# Ранние дела Пуаро

Агата Кристи

## Визит незнакомки

Я заметил, что Пуаро становился все более недовольным и беспокойным. В последнее время нам совсем не попадались интересные случаи, ничего, где мой друг мог бы проявить свой острый ум и необычайную способность к дедукции.

В то утро он отложил в сторону газету с возгласом нетерпения «Уфф», что было более похоже на шипение кота.

— Они меня боятся, Гастингс. Эти ваши английские преступники боятся меня! Если рядом кошка, мышка не сунется за сыром!

— Думаю, что в большинстве своем они даже не подозревают о вашем существовании, — рассмеявшись, сказал я.

Пуаро посмотрел на меня с укором. Он вечно воображает, что весь свет только о нем говорит и думает. Да, он действительно сделал себе имя в Лондоне, но навряд ли его имя наводит ужас в преступном мире.

— Что скажете об ограблении средь бела дня ювелирного магазина на Бонд-стрит несколько дней назад? — спросил я.

— Ловкая работа, — одобрительно заметил Пуаро, — хотя не в моем вкусе, но, в конце концов, каждому свое! Мужчина набалдашником трости разбивает зеркальное стекло витрины ювелирного магазина и выгребает все драгоценности. Достопочтенные граждане тут же хватают его, появляется полиция. Преступник пойман на месте преступления. Драгоценности при нем. Его отводят в участок, и там-то выясняется, что драгоценности фальшивые! Настоящие он передал сообщнику — одному из вышеупомянутых достопочтенных граждан. Конечно, он сядет в тюрьму, но, когда выйдет, его будет ждать кругленькая сумма. Да, неплохо придумано. Но я бы придумал что-нибудь получше. Иногда, Гастингс, я жалею о своих моральных принципах. Было бы так приятно, для разнообразия, нарушить закон.

— Не падайте духом, Пуаро. Вы ведь знаете, что в своей области вы непревзойденный, профессионал.

— Да, но что новенького в этой моей области?

Я взял газету.

— Вот, например, таинственная смерть англичанина в Голландии, — сказал я.

— Газеты всегда так пишут, а потом выяснится, что он просто съел испорченную рыбу и умер по вполне естественным причинам.

— Tiens![1] — воскликнул Пуаро, выглядывая из окна. — Там, внизу, на улице, та, кого называют в романах «леди под вуалью». Она поднимается по ступенькам, она звонит… Она идет к нам. Должно быть, дело будет интересное. Когда девушка так молода и красива, она не закроет лица без серьезной причины.

Минуту спустя гостья уже входила в комнату. Как и говорил Пуаро, ее лицо было действительно закрыто вуалью. Было невозможно разглядеть ее черты, пока она не подняла свою вуаль из черных испанских кружев. Тут я увидел, что интуиция Пуаро и на этот раз не подвела его, Леди была необычайно хороша собой, с чудными белокурыми волосами и огромными голубыми глазами. По дорогостоящей простоте ее костюма я сразу сделал вывод, что она принадлежит к высшим слоям общества.

— Мосье Пуаро, — проговорила леди своим нежным певучим голосом, — я попала в беду. Я не слишком-то надеюсь, что вы сможете мне помочь, но я слышала, вы творите такие чудеса… Вы — буквально моя последняя надежда. Я пришла просить вас совершить невозможное.

— Невозможное меня всегда прельщает, — сказал Пуаро, — прошу вас, мадмуазель, продолжайте. Наша прелестная гостья колебалась.

— Вы должны быть со мной откровенной, — добавил Пуаро, — и не должны оставлять меня в неведении ни по какому вопросу.

— Я вам доверюсь, — сказала вдруг девушка, — вы слышали о леди Милисент Касл Воган?

Я взглянул на нее с любопытством. Объявление о помолвке леди Милисент с молодым герцогом Саутширским появилось в газетах за несколько дней до этого. Насколько мне было известно, леди Милисент была пятой дочерью обедневшего ирландского пэра, а герцог Саутширский был одной из лучших партий в Англии.

— Я — леди Милисент, — продолжала девушка. — Возможно, вы читали о моей помолвке. Я должна была стать самой счастливой девушкой на свете, но, о мосье Пуаро, я попала в ужасную беду! Этот человек, ужасный человек по фамилии Лавингтон, он.., я даже не знаю, как вам это сказать. Я написала письмо.., мне было тогда всего шестнадцать, и он.., он…

— Письмо, которое вы написали этому мистеру Лавингтону?

— О нет.., не ему! Молодому солдату… Я была в него влюблена… Его убили на войне.

— Я понимаю, — мягко сказал Пуаро.

— Это было глупое письмо, неосторожное письмо, но, поверьте, не более того. Но в нем были фразы, которые могут быть истолкованы двояко.

— Ясно, — сказал Пуаро. — И это письмо попало в руки мистеру Лавингтону?

— Да, и он угрожает, что, если я не заплачу ему.., огромную сумму, которая мне не под силу, он отошлет письмо герцогу.

— Грязная свинья! — возмутился я. — Прошу прощения, леди Милисент.

— А не разумней ли во всем признаться будущему супругу?

— Боюсь, что нет, мосье Пуаро. Герцог весьма своеобразный человек: он ревнив и подозрителен и склонен верить самому худшему. С тем же успехом я могу просто разорвать помолвку.

— Неужели? О Боже! — проговорил Пуаро с весьма выразительной гримасой. — И что вы от меня хотите, миледи?

— Я подумала, что, может быть, я могу попросить мистера Лавингтона встретиться с вами. Я скажу ему, что вы уполномочены вести переговоры от моего имени. Может, вам удастся смягчить его требования.

— О какой сумме идет речь?

— Двадцать тысяч фунтов. Это невозможно. Не знаю, смогу ли я найти хотя бы тысячу.

— Наверное, в связи с приближающейся свадьбой вы могли бы занять довольно большие деньги, однако сомневаюсь, что вам удастся собрать хотя бы половину указанной суммы. Кроме того, eh bien[2], мне невыносима мысль, что вам придется платить! Нет, изощренный ум Эркюля Пуаро защитит вас от врагов! Присылайте ко мне этого мистера Лавингтона. Есть надежда на то, что он принесет письмо с собой?

Девушка покачала головой.

— Не думаю. Он очень осторожен.

— Полагаю, нет никаких сомнений, что письмо действительно у него?

— Он показал мне его, когда я приходила к нему домой.

— Вы приходили к нему? Это было очень неосмотрительно, миледи.

— Правда? Я была так расстроена. Я надеялась, что мои мольбы тронут его.

— О-ля-ля! Таких Лавингтонов мольбами не тронешь! Он будет только рад убедиться, какое значение вы придаете этому письму. Где он живет, этот замечательный джентльмен?

— В Буона Виста, Уимблдон. Я ездила туда, было уже совсем темно…

Пуаро тяжело вздохнул.

— Я сказала Лавингтону, что дело кончится тем, что мне придется заявить в полицию, но он только мерзко и глумливо посмеялся. «Если вам будет угодно, моя дорогая леди Милисент, заявляйте», — сказал он.

— Да, едва ли это дело для полиции, — пробормотал Пуаро.

— «Но думаю, вы будете более благоразумны, — продолжал Лавингтон. — Взгляните, вот ваше письмо. Оно в этой китайской шкатулке с секретом!» Он показал его так, чтобы я могла разглядеть. Я попыталась схватить письмо, но Лавингтон оказался проворнее. С отвратительной ухмылкой он сложил его и убрал обратно в шкатулку. «Здесь оно будет в полной безопасности, уверяю вас, — сказал он, — а сама шкатулка будет находиться в таком хитроумном тайнике, который вам ни за что не найти». Я взглянула на небольшой сейф, вделанный в стену, но Лавингтон только засмеялся и покачал головой. «У меня есть сейф получше», — сказал он. О, как же он был мерзок! Мосье Пуаро, вы думаете, вы сможете мне помочь?

— Доверьтесь папаше Пуаро. Я найду способ.

Пока Пуаро галантно провожал нашу прекрасную посетительницу вниз по лестнице, я подумал, что все его заверения — это, конечно, замечательно, но дело, похоже, чересчур сложное. Все это я и высказал Пуаро, когда он вернулся. Тот горестно кивнул.

— Да.., решение, прямо скажем, не лежит на поверхности. Этот мосье Лавингтон умело контролирую ситуацию. В настоящий момент я не представляю, каким образом можно его переиграть.


Как мы и договорились, мистер Лавингтон посетил нас сразу после ленча. Леди Милисент была права: это была преотвратная личность. Я даже ощущал покалывание в ноге так сильно было желание спустить его с лестницы пинком под зад. Тон у него был властный и угрожающий. В ответ на попытки добропорядочного Пуаро пристыдить его, он лишь ухмылялся и явно чувствовал себя хозяином положения. Я не мог избавиться от ощущения, что Пуаро сегодня явно не в форме. Он выглядел обескураженным и удрученным.

— Ну, джентльмены, — произнес Лавингтон, взяв свою шляпу, — не вижу смысла в продолжении беседы. И вот мое последнее слово: я даю леди Милисент скидку, раз уж она такая хорошенькая. — Взгляд его стал на мгновение гнусно-плотоядным. — Ну, скажем, восемнадцать тысяч. Я уезжаю сегодня в Париж. Нужно закончить там кое-какие дела. Вернусь во вторник. Если до вечера того же дня я не получу денег, письмо будет отправлено герцогу. И не говорите мне, что леди Милисент такая сумма не по карману. Многие джентльмены из числа ее друзей будут счастливы услужить такой хорошенькой женщине, дав ей взаймы… Если, конечно, она соответственно себя поведет.

Кровь бросилась мне в лицо, я шагнул вперед, но Лавингтон, закончив свою тираду, выскользнул из комнаты.

— Боже милостивый! — воскликнул я. — Необходимо что-то предпринять. Похоже, Пуаро, вы готовы смириться с поражением!

