деревьями. В его верхнем течении хозяева устроили загоны, огороженные дикими кустами, и полоски кукурузы подходили почти к самым строениям фермы. В нижнем течении вода убегала в пустыню и там пропадала среди песка. Сильные ливни, наверно, каждый раз превращали ручей в бурный поток. Позади дома возвышалась похожая на веретено башня с огромной, в форме луковицы, цистерной для воды. Видимо, она служила своего рода ориентиром в пустыне.

Миля за милей плоские темные столбы тянулись вдоль дороги на ферму, поддерживая электрические и телефонные провода. Но цивилизация вроде бы на этом ограничила свои завоевания. Возле большого сарая поблескивала огромная расползающаяся куча: остов никелированной кровати, половина трактора, оцинкованная ванна без дна, обломки старого фургона, гора какого-то ржавого металла, примерно полсотни шин разных размеров. И каждый дюйм этой кучи покрывали пустые бутылки и консервные банки с оборванными этикетками и вспоротыми крышками. И на самой вершине мерцал большой рефлектор электрического обогревателя.

В этом безобразном оазисе Матт провел уже неделю. Наверно, Уолту будет нетрудно убедить его приехать в Лас-Вегас.

Я наблюдал за фермой до темноты. В доме зажегся и погас свет. Матта хорошо было видно сквозь сетку от насекомых, он не задернул занавески, да вряд ли они и были.

После часа ночи, когда свет в окнах на моей стороне дома потух уже более двух часов назад, я стал осторожно пробираться к ферме. Ночь стояла теплая и темная, только звезды бросали слабый свет на землю. Помня об острых шипах агавы, я решил все же зажечь фонарь. Так было меньше риска.

Вот и двор фермы. Нигде ни шороха. Медленно, спокойно я направился к сараю. Матт спал в доме.

Ни замков, ни даже засова. Ничего. Широкая дверь сарая распахнута настежь. Ободренный таким приглашением, я вошел. Внутри сарая вдоль одной стены виднелись шесть стойл, на другой — ларь для кормов и крюки для упряжи. На всем лежала печать упадка и запустения. На что бы ни упал свет фонаря, все нуждалось в починке.

Четыре стойла были пустыми. Но в двух центральных бок о бок стояли две лошади. Я подошел ближе и, чтобы не напугать их, все время тихо бормотал ласковые слова, направляя луч фонаря на стену перед их головами. При слабом свете они вопросительно скосили на меня глаза, но не выказали никаких признаков тревоги.

Первая попыталась отпрянуть назад, когда я посветил ей в рот фонарем, но выглядевший исключительно крепким хомут и совершенно новая цепь не позволили ей сделать больше пары шагов. Я погладил ее по шее, продолжая ласково, успокаивающе говорить, и внимательно посмотрел ей в рот. Татуировка, как это часто бывает, не очень четкая, но номер, несомненно, 75207. Регистрационный номер Мувимейкера.

Татуировка у второго жеребца была сделана не так давно и читалась четче — регистрационный номер Сентигрейда.

Удовлетворенный, я дружески потрепал их по холке и осторожно выбрался из сарая. Матт спал. Я немного поколебался: сделанного достаточно, к чему ненужный риск. Но в конце концов решил обойти двор, осмотреть и другие строения. И только в глубоком узком гараже нашел нечто интересное — автомобиль. Но не бледно-голубой «Форд» с откидным верхом, а маленькую черную машину трех-четырехлетнего возраста. Луч фонаря выхватил на сиденье листок бумаги. Открыв дверцу машины, я посмотрел, что это. Копия квитанции из мастерской в Кингмене. Фамилия заказчика: Клайв. Требуемая работа: счистить желтую полосу с «Форда». Другие инструкции: выполнить заказ как можно скорее.

Я положил квитанцию на место и посветил на приборный щиток. На маленькой металлической пластинке, прикрепленной к щитку, название гаража в Кингмене. Матт взял эту машину напрокат, пока чистят его собственную.

Во дворе все было спокойно, и, чувствуя себя тенью среди теней, я не спеша вышел на дорогу, ведущую в Кингмен. Мне показалось, что я прошел гораздо больше двух миль, а плоские камни, положенные вдоль края оврага в качестве ориентира, еще не попадались. Но и добравшись до них, я не сразу нашел спрятанную машину, на которой отправился в Кингмен.

Было раннее утро, когда я позвонил Уолту. Он ответил мне голосом мученика, но он знал, что и в Кингмене тоже три утра.

— Они там? — спросил Уолт.

— Там. И совершенно неохраняемые. И никого, кроме Матта, на ферме нет. Как на вашем фронте?

— Оффен был полон оскорбленного достоинства. — Уолт явно повеселел. — Не мог допустить, что кто-то смел заподозрить его в мошенничестве, в каких-то нечестных делах. На детективов из окружной прокуратуры это не произвело впечатления, они за свою карьеру слышали такие взрывы негодования уже, наверно, раз сто. Они просто стали еще подозрительнее, долго беседовали с ним, очень вежливо, но определенно язвительно. Настоящие артисты. С нашей точки зрения, Оффен не сказал ничего значительного, кроме одной маленькой оговорки. Парни из окружной прокуратуры захотели поговорить с конюхом. Это Киддо, помните? Тот, что рассказывал о кобылах, почему они жеребятся ночью.

— Помню.

— Оказывается, на племенном заводе сейчас затишье, и Киддо уехал в отпуск на следующий день после нашего первого визита.

— Он не говорил, что собирается в отпуск, когда мы были там, — удивился я.

— Разумеется, не говорил. Оффен сказал, что Киддо вернется через три недели. То есть, как я думаю, Оффен надеется, что к тому времени закончится идентификация Мувимейкера и Сентигрейда, пыль осядет, он благополучно перевезет к себе на ферму Оликса и Шоумена, и тогда Киддо может вернуться, потому что опасности не будет. Оффен боялся, как бы Киддо не ляпнул чего-нибудь, и сплавил его подальше.

— Уверен, что вы абсолютно правы, — согласился я. — Есть что-то интересное на пленках?

— Эта проклятая машинка надоела мне до смерти. Только и делаю, что слушаю ее, — ворчливо проговорил Уолт. — Сегодня она записала весь разговор Оффена с детективами, так что мне пришлось прослушать его дважды. Потом он звонил Йоле и Матту и пересказывал им вопросы и свои ответы. И он, как мне показалось, очень доволен ходом событий. Матт говорил раздраженно, что ему надоело торчать на ферме. Оффен уговаривал его не быть таким дураком, мол, можно поскучать недели две ради дела. Йола тоже, наверно, жаловалась, что ей трудно без Матта, потому что Оффен успокаивал ее теми же словами. — Уолт немного помолчал, а потом прокашлялся. — Что вы думаете об отношениях между Маттом и Йолой?

— Такие мысли, Уолт, и у вас! — улыбнулся я в трубку.

— Это бывает... — Уолт чувствовал себя неловко.

— Конечно, бывает. Но тут нет никаких поводов так думать, разве что он не женат, а она не замужем.

— Так вы не думаете?..

— Я бы сказал, конечно, они оба привязаны друг к другу, но, насколько далеко заходит эта привязанность, — не знаю. Единственный раз, когда я видел их рядом, в руках у одной было ружье, а у другого — дробовик.

— Что ж, может, их связывает преступление.

Я согласился, что это вполне вероятно, и спросил, удалось ли ему вызвать Матта на встречу со страховым агентом.

— Все устроено, — с удовлетворением произнес Уолт. — Я позвонил ему сегодня, вернее, вчера, во второй половине дня, наверно, вскоре после его разговора с Оффеном, потому что вроде бы он обрадовался предлогу съездить в Лас-Вегас. Я предложил ему встретиться в шесть вечера, по-моему, это прозвучало вполне естественно, но он сам попросил перенести встречу на более поздний час.

— Видимо, он хочет покормить лошадей, когда спадет жара, — заметил я. — Лошади у него на первом плане.

— Еще бы не на первом плане. Три миллиона страховой премии за обоих жеребцов! Меня поражает, почему он не сторожит их с утра до ночи.

— От кого?

— Вы попали в точку. Только от нас. А мы явно сосредоточили усилия на тех двух, что стоят в конюшне на ферме Орфей.

— Правильно.

— Короче говоря, Матт спросил, могу ли я приехать в дом на Питтсвилл-бульваре позже, и мы договорились на девять. Это значит, он воспользуется шансом за столом в казино, а по пути домой еще и в рулетку сыграет, что, может быть, нам тоже даст шанс чистенько справиться с лошадьми.

— Хорошо. Это прекрасно. Но, Уолт...

— Да?

— Будьте осторожны.

— Учите свою бабушку, — фыркнул он.

Я сухо улыбнулся и спросил, что он знает о Сэме Хенгельмене.

— Сэм звонил сегодня вечером, как вы его и просили. Он в Санта-Розе, Нью-Мексико, и надеется добраться до Альбукерке, прежде чем сделает остановку на ночь. Он сказал, что будет в Кингмене завтра к вечеру, часа в четыре-пять. Теперь о подробностях... Он ждет вас в мотеле «Мохав». Я предупредил его, что в обратный путь он отправится не раньше восьми, поэтому он решил снять номер и пару часов поспать.

— Спасибо, Уолт, великолепно сработано.

— Делаем, как договорились? — В его голосе я почувствовал какое-то замешательство, и снова у меня в голове звякнул звонок, предупреждающий об опасности.

— Теперь вам не надо приезжать в Лас-Вегас, — рассудительно проговорил я. — У нас и без того достаточно времени.

— Я поеду и встречусь с ним. Все, больше об этом не говорим.

— Ну... ладно. На случай, если дело пойдет не по плану, можно договориться так. Завтра вечером вы ждете моего звонка в холле гостиницы «Энджел». Я буду звонить от восьми до восьми тридцати. Там я остановился, и оттуда легко добраться до Питтсвилл-бульвара. В течение получаса я вам позвоню, а если не позвоню, вы остаетесь в гостинице и не едете в дом Матта.

— Хорошо. — В голосе Уолта прозвучало явное облегчение, хотя он старался не подавать вида, как неприятен ему этот визит.

Я съел сандвич и выпил кофе за стойкой круглосуточного бара на автобусной станции Кингмена, сел в машину и опять направился к ферме, к своему укрытию среди скал. Два плоских камня мелькнули в свете фар, я спрятал машину на прежнем месте, на дне глубокого оврага, и остаток пути проделал пешком.

Быстро разыскав свое убежище, я залез в расщелину и попытался уснуть. До рассвета оставалось еще больше часа, и даже когда солнце взойдет, первое время оно не будет припекать в полную силу. Но даже понимая, что надо поспать и что все спокойно, я не сомкнул глаз. Мозг упрямо продолжал бодрствовать. Я говорил себе, будто не могу уснуть из-за того, что лежу на голой земле в окружении кактусов и на минимальном расстоянии от человека, собиравшегося убить меня при первой же возможности, но мне не удавалось убедить себя. Вряд ли мое состояние можно было назвать бессонницей в обычном смысле. Это было нечто другое. Беспокойные, скачущие мысли, тело, наэлектризованное тревогой. Такое впечатление, будто маховик пущен на полный ход и затормозить его уже невозможно. Мне слишком хорошо знакомы эти симптомы. Человек лежит с закрытыми глазами, каждая мышца расслаблена, он не знает, где его руки и ноги, — но сон не приходит. Я глубоко дышал, пересчитал всех овец Кентербери, повторил все стихи, какие знал, — ничего не помогало.

Солнце взошло и ударило в глаза. Чуть подвинувшись от его горячих лучей, я спрятался глубже под нависавшую скалу и посмотрел в бинокль на ферму. Никакого движения. В пять тридцать Матт еще спал.

Я опустил бинокль и подумал, не закурить ли. В пачке оставалось всего четыре сигареты. Вздохнув, я пожалел, что не купил сигареты в Кингмене, но там я даже и не вспомнил о них. День предстоял долгий. С собой, кроме бинокля, я взял темные очки, бутылку воды и пистолет на поясе.

В семь тридцать Матт откинул сетку от насекомых, вышел во двор и потянулся, поглядывая в кобальтово-синее небо. Потом пересек двор и заглянул в сарай.

Убедившись, что золото еще лежит в банке, он набрал ведро воды и пошел к лошадям, где оставался довольно долго: видимо, накладывал в кормушки сено и смотрел, как жеребцы едят. Потом вышел в широкую дверь с полной тачкой навоза и скрылся из вида за сараем, чтобы в дальнем конце двора сбросить навоз на землю.

Куры получили свое зерно, телята запили свою порцию месива водой, а Матт отправился завтракать. Медленно тянулось утро. Быстро поднималась температура воздуха. И больше никаких перемен.

В полдень я встал и немного побродил за скалой, чтобы размять затекшие ноги и прийти в себя после долгого сидения. Выпил немного воды и выкурил сигарету. Надел темные очки, чтобы обмануть подступавшую головную боль. На этом я исчерпал весь репертуар развлечений, за исключением разве что стрельбы из «люгера», и улегся в медленно двигавшуюся тень. Снова посмотрел на ферму.

Ничего не происходило. Статус-кво. Наверно, Матт спал, или звонил по телефону, или смотрел телевизор, или изобретал систему выигрыша в рулетку. Он явно очень мало занимался делами фермы, даже не прогуливал лошадей. Они оставались в стойлах с рассвета до заката.

К двум часам я знал, как близкого друга, каждый колючий стебель, растущий в радиусе десяти футов от моей скалы. И глаза мои чаще были обращены в бескрайнюю пустыню, чем на маленькую грязную ферму внизу. Пустыня, по-своему чистая, неистовая и поразительно красивая. Песчаные холмы и бесконечное небо. Раскаленная серая пыль и колючие кактусы. Убийственная жара. Дикое, безжалостное, одинокое место.

Когда я в первый раз почувствовал неодолимое побуждение спуститься со скалы и уйти в пустыню, то выкурил вторую сигарету и заставил себя смотреть на ферму и думать о Матте Клайве и лошадях. На время подействовало. Но выжженная земля влекла меня к себе, как магнит.

Мне всего лишь надо идти по пустыне, билась в голове неотвязная мысль, шагать и шагать до тех пор, пока не свалюсь без сил. Потом где-нибудь сесть, приставить дуло пистолета к виску и просто шевельнуть пальцем. Так по-детски легко, так ужасающе соблазнительно.

«Уолт!» — в отчаянии подумал я. Этого нельзя сделать из-за Уолта и неоконченной волынки с лошадьми, которую мы взвалили на себя. Лошади находились внизу, в сарае, а Уолт и Сэм Хенгельмен — в пути. Невозможно их бросить. Я ударил кулаком по скале и опять заставил себя думать о ферме и о работе предстоящей ночью. И шаг за шагом прокручивая в голове все, что уже произошло, я принудил себя сосредоточиться на Йоле и Оффене, на Юнис и Дэйве Теллере, на Кибле и Линни. Я ухватился за мысль о том, что я для них что-то значу, и старался использовать ее, как клинья, удерживающие альпиниста на скале. Я убеждал себя, как мне важно, чтобы то, что я делаю, имело значение хоть для кого-то. Потом я стал думать: а неужели кому-то действительно важно то, что я делаю?

Из руки, которой я бил по скале, сочилась кровь. А я даже не чувствовал боли. Бесстрастно глядел на содранную кожу и проклинал себя. Безысходное отчаяние охватило меня, даже закружилась голова. Я скатился в темное преддверие ада, без помощи, без надежды, без выхода. Потом медленно падал в бесконечную пропасть одиночества и отчаяния. Заблудившийся и брошенный.

Падение вскоре прекратилось, но черная пустота осталась.

Я открыл глаза и посмотрел на ферму, почти не видя ее. Меня трясло, и я понимал, что дошел до ручки. Дальше катиться некуда.

Матт вышел из дома, пересек двор, заглянул в сарай и снова вернулся в дом. Я наблюдал за ним отсутствующим взглядом. Лошади в сарае, ну и что же? Разве они имеют какое-нибудь значение? Что вообще имеет значение? Кто поставит хоть ломаный пенни на родословную лошади? Лошадь останется точно такой же и через сто лет.

Дэйв Теллер хранит чистоту родословной скаковых лошадей.

Пусть.

Он хранит чистоту проклятой родословной ради десяти тысяч долларов за каждое покрытие кобылы.

И тут меня осенила кристально прозрачная, будто дистиллированная вода, мысль. Ведь я могу сделать то, чего хотим мы оба. Всего лишь и надо отложить прогулку в пустыню на следующую ночь. Я погружу лошадей в фургон Хенгельмена, но вместо того, чтобы ехать с ним в Кингмен, пойду пешком в пустыню, и ближе к рассвету, когда все кажется серым и бледным... один маленький шаг... И тогда...

Тогда.

Приняв твердое решение, которое в тот момент показалось мне чрезвычайно разумным, я почувствовал, как покой обволакивает меня. Никакой душевной борьбы, никаких волнений. Тело расслабилось, сознание спокойное, самочувствие отличное. Даже странно, что такое простое и очевидное решение не пришло ко мне раньше. На смену бессоннице и мучительной духоте пришло холодное просветление.

Блаженное состояние продолжалось до тех пор, пока я не вспомнил, что однажды уже был проучен за него и тогда дал себе слово не доводить больше до такого маразма.

Потом мало-помалу мне в душу закралось мучительное подозрение, что я просто отступил, а вернее, спятил и заслуживаю жалостливого презрения.

Я сидел, сжав голову руками и со страхом ожидая, что фальшивый покой расколется и вот-вот исчезнет, а вместо него вернется головокружение.

Оно не вернулось. Осталась только страшная усталость. То, что я раньше называл усталостью, было всего лишь булавочной головкой по сравнению с материком нынешней. Отвратительная душевная борьба началась опять, но по крайней мере одну кровавую битву я пережил. Коснулся дна и снова всплыл. Теперь я чувствовал, что мог бы выбраться и еще раз, если бы пришлось.

Предстоял еще долгий путь. Но пока я выиграл время, которое мне так необходимо.

## Глава 17

Судорогой мне свело ноги. Матт вышел из дома, и я очнулся от того, что тень передвинулась, а я оставался на месте. Когда он вошел в сарай, я отполз на два ярда. Все мышцы одеревенели.

В тени не было прохладнее, зато было безопаснее. В тени меня не видно. Я сидел и ждал, не чувствуя ног, пока Матт выйдет из сарая. Нужно встать и немножко размяться. Но если Матт заметит, что кто-то движется так близко от фермы, весь наш план рухнет.

Он набрал воды для лошадей, телят и кур. Я взглянул на часы и ошеломленно увидел, что стрелки показывают шесть. Не может быть!.. Но было в самом деле шесть часов. Четыре часа назад я смотрел на часы последний раз. Четыре часа я продрожал в раскаленном, как духовка, воздухе.

Матт прикатил пустую тачку для навоза, въехал с ней в сарай и вывез полную. С двух часов дня я боролся сам с собой за выживание и теперь не мог с уверенностью сказать, что на ферме ничего не изменилось. Конечно, в некотором смысле все выглядело так, как было: Матту никто не помогал, и он не принимал визитеров. И когда он поедет в Лас-Вегас, лошади останутся одни. Ради уверенности в этом я готовился проторчать весь день на скалах, но плохо справился с делом.

Матт закрыл сарай и вошел в дом. Полчаса спустя он появился в кремовой куртке и темных брюках вместо обычных джинсов и клетчатой рубашки. Открыл двери гаража, где стояла машина, включил мотор, выехал во двор, развернулся и направился по дороге, идущей через пустыню в Кингмен.

Успокоившись, я наконец встал. Судороги в ногах прошли. Кое-как добрел до машины, подарив жалким двум милям остаток сил. Как мне хотелось, чтобы предстоящая ночь уже кончилась, а не только начиналась. Сейчас у меня не хватило бы энергии лизнуть марку.

Хвост пыли от машины Матта давно уже осел, когда я выехал на пустую дорогу. Но когда я приехал в Кингмен, он был еще там. Проезжая мимо, я с ужасом увидел его во дворе автомастерской. Я проехал ярдов пятьдесят, свернул в кусты и оглянулся. Маленькая черная машина, которую он брал напрокат, и его голубой «Форд» стояли рядом во дворе. Девушка в комбинезоне заправляла баки «Форда» бензином. Матт то и дело с нетерпением поглядывал на часы. Семь двадцать и сто миль до Лас-Вегаса. Он, должно быть, немного опаздывает на свидание с Уолтом.