— У вас замечательное сердце, друг мой, но вы не умеете как следует шевелить мозгами. У меня не было ни малейшего желания демонстрировать мистеру Лавингтону свои способности. Чем более малодушным он будет меня считать, тем лучше.

— Но почему?

— Как странно, — проговорил Пуаро, предаваясь воспоминаниям, — что я высказал желание нарушить закон прямо перед приходом леди Милисент!

— Вы собираетесь обыскать дом, пока Лавингтон будет в отъезде? — изумился я.

— Иногда, Гастингс, вы довольно быстро соображаете.

— А что, если он возьмет письмо с собой?

Пуаро покачал головой.

— Это маловероятно. Очевидно, у него в доме есть какой-то тайник, который он считает очень надежным.

— Когда мы... э... пойдем на дело?

— Завтра ночью. Мы выйдем отсюда в одиннадцать вечера.


В назначенное время я был готов действовать. Я надел темный костюм и темную фетровую шляпу. Пуаро добродушно улыбнулся.

— Я вижу, вы входите в образ, — заметил он. — Пойдемте, мы доберемся до Уимблдона на подземке.

— Разве нам не надо что-нибудь брать с собой? Инструмент, чтобы взломать дверь?

— Мой дорогой Гастингс, Эркюль Пуаро не признает подобных методов.

Получив от него этот ответ, я не стал больше ничего выяснять, но меня мучило любопытство.

Была полночь, когда мы вошли в маленький садик усадьбы Буона Виста. В доме царили темнота и тишина. Пуаро сразу отправился к тыльной стороне дома, бесшумно поднял раму и пригласил меня внутрь.

— Откуда вы знали, что окно будет открыто? — прошептал я, ибо это оказалось просто сверхъестественным.

— Потому что я подпилил защелку на окне сегодня утром.

— Что?

— Ну да, это было очень просто. Я позвонил, вручил фиктивную визитную карточку и одну из карточек инспектора Джеппа. Я сказал, что меня прислали по рекомендации Скотленд-Ярда установить систему сигнализации, которую мистер Лавингтон просил смонтировать в его отсутствие. Экономка обрадовалась моему приходу. Кажется, совсем недавно дом пытались два раза ограбить… Очевидно, наша идея пришла в голову и другим жертвам этого шантажиста, поскольку ничего ценного не унесли. Я осмотрел все окна, сделал то, что мне было необходимо, а слугам запретил прикасаться к окнам до следующего утра, объяснив, что рамы подключены к системе сигнализации, и, как ни в чем не бывало, удалился.

— Право, Пуаро, вы неподражаемы!

— Mon ami[3], вы преувеличиваете. А теперь за работу! Слуги спят наверху, так что мы вряд ли их потревожим.

— Полагаю, сейф вмонтирован в одну из стен дома?

— Сейф? Чепуха! Нет никакого сейфа. Мистер Лавингтон — умный человек. Вот увидите, он наверняка спрятал письмо в гораздо более надежный тайник. Сейф — это первое, где все начинают искать.

И мы начали тщательно все осматривать. Но несколько часов поисков так и не увенчались успехом. На лице Пуаро отразились гнев и досада.

— Ax, sapristi.[4] Неужели Эркюль Пуаро потерпит поражение? Никогда! Давайте подумаем.., поразмышляем.., все обсудим. Давайте.., наконец, заставим как следует работать наши серые клеточки!

На какое-то время он замолчал, нахмурившись. Потом в его глазах заиграли так хорошо знакомые мне зеленые огоньки.

— Какой же я глупец! На кухне!

— На кухне? — воскликнул я. — Но это невозможно. Ведь там слуги.

— Совершенно верно. Именно это и скажут девять человек из десяти. И именно по этой причине кухня — идеальное место для тайника. Там полно самой разной утвари. Итак, за мной, на кухню!

Я последовал за ним, хотя отнесся к этой идее весьма скептически, и стал наблюдать, как Пуаро полностью погрузился в изучение содержимого корзин для хлеба, принялся простукивать кастрюли и, наконец, засунул голову в газовую духовку. Вскоре мне все это надоело, и я удалился обратно в кабинет. Я был убежден, что там, и только там, мы сможем найти тайник. Еще несколько минут я продолжал поиски, а потом, обнаружив, что уже четверть пятого и, следовательно, скоро начнет светать, снова отправился на кухню.

К моему величайшему изумлению, Пуаро влез ногами в корзину для угля и при этом страшно перепачкал свой светлый костюм. Он состроил гримасу.

— О да, друг мой, это, конечно, не в моей натуре, но что поделаешь?

— Не зарыл же Лавингтон его в уголь?

— Если вы возьмете на себя труд заглянуть сюда, то увидите, что я обследую вовсе не уголь.

Тут я разглядел, что на полу за угольной корзиной лежало несколько поленьев. Пуаро их ловко подхватывал и осматривал со всех сторон. Вдруг он тихо вскрикнул:

— Ваш нож, Гастингс!

Я передал ему нож. Он вонзил его в увесистое полено, и неожиданно оно раскололось на две части. Оказывается, полено было аккуратно распилено пополам, а в центре выдолблено углубление. Из этого углубления Пуаро и извлек маленькую деревянную шкатулку.

— Ловко придумано! — потрясение воскликнул я.

— Спокойнее, Гастингс! Не кричите так громко. Пойдемте, нам надо уйти отсюда, пока не рассвело.

Опустив шкатулку в карман, он ловко выпрыгнул из корзины и отряхнул костюм. Покинув дом через то же окно, мы быстро зашагали по направлению к Лондону.

— Но какое странное место для тайника! — изумился я. — Полено мог кто угодно сжечь.

— В июле, Гастингс? К тому же оно лежало под грудой других поленьев. Это очень остроумный тайник. Ага, а вот и такси! Теперь домой, нас ждет ванная и освежающий сон.


После ночных треволнений я спал долго. Когда почти в час дня я наконец спустился в гостиную, то, к своему изумлению, застал там следующую картину. Пуаро сидел, откинувшись на спинку кресла, а перед ним стояла шкатулка. Она была открыта, и Пуаро спокойно читал то самое письмо…

— Она права, эта леди Милисент. Герцог никогда не простил бы такого письма! Оно содержит такие экстравагантные изъявления любви, каких я до сих пор не встречал.

— Право же, Пуаро, — возмутился я, — не думаю, что вам следует читать это письмо. Так не делают.

— А вот Эркюль Пуаро именно так и делает, — невозмутимо ответил мой друг.

— И еще одно, — сказал я, — думаю, что вы нарушили правила игры, предъявив официальную карточку Джеппа.

— Но я вовсе не играл ни в какие игры, Гастингс. Я расследовал дело.

Я пожал плечами. Бессмысленно спорить с подобными взглядами на жизнь.

— Шаги на лестнице, — сказал Пуаро. — Это, должно быть, леди Милисент.


Тревога и печаль на лице нашей прекрасной клиентки вмиг сменилась радостью, когда она увидела шкатулку и письмо, которое Пуаро тут же ей вручил.

— О, мосье Пуаро! Вы просто великолепны! Как вам это удалось?

— Не совсем законным путем, миледи. Однако не думаю, что мистер Лавингтон обратится в официальные инстанции. Это ваше письмо, не так ли?

Она пробежала письмо глазами.

— Да. О, как мне вас благодарить! Вы действительно волшебник! Где оно было спрятано?

Пуаро объяснил ей.

— Как вы проницательны! — Она взглянула на шкатулку. — Я возьму ее как сувенир на память.

— Я надеялся, миледи, что вы позволите мне взять ее... тоже в качестве сувенира.

— Надеюсь, что смогу прислать вам сувенир получше... в день моей свадьбы. Обещаю, что вы не сочтете меня неблагодарной, мосье Пуаро.

— Счастье сослужить вам службу значит для меня гораздо больше, чем чек… Итак, с вашего позволения я оставлю шкатулку себе.

— О нет, мосье Пуаро, она должна быть моей, — со смехом воскликнула она.

Девушка протянула руку, но Пуаро опередил ее. Он закрыл шкатулочку рукой.

— Думаю, что нет. — Тон его изменился.

— Что вы имеете в виду? — Ее голос стал вдруг неприятным и резким.

— Во всяком случае, позвольте мне осмотреть ее содержимое. Вы, наверное, заметили, что выглядит она гораздо больше, чем есть на самом деле. Такое впечатление, что здесь двойное дно…

Он сделал быстрое неуловимое движение, и через секунду на его ладони лежали четыре больших мерцающих камня и две молочно-белые жемчужины.

— Можно предположить, что это драгоценности, украденные несколько дней назад на Бонд-стрит, — проговорил Пуаро, — но Джепп скажет точно.

К моему великому изумлению, из спальни Пуаро вышел Джепп собственной персоной.

— Ваш старинный друг, как я думаю, — прежним любезным тоном сказал Пуаро.

— О, Боже праведный, все-таки сцапали! — воскликнула леди Милисент. Ее манеры разительно изменились. — Ловко, старый черт! — Она смотрела на Пуаро с нескрываемым восхищением.

— Ну, Гретти, дорогуша, — сказал Джепп, — я думаю, на этот раз игра окончена. Подумать только, как скоро мы снова встретились! Мы уже взяли твоего сообщника, того, что приходил сюда под именем Лавингтона. Что же касается самого Лавингтона, или Крокера, или Рида, или как там его зовут, то я хотел бы знать: кто из членов вашей шайки пырнул его на днях в Голландии? Решили, что он взял драгоценности с собой, не так ли? А он не взял. Ловко он вас обвел вокруг пальца — спрятал их в собственном доме. Вы, конечно, пытались их там найти, но безрезультатно, а затем подключили к делу Пуаро.

— Что, приятно теперь потрепать языком, а? — спросила бывшая леди Милисент. — Ну-ка, полегче. Я сама пойду. Но вы же не станете утверждать, что я не была похожа на настоящую леди. Манеры и все прочее.

— Все дело в обуви, — мечтательно проговорил Пуаро. Я еще пребывал в шоке и не мог проговорить ни слова.