Я пониже сполз на сиденье, так повернув зеркало заднего вида, чтобы наблюдать за ним. Он заплатил девушке за бензин и, не открывая дверцы, а перепрыгнув через нее, сел за руль. Потом выехал на дорогу, повернул в мою сторону и пронесся мимо кустов, непрерывно нажимая на акселератор. Осторожно, на приличном расстоянии я следовал за ним, довольствуясь тем, что не упускаю «Форд» из вида, и повернул к городу, лишь когда Матт, превышая дозволенную скорость, вылетел на шоссе, ведущее к Лас-Вегасу.

Возле запущенного мотеля «Мохав» стоял фургон Сэма Хенгельмена, занимая шестую часть стоянки. Девушка, выдававшая ключи, сказала, что Сэм приехал в четыре тридцать и теперь спит в шестом номере. Я оставил его спать, все равно мы не могли начать операцию, пока я не позвоню в восемь Уолту, а сам пошел на автобусную станцию выпить кофе. Кофе из автомата в картонном стаканчике оказался без молока, но слабым. Я выпил его, не чувствуя вкуса, и подумал, что надо бы поесть. Но я был не таким голодным, чтобы утруждать себя жеванием сандвича, и слишком грязным и небритым, чтобы есть в приличном месте. До восьми я сидел на автобусной станции и смотрел в пространство, а затем позвонил Уолту.

Уолт подошел к телефону не сразу.

— Как дела? — спросил он.

— Матт выехал в Лас-Вегас из Кингмена в семь тридцать, так что он немного опоздает.

— Из Кингмена? — удивился Уолт.

Я объяснил, что Матту пришлось поменять машины.

— Видимо, «Форд» был не совсем готов, когда он приехал в мастерскую. Но, как бы то ни было, он уехал на «Форде», а не на машине, взятой напрокат.

— С вами все в порядке? — с сомнением спросил Уолт.

— Конечно.

— Голос звучит устало.

— Сэм Хенгельмен здесь. — Я не обратил внимания на его замечание. — Спит в мотеле. Как только вернусь, разбужу его, и мы начнем.

— На ферме нет опасности? — озабоченно спросил Уолт.

— Пусто, — заверил я его. — Я наблюдал за ней вчера, всю прошлую ночь и весь нынешний день. Не беспокойтесь. Вокруг никого, кроме Матта. Дождитесь Матта, сыграйте свою роль и тотчас уезжайте в Санта-Барбару. Как только Сэм выедет в безопасную зону, я приеду к вам. Встретимся за завтраком часов через двенадцать, то есть завтра в восемь.

— Договорились. Не... зарывайтесь.

— Вы тоже.

— Конечно, это не в моем духе.

Трубка щелкнула раньше, чем я нашел слова для ответа. У меня осталось смутное чувство, что надо было сказать что-то важное, хотя я не знал что.

Я постучал в дверь Сэма, он встал, впустил меня и потянулся к выключателю.

— Через минуту буду готов, — сказал он, надевая туфли, и стал искать галстук.

— Сэм, вам не надо ехать.

— Что?

— Спите. Я поеду и заберу лошадей. А вы не будете в этом участвовать.

— Но я повезу их в Лексингтон. — Он сидел на кровати и смотрел в пол.

— Если не хотите, можете отказаться. Оставьте фургон, садитесь на самолет и возвращайтесь в Лексингтон.

— Нет, — покачал он головой. — Сделка есть сделка. Я прекрасно могу ее выполнить. Этот фургон с капризами... Не уверен, что вы справитесь с ним.

Я улыбнулся, но спорить не стал. Мне хотелось, чтобы Сэм поехал со мной. Но только добровольно. И теперь он сам выразил желание выполнить всю работу.

Сэм завязал галстук, причесал волосы, потом искоса взглянул на меня. Мой вид совсем не гармонировал с его. Сэму было около пятидесяти. Полноватый, бледный, лысый, он всегда оставался невозмутимым.

«Его нервы, — подумал я, — как раз подходят для сегодняшней работы».

— Идемте, — бодро сказал он. — Мне уже заплачен аванс.

Я последовал за ним и влез в фургон на сиденье рядом с водителем. Сэм включил зажигание, сообщил мне, что наполнил бак, когда приехал в Кингмен, и мы покатили на юго-восток по дороге к ферме. В свете приборного щитка широкое лицо Сэма выглядело совершенно спокойным, он вел свой шестиколесный грузовик, будто детскую коляску. Восемь миль мы проехали в молчании. Он только сказал:

— Ни за что бы не хотел жить так далеко от города, негде даже выпить кружку пива.

Мы проехали треть пути по трехрядному шоссе. До фермы оставалось десять миль по дороге, идущей среди необитаемой пустыни. Еще через три мили Сэм, который из осторожности не превышал тридцати миль в час, встревоженно ахнул и отжал тормоза до полной остановки.

— Что случилось? — спросил я.

— Водомер, — показал он.

Я взглянул: стрелка показателя температуры воды дрожала на красном.

— Надо посмотреть, — проворчал он и выключил мотор. Когда Сэм спрыгнул на землю, мысли бешено закружились у меня в голове. Более опасное место для поломки вообразить было трудно.

Сэм вернулся и открыл дверцу кабины с моей стороны. Я вышел, и он повел меня, чтобы показать поломку.

— Смотрите. — Но я уже видел и сам. — Вода.

Одна за другой, поблескивая в свете фонаря, капли падали на землю.

— Прокладка. — В одно слово он вложил всю чудовищность катастрофы и несправедливость судьбы, подготовившей нам такую ловушку.

— В радиаторе нет воды, — проговорил я.

— Правильно.

— Если мы поедем дальше, то мотор заклинит.

— Тоже правильно.

— Наверно, вы не возите в фургоне запасы воды?

— Обязательно вожу. Никогда не езжу без воды.

— А мы не можем залить ее в радиатор?

— Вообще-то можем. Там два галлона. Нальем четверть галлона и, может, проедем три мили, прежде чем она вся вытечет. Потом еще четверть, еще три мили. Четыре четверти — двенадцать миль. И все.

До Кингмена тринадцать миль. Нам остается только вернуться назад. Семь до фермы. На ферме можно наполнить радиатор и взять запас воды. Но нельзя же ехать две тысячи миль до Лексингтона с ворованным товаром, если вода вытекает из мотора, как из сухого дока.

— Конечно, есть другая прокладка, — вздохнул Сэм.

— Запасная?

— Угу. Всегда вожу с собой целый ящик запасных частей. Никогда не знаешь, что тебе понадобится в дороге. Карбюраторы, большие цепи, универсальные фильтры — все вожу с собой. Каждый опытный шофер возит.

— Хорошо, — облегченно вздохнул я. — Сколько времени займет замена прокладки?

Сэм положил руку на капот, и при свете фонаря я видел, как он прикидывает в уме.

— Прокладка на цилиндре?.. Ну, скажем, часа три.

— Три часа?!

— Не меньше. Что будем делать?

Я посмотрел на часы. Восемь тридцать. Плюс три часа. Одиннадцать тридцать. Если мы после ремонта поедем на ферму и возьмем лошадей, то раньше часа пятнадцати до Кингмена не доберемся.

Матт приедет на Питтсвилл-бульвар в девять тридцать. И закончит дела со «страховым агентом» не позже десяти. Если он сразу поедет домой, то будет на дороге к ферме в полночь. Если Сэм сменит прокладку, то и мы как раз в полночь будем ехать в Кингмен.

Если Матт зайдет в казино и поиграет в рулетку, то вернется, по меньшей мере, на час позже. Его костюм говорил о том, что он собирается зайти в казино. Но пробудет он там час или шесть часов — нет смысла гадать.

— Пока меняем прокладку, — резко бросил я. — А там посмотрим.

Сэм философски кивнул. Ему пришлось бы менять прокладку в любом случае, где бы фургон ни сломался, и, не говоря больше ни слова, он достал ящик с инструментами.

— Могу я помочь? — спросил я.

Он покачал головой и прикрепил фонарь к поднятому капоту, чтобы иметь постоянный свет. Он, казалось, не спешил, никакой суеты в движениях — но и никаких колебаний. Руки мастера. На расстеленном у его ног полотне росла гора отвинченных деталей.

Я отошел в сторону и нащупал сигареты. Осталось две. Я опять забыл купить. Но и дым не помог принять очередное решение: возвращаться после починки в Кингмен или ехать на ферму?

Я уже сделал ставку на то, что Матт зайдет в казино. Если бы это была Йола, я бы почти не сомневался, что она проведет там всю ночь. Но, может, у брата не столько азарта, может, он просто хочет встряхнуться после скучной жизни на ферме? Сколько времени ему понадобится, чтобы встряхнуться? Много? Мало?

Подождем, пока Сэм заменит прокладку, а там посмотрим. В конце концов я пришел к такому решению. Если это можно назвать решением.

* * *

Кроме яркого пятна фургона, ночь была такой же темной, как и предыдущая. Звезды слабо мерцали в безмерной дали над таким же безмерным Американским континентом. Абсолютно равнодушные к человеческой расе. Что значит один человек против такой бесконечности? Прогулка в пустыню...

Я осторожно затоптал сигарету и положил окурок в карман. «Опытный преступник», — саркастически подумал я. Всегда был опытным. У меня есть работа, которую надо сделать, и даже когда я закончу ее, не пойду в пустыню. Хочу вернуться в Санта-Барбару и завтракать вместе с Уолтом, Юнис и Линни. Эта перспектива в настоящий момент казалась совершенно нереальной, холмы Аризоны были так же далеко от роскошного побережья, как и бесплодная пустота внутри меня.

Я вернулся к Сэму и спросил, как идут дела. Он держал в руке цилиндр и снимал треснувшую прокладку.

— Так, так, — спокойно пробурчал он. — Я поставил рекорд.

Я внес свой вклад в ремонт — улыбнулся. Сэм проворчал, что не отказался бы от чашки кофе, я согласился с ним и сказал, что тоже не прочь выпить кофе. Но кофе мы с собой не взяли.

Сэм продолжал работать. Ночь в Аризоне теплее, чем жаркий день в Англии, и он вытирал пот с лысой головы грязной рукой. Фонарь освещал его крепкие толстые пальцы, и лязг металла далеко разносился по пустыне. Стрелки на моих часах медленно обегали циферблат. Прокладка отнимала у нас ночь. Где теперь Матт?

Через два часа гаечный ключ соскользнул с капота и ударил Сэма по голове. Сэм выругался. Несмотря на внешнее спокойствие, в нем чувствовалась напряженность. Он выпрямился, три раза глубоко вдохнул воздух, взглянул на ночное небо и ждал, не скажу ли я что-нибудь.

— Вы прекрасно справляетесь, — подбодрил его я.

В ответ он только хмыкнул.

— А что, если нас здесь застанут? — спросил он.

— Мы еще не забрали лошадей.

Сэм состроил гримасу, мол, это не ответ, и продолжал копаться в моторе.

— Что вы делали весь день?

— Ничего. Сидел, затаившись.

— У вас вид полумертвого человека. Подайте мне, пожалуйста, вон те две гайки.

Я подал гайки и спросил:

— Еще долго?

— Не могу сказать.

Я прикусил язык, чтобы не поторопить. Он работал так быстро, как умел. Но время уходило, и рано или поздно надо было принимать отложенное решение. Я повернулся спиной к манящей пустыне и забрался в кабину. Одиннадцать двадцать. Возможно, Матт в четверти часа езды от Кингмена. Или в казино Лас-Вегаса ставит на зеленое и выбирает числа, приносящие выигрыш.

Так где он сейчас?

Долгие полчаса я смотрел в заднее окно кабины, ожидая, что телепатическая весть прилетит из Кингмена и поможет принять решение. Честная игра... Теперь еще бы решить, стоит ли выигрыш риска.

Я бы и минуты не сомневался, если бы ехал один. Но один я бы не сумел заменить прокладку.

В одиннадцать сорок Сэм мрачно сообщил, что придется еще починить водяной насос. Он стучит.

— Это долго?

— Еще двадцать минут.

Мы в отчаянии посмотрели друг на друга.

— Продолжайте, — наконец сказал я. А что еще можно было сделать?

Я вышел из кабины и прошел шагов десять в сторону Кингмена, со страхом ожидая, что в любую минуту впереди покажется свет фар голубого «Форда», и размышляя, как лучше избавиться от Клайва, если мы встретимся. Я без колебаний готов был украсть у него то, что ему не принадлежало, но не хотел, чтобы после нашей встречи на нем остался хоть один синяк. Впрочем, у него совсем другие привычки. И кровь определенно будет. Но ни в коем случае не Сэма.

В две минуты первого Сэм крикнул мне, что закончил работу, и я быстро вернулся к машине. Когда я подошел, он наливал воду в радиатор. Его руки были выпачканы в смазке, плечи поникли от усталости.

— Теперь все будет в порядке, — сказал он. — Что будем делать?

— Вперед.

Он кивнул и хитро усмехнулся:

— Я рассчитывал, что вы это скажете. Ладно. По мне, так тоже лучше вперед.

Сэм влез в кабину, я устроился рядом с ним. Мотор заработал с первого раза, Сэм отпустил тормоза, и мы покатили по дороге.

— Если нас сейчас поймают, — сказал я, — нырните куда-нибудь.

— Нырнуть?

— Угу.

— Хочу вам кое-что сказать. — В голосе Сэма звучала уверенность. — У меня хороший левый хук.

— Парень, который может нам встретиться, целит в голову. С чем-нибудь тяжелым в руке.

— С симпатичными ребятами вы играете, — хмыкнул он. — Учту.

Остаток пути мы проехали быстро и молча. Фургон в последний раз повернул, и в свете фар появилась ферма. Я дотронулся до руки Сэма, и он затормозил совсем близко от двора.

— Выключите фары. И свет в кабине тоже. — Я быстро выпрыгнул из кабины и подождал несколько драгоценных секунд, пока глаза не привыкли к темноте, а уши — к тишине фермы.

В окнах дома темно. Нигде ни звука, кроме чуть слышного звона от вибрации бескрайнего пространства. Телята и куры спали. В сарае с лошадьми все спокойно. Я постучал в кабину, и Сэм, выключив свет, тоже спрыгнул на землю. Позади дома горела яркая лампа, но свет не будет бить в глаза лошадям, когда я выведу их из сарая. На темной стороне двора двери гаража, где Матт держал машину, зияли, как глубокий черный квадрат. Куча мусора перед ними отбрасывала сюрреалистические тени на пыльную землю, и запах гниения ударил нам в нос.

Сэм взглядом практика окинул двор.

— Не много места. — Голос у него был тихий, почти шепот.

— Не много... Если вы откинете борт, я введу лошадей. По одной. Так, по-моему, лучше.

— Хорошо. — Сэм быстро дышал, его большие руки сжались в кулаки. Он не привык к таким приключениям.

Я заспешил к сараю. Недалеко. Не больше сорока ярдов. Сейчас, когда мы наконец приступили непосредственно к делу, все мои мысли сосредоточились на том, чтобы быстрее его завершить и благополучно выехать из Кингмена раньше, чем вернется Матт. Он мог быть на дороге позади нас и в этот момент мчаться через пустыню на ферму...

То, что случилось потом, произошло очень быстро.

За моей спиной раздался тревожный крик:

— Джин!

Я резко оглянулся. Позади меня были фары двух машин, хотя должны быть все-таки одной.

Матт вернулся.

— Джин! Осторожно! — Снова тот же голос. И темная фигура через двор бросилась ко мне.

Позади раздался рев мотора, я обернулся, в глаза мне ударил свет включенных на полную силу фар. Они были совсем близко. Слишком близко.

Они приближались.

Ослепленный, сбитый с ног, я ничего не видел.

Человек с распростертыми руками бросился, точно регбист, отбирающий мяч, и отшвырнул меня в сторону. Ревущая машина врезалась в него и откатилась назад, оставив у моих ног сплющенное и раздавленное тело.

Машина сдала назад, со страшным ревом развернулась в конце двора и снова двинулась на меня. Передние фары вспыхнули, будто два солнца, и в глубине моего сознания проскользнула ироническая мысль: теперь, когда я решил не умирать, смерть сама нашла меня.

Привстав на колено, я выхватил пистолет и выпустил все восемь пуль в лобовое стекло. Я не видел цели. Глаза сами собой закрывались от яркого света. От пуль не было никакого толка. Они шли под неправильным углом, не попадая в водителя. Но к тому времени, когда я выпустил последнюю, левая фара сияла в шести футах от меня. Напрасно, сжав зубы, я ждал неизбежного и мысленно представлял столкновение и собственное обезображенное тело... В последнее мгновение свет фар вдруг вильнул, полированное крыло толкнуло меня в плечо, переднее колесо вмяло в песок выбившийся из брюк край рубашки, а заднее прокатилось в нескольких дюймах от меня.

И раньше, чем я понял, что машина практически не задела меня, она врезалась в строение за моей спиной; раздался треск дерева и металла. Кузов треснул и смялся в гармошку. Ослепительный свет фар потух. Мотор заглох. Раздался свист воздуха, выходившего из порванных шин.

Задыхаясь, в ужасе от того, что сейчас увижу, я склонился над телом, лежавшим у моих ног. По двору кто-то бежал, я беспомощно смотрел на приближавшееся темное пятно. Больше я ничего сделать не мог. Все пули я выпустил... не осталось ни одной.

— Вы живы? — прозвучал над ухом голос. Возле меня опустился на колени Сэм Хенгельмен. Не веря глазам, я смотрел на него.

— Я думал... — Мне перехватило горло. — Это вы.

— Нет... — покачал он головой.

Сэм помог мне перевернуть человека, который спас меня. С болью и невыразимой горечью я смотрел на его лицо.

Это был Уолт.

Мы положили его на спину в пыль.

— Посмотрите машину, — еле слышно проговорил я.

Сэм молча поднялся с колен и ушел. Я слышал, как затихли его шаги, потом донеслись снова.

Уолт открыл глаза. Я склонился над ним и взял его руку, с проснувшейся надеждой нащупывая пульс.

— Джин? — невнятно пробормотал он.

— Да?

— Он не пришел.

— Не пришел?..

— Я приехал... помочь вам...

— Да, — сказал я. — Спасибо, Уолт...

Его взгляд потерял осмысленность.

— Боже, — отчетливо произнес он, — это смерть. Это... в самом деле... смерть.

— Уолт...

Его рука была теплой, но неподвижной.

— Проклятие, — проговорил он. — Я хотел... Я хотел...

Голос замер. Пульса не было. Сердце не билось. Кончено. Все кончено.

Я осторожно опустил на землю его теплую руку и закрыл ему глаза. Тут должен был лежать я. Не Уолт. В неожиданной бессильной ярости я затряс головой. Почему Уолт взял у меня то, чего я хотел, украл у меня смерть?.. Так мало значило бы, если бы на земле сейчас лежал я. Это вовсе ничего не значило бы.

Уолт... Уолт...

— Он умер? — спросил Сэм Хенгельмен, приблизившись.

Не глядя на него, я кивнул.

— Там в машине молодой парень, — сказал Сэм. — Тоже мертвый.

Я медленно поднялся. Все тело саднило, но я тоже пошел взглянуть. Голубой «Форд» с откидным верхом, а парень в нем — Матт Клайв.

Машинально я посмотрел, куда врезалась машина. Она разнесла правую дверь гаража и въехала в стену. Почти все лобовое стекло было выбито, осколки усыпали переднее сиденье. Но в одном углу, где кусок стекла еще торчал из рамы, в нем зияла дыра размером в палец.

Матт лежал на руле, его руки свисали по сторонам, глаза были открыты. Над левой бровью череп оказался пробит, и осколки кости вошли внутрь. На волосах и на верхней стороне хромированной рамы, державшей лобовое стекло, виднелась кровь. Ничего не тронув, я вернулся к Уолту.

— Что будем делать? — спросил Сэм.

— Дайте мне минуту...

Он молча ждал, пока я оглядывал двор. Две ярко горевшие фары еще освещали его.

— Там машина Уолта?