— У меня есть свои наблюдения по части привычек вашего английского общества, и я уяснил, что леди, леди по рождению, всегда очень тщательно выбирает себе обувь. Она может быть не слишком хорошо одета, но что касается обуви… Ну, а у нашей леди Милисент было модное дорогое платье и дешевые туфли. Был сделан расчет на то, что мы с вами, Гастингс, едва ли имели случай лицезреть настоящую леди Милисент. Она редко бывала в Лондоне, к тому же эта мадам, несомненно, имела с ней некоторое внешнее сходство, так что все прошло бы гладко. Но, сначала у меня возникли подозрения из-за туфель, а затем и из-за всей этой истории с письмом, да и вуаль выглядела несколько мелодраматично, а? Китайская шкатулка с так называемым компрометирующим письмом была, должно быть, известна всей шайке, а вот тайник в виде полена был личным изобретением покойного Лавингтона. Кстати, Гастингс, надеюсь, вы больше не будете задевать моих чувств, как это сделали вчера, сказав, что в преступном мире и не подозревают о моем существовании. Видите, они даже обращаются ко мне за помощью, когда не могут справиться сами!

## Затерянный прииск

— Это даже странно, — заметил я, со вздохом откладывая свою чековую книжку. — Как ни заглянешь, все то же превышение кредита.

— И вы так спокойны? Случись это со мной, я бы глаз не сомкнул! — объявил Пуаро.

— Ваши кредиты не чета моим…

— Четыреста сорок четыре фунта четыре шиллинга и четыре пенса, — с некоторым самодовольством сообщил Пуаро. — Изящно, не правда ли?

— Скорее всего это уловка вашего кассира. Он явно в курсе, что вы неравнодушны к симметрии. А почему бы вам не вложить, скажем, сотни три в нефтяные акции «Дикобраза»? Я прочел в сегодняшней газете, они обещают сто процентов годовых.

— Это не для меня, — возразил Пуаро, качая головой. — Не люблю сенсаций. Мне по душе более благоразумные вложения: рента, консоли, эти — как вы их называете? — конверсии…

— Вы что же, никогда не делали безрассудных вложений?

— Нет, mon ami[5], — с достоинством ответил Пуаро. — Я никогда. Единственные акции, за которые меня можно было бы упрекнуть, — это четырнадцать тысяч в «Приисках Бирмы»…

Пуаро смолк, ожидая дальнейших расспросов.

— И что же? — действительно не удержался я.

— Но за них я не платил ни пенса — нет, это они стали платой за работу моих маленьких серых клеточек. Хотите услышать эту историю?

— Разумеется, хочу.

— Эти прииски расположены в глубине Бирмы милях в двухстах от Рангуна[6]. Они были разработаны китайцами в пятнадцатом веке их использовали вплоть до восстания мусульман — и были полностью заброшены к тысяча восемьсот шестнадцатом году. Китайцы добывали богатую свинцом и серебром руду из верхних пластов месторождения, но выплавляли из нее одно только серебро, выбрасывая огромные количества шлака, в котором оставалось полно свинца. Это, разумеется, выяснилось, как только в Бирме развернулись геологоразведочные работы, но, поскольку старые шахты давно заполнились водой и выработанной породой, все попытки отыскать месторождение оказались бесплодными. Синдикаты засылали туда множество экспедиций, которые перерыли все в округе, но месторождение будто пряталось от них. Представителю одного из синдикатов удалось, однако, напасть На след некоего китайского клана, предположительно, и по сей день хранящего записи о местоположении залежей. В то время главой клана был некто Bу Линг.

— Какая романтическая страница коммерческого эпоса! — воскликнул я.

— Не правда ли? Ax, mon ami, когда же вы поймете, что ослепительные красотки с золотистыми локонами не единственный источник романтики? — хотя, нет, я ошибаюсь: это же рыжие волосы вечно не дают вам покоя. Вы помните…

— Не отвлекайтесь, Пуаро, прошу вас, — поспешно вставил я.

— Eh bien[7], друг мой, этого Bу Линга разыскали. Он оказался почтенным дельцом, весьма уважаемым в своей провинции. Он тут же подтвердил, что действительно обладает искомым документом и даже готов уступить его за разумную цену, но категорически отказался обсуждать этот вопрос с кем-либо кроме руководства. В конце концов, было решено, что он лично отправится в Англию и встретится с директорами компании.

— Ву Линг отплыл в Англию на пароходе «Эссанта», и холодным туманным ноябрьским утром та пришвартовалась в доках Саутгемптона. Встречать «Эссанту» отправился один из директоров компании, мистер Пирсон, но из-за тумана его поезд значительно задержался, и к тому времени, как мистер Пирсон прибыл в порт, Ву Линг успел не только сойти на берег, но и отправиться на экспрессе в Лондон.

Мистер Пирсон вернулся в город несколько растерянный, поскольку не имел ни малейшего представления, где мог остановиться китаец. Ближе к вечеру, однако, Ву Линг позвонил в офис компании из отеля «Рассел-сквер». Он объявил, что к завтрашнему дню, безусловно, справится с вызванным путешествием недомоганием и явится на совет директоров.

Совет директоров собрался в одиннадцать часов утра. В половину двенадцатого, ввиду отсутствия Ву Линга, секретарь позвонил в его отель, где выяснил, что китаец со своим другом вышел около часа назад. Не было никаких сомнений, что он отправился на встречу, однако утро прошло, а он так и не появился. Оставалась, конечно, вероятность, что он попросту заблудился, будучи незнаком с Лондоном, но ночью он не вернулся в отель. Мистер Пирсон, к тому времени уже не на шутку встревоженный, обратился в полицию. Следующие сутки не принесли никаких новостей, однако днем позже, уже ближе к вечеру, в Темзе обнаружили тело, оказавшееся бренной оболочкой несчастного китайца. Ни на теле, ни среди вещей, оставшихся в отеле, не нашлось никаких бумаг, относящихся к приискам.

На этом месте, mon ami, в истории появляюсь я. Меня пригласил мистер Пирсон. До глубины души потрясенный смертью Ву Линга, помыслы свои тем не менее он целиком направил на розыск документов, приведших китайца в Англию. Полиция, разумеется, ставила на первое место поимку убийцы, а возвращение пропавших бумаг — в лучшем случае на второе. Соответственно, мистеру Пирсону было нужно, чтобы я, сотрудничая с полицией, действовал при этом в интересах компании.

Я позволил уговорить себя. Было очевидно, что передо мной открываются два пути. С одной стороны, можно было искать среди служащих компании, осведомленных о приезде китайца, с другой — среди пассажиров «Эссанты», знакомых с целью его поездки. Я начал с последних, поскольку их было меньше. К несчастью, так же поступил и ведущий дело инспектор Миллер, полная противоположность нашему приятелю Джеппу: высокомерный, дурно воспитанный и положительно несносный тип. Вот вместе с ним-то мы и допросили команду судна. Рассказать нам могли мало что. Все время путешествия Ву Линг держался особняком, изредка общаясь с двумя пассажирами, одним из которых был опустившийся европеец Дайер с довольно сомнительной репутацией, а вторым — молодой банковский служащий Чарльз Лестер, возвращавшийся из Гонконга. Нам повезло — и в полицейской картотеке нашлись фотографии обоих. Если на тот момент и были какие-то сомнения в их причастности к убийству, касались они исключительно Лестера. Даже и без обнаружившихся в прошлом Дайера связей с преступным миром Китая все указывало на него.

Следующим нашим шагом стало посещение отеля «Рассел-сквер». Служащие без колебаний опознали на фотографии Ву Линга. Затем мы предъявили им снимок Дайера, но, к нашему разочарованию, портье был совершенно уверен, что это не тот человек, который заходил в отель тем печальным утром. Тогда, больше уже для проформы, я показал ему фотографию Лестера, и, к немалому нашему удивлению, портье тотчас узнал его.

«Да, сэр, — заявил он, — это тот самый джентльмен, что зашел в половине одиннадцатого, спросил мистера Ву Линга и ушел вместе с ним».

Дело продвигалось. Мы навестили Чарльза Лестера. Упомянутый джентльмен встретил нас с распростертыми объятиями, казался само откровение, был безутешен, узнав о безвременной кончине китайца, и проявил горячее желание помочь следствию. Его рассказ свелся к следующему: в десять тридцать, как они и договаривались на «Эссанте», он зашел за Ву Лингом в отель, однако китаец не появился. Вместо него спустился его слуга, объяснил, что хозяину пришлось отлучиться, и предложил отвезти молодого человека туда, где его можно сейчас найти. Лестер с легким сердцем согласился, и слуга вызвал такси. Однако, когда стало ясно, что направляются они к портовым докам, Лестер заподозрил неладное, остановил такси и вышел, несмотря на все протесты своего спутника. И это, — уверял он нас, — все, что ему известно.

Поблагодарив молодого человека за подробный рассказ, мы с инспектором откланялись. Довольно скоро выяснилось, однако, что рассказ этот не совсем точен. Начать с того, что у Ву Линга вообще не было слуги: ни на пароходе, ни в отеле. Затем нашелся водитель такси, возивший тем утром двух мужчин. Лестер не вышел на полдороге — он поступил совсем по-другому: отвез китайского джентльмена в довольно сомнительное местечко в районе Лайм-хаус, в самом центре китайского квартала. Полиция Лондона была уверена, что заведение это — притон курильщиков опиума самого низкого пошиба. Оба джентльмена зашли внутрь, а где-то через полчаса вышел только один, опознанный таксистом по фотографии как Чарльз Лестер. Он был бледен, выглядел совершенно больным и велел таксисту отвезти его к ближайшей станции метро.

Более тщательное знакомство с образом жизни мистера Лестера выявило, что, несмотря на внешнее благополучие, у него есть тайная страсть к азартным играм и, как следствие, значительные долги. Про Дайера тем временем тоже, конечно, не забывали, ведь он мог просто подставить Лестера. Но подозрение, как выяснилось, было совершенно беспочвенным. Его алиби на весь тот день оказалось безупречным. Содержатель притона, разумеется, с истинно восточным стоицизмом[8] отрицал все. Он никогда не видел Ву Линга, он никогда не видел Чарльза Лестера и тем более обоих сразу. И конечно же полиция ошибается: никто и никогда не курил у него никакого опиума.