— Угу. Он мчался, будто за ним гнался дьявол. Сразу выпрыгнул и побежал к вам...

Я обернулся и посмотрел в темный гараж.

— Этот парень, должно быть, все время был там, поджидал нас, — продолжал Сэм. — Он выехал и направился прямо на вас. Я не мог его остановить... Слишком далеко. А Уолт бежал по двору...

Я кивнул. Да, Матт все время был там. Не в Лас-Вегасе. Не на дороге. Сидел в засаде и ждал.

Он не обогнал нас на дороге, а другого пути к ферме нет. Значит, он вернулся раньше, чем мы выехали. Развернулся на шоссе в Лас-Вегас и через Кингмен вернулся на ферму, пока я сидел на скамейке на автобусной станции, ожидая восьми часов, чтобы позвонить Уолту.

Но почему? Почему он вернулся? Он не видел, что я слежу за ним, потому что мое убежище было слишком далеко. И во всяком случае он собирался в Лас-Вегас. Я оставил его на шоссе, когда он ехал туда.

Не имеет значения, почему именно он вернулся.

Сэм Хенгельмен смотрел на Уолта и размышлял, что мы натворили и в какую ловушку попали.

— Ну... — проговорил он. — Что мы теперь делаем?

Я набрал побольше воздуха и медленно выдохнул.

— У вас фонарь с собой? — спросил я.

Он кивнул и принес из фургона фонарь. Я подошел к «Форду» и дюйм за дюймом осмотрел его. Там не было ничего такого, чего бы я не видел раньше, кроме бутылки, тоже разбитой. Отколовшееся горлышко лежало на полу справа от Матта вместе с мелкими осколками и полоской пролившегося виски.

Я вошел в гараж и осмотрел «Форд» спереди. Больше машина никуда не поедет.

Большой фонарь ярко осветил скрытую в темноте глубину гаража. Сейчас он был пуст, возле левой стены возвышалась гора окурков. Матт, сидя в засаде, пил и курил. И ждал он очень долго.

Пулевое отверстие зияло в лобовом стекле. Самый худший вопрос так и остался без ответа.

Я должен знать.

Встав возле Матта, я обследовал верхнюю часть его тела. Он снял кремовую куртку и надел клетчатую рубашку, в которой работал. В ней не было пулевых отверстий, и никаких ссадин не обнаружилось под ней. Я осторожно положил тяжелую голову на рулевое колесо и шагнул в сторону.

Ни одна из пуль не задела его. Они только раскололи лобовое стекло и ослепили его, он на фут свернул в сторону и врезался не в меня, а в стену. Его швырнуло вперед, и он ударился головой о металлический столб.

Я медленно шагал туда, где Сэм стоял возле Уолта. Он весь поник от отчаяния и безнадежно взглянул на меня.

— Вы открыли борт? — резко спросил я.

— Не было времени, — покачал он головой.

— Пойдите откройте. Мы забираем лошадей.

— Нельзя!.. — Он пришел в ужас.

— Должны. Ради Уолта. Ради вас. Ради Дэйва Теллера. И ради меня тоже. Что вы предлагаете? Вызвать полицию и объяснить ей, зачем мы сюда приехали?

— Мы должны вызвать полицию, — в отчаянии проговорил Сэм.

— Нет. Идите и опустите борт.

Он нерешительно потоптался на месте, не веря своим ушам, но потом сделал, как я просил. Лошади спокойно стояли в сарае, казалось, не встревоженные ревом мотора, выстрелами и ударом машины о стену. Я отвязал ближайшего, Шоумена, не спеша вывел его во двор и направился к фургону.

Сэм молча наблюдал, как я привязываю жеребца в одном из боксов.

— Нам никогда не уехать с этим грузом.

— Нет, мы уедем, — возразил я, — если вы благополучно довезете их до Лексингтона и никогда никому не расскажете о случившемся здесь сегодня ночью. Сотрите происшедшее из памяти. Когда вы вернетесь домой, я сообщу вам, что нет причины для беспокойства. И до тех пор, пока вы будете молчать, вам не о чем будет тревожиться.

На его широком толстом лице ясно читался страх.

— Вы перевозите двух лошадей, — как само собой разумеющееся продолжал я. — Каждодневная работа — перевозить лошадей. Об остальном забудьте.

Я вернулся в сарай, взял Оликса и погрузил его в фургон. Сэм все еще стоял, не шевелясь.

— Послушайте, — снова начал я, — все продумано заранее. Там, откуда я приехал, есть правило: вы рискуете, попадаете в историю и выбираетесь из нее. На этом все кончается. — Он заморгал. — Матт не собирался убивать его. Вы не видели убийства. Матт направил машину в стену сам. Произошел несчастный случай. Автомобильная катастрофа. Вы, должно быть, видели их десятки. Забудьте об этой. — Он не ответил, и я быстро добавил: — Мы не можем ехать без воды. Наполните канистру.

Сэм вздрогнул, взял канистру и медленно пошел к цистерне, которую я ему показал. Вздохнув, я проверил, хватит ли жеребцам на три дня корма, и, когда Сэм вернулся, с его помощью аккуратно закрыл бесценный груз в фургоне.

— У вас нет случайно каких-нибудь перчаток? — спросил я.

— Только старые хлопчатобумажные в ящике с инструментами.

Он порылся среди отверток и ключей и нашел вымазанные в масле и бензине перчатки, которые будут оставлять следы, до чего бы я в них ни дотронулся. Такие же наглядные следы, как и отпечатки пальцев. Я вывернул их наизнанку: они были такими плотными, что с внутренней стороны оказались чистыми. Сэм молча наблюдал, как я надеваю их чистой стороной наружу.

— Хорошо, — сказал я. — Вы развернете фургон, чтобы быть готовым к отъезду?

Он очень осторожно развернулся, стараясь как можно дальше объехать Уолта. И когда он встал кабиной к Кингмену, я с такой же осторожностью подошел к машине, на которой приехал Уолт, и, касаясь ее так легко, как только возможно, подогнал поближе к двери дома, закрытой сеткой от насекомых. Там я выключил фары и мотор, поставил машину на тормоз и вернулся к фургону, чтобы поговорить с Сэмом, который сидел в кабине.

— У меня осталось еще три дела, — объяснил я ему. — Я вернусь очень быстро. Почему бы вам не закрыть глаза и не вздремнуть пару минут?

— Вы шутите.

Вместо ответа я изобразил улыбку, и напряжение на его лице чуть-чуть спало.

— Долго не задержусь, — пообещал я, и он кивнул, сглотнув.

Я осматривал двор с фонарем Сэма. У меня автоматический пистолет, то есть отстрелянные гильзы автоматически выбрасываются после каждого выстрела. Никто не найдет вылетевшие из дула пули, но восемь блестящих металлических цилиндров, разбросанных возле тела Уолта, — это что-то значит. Когда я внимательно разглядывал землю, семь гильз сразу мелькнули в луче фонаря. Я спрятал их в карман. Но восьмая упрямо оставалась невидимой.

Отстрелянные гильзы вылетали в сторону от дула пистолета и лежали сбоку от тела Уолта. Но бывают случаи, когда гильза отлетает не вбок, а вперед. Возможно, восьмая отлетела далеко и теперь лежит под ним. Мне не хотелось беспокоить тело, но я должен найти этот маленький металлический цилиндр.

Я уже решил оставить все как есть, когда увидел гильзу. Согнутая и пыльная, наполовину расплющенная и больше не сверкающая, она лежала там, где я стоял на коленях на пути «Форда». Колесо машины вдавило ее в пыль.

После этого я осмотрел землю. Шины не оставили следов на утоптанной пыльной почве, но отпечатки копыт были хорошо видны. Я взял в сарае метлу из прутьев и замел их.

Теперь на очереди был гараж. Я вытащил из рамы осколок лобового стекла с многозначительным пулевым отверстием и собрал все до одного окурки, которые свидетельствовали, как долго Матт сидел в засаде. Их я высыпал в мусорное ведро возле дверей дома.

Матт, уезжая, не запер дом, и я вошел посмотреть, не найду ли там официальный адрес фермы и фамилию ее владельца. Луч фонаря высветил вытертый ковер и старую мебель. В большой шкатулке на комоде я нашел все, что нужно. Пачка писем и счетов рассказала мне, что владельцем фермы в Дальней Долине возле Кингмена был Уилбур Беллмен. На обложке блокнота рядом с телефоном черным фломастером было крупно написано: «Девять вечера, страховой агент».

Перед уходом для последней проверки я обвел фонарем запущенную бедную гостиную, и луч скользнул по фотографии в картонной рамке, стоявшей на полке. Лицо на снимке привлекло мое внимание, что-то в нем показалось мне знакомым. Я подошел ближе и осветил его на секунду фонарем.

Терпеливое, равнодушное лицо Киддо улыбалось с фотографии, такое же невозмутимое, как и в тот день, когда он рассказывал мне и Уолту о кобылах Оффена. На обороте снимка бесформенным, вихляющим почерком сделана надпись: «Папе и маме от любящего сына».

Если Оффен послал конюха отдохнуть в Майами вместе с родителями, то лояльность Киддо хозяину вне сомнений. Я почти восхищался мастерством Оффена, с каким он обставил дело. Нашел убежище для лошадей на уединенной ферме родителей и нашел в сыне преданного служащего.

Теперь оставался только Уолт. С ним ничего невозможно было сделать, только попрощаться.

Я встал на колени в пыль рядом с ним, но молчаливое, застывающее тело — это уже не Уолт. Смерть наложила на него свою печать. Я снял одну из перчаток и коснулся его руки. Все еще теплой в теплом ночном воздухе, но без упругости жизни.

Не было смысла говорить ему, что я чувствую. Если его дух еще витает вокруг, Уолт узнает.

Я оставил его лежать в темноте и вернулся к Сэму.

Тот, не отрываясь, смотрел на меня и произнес потрясенным голосом:

— Вы оставите его там?

Я кивнул и забрался на сиденье рядом с ним.

— Но вы не можете...

Я снова кивнул и показал жестом, что пора включать мотор и ехать. Он рванул машину с места с таким негодованием, что жеребцов, должно быть, подбросило в боксах. Не разговаривая, мы направились в Кингмен. Я почти физически ощущал его возмущение моим поступком.

Но меня это не трогало. По сравнению с всепоглощающей невыносимой болью за человека, которого я оставил на пыльном дворе фермы, уже ничто не имело значения.

## Глава 18

— Джин, что случилось? — Линни положила свою загорелую руку на мою.

— Ничего, — ответил я.

— Вы выглядите хуже, чем когда вернулись с Крисэйлисом. Гораздо хуже.

— Местная пища мне не подходит.

Она фыркнула и убрала руку. Мы сидели на террасе, обращенной к морю, и ждали, когда Юнис спустится к обеду. Солнце посылало нам последние перед закатом лучи, и цивилизованный дайкири поблескивал в бокалах цивилизованным льдом.

— Уолт еще не приехал?

— Нет.

— Он очень симпатичный, правда? Такой серьезный, даже мрачный, вдруг улыбнется, и сразу понимаешь, какой он симпатяга. Он мне нравится.

— Мне тоже, — после паузы сказал я.

— Как было в Сан-Франциско? — спросила Линни.

— Туманно.

— Что-то случилось?

— Ничего.

Линни вздохнула и покачала головой.

В облаке желтого шифона спустилась Юнис, такая веселая и сияющая, что почти невозможно было вынести. Золотой браслет звякнул, когда она протянула руку к бокалу с коктейлем.

— Ну, сукин сын, когда вы явились? — спросила она.

— Сегодня в полдень.

— Что нового?

— Я бросил попытки найти лошадей.

— Слышу громкие рыдания! — Она резко выпрямилась на стуле.

— И собираюсь домой. Наверное, завтра вечером.

— Ой, нет! — воскликнула Линни.

— Боюсь, что да. Отпуск кончился.

— Не похоже, чтобы он пошел вам на пользу, — заметила Юнис. — И как вы справились?

— С чем?

— С тем, что не нашли лошадей. С поражением.

— Посмотрел ему в глаза и посоветовал укусить вас, если сможет, — сухо ответил я.

— Возможно, и укусит, — саркастически проговорила Юнис. — Изжует на мелкие кусочки. — Она отпила несколько глотков дайкири и задумчиво посмотрела на меня. — Такое впечатление, что вас тоже покусали.

— Пожалуй, надо заняться гольфом.

Она засмеялась с таким внутренним спокойствием, какого раньше я в ней не замечал.

— Все игры очень скучны, — сказала Юнис.

Когда они собрались обедать, мне стала невыносима сама мысль о еде, и, вместо обеда, я поехал забрать в скалах возле фермы Орфей приемник с пленкой. Короткое путешествие показалось мне изнурительно долгим. От Кингмена до Санта-Барбары примерно четыреста пятьдесят миль, и ни горячая ванна, ни бритье, ни два часа лежания в постели не дали никакого эффекта.

Вернувшись в свой номер в «Отпускнике», я прослушал всю четырехчасовую запись. Первые разговоры — два-три деловых звонка — остались от прошлого утра, когда Уолт вставил новую пленку. Затем почти три с половиной часа шла беседа Оффена с представителем комитета по регистрации чистокровных лошадей. Они уже осмотрели животных, и теперь Оффен выкладывал одно за другим доказательства, что жеребцы в его конюшне действительно были Мувимейкером и Сентигрейдом. Конюх, который ухаживал за Сентигрейдом в те годы, когда тот участвовал в скачках, подписал заявление, что он узнал лошадь и, если понадобится, готов подтвердить свои показания под присягой перед любым следствием.

Представитель комитета каждый вопрос начинал с извинения, что кто-то усомнился в честности Оффена, а дядя Бак наслаждался спектаклем, и в каждом его ответе таилась скрытая насмешка. Когда представитель комитета ушел, Оффен громко захохотал. Пусть повеселится... Боюсь, теперь ему недолго придется смеяться.

Следующая часть пленки — распоряжения Оффена слуге о том, что надо пополнить винные запасы. Потом целый час телевизионная программа. И только после этого звонок Матта.

Мне не было слышно голоса Матта, только реплики Оффена, но и они давали представление о том, что произошло.

— Привет, Матт.

— ...

— Говори медленнее. Ничего не понимаю. Где ты сейчас?

— ...

— Что ты делаешь на шоссе в Лас-Вегас?

— ...

— Конечно, я понимаю, дом должен быть застрахован.

— ...

— Что ты нашел под полкой для перчаток?

— ...

— Откуда ты знаешь, что эта штуковина подслушивает разговоры?

— ...

— Все эти ваши передатчики для меня темный лес.

— ...

— Кто мог поставить тебе, как ты говоришь, «жучок»?

— ...

— Ничего не понимаю, при чем тут желтая полоса?

— ...

— Но ведь полиция сказала, что это были хулиганы.

— ...

— Хорошо, Матт, не кричи. Я сделаю все, что смогу. Теперь давай проясним, что случилось. Ты полез за сигаретами и обнаружил... эту штуковину. «Жучок», как ты ее называешь. И ты подозреваешь, что это Хоукинс и Пренсела засунули ее тебе в машину, а потом при помощи ее и желтой полосы проследили за тобой? Поэтому они знают, где ты находишься или где можешь быть. Правильно?

— ...

— Матт, думаю, ты делаешь из мухи слона.

— ...

— Ты в самом деле видел, что вертолет летел за тобой?

— ...

— Ладно, успокойся. Если ты считаешь, что надо вернуться, возвращайся. Лошади гораздо важнее, чем страховка дома. Но уверен, ты ошибаешься. Хоукинс и Пренсела все силы бросили на меня, на Мувимейкера и Сентигрейда в конюшне Орфея. Они подослали сюда людей из окружной прокуратуры Лос-Анджелеса и представителя комитета по регистрации чистокровных лошадей. У меня тут последние несколько дней был настоящий цирк. Они не собираются искать лошадей где-то еще, ведь они уверены, что эти лошади стоят у меня в конюшне.

— ...

— Успокойся! Откуда я могу знать, кто поставил тебе «жучок»?

— ...

— Хорошо, согласен, возвращайся и позвони мне утром. Спокойной ночи, Матт.

Щелкнула трубка, и несколько секунд слышались неясные звуки, производимые Оффеном. Он, мысленно продолжая разговор, ворчал себе под нос бесконечные «м-м» и «ну-ну».

Я выключил пленку и с горечью стал размышлять о том, как Матт ухитрился найти «жучок». Мне не удалось забрать его во время первого ночного визита на ферму, потому что «Форд» был в мастерской, с него счищали желтую полосу. Но я не считал эту задачу неотложной — ведь маленькая светлая капсула плотно прилегала к металлу машины. Невероятная случайность, что Матт в темноте полез за сигаретами и нащупал капсулу. Такой возможности я не учел.

Очевидно, когда он возвращался на ферму после звонка Оффену, до него дошло, что встреча со страховым агентом может быть фальшивкой. Если однажды мы уже заставили его приехать в Лас-Вегас, то можем и еще раз выкинуть какой-нибудь номер. А зачем нам нужно выманить его с фермы? Только для того, чтобы забрать лошадей. Поэтому он и сидел в засаде, в темноте, готовый к броску.

Когда Матт просидел там три часа, которые нам понадобились на замену прокладки, то, должно быть, подумал, что дядя Бак прав, а сам он ошибся. Но все равно продолжал ждать. И в конце концов мы приехали.

Я снова включил магнитофон, чтобы прослушать остаток пленки. Вся ночь уложилась в несколько секунд тишины, и первый звонок Оффен сделал уже следующим утром.

— Йола, это ты?

«Жучок» принял слабое потрескивание. Высокий пронзительный голос Йолы вызывал более сильные колебания воздуха, чем голос ее брата.

— Что слышно от Матта? — спросил Оффен. — Он обещал позвонить мне утром, но не позвонил. И на ферме никто не отвечает.

— ...

— Нет, нет, не беспокойся. Он позвонил мне вчера вечером, потому что ему пришла в голову безумная мысль, будто Хоукинс выследил лошадей...

Громкий вскрик Йолы.

— Матт говорил, что его подслушивали и еще что-то про желтую полосу на машине.

Йола что-то долго объясняла, и, когда Оффен отвечал ей, в его голосе слышалась тревога:

— Знаю, знаю, он нашел первую, хотя мы считали, что это невозможно... Ты всерьез считаешь, что Матт прав?

— ...

— Йола, этого делать нельзя. Почему бы тебе самой не поехать? Запри ранчо и отправь гостей по домам.

— ...

— Послушай, если ты права, если Матт прав, то, когда он вернулся на ферму, там сидели детективы из окружной прокуратуры и ждали его. Идем дальше — значит, они сидят там и сейчас, ждут, когда я появлюсь. Поэтому Матт не отвечает на телефонные звонки. Нет, Йола, я не поеду на ферму, мне вовсе не улыбается отвечать на вопросы, зачем я туда явился и почему у двух лошадей в сарае вытатуированы такие же регистрационные номера, как у Мувимейкера и Сентигрейда, которые стоят у меня в конюшне. Нет, Йола, я никуда не поеду. Может быть, Матт уехал по собственным делам. Подождем один день. Если до завтрашнего утра мы о нем ничего не услышим, тогда я... Тогда я что-нибудь придумаю.

Последние слова Йола произнесла очень громко, и я четко расслышал их. Голос у нее был встревоженный и возмущенный:

— Если с Маттом что-то случилось...

Пленка кончилась, и я выключил магнитофон. Для Йолы и для жены Уолта прежняя жизнь тоже окончена.

Я лег в постель, но лежал без сна, чувствуя себя больным от невозможности уснуть. Каждая клетка тела приготовилась ко сну, но сознание не отключалось. Оно было слишком переполнено. Уолт, лежащий на спине во дворе фермы, весь день стоял у меня перед глазами. Солнце поднялось и припекало его, потом снова зашло. У него не будет убежища до завтрашнего утра. И до тех пор, пока он лежит там, мне не уснуть. Я пытался, но не смог.