Его отпирательство, даром что из лучших побуждений, мало помогло Чарльзу Лестеру, которого арестовали-таки по обвинению в убийстве. На его квартире произвели обыск, но никаких следов — документов, относящихся к приискам, — там не обнаружилось. Владельца притона тоже, кстати, задержали, однако осмотр его заведения не дал ровным счетом ничего. Отчаянные усилия полиции не были вознаграждены ни единой крупицей опиума.

Все это время мой друг Пирсон находился в состоянии великого беспокойства. Он метался по моей комнате, горько сетуя на жизнь.

«Но у вас-то, у вас, мосье Пуаро, должны же быть какие-то идеи! — надоедал он мне. — Уж наверное, они у вас есть?»

«Разумеется, — осторожно отвечал я. — Беда в том, что их слишком много и, как следствие, они ведут в разных направлениях».

«Ну, например?» — настаивал он.

«Например, таксист. То, что двое мужчин доехали до притона, нам известно исключительно с его слов. Это одна идея. Потом: почему именно притон? Они вполне могли выйти из такси, зайти в дом и, выйдя с черного входа, отправиться куда угодно».

Мистера Пирсона это мое предположение просто ошеломило.

«И вы ничего не предпринимаете? Только сидите и думаете? Может, можно все-таки что-то сделать?»

Это был очень деятельный мужчина — вы понимаете. «Мосье, — ответил я ему с достоинством, — рыскать взад и вперед по зловонным закоулкам Лаймхауса подобно глупой дворняжке — занятие не для Эркюля Пуаро. Сохраняйте спокойствие. Мои агенты работают».

На следующий день у меня появились для него новости. Двое мужчин действительно проходили через тот самый сомнительный дом, но истинной их целью являлась небольшая закусочная близ реки. Видели, как они заходили туда и как Лестер вышел уже один.

И тут — только представьте, Гастингс, — этим мистером Пирсоном овладевает совершенно безумная идея! Ему больше ничего не нужно от жизни, кроме как сию минуту отправиться со мной в эту закусочную и провести расследование на месте. Я убеждал, я уговаривал — все тщетно. Он заявил, что изменит свою внешность, он хотел даже, чтобы я — я! — страшно сказать, Гастингс, — сбрил усы. Да-да, den que са![9] Я тут же разъяснил ему всю абсурдность и нелепость подобной идеи. Только варвар способен походя уничтожать произведения искусства. И потом, почему это он решил, что желающий попробовать опиума бельгийский джентльмен с усами выглядит более подозрительно, чем такой же, только без них? Eh bien, это его убедило, однако он продолжал настаивать на своем плане. Тем же вечером он появился снова, но — mon Dieu[10] — в каком виде! На нем была вещь, которую он обозначил как «бушлат», его подбородок.., он был небрит, грязен и утыкался в шарф, оскорблявший мое обоняние. И, заметьте, он был от себя в восторге! Поистине, англичане — абсолютные безумцы. Он проделал некоторые изменения и в моей внешности. Пришлось позволить: что толку спорить с безумцем? И мы двинулись в путь. Не мог же я, в конце концов, отпустить его одного! Он был точно ребенок, вырядившийся для домашнего спектакля.

— Конечно, не могли, — подтвердил я.

— Так вот, мы прибыли на место. Мистер Пирсон изъяснялся на совершенно немыслимом английском, изображал из себя моряка и все твердил про какие-то «зюйды», «полубаки»[11] и бог знает про что еще. Все это происходило в маленьком помещении с низким потолком и кучей китайцев. Кухня — исключительно национальная. Ah, Dieu, mon estomac![12]

Прежде чем продолжить, Пуаро опасливо пощупал упомянутый орган.

— Потом к нам подошел владелец, китаец с хитроватой улыбочкой.

«Господам плохо здеся, — сообщил он. — Господа хотят где луцсе. Маалюсеньку трубочку, и?»

И тут этот Пирсон — представьте себе — пинает меня под столом! (Прямо этим огромным ужасным ботинком!) И говорит: «Да мы вроде как и не прочь. Аида, Джон».

Китаец хихикнул, провел нас через какую-то дверь в подвал, потом через люк, вниз и вверх по лестнице, и, наконец, в комнату, полную диванов и кушеток самого заманчивого вида. Мы улеглись, и мальчик-китаец снял с нас ботинки. Это был лучший момент за весь вечер! Потом нам принесли трубки, подготовили опиум, и мы притворились, что курим и впадаем в грезы. Но, как только мы остались одни, мистер Пирсон тихонько позвал меня и тут же куда-то пополз по полу Мы проползли через следующую комнату, где все спали, потом еще через несколько, пока не услышали голоса двух мужчин. Мы остановились перед пологом и прислушались. Разговор шел о Ву Линге.

«Что с бумагами?» — спросил кто-то.

«Мистер Лестер, они брали усе, — ответил другой, определенно китаец. — Они сказали положить их в надежную месту, где не найдет никакая полисмена».

«Да, но ведь его арестовали», — послышался первый голос «Узе выпустили. Полисмена не уверена, сто это он».

Они еще немного побеседовали в том же духе и двинулись в нашу сторону. Мы поспешно вернулись на свои места.

«Пожалуй, нам лучше выбираться отсюда, — сказал Пирсон через пару минут. — Здесь небезопасно».

«Вы совершенно правы, мосье, — согласился я. — Фарс и так затянулся».

И мы выбрались оттуда без всяких проблем, щедро заплатив за развлечение Оказавшись за пределами Лаймхауса, Пирсон глубоко вдохнул.

«Хорошо, что это закончилось, — заявил он. — И все-таки, как приятно знать наверняка!»

«Вот уж действительно, — согласился я — Думаю, теперь мы без труда найдем что искали — после такого-то маскарада!»

— Никаких трудностей и не возникло, — неожиданно заключил Пуаро.

Такая развязка заставила меня выпучить глаза.

— Но где же были бумаги? — спросил я.

— В его кармане — tout simplement.[13]

— Да в чьем же?

— Да мистера Пирсона, parbleu![14]

И, заметив мое недоумение, мягко продолжил:

— Вы все еще не понимаете? Мистер Пирсон, как и Чарльз Лестер, был по уши в долгах. Мистер Пирсон, как и Чарльз Лестер, был игроком. И он замыслил украсть у китайца его бумаги Он распрекрасно встретил его в Саутгемптоне, доехал с ним до Лондона и отвез прямиком в Лаймхаус. В тот день стоял туман, да китаец и без того навряд ли бы понял, куда его везут. Я подозреваю, мистер Пирсон частенько захаживал в то местечко и успел обзавестись нужными знакомствами. Сомневаюсь, чтобы он замышлял убийство. Его идея заключалась в том, чтобы какой-нибудь китаец выдал себя совету директоров за Ву Линга и получил деньги в обмен на бумаги. Но на деле вышло куда хуже. Для восточного склада ума оказалось неизмеримо проще убить Ву Линга, чем где-то его прятать, что китайские сообщники Пирсона и сделали, даже не предупредив его. Убить и бросить труп в реку. А теперь представьте себе состояние мистера Пирсона — английское слово «замешательство» передает его весьма приблизительно. Его могли видеть с Ву Лингом в поезде, а между похищением и убийством есть весьма существенная разница.

Его спасение — китаец, продолжающий изображать Ву Линга в отеле. Если бы только тело не нашли так скоро! Вероятно, Ву Линг упоминал Пирсону о договоренности с Лестером, согласно которой они должны были встретиться в отеле. Пирсон ухватился за такую прекрасную возможность отвести от себя подозрения. Последним человеком, которого видели в обществе Ву Линга, должен стать Чарльз Лестер. Двойнику приказано представиться Лестеру слугой Ву Линга и как можно скорее отвезти в Лаймхаус. Там, по-видимому, Лестера поят, подмешав что-то в спиртное, и, когда тот выходит часом позже, представление о том, где он был и как долго, у него весьма и весьма смутное. Настолько смутное, что, узнав о смерти Ву Линга, он впадает в панику и начинает отрицать, что вообще был в Лаймхаусе.

— Разумеется, все это на руку Пирсону. Вы думаете, тот успокоился? Ничего подобного. Мое поведение нервирует его, и он решает нанести заключительный штрих; при этом не находит ничего умнее, чем устроить дурацкий маскарад. Предполагается, что я полностью одурачен. Разве я не говорил вам, что он был точно ребенок, вырядившийся для домашнего спектакля?

«Eh bien, фарс так фарс», — говорю я себе, и он уходит домой страшно собой довольный, но, открыв утром дверь, обнаруживает на пороге инспектора Миллера. Тот находит при нем бумаги, и дело кончено. Горько же ему пришлось раскаяться за то, что он осмелился играть шутки с самим Эркюлем Пуаро! Так что во всем этом деле была в общем-то единственная сложность.

— И какая же? — заинтересовался я.

— Убедить инспектора Миллера. Эдакий, знаете ли, оказался… Мало того, что глуп, так еще и упрям. А в итоге присвоил все мои заслуги.

— Ужасно! — вскричал я.

— Но кое-что досталось и мне. Дирекция «Приисков Бирмы» передала мне четырнадцать тысяч акций в качестве небольшого вознаграждения. Не так уж и плохо, а? Так вот о вложениях, Гастингс: умоляю вас, будьте сдержанней. То, что пишут в газетах, это может ведь оказаться и не совсем правдой. Этот ваш «Дикобраз».., а вдруг там сплошные мистеры Пирсоны!

## Коробка шоколада

Погода в тот вечер была ужасной. За окном свирепо завывал ветер, по стеклу яростно стучал дождь.

Эркюль Пуаро и я сидели у камина, вытянув ноги к весело потрескивавшему огню. На маленьком столике стояли: прекрасно приготовленный пунш[15] — для меня, и густой шоколад — для Пуаро. Я не согласился бы выпить его и за добрых сто фунтов! Эркюль Пуаро пригубил шоколад из розовой китайской чашки и удовлетворенно вздохнул.

— Quelle belle viel![16] — проговорил он.

— Да, он прекрасен, этот старый добрый мир, — согласился я. — Взять, например, меня… У меня есть работа, к тому же хорошая работа. И я нахожусь постоянно рядом с вами, знаменитым детективом…

— О, mon ami![17] — протестующе воскликнул Эркюль Пуаро.

— Но ведь это действительно так. Вспоминая длинный список ваших побед, я не устаю восхищаться вами. Уверен, вы не знаете, что такое поражение.

— Всякий, кто берется утверждать подобное, попросту смешон!

— Нет, серьезно, была у вас хоть одна неудача?

— Далеко не одна, мой друг. А как вы думаете? Его величество случай не может быть на вашей стороне всегда. Иногда я приступал к расследованию слишком поздно. Часто кто-нибудь другой, стремящийся к той же цели, достигал ее первым. Дважды мне помешала болезнь именно в тот момент, когда я уже был близок к победе. Празднуя победы, мой друг, мы должны быть готовы и к поражениям.

— Я имею в виду не совсем это, — сказал я. — Мне хотелось бы знать, случались ли у вас неудачи исключительно по вашей вине?

— Понятно! Вы хотите спросить: не приходилось ли мне садиться в лужу? Так, кажется, говорят в подобных случаях. Однажды, мой друг… — Задумчивая улыбка появилась на его лице. — Да, однажды я оказался в дураках.

Пуаро резко выпрямился в своем кресле.

— Послушайте, друг мой, вы, как я знаю, ведете запись всех моих маленьких успехов. Теперь вы должны пополнить вашу коллекцию еще одной историей — историей неудачи!

Он наклонился и подбросил полено в огонь. Затем тщательно вытер руки небольшим полотенцем, висевшим на крючке рядом с камином, и продолжил свой рассказ:

— Случай, о котором я собираюсь вам рассказать, произошел в Бельгии, много лет назад. Это было во время ужасной войны между Церковью и государством в соседней Франции. Мосье Поль Дерулар был известным депутатом. Ни для кого ни составляло секрета, что его ждал портфель министра. Он был одним из самых активных членов антикатолической партии, и было очевидно, что с приходом к власти он столкнется с яростной враждебностью. Во многом он был необычным человеком. Не пил и не курил. Но тем не менее были и у него свои слабости. Вы понимаете, Гастингс? C'etait des femmes — toujours des femmes![18]

За несколько лет до того он женился на юной леди из Брюсселя, у которой было внушительное приданое. Несомненно, деньги помогли ему сделать карьеру, так как его семья не была богатой, хотя, с другой стороны, он, если бы захотел, имел право называться бароном. Детей у него не было. Жена умерла через два года после свадьбы — сильно расшиблась, упав с лестницы. Среди имущества, которое перешло к нему по наследству, был дом в Брюсселе, на проспекте Луизы.

Именно в этом доме его внезапно и настигла смерть.

Печальное событие совпало по времени с отставкой министра, портфель которого он должен был получить. Все газеты рассказывали о его карьере. Смерть, наступившую так неожиданно, вечером после обеда, сочли следствием сердечного приступа.

В ту пору, mon ami, я был, как вы знаете, сотрудником бельгийской криминальной полиции. Смерть Поля Дерулара не представляла для меня особого интереса. Ведь вы помните, Гастингс, я — bon catholique[19] и его кончину воспринял скорее как добрый знак небес.

Я как раз взял отпуск, а через три дня ко мне домой пришли с визитом. Это была женщина. Из-за плотной вуали не было видно ее лица, но я догадался, что она молода.

И сразу почувствовал, что она jeune fille toutfait a comme il faut[20].

— Вы — мосье Эркюль Пуаро? — спросила она низким приятным голосом. Я поклонился.

— Из криминальной полиции?

Я снова поклонился.

— Садитесь, мадемуазель, прошу вас, — сказал я. Она села и откинула вуаль. У нее было очаровательное лицо, хотя слезы и сильные переживания сделали его менее привлекательным.

— Мосье, я знаю, что вы в отпуске, — сказала она. — Но вы можете предпринять частное расследование. Вы понимаете — я не хочу обращаться в полицию.

Я покачал головой:

— Боюсь, не смогу вам помочь, мадемуазель. Даже в отпуске я остаюсь служащим полиции.

Она чуть наклонилась.

— Послушайте, мосье. Все, о чем я вас прошу, — это начать расследование. Вы можете доложить о его результатах в полицию. Если мои подозрения подтвердятся, нам все равно понадобится помощь закона.

Это меняло дело, и я согласился оказать ей свои услуги. Ее щеки слегка порозовели.

— Благодарю вас, мосье. Я прошу вас расследовать обстоятельства смерти Поля Дерулара.

— Что?! — изумленно воскликнул я.

— Мосье, кроме женской интуиции, у меня нет никаких доказательств, но я уверена, совершенно уверена, что смерть не была естественной!

— Но врачи…

— Врачи могут ошибаться. Он был вполне здоровым и очень сильным. О, мосье Пуаро, умоляю вас помочь мне.

Бедняжка была прямо вне себя. Она была готова встать передо мной на колени. Я успокаивал ее как только мог.

— Я помогу вам, мадемуазель. Я почти уверен, что ваши подозрения безосновательны, но посмотрим. Прежде всего я прошу вас подробно рассказать обо всех его домочадцах.

— Конечно, конечно. Сначала о прислуге. Жаннет, Филиция и кухарка Дениз. Она работает там уже много лет, остальные — простые деревенские девушки. Есть еще Франсуа, он тоже старый слуга. Затем мать мосье Дерулара и я. Меня зовут Вирджиния Меснар. Я бедная родственница последней мадам Дерулар, жены мосье Поля, и являюсь членом семьи уже более трех лет. Ну вот, я и перечислила вам всех, кто непосредственно проживает в доме. Кроме того, у нас останавливались два гостя.

— Кто именно?..

— Мосье де Сен-Аляр, сосед мосье Дерулара во Франции. А также его английский друг, мистер Джон Вилсон.

— Они все еще находятся у вас в доме?

— Мистер Вилсон — да, мосье де Сен-Аляр вчера уехал.

— Как вы предполагаете действовать, мадемуазель Меснар?

— Если вы смогли бы в ближайшее время у нас появиться, я придумаю что-нибудь для объяснения вашего присутствия. Думаю, лучше всего будет, если я представлю вас как человека, так или иначе связанного с журналистикой. Скажу, что вы приехали из Парижа с рекомендательным письмом от мосье де Сен-Аляра. Мадам Дерулар очень слаба и вряд ли обратит внимание на детали.

Под этим изобретательным предлогом я был допущен в дом. После короткой беседы, которой меня, несмотря на очевидное нездоровье, удостоила мать покойного депутата, импозантная и аристократическая личность, меня предоставили самому себе.

Любопытно, мой друг, сможете ли вы вообразить себе всю трудность, стоявшей передо мной задачи? — продолжал Пуаро. — Я должен был разобраться, что произошло с человеком, который умер три дня назад. Если дело было нечистым, единственное, что можно предположить, это — яд. У меня не было ни малейшей возможности взглянуть на тело, и я не мог изучить или проанализировать какие-либо данные, чтобы установить, было ли отравление в действительности или нет. Ни одной зацепки, ничего, за что можно было бы ухватиться! Был ли этот человек отравлен? Или его смерть была естественной? Я, Эркюль Пуаро, должен был определить это, определить без какой-либо посторонней помощи.

Прежде всего я побеседовал с домочадцами и с их помощью восстановил события того вечера. Особое внимание я уделил еде, которую подавали на обед, и тому, как сервировали стол. Суп мосье Дерулар наливал себе сам прямо из супницы. Затем последовали котлеты и цыпленок. На десерт был подан напиток из фруктов. Все стояло на столе, и мосье обслуживал гостей сам. Кофе подали в большом кофейнике. Тут все было ясно, мой друг, — невозможно было отравить одного, не отравив всех!

После обеда мадам Дерулар удалилась в свои апартаменты, ее сопровождала мадемуазель Вирджиния. Трое мужчин прошли в кабинет мосье Дерулара. Некоторое время они дружески беседовали. Вдруг безо всякой видимой причины депутат грузно рухнул на пол. Мосье де Сен-Аляр выбежал из кабинета и приказал Франсуа срочно вызвать врача. Он сказал, что у хозяина дома, без сомнения, апоплексический удар. Когда прибыл врач, пациент в его помощи уже не нуждался.

Мистер Джон Вилсон, дородный мужчина средних лет, которому я был представлен мадемуазель Вирджинией, оказался типичным англичанином — настоящий Джон Буль[21]. Его описание происшедшего, на типично английском французском, по сути, не прибавило ничего.

— Дерулар внезапно сильно покраснел и упал на пол, — только и сказал он.

Больше там выяснять было нечего. Поэтому я направился в кабинет, на место происшествия, и попросил оставить меня одного. Однако и там я не обнаружил ничего, что подтвердило бы подозрения мадемуазель Меснар. Что мне оставалось делать, мой друг? Только предположить, что она заблуждается. Видимо, она испытывала к покойному романтическое влечение, что мешало ей объективно оценить события. Тем не менее я снова самым тщательным образом осмотрел кабинет. Возможно, в кресло покойного депутата воткнули иглу, укол которой оказался смертельным. При этом безусловно рассчитывали на то, что оставшаяся ранка будет незаметной. Но я не смог обнаружить никаких подтверждений этой версии. В отчаянии я бросился в кресло.

— Enfin![22] Я отказываюсь от расследования! — с досадой воскликнул я, — Нигде ни единой зацепки! Ничего, что настораживало бы!