Когда я возвращался в Санта-Барбару, то остановился выпить кофе и наменял целую пригоршню мелочи. Я позвонил Полу М. Зейссену в страховую компанию «Жизненная поддержка» на Тридцать третьей улице. По нью-йоркскому времени было около шести часов вечера. Зейссен собирался уходить, впереди его ждал уик-энд. Я сказал, что немного беспокоюсь насчет Уолта. Он поехал на ферму в Аризоне, чтобы застраховать жизнь ее владельца, и с тех пор ни разу не позвонил. В дипломатичном деловом тоне мы поговорили с Зейссеном несколько минут и решили, что если Уолт не позвонит мне до утра, то «Жизненная поддержка» позвонит в субботу в отделение полиции штата Аризона в Кингмене и попросит в качестве одолжения съездить на ферму и проверить, не случилось ли там чего.

В субботу я позвоню Зейссену домой. Примерно в полдень полиция Кингмена, наверное, доберется до фермы. Они, скорее всего, истолкуют случившееся так: страховой агент прибывает в назначенное время на встречу с клиентом и выходит из машины. Матт Клайв спешит встретить его еще на дороге, выезжает из гаража и слишком поздно замечает во дворе темную фигуру. Он сбивает его и от ужаса, что убил человека, сам врезается в стену. Матт много выпил, и в машине тоже бутылка виски. В доме на обложке блокнота рукой Матта сделана запись о назначенной встрече со страховым агентом. И все. Никаких лошадей. Никаких предположений о нежданных визитерах. Трагический несчастный случай, и никаких признаков чего-либо другого.

Матт хорошо устраивал несчастные случаи.

Я тоже.

* * *

Все утро я пролежал на пляже, подставив солнцу спину. Линни сидела рядом и просеивала сквозь пальцы песок. Юнис уехала в соседний город, в Санта-Монику.

— Вы правда собираетесь сегодня вечером домой? — спросила Линни.

— Да, первым же рейсом.

— Не возражаете... если я полечу с вами?

— Мне казалось, вы хотели остаться здесь навсегда, — удивился я.

— Ну да, но с вами... и с Юнис. А теперь вы уезжаете, Юнис всю неделю здесь почти не было, понимаете? Я целое столетие торчала одна на пляже. На пляже нечего делать, если сидишь одна целый день...

— Где же была Юнис?

— В Санта-Монике, как и сегодня. Она нашла там интересный бизнес и все дни проводит в офисе фирмы. Они импортируют вазы, статуэтки, разные безделушки и красивые вещицы. И еще делают кое-что сами. У них чудесная фабрика. Юнис два дня назад брала меня с собой. Должна сказать, это грандиозно.

— Но она может обидеться, если вы ни с того ни с сего сложите вещи и уедете.

— Думаю, не обидится. Утром, до того, как она уехала, я упомянула об этом, и если по-честному, то она, кажется, почувствовала облегчение. Она только сказала, что если я действительно хочу уехать, то все хорошо, тогда и она через день-два переедет в Санта-Монику.

— Если вы действительно хотите вернуться в Англию, то сегодня ночным рейсом я вылечу в Вашингтон. Завтра утром мне надо сделать визит в Лексингтон. Потом в Нью-Йорк и домой.

— Вы не возражаете, если я полечу с вами? — В ее голосе прозвучала почти детская надежда.

— Давайте подумаем, — сказал я. — Вы станете будить меня на остановках?..

К ленчу мы взяли сандвичи, но я не мог есть, а в два часа пришла девушка, дежурившая в холле, и сказала, что меня просят к телефону. Пол М. Зейссен соболезнующим голосом сообщил, что полиция Аризоны очень любезно согласилась сотрудничать с ним и поехала на ферму Беллменов, как ее просили, и нашла там Уолта мертвым. Я потрясенно что-то пробормотал. Зейссен спросил, не соглашусь ли я собрать вещи Уолта и выслать их в Нью-Йорк? Я ответил, что вышлю.

— Полагаю, — уверенно проговорил он, — что вам с ним не удалось завершить другое дело?

— С лошадьми?

— С одной лошадью, Оликсом, — с легким упреком поправил Зейссен. — Шоумен застрахован в другой компании.

— О, да. Примерно через месяц после того, как Оликс пройдет идентификацию, он будет возвращен владельцам в целости и сохранности. Предполагаю, что Ассоциация коннозаводчиков сообщит вам об этом. Уолт очень напряженно работал над этим делом, и только благодаря его усилиям «Жизненной поддержке» будут возвращены полтора миллиона долларов, выплаченные в качестве страховой премии за пропавшего жеребца.

— Где вы его нашли?

— Не могу сказать. Это имеет значение?

— Нет... — задумчиво протянул он. — Объект возвращен, вопросы не задаются... На таком принципе основан наш бизнес, впрочем, как и в других страховых компаниях.

— Хорошо. И вы, конечно, выплатите комиссионные вдове Уолта?

— О! Разумеется. И, естественно, Уолт застраховал жизнь в нашей компании... Миссис Пренсела будет прекрасно обеспечена, уверяю вас.

Обеспечена. Деньгами. Но не будет Уолта. Не будет пикников.

Я попрощался с Зейссеном и побрел к Линни. Когда я сказал ей о смерти Уолта, она заплакала.

* * *

Наверху, в его номере, складывая вещи, я долго смотрел на фотографию в рамке: Уолт с Эми и детьми. И положил ее в свой чемодан, а не в его. Едва ли у жены это единственная его фотография, и не думаю, что она огорчится, если не найдет снимка среди его вещей.

Юнис вернулась из Санта-Моники усталой и рассеянной. И после потрясения от известия о смерти Уолта бесстрастно восприняла слова Линни о том, что та вместе со мной возвращается в Англию.

— Гораздо приятнее путешествовать, дорогая, когда есть мужчина, который заботится о тебе, — небрежно заметила Юнис, но потом бросила на меня многозначительный взгляд. — И не позволяй ему выкидывать разные фортели.

— Он не будет, — вздохнула Линни.

— Ну-ну, — проговорила Юнис, но как-то неубежденно и потом обратилась ко мне: — Вы увидите Дэйва, когда вернетесь?

— Очень скоро, — кивнул я.

— Расскажите ему, что я нашла в Санта-Монике очаровательный маленький бизнес. Они ищут партнера с небольшим капиталом, чтобы открыть новое отделение, и, если счета у них в порядке, мне бы очень хотелось заняться этим. Конечно, я напишу ему, но вы сможете объяснить ему... По-моему, вы сумеете объяснить лучше, чем кто-либо другой.

— Обязательно объясню.

Юнис сказала, что очень устала и не сможет проводить нас в Лос-Анджелес, так что мы попрощались в холле мотеля. Она поцеловала в щеку Линни, а потом меня, неожиданно с большим чувством.

— Я буду скучать по ней, — вздохнула Линни, когда мы ехали в аэропорт. — Разве не удивительно? Я правда буду скучать по ней.

— Вы приедете еще раз.

— Это уже будет другое...

В аэропорту я вернул машину, взятую напрокат, и мы вылетели в Вашингтон. В самолете природа взяла реванш за три бессонные ночи. В Лексингтоне Линни сказала, что теперь поняла, почему мне нужен компаньон, который должен будить меня на остановках.

Мы поехали на такси в дом Джеффа Рутса, и его дочери возраста Линни пригласили ее поплавать в бассейне, пока я сидел в увитом виноградом патио и размышлял о том, каким спокойным и важным кажется Рутс в воскресной яркой рубашке с открытой шеей.

— Сэм Хенгельмен приедет в Лексингтон сегодня во второй половине дня или ближе к вечеру, — сказал я. — Он позвонит вам и скажет, где забрать лошадей.

— Да, мы обо всем договорились, — кивнул он.

— Не передадите ли вы ему мои слова?

— Конечно, передам.

— Скажите, что я просил передать: все в порядке.

— Хорошо. Вы на сто процентов уверены, что эти лошади — Оликс и Шоумен?

— На сто процентов. Нет ни малейших сомнений.

— Я хочу, чтобы немедленно приступили к идентификации, — вздохнул он. — Хотя кто через десять лет способен узнать Шоумена? Гнедой жеребец без всяких отметин... Ему было всего четыре года, когда он приехал из Англии. — Джефф Рутс помолчал. — Есть у вас предположения, как мы можем начать процесс против Оффена за подлог и воровство?

— Я не полицейский, — покачал я головой. — Меня интересует не наказание, а только пресечение преступления. — Я чуть улыбнулся. — Я приехал, чтобы найти лошадей. И больше ничего. Лошади возвращены. Я выполнил то, что мне было поручено, и теперь уезжаю домой.

— Вы хотите, чтобы Оффен продолжал получать огромные гонорары за племенных жеребцов? — Рутс укоризненно смотрел на меня.

— Он не будет их получать, — возразил я, — если кто-то пустит слушок, что Мувимейкер и Сентигрейд заражены каким-то неизвестным вирусом, который влияет на их потенцию. Владельцев кобыл можно убедить, чтобы они не платили огромные гонорары до тех пор, пока жеребята не проявят выдающиеся качества. После этого... Оффен законно владеет Мувимейкером и Сентигрейдом, и ему придется получать небольшие гонорары, соответствующие их собственным качествам.

— Вы необыкновенный человек, — вздохнул Рутс. — Вы не хотите видеть Оффена за решеткой?

— Страстного желания у меня нет, — согласился я.

Оффен ценил свой престиж даже больше, чем доход. Сейчас он потеряет и то, и другое. А Йола?.. Ее ждет тяжелая работа, без брата и, вероятно, без дорогого дома в Лас-Вегасе. Тюрьма — это уж слишком.

— У меня нет сомнений, их надо наказать. — Рутс качал головой, будто укорял меня в плохой работе. — Я немедленно посоветуюсь с адвокатами, что можно сделать.

Рутс вызвал слугу, чтобы тот принес виски, и покорно вздохнул, когда я сказал, что предпочел бы разделить с ним тоник без сахара.

Мы медленно потягивали безвредный, хорошо охлажденный напиток, и Рутс продолжал говорить о том, что они привлекут Оффена к суду, если удастся доказать причину, по которой на столько лет исчезли Оликс и Шоумен. И что уже сейчас его можно обвинить в том, что он вытатуировал чужие регистрационные номера во рту этих двух жеребцов.

— Я предполагал, что вы примете такое решение, — сказал я. — Вам предстоит невероятная работа, чтобы доказать, что кобыла, которая принесла жеребенка от Мувимейкера или Сентигрейда, на самом деле была покрыта Шоуменом или Оликсом. Я нашел их не на ферме Оффена. И сомневаюсь, что кто-то сможет засвидетельствовать, будто они находились там. Оффен, конечно, будет отрицать это, отказываться до самого конца. В таком отрицании его единственная надежда. — Я немного помолчал. — Мне удалось сделать некоторые магнитофонные записи. Но даже если их использовать, они недостаточно убедительны. Оффен никогда не называл Оликса и Шоумена по именам.

Рутс мрачно уставился в окно.

— Здесь заключается большая трудность, — снова заговорил он. — Мы знаем, как вы и сказали, что Оффен использовал племенных жеребцов под чужими именами, подделав регистрационные номера. Но никому не удастся это доказать.

Я посмотрел вниз, туда, где Линни с всплеском прыгала в бассейн, соревнуясь с дочерьми Рутса. Ее счастливый смех разносился над водой, беззаботный и очень юный.

— Я бы не стал и пытаться, — заметил я. — Правильно или неправильно, но я решил украсть украденных лошадей и вернуть владельцам. Потому что иначе, во-первых, Оффен уничтожил бы племенных жеребцов. Во-вторых, следствие тянулось бы годы и годы, и, пока адвокаты спорили бы над этим случаем, жеребцы бы простаивали, не давали потомства, старели, а их линия в разведении чистокровных лошадей просто прекратилась бы. В третьих, и это самое важное, совершенно невероятно, чтобы Оффен когда-нибудь вернул себе этих жеребцов, когда все уляжется. Если у него есть хоть капля здравого смысла, он будет клясться сам и приведет десяток свидетелей, которые поклянутся на чем угодно, что лошади, о которых идет спор, — никогда не участвовавшие в скачках полукровки и не представляющие никакой ценности, и он вытатуировал у них во рту регистрационные номера, просто чтобы испробовать новый сорт чернил. Больше того, разве он не может сказать, что опробовал чернила на этих животных, прежде чем использовать их для своих лучших жеребцов? Он сумеет сделать так, что его доводы покажутся гораздо разумнее предположения, будто он украл всемирно известных производителей и совершил величайшее мошенничество. Оффен умеет очаровывать людей.

— Да, я встречался с ним, — кивнул Рутс.

— За Шоуменом и Оликсом ухаживал племянник Оффена, — продолжал я. — Оффен может сказать, что он одолжил племяннику двух старых кляч, чтобы тот ездил верхом, и не мог даже вообразить, что кому-то вздумается их украсть.

— Я понимаю, что он сумеет прекрасно организовать защиту, — признался Рутс.

— Конюх, который сейчас у него работает, в деле не замешан. Каждый убедится в его невиновности с первых же слов. Если вы оставите все как есть, Оффен не получит назад Оликса и Шоумена. Если начнете процесс, может и получить.

Рутс выглядел расстроенным, он смотрел в бокал, но мысленно блуждал в лабиринте неразрешимых проблем.

— Можно провести анализ крови, — наконец сказал он.

— Анализ крови?

— На отцовство, — кивнул он. — Если возникает сомнение, от какого производителя кобыла принесла жеребенка, мы делаем анализ крови. Если у производителя и жеребенка одна и та же группа крови, мы считаем, что именно этот производитель покрыл кобылу. Если же группы крови не совпадают, то, значит, отец — какой-то другой жеребец.

— И так же, как у людей, вы можете сказать, какой жеребец не был производителем данного жеребенка, но не можете определить, какой из жеребцов с одинаковой группой крови был производителем? — спросил я.

— Да, это так.

Мы помолчали. Потом он придумал новый ход:

— Если мы сумеем доказать, что ни один из жеребят так называемого Мувимейкера на самом деле не мог быть произведен Мувимейкером, но, судя по группе крови, мог быть произведен Шоуменом, то припрем Оффена к стене.

— А разве он не мог, прежде чем купить Мувимейкера, удостовериться, что группы крови у Шоумена и Мувимейкера совпадают? То есть я имею в виду, что если он занимается разведением чистокровных лошадей, то должен знать о существовании анализа крови.

— Да, это вполне вероятно. — Рутс снова помрачнел. — И так же вероятно, что группы крови у Сентигрейда и Оликса тоже совпадают. — Он вдруг поднял глаза, и я не успел спрятать улыбку. — Понимаю, вам это кажется смешным, — сухо проговорил он. — Перед вами не стоит такая скандальная проблема. Скажите, ради бога, что нам теперь делать с Племенной книгой? Потомство Мувимейкера — это на самом деле потомство Шоумена, и кобылы из этого потомства уже принесли новых жеребят. Во втором поколении произойдет смешение... Как мы теперь выберемся из этой путаницы?

— Даже если вам удастся доказать, что Мувимейкер не мог быть производителем тех жеребят, которых ему приписывают, — я изо всех сил старался скрыть смешок в голосе, — то вам не удастся доказать, что производителем этих жеребят был Шоумен.

Он с комическим огорчением посмотрел на меня.

— Ну какой же другой производитель мог дать такое великолепное потомство? — Рутс покачал головой. — В конце концов мы пришпилим Оффена. Подождем, пока Оликс и Шоумен будут идентифицированы и пока их первое официальное потомство выиграет столько же соревнований, сколько и предыдущее, зарегистрированное как потомство Мувимейкера, и пусть тогда Оффен попробует сказать, что это две старые клячи, которые он дал племяннику, чтобы тот поездил верхом. В конце концов мы припрем его к стене.

— Скандал года в мире скачек, — улыбнулся я.

— Года? Вы шутите! Скандал века!

В тот же вечер мы с Линни вылетели из аэропорта Кеннеди, пообедали над Канадой и через три часа позавтракали в Ирландии. Перерыв между едой я провел, наблюдая, как она спала, откинув кресло. Кожа у нее была нежной, как у младенца, и выражение лица тоже совершенно детским. Бутон, которому еще долго расти, чтобы стать женщиной.

В Хитроу нас встретил Кибл. Как обычно, шел дождь. Линни горячо поцеловала отца. Он зашел так далеко, что пожал мне руку. На левой щеке у Кибла осталась невыбритая полоска, глаза быстро моргали за запотевшими стеклами очков. Санта-Барбара осталась в шести тысячах миль позади. Мы вернулись домой.

Кибл предложил выпить кофе, прежде чем мы уедем из аэропорта, и спросил у дочери, хорошо ли она провела время. Двадцать минут, не останавливаясь, Линни выкладывала свои впечатления. Ее загорелая кожа контрастировала с серым пасмурным утром, а карие глаза сияли.

Когда Линни замолчала, чтобы передохнуть, Кибл перевел взгляд на меня и чуть нахмурился.

— А вы что делали?

Вместо меня ответила Линни.

— Он довольно много времени проводил с нами на пляже, — не очень уверенно проговорила она.

Кибл погладил ее руку.

— Нашли лошадей?

Я кивнул.

— Всех трех?

— Да.

— Я обещал Дэйву, что завезу вас в больницу сразу из аэропорта. — Кибл вопросительно посмотрел на меня. — Он еще там, но на следующей неделе его выпишут.

— Мне надо многое сказать ему, и Дэйву придется многое решить.

«Самое трудное, — подумал я, — это выбрать: переезжать ли жить по соседству с фермой Орфей или разочаровать Юнис, только что нашедшую увлекательное дело. Ничто не дается легко».

— Вы неважно выглядите, — резко бросил Кибл.

— Выживу, — ответил я, и глаза у него сверкнули, в них отразилась смесь удивления и раздумья. Я криво усмехнулся и добавил: — Буду жить.

Мы встали. Но Линни, вместо того чтобы протянуть руку для прощания, вдруг обняла меня за талию и положила голову мне на грудь.

— Не хочу прощаться, — проговорила она. — Хочу видеть вас снова.

— Конечно, — рассудительно согласился я, — так и будет.

— Я хочу сказать... часто.

Я встретился взглядом с Киблом. Он серьезно, но спокойно смотрел на дочь.

— Она очень молода, — объяснил я ему. И он понял, что я имею в виду. Не то чтобы я был стар для нее, но она была слишком молода для меня. Слишком молода в том смысле, что ей не хватало понимания и жизненного опыта.

— Я постарею, — возразила она. — Двадцать один год — достаточно? — Ее отец засмеялся, но она схватила меня за руку и повторила: — Достаточно?

— Достаточно, — механически согласился я и только через секунду понял, что действительно это и имел в виду.

— Она передумает, — с небрежной уверенностью заметил Кибл.

— Конечно, — подтвердил я, но Линни посмотрела мне в глаза и покачала головой.

* * *

Только к вечеру я попал в свою квартиру. Маленькие, скучные, неприветливые комнаты ни капельки не изменились. Заглянув в кухню, я вспомнил, как Линни готовила здесь яичницу и она у нее подгорела. И я почувствовал волнующее, страстное желание, чтобы она поскорее еще раз пришла повозиться в кухне.

Я разобрал вещи из чемодана. Впереди меня ждал бесконечный серый вечер. Я сидел и бездумно смотрел на голые стены.

Какое тяжелое слово «если». Если бы Сэм Хендельмен дольше менял прокладку, Уолт встретил бы нас на дороге и мы не поехали бы на ферму. Если бы Сэм быстрее справился с ремонтом, мы бы раньше Уолта были на ферме и Матт убил бы меня, а не Уолта.

Если бы я не решил вернуть лошадей владельцам, украв их у воров, Уолт остался бы в живых. Все три лошади вместе могут стоить около пяти миллионов долларов, но они не стоят жизни Уолта.

Лучше бы я никогда не брался за поиск лошадей, тогда Уолт был бы жив.

Серый день перешел в серые сумерки. Я встал, зажег свет, взял два предмета и перенес на низкий столик возле кресла.

Пистолет и фотографию Уолта с женой и детьми.

Когда тебе дарят то, чего ты не хочешь, главная беда в том, что ты не вправе выбросить этот дар. Особенно если цена его была больше, чем даритель мог себе позволить.

Я не выброшу дар Уолта. Даже если Линни передумает, я это переживу.

Усталый до бесчувствия, я лег в десять, положив под подушку пистолет и повесив на стену фотографию.

И заснул.

# Примечания

1

4 июля — годовщина принятия Декларации независимости США (1776 г.).