И тут мне на глаза вдруг попалась большая коробка шоколада, лежавшая на столике. Сердце мое забилось сильнее. Она могла не содержать в себе разгадку смерти мосье Дерулара, но, по крайней мере, в ней было что-то немного странное… Я снял крышку: все конфеты были на месте, — но это только делало еще более необычным то, что бросилось мне в глаза. Видите ли, Гастингс, коробка была розовой, а ее крышка — голубой. Конечно, часто можно видеть на розовой коробке голубую ленту, и наоборот, но коробку одного цвета и крышку другого — такого решительно не могло быть. С a ne se voit jamais![23]

Я еще не знал, каким образом эта деталь сможет мне пригодиться, но все же решил разобраться, в чем тут дело, поскольку коробка эта очень меня заинтриговала.

Я вызвал звонком Франсуа и спросил, любил ли его хозяин шоколадные конфеты. Легкая улыбка появилась на его губах.

— Очень любил, мосье. В доме всегда имелась коробка шоколада. Вы же знаете, он совсем не пил.

— Однако эта коробка не тронута. — Я поднял крышку и показал слуге.

— Извините, мосье, но это новая коробка, поставленная сюда как раз в день его смерти, предыдущая уже заканчивалась.

— То есть другая коробка шоколада кончилась в день его смерти? — решил уточнить я. — Это так?

— Да, мосье, я нашел ее утром пустой и выбросил.

— Мосье Дерулар ел шоколад в течение всего дня?

— Чаще всего после обеда, мосье.

В потемках, окружавших меня, забрезжил свет.

— Франсуа, вы умеете хранить тайну? — спросил я.

— Если это необходимо, мосье.

— Bon![24] В таком случае знайте, что я из полиции. Не могли бы вы отыскать мне ту, предыдущую коробку?

— Несомненно, мосье. Она в мусорном ящике.

Он вышел и вернулся через несколько минут с покрытой пылью коробкой. Она была точной копией той, которую я держал в руках, а отличалась только тем, что нижняя часть ее была голубой, а крышка розовой. Я поблагодарил Франсуа — еще раз попросил его хранить молчание и без лишних церемоний покинул дом на проспекте Луизы.

Сразу после этого я зашел к врачу мосье Дерулара. С ним мне пришлось нелегко. Он буквально засыпал меня всякими мудреными терминами, тем не менее у меня возникло подозрение, что он не был безоговорочно уверен в том, что это был удар.

— Было много характерных признаков, — сказал он, когда я попытался выудить у него что-нибудь. Ведь сами понимаете — внезапная вспышка гнева, сильные эмоции после плотного обеда, c'est entendu[25], от ярости кровь бросается в голову — и все!

— Но у мосье Дерулара не было сильных эмоций.

— Не было? Я был уверен, что у него произошла серьезная ссора с мосье де Сен-Аляром.

— С чего бы это вдруг?

— C'est evident![26] — Доктор пожал плечами. — Мосье де Сен-Аляр католик, да еще один из самых фанатичных! Дружба этих людей была отравлена вечными спорами по поводу отношений между Церковью и государством. Ни одного дня не проходило без стычек. В глазах мосье де Сен-Аляра Дерулар был чуть ли не Антихристом.

Для меня это было неожиданностью и предоставило мне новую пищу для размышлений.

— Еще один вопрос, доктор: можно ли начинить смертельной дозой яда, скажем, шоколадную конфету?

— Полагаю, можно, — подумав, ответил врач. — В этом случае могла бы быть использована чистая синильная кислота, конечно, если исключить возможность испарения и поместить ее в герметичную упаковку. Впрочем, можно использовать и любое другое вещество — крошечную крупинку легко проглотить даже не заметив. Впрочем, шоколад, наполненный морфием или стрихнином… — Он поморщился. — Вы понимаете, мосье Пуаро, достаточно одной конфетки с отравой! Правда, человек, не разбирающийся в этих ядах, вряд ли с этим справится.

— Благодарю вас, доктор.

Я удалился. И не откладывая дела в долгий ящик, опросил всех аптекарей, особенно тех, чьи аптеки находились неподалеку от проспекта Луизы. Да, служить в полиции не так уж плохо. Все необходимые сведения я получил без проволочек. Только в одной аптеке я узнал о примечательном в этом смысле лекарстве, которое доставлялось в интересующий меня дом. Это были глазные капли сульфата атропина для мадам Дерулар. Я на некоторое время возликовал, поскольку знал, что если по ошибке принять атропин внутрь, можно отравиться. Но симптомы отравления атропином очень близки симптомам отравления трупным ядом и не имели ничего общего с тем, что произошло. Кроме того, рецепт был старым. Мадам Дерулар страдала катарактой обоих глаз уже долгие годы. Обескураженный, я направился к двери, когда меня остановил голос аптекаря:

— Минутку, мосье Пуаро. Как я помню, девушка, приносившая рецепт, упоминала, что должна будет зайти также в аптеку за углом. Попробуйте наведаться туда.

Я так и сделал. Еще раз воспользовавшись своим официальным положением, я получил все необходимые мне сведения. За день до смерти мосье Дерулара в аптеке отпустили лекарство по рецепту мистера Вилсона. Его, кстати, и не надо было специально готовить. Это были таблетки тринитрина. Я попросил показать их, и когда увидел — маленькие таблетки были в шоколадной облатке, — сердце мое бешено забилось.

— Это яд? — спросил я.

— Нет, мосье.

— А каково действие этих таблеток?

— Они понижают кровяное давление. Назначаются при некоторых формах сердечной недостаточности, грудной жабе например. Уменьшают артериальное давление. При атеросклерозе…

— Ма foi![27] — перебил я его. — Для меня это просто набор слов. Скажите, они могут вызывать сильное покраснение лица?

— Конечно.

— Предположим, я проглочу десять — двадцать таблеток, что тогда?

— Не советовал бы вам этого делать, — сухо ответил аптекарь.

— Но вы все же утверждаете, что это не яд?

— Многими лекарствами, которые не имеют с ядом ничего общего, можно отравиться, — Так же сухо ответил он.

Я вышел из аптеки окрыленным. Наконец-то дело сдвинулось с места.

Теперь я знал, что у Джона Вилсона было орудие преступления. Ну, а как насчет мотива? Он приехал в Бельгию по делу и попросил мосье Дерулара, которого знал достаточно поверхностно, чтобы тот принял его. Смерть Дерулара никоим образом не могла принести ему выгоды. Более того, запросив сведения из Англии, я обнаружил, что в течение нескольких лет он страдал серьезным заболеванием сердца, известным как грудная жаба, или стенокардия. Таким образом, то, что Вилсон пользовался этими таблетками, было вполне естественным. Тем не менее я был убежден, что кто-то прикасался к этим коробкам; сначала открыл одну и, убедившись, что она полная, закрыл. Затем вынул все оставшиеся шоколадки из другой и начинил их как можно большим количеством тринитрина. Шоколадки были довольно большие, в них могло войти от двадцати до тридцати таблеток. Но кто же мог это сделать?

В доме находилось двое гостей. У Вилсона было орудие. У де Сен-Аляра — мотив. Помните, какой он был фанатик, а что может сравниться с религиозным фанатизмом? Не мог ли он воспользоваться тринитрином Джона Вилсона?

Внезапно мне в голову пришла одна идейка. А! Вы улыбаетесь моим маленьким идеям? Но слушайте дальше. Почему у Вилсона кончился его тринитрин? Он наверняка привез нужный запас лекарства из Англии — со стенокардией шутки плохи. Я снова зашел в дом на проспекте Луизы.

Самого Вилсона не было, но мне удалось поговорить с горничной, которая обычно убирала его комнату, — Филицией. Я спросил ее, правда ли, что у мистера Вилсона недавно пропал флакончик из ванной комнаты? Девушка ответила, что это действительно так и что в пропаже обвинили ее, Филицию. Английский джентльмен, вероятно, подумал, что она разбила флакончик и не захотела в этом признаться. А она к нему даже не прикасалась. Наверняка это сделала Жаннет, которая всюду сует свой нос.

Я прервал ее излияния и вышел. Теперь я знал все, что необходимо. Мне оставалось только подтвердить свои догадки доказательствами. Конечно, я чувствовал, что это будет не просто. Сам я был уверен, что флакончик с таблетками тринитрина из шкафчика Вилсона взял мосье де Сен-Аляр. Но для того, чтобы убедить в этом остальных, мне нужны были доказательства. А доказательства отсутствовали.

Ну, ничего. Я знал — и это было главное. Вы помните наши затруднения в деле Стайлз[28], Гастингс? Тогда я тоже знал. Но мне потребовалось много времени, чтобы найти последнее звено в цепочке доказательств.

Я попросил мадемуазель Меснар принять меня для беседы. Она не заставила себя ждать. Как только разговор зашел об адресе мосье де Сен-Аляра, ее лицо стало озабоченным.

— Зачем вам его адрес, мосье?

— Мадемуазель, он мне необходим.

Она была в замешательстве.

— Он не сможет вам ничего сказать, — наконец проговорила мадемуазель Меснар. — Он человек не от мира сего и едва ли замечает, что происходит вокруг.

— Возможно, мадемуазель. Но тем не менее он был старым другом мосье Дерулара. Он мог бы мне кое-что сообщить — какие-нибудь события из прошлого, вспомнить о возможных недоброжелателях, любовных связях…

Девушка вдруг всхлипнула и закусила губу.

— Пожалуйста, мосье, но теперь я уверена, что ошибалась. С вашей стороны было очень любезно откликнуться на мою просьбу, но тогда я была крайне расстроена и на меня нашло какое-то затмение. Теперь же вижу, что здесь нет никакой тайны… Умоляю вас, мосье, прекратите расследование!

Я пристально посмотрел на нее.

— Мадемуазель, порой собаке бывает трудно отыскать след, но если в один прекрасный момент она этот след взяла, ничто на земле не остановит ее! Естественно, если собака хорошая. А я, Эркюль Пуаро, — превосходный пес, мадемуазель.

Она молча поднялась и вышла. И вскоре вернулась с листком бумаги, на котором был написан адрес. Я покинул дом. На улице меня поджидал Франсуа. Он встревоженно взглянул на меня.

— Никаких новостей, мосье?

— Пока нет, дружище.

— Ah, pauvre[29] мосье Дерулар! — вздохнул он. — Я разделял его взгляды: я тоже не люблю священников. Мне не хотелось говорить об этом в доме. Наши женщины очень набожны, может, это и хорошо. Но всегда ли? Madame est tres pieuse — et Mademoiselle Virginie aussi.[30]

Получив адрес мосье де Сен-Аляра, я не стал терять времени даром. Я остановился на несколько дней по соседству с его замком в Арденнах[31]. Немалых усилий потребовали поиски предлога, под которым я мог бы проникнуть в замок. В конце концов мне это удалось сделать — каким образом, думаете вы? — под видом работника эксплуатационной службы, mon ami. Устроить утечку газа в его спальне оказалось минутным делом. Я отправился за инструментами и постарался вернуться как можно быстрее, зная, что поле деятельности для меня вполне свободно. Я плохо представлял себе, что именно хочу найти. И совсем уж не мог поверить, что у меня есть шансы отыскать эту единственную нужную мне улику. По моему убеждению, он не стал бы рисковать, оставляя ее у себя.

Конечно, когда я обнаружил, что маленький шкаф под раковиной заперт на замок, я не мог устоять перед соблазном заглянуть в него. Замок оказался достаточно простым — дверцы распахнулись. Шкаф был заполнен пустыми бутылками и пузырьками. Когда я вытаскивал их, у меня от предчувствия дрожали руки. И вдруг… Я даже ахнул! Представьте, мой друг, у меня в руке был флакончик с этикеткой того аптекаря! На этикетке было написано: «Тринитрин. Принимать строго по назначению врача. Мистер Джон Вилсон».

Я немедленно взял себя в руки, закрыл шкаф и, сунув флакончик в карман, принялся устранять утечку газа. А как же иначе? Всегда нужно действовать последовательно и хладнокровно. Затем я покинул замок и так быстро, как только мог, вернулся на поезде в Брюссель — была уже поздняя ночь. Утром, когда я писал рапорт префекту, мне принесли записку. Записка была от старой мадам Дерулар, в ней выражалась просьба немедленно посетить дом на проспекте Луизы.

Дверь открыл Франсуа.

— Мадам ждет вас.

Он провел меня в апартаменты баронессы. Она величественно восседала в большом кресле. Мадемуазель Вирджинии нигде не было видно.

— Мосье Пуаро, — сказала пожилая леди, — мне только что стало известно, что вы являетесь не тем, за кого себя выдаете, что вы — офицер полиции.

— Это так, мадам.

— Вы пришли сюда, чтобы расследовать обстоятельства смерти моего сына?

— Это так, мадам, — снова ответил я.

— Я буду признательна вам, если вы сообщите, каких успехов добились.

Некоторое время я медлил с ответом, затем сказал:

— Сначала мне хотелось бы узнать: от кого вам стало об этом известно, мадам.

— От той, кто скоро покинет этот греховный мир, причастившись благодати.

Ее слова и задумчивая грусть, с которой она произнесла их, обдали холодом мое сердце. На мгновение я потерял дар речи.

— Поэтому, мосье, — продолжала она, — я самым настоятельным образом прошу вас рассказать, каких успехов добились вы в своем расследовании.

— Мадам, расследование закончено.

— Мой сын…

— Был убит.

— И вы знаете кем?

— Да, мадам.

— Кто же его убил?

— Мосье де Сен-Аляр…

Пожилая леди тихонько покачала головой.

— Вы ошибаетесь. Мосье де Сен-Аляр не способен на такое преступление.

— У меня в руках доказательства, мадам.

— Еще раз прошу вас — расскажите мне обо всем.

На этот раз я подчинился, сообщил ей все, подробно остановившись на каждом шаге, который я делал на пути к раскрытию истины. Она внимательно слушала.

— Да-да, все так, как вы говорите. Кроме одной небольшой детали. Убил моего сына не мосье де Сен-Аляр. Это сделала я — его мать.

Я пристально посмотрел на нее. Она продолжала, кивая в подтверждение своих слов головой.

— Хорошо, что я послала за вами. В том, что Вирджиния рассказала мне о визите к вам до своего отъезда в монастырь, — Божий Промысел. Так слушайте, мосье Пуаро!

Мой сын был греховным человеком. Он проводил гонения на Церковь. Он жил в смертном грехе. Кроме своей собственной, он развратил и немало других душ. Но было и кое-что пострашнее… Однажды утром я вышла из своей комнаты и увидела невестку, стоявшую на верхней ступеньке лестницы. Она читала письмо. Я увидела также моего сына, который подкрадывался к ней сзади. Один быстрый толчок — и она упала, ударившись головой о мраморные ступени. Когда ее подняли, она была мертва. Убийцей был мой сын, и только я, его мать, знала об этом.

Она на мгновение прикрыла глаза.

— Вы не можете представить, мосье, моих страданий, моего отчаяния. Что я должна была сделать? Выдать его полиции? Я не смогла заставить себя сделать это. Это был мой духовный долг, но моя плоть была слаба. Кроме того, разве бы поверили мне в полиции? Мое зрение со временем сильно ухудшилось — они наверняка ответили бы мне, что я ошиблась. Но муки совести не давали мне покоя. Ведь до тех пор, пока я хранила молчание, я была сообщницей убийцы. Мой сын унаследовал деньги своей жены. Он расцвел, как лавровое дерево. А вскоре собирался получить портфель министра. Его стараниями гонения на Церковь могли усилиться. И кроме того, была Вирджиния. Она, бедное дитя, такая красивая, такая благочестивая, была им очарована. У него была странная и ужасная власть над женщинами. Я видела, как он постепенно ее приручает… И была бессильна предотвратить их сближение. Он не собирался жениться на Вирджинии. Настало время, когда она была готова уступить ему во всем. Уничтожив тело одной женщины, он собирался погубить душу другой!

Тогда я ясно увидела мой путь… Он был моим сыном. Я дала ему жизнь. Я несла за него ответственность.

Я пошла в комнату мистера Вилсона и взяла флакончик с таблетками. Однажды он со смехом сказал мне: там таблеток вполне достаточно, чтобы убить несколько человек. Я направилась в кабинет сына и открыла большую коробку шоколада, лежавшую на столе. Она оказалась непочатой. Рядом была другая коробка. В ней была только одна шоколадка. Это упростило дело. Кроме моего сына и Вирджинии шоколада не ел никто. В тот вечер я просто не должна была отпускать Вирджинию от себя. Все шло, как я и наметила…

Баронесса замолчала, прикрыв на некоторое время глаза, затем открыла их вновь.

— Мосье Пуаро, я в ваших руках. Мне сказали, что я проживу совсем недолго. Я хочу ответить за свой поступок перед Господом. Должна ли я отвечать за него также перед людьми?

Я колебался.

— Но пустой флакончик, мадам, — спросил я, чтобы выиграть время, — как он оказался у мосье де Сен-Аляра?

— Когда он пришел попрощаться со мной, я сунула флакончик в его карман. Понимаете, я не знала, как избавиться от него. Я была настолько слаба, что не могла передвигаться без посторонней помощи. А если бы флакончик нашли в моей комнате, это могло бы вызвать подозрение. — Она выпрямилась. — Поймите, мосье, я не хотела навлечь подозрение на мосье де Сен-Аляра! У меня этого и в мыслях не было. Думала, что его слуги найдут пустой флакончик и безо всяких вопросов выкинут его.

— Понимаю, мадам, — сказал я, кивая.

— Каково ваше решение, мосье?

Я встал.

— Мадам, имею честь пожелать вам всего хорошего, — сказал я. — В своем расследовании я потерпел неудачу! Дело закрыто.

На мгновение Эркюль Пуаро умолк, потом тихо продолжил:

— Баронесса умерла неделю спустя. Мадемуазель Вирджиния приняла послушничество и была в должный срок пострижена в монахини. Вот, мой друг, и вся история. Должен признаться, выглядел я в ней не самым лучшим образом.

— Но это едва ли было провалом, — попытался я разубедить детектива. — Что еще вы могли сделать в таких обстоятельствах?

— Ah, sacre![32] — внезапно оживляясь, воскликнул он. — Разве вы этого не видите? Я был просто глупцом! Мои серые клеточки совершенно не работали. И все это время ключ к разгадке я держал в руках!

— Какой ключ?

— Коробку шоколада! Разве вы не видите, в чем дело? Разве кто-нибудь с хорошим зрением сделал бы такую ошибку? Я знал, что у мадам Дерулар катаракта, — мне это открыли капли атропина. Из всех домочадцев она была единственным человеком, зрение которого настолько плохо, что не могла видеть, какую крышку кладет на какую коробку. Именно путаница с коробками шоколада навела меня на след, но потом я потерял логическую связь и не смог должным образом оценить ситуацию.

Ну и кроме того, я допустил чисто психологический просчет. Если бы мосье де Сен-Аляр был преступником, он никогда не стал бы хранить у себя флакончик. То, что я обнаружил его у него, уже было доказательством его невиновности. Мне ведь мадемуазель Вирджиния говорила, какой он рассеянный.

Вот в целом подробности того печального дела! Имейте в виду — я рассказал его только вам. Я не слишком хорошо выгляжу в этой истории! Пожилая леди совершает преступление столь простым и остроумным способом, что я, Эркюль Пуаро, делаю ошибку. Sapristi![33] Даже воспоминание об этом выводит меня из себя! Ну, да ладно, забудем об этом. Впрочем, наоборот — запомним. И если вы почему-либо решите, что я становлюсь тщеславным, впрочем мне это совсем не свойственно, ну разве что самую малость.., Я сдержал улыбку.

— Eh bien[34], мой друг, скажите мне в этом случае только два слова — «коробка шоколада». Согласны?

— По рукам!

— Кроме того, это был особый случай, — задумчиво произнес Пуаро. — Когда я, без сомнения, самый светлый ум в Европе, позволил себе быть великодушным!

— Коробка шоколада, — тихо проговорил я.

— Pardon, mon ami?[35]

Я посмотрел на невинное лицо Пуаро, который вопрошающе повернулся ко мне, и в глубине души почувствовал угрызения совести. Мне часто бывало с ним нелегко, но я, хотя и не обладал самым светлым умом в Европе, тоже мог позволить себе быть великодушным.

— Ничего, — солгал я и снова раскурил трубку, улыбаясь самому себе.

## Что в садике растет у Мэри

Эркюль Пуаро собрал все полученные письма в аккуратную стопку и положил их перед собой. Взяв верхнее, он внимательно прочел адрес, потом осторожно вскрыл конверт ножичком для разрезания бумаги, лежавшим специально для этой цели на столе. Внутри оказался еще один конверт, на котором было аккуратно выведено: «Лично и конфиденциально». Конверт был тщательно запечатан сургучом.

Его брови удивленно поднялись.

— Patience! Nous aliens arriver![36] — пробормотал он и опять пустил в ход нож.

На этот раз он извлек письмо, написанное угловатым неровным почерком. Многие слова были жирно подчеркнуты.

Пуаро стал читать. Вверху снова было написано: «Лично и конфиденциально». Справа указан адрес: «Розовый сад», Чарменс Грин, Бакс[37]. И дата — 21 марта.


Уважаемый мосье Пуаро!

Обратиться к вам мне рекомендовал мой старый добрый друг, который знает, в каком беспокойстве и тревоге я нахожусь в последнее время, хотя ему, разумеется, неизвестны все мои обстоятельства — я полностью держу их при себе, так как все это сугубо личное. Мой друг заверил меня, что Вы — воплощение осторожности и осмотрительности и что, даже если мои опасения подтвердятся, мне нечего будет бояться вмешательства полиции, ибо это крайне нежелательно. К тому же вполне вероятно, что я все-таки ошибаюсь. В последнее время я не в состоянии рассуждать достаточно хладнокровно (результат бессонницы и болезни прошлой зимой), чтобы расследовать все самостоятельно. У меня нет ни возможности, ни умения. С другой стороны, повторяю, это крайне деликатный вопрос, и существует много причин, которые вынуждают меня все держать в тайне. Если факты подтвердятся, я предпочла бы заняться всем этим лично. Надеюсь, мне удалось достаточно ясно все изложить. Если Вы возьметесь за расследование, сообщите мне, пожалуйста, об этом по вышеуказанному адресу.

Искренне Ваша

Амелия Барроуби.


Пуаро еще раз внимательно прочитал письмо. И снова брови его слегка поднялись. Наконец он отложил письмо в сторону и взял следующее из лежавшей перед ним стопки.

Ровно в десять часов Пуаро вошел в комнату, где мисс Лемон, его личный секретарь, ожидала утренних распоряжений. Мисс Лемон было сорок восемь лет, и она отнюдь не отличалась привлекательностью: казалось, вся она состоит из множества костей, собранных впопыхах и как попало. Страсть мисс Лемон к порядку была почти такой же, как и у самого Пуаро. Она обладала пытливым и острым умом, но никогда не утруждала его, без специального на то указания.

Пуаро вручил мисс Лемон утреннюю корреспонденцию — Будьте так добры, мадемуазель, ответьте на все эти письма отказом, естественно, в корректной форме.

Мисс Лемон быстро пробежала письма взглядом, попутно помечая каждое соответствующим иероглифом. Это был ее собственный код, понятный только ей одной: «слегка польстить», «дать пощечину», «помурлыкать», «коротко и резко» и так далее. Покончив с этим, мисс Лемон кивнула и подняла взгляд в ожидании дальнейших распоряжений.

Пуаро протянул ей письмо Амелии Барроуби. Мисс Лемон извлекла его из двойного конверта, прочитала и снова вопросительно посмотрела на шефа.

— Да, мосье Пуаро? — Ее карандаш выжидательно замер над блокнотом.

— Что вы думаете об этом письме, мисс Лемон?

Слегка нахмурившись, мисс Лемон отложила в сторону карандаш и перечитала письмо.

Проблемы, изложенные в письме, ее нисколько не интересовали, знать его содержание было необходимо лишь для того, чтобы соответствующим образом на него ответить. Шеф мисс Лемон крайне редко интересовался ее личным мнением — подобные просьбы раздражали ее, ибо она представляла собой почти идеальный механизм, абсолютно лишенный интереса к чьим бы то ни было печалям и горестям. Единственной истинной страстью в жизни мисс Лемон было совершенствование системы учета и хранения информации, она мечтала изобрести такую, которая заставила бы все существующие системы кануть в небытие. Это чудо снилось ей по ночам. Однако Эркюль Пуаро знал, что мисс Лемон способна понимать и чисто человеческие проблемы.

— Итак? — настойчиво произнес он.

— Старая леди, — сказала мисс Лемон, — явно сдрейфила.

— Гм! И куда же она дрейфует?

Мисс Лемон, полагая, что Пуаро достаточно долго прожил в Великобритании, чтобы понять это весьма распространенное сейчас выражение, ничего не ответила.

— Сплошные намеки, — сказала она, взглянув на двойной конверт, — и никакой информации по существу.

— Да, я обратил на это внимание, — согласился Пуаро. Рука мисс Лемон снова с надеждой легла на блокнот. На этот раз Пуаро оправдал ее ожидания.

— Мисс Лемон, — сказал он, — сообщите мисс Барроуби, что я почту за честь посетить ее в любое удобное для нее время, если, конечно, она не предпочтет сама приехать ко мне. Печатать письмо не надо. Напишите от руки.

— Да, мосье Пуаро.

— А это счета. — Эркюль Пуаро подал еще несколько писем.

Ловкие руки мисс Лемон быстро рассортировали оставшуюся почту.

— Я оплачу все, кроме этих двух, — сказала она.

— Почему именно этих? По-моему, здесь все верно.

— Это счета фирм, с которыми вы лишь начали контактировать. Если вы, только открыв счет, тут же спешите его оплатить, вас могут не так понять. Например подумать, что вы рассчитываете на долгосрочный кредит.

— Гм! Мое восхищение вашими знаниями психологии британских торговцев.

— Да, вряд ли найдется что-нибудь, чего бы я о них не знала, — сухо подтвердила мисс Лемон.

Письмо к мисс Барроуби было должным образом написано и отправлено, однако ответа на него не последовало «Возможно, — подумал Пуаро, — старая леди сама раскрыла свою тайну». Однако он был немного удивлен, почему она в таком случае не сочла нужным уведомить его, что более не нуждается в его услугах.

Прошло пять дней, и мисс Лемон, получив как обычно от Пуаро распоряжения, неожиданно сказала:

— Эта мисс Барроуби, которой мы писали… Неудивительно, что она не ответила… Она умерла.

— Умерла… — тихо произнес Пуаро, и это прозвучало скорее как утверждение, чем вопрос.

Открыв сумочку, мисс Лемон извлекла из нее газетную вырезку.

— Я увидела это в метро и выдрала из газеты.

Хотя мисс Лемон употребила слов «выдрала», Пуаро невольно с одобрением отметил про себя, что на самом деле она аккуратно вырезала заметку. Это было сообщение из раздела «Рождения, свадьбы и смерти», напечатанное в «Морнинг пост»[38]:


«26 марта.., внезапно.., в доме „Розовый сад“, Чарменс Грин… Амелия Джейн Барроуби, на семьдесят третьем году жизни. Просьба цветы не присылать».


Пуаро перечитал сообщение.

— Внезапно… — снова негромко произнес он и тут же, повернувшись в сторону мисс Лемон, сказал:

— Будьте так добры, мадемуазель, напишите письмо.

Карандаш мисс Лемон выжидательно замер. И хотя все ее мысли были сосредоточены на дальнейшем совершенствовании пресловутой системы, застенографировала она все быстро и четко:


Уважаемая мисс Барроуби!

К сожалению, я не получил ответа на свое письмо, но в пятницу я буду недалеко от Чарменс Грин. Я зайду к Вам, и мы обсудим проблему, изложенную в вашем письме.

Ваш и т.д.


— Отпечатайте это, пожалуйста, мисс Лемон! Если письмо отправить немедленно, оно сегодня же вечером будет в Чарменс Грин.

На следующее утро со второй почтой пришло письмо в конверте с траурной каймой.


Уважаемый сэр!

В ответ на Ваше письмо сообщаю, что моя тетя, мисс Барроуби, скончалась 26 марта, так что дело, о котором вы упоминаете, теперь не имеет никакого значения.

Искренне ваша,

Мэри Делафонтен


— Больше не имеет значения… — Пуаро улыбнулся. — Ну это мы еще посмотрим. En avant![39] В Чарменс Грин!


«Розовый сад», пожалуй, соответствовал своему названию, что не так часто можно сказать о подобных домах или поместьях.

Направляясь к парадной двери дома, Эркюль Пуаро невольно задержался, с одобрением глядя на аккуратно разбитые рабатки[40] по обе стороны дорожки. Розы уже почти были готовы к пышному цветению, а пока что цвели бледно-желтые нарциссы, ранние тюльпаны, синие гиацинты… Конец последней рабатки был частично окаймлен раковинами.

В голове у Пуаро зазвучал детский стишок про некую Мэри, у которой в саду почему-то растут серебряные колокольчики, ракушки и хорошенькие пастушки.

«Ну, может, здесь и нет пастушек, — рассуждал вслух Пуаро, — но, по крайней мере, одна хорошенькая служаночка все же есть, так что стишок мне вспомнился не зря».

На пороге у распахнутой парадной двери стояла аккуратная, небольшого роста служанка в чепчике и фартучке, и с удивлением смотрела на странное зрелище: посреди сада какой-то мужчина, по всей видимости иностранец, с огромными усами громко сам с собой разговаривал. Служанка и впрямь была очень хорошенькая, с круглыми голубыми глазами и румяными щечками.

Пуаро учтиво поднял шляпу.

— Pardon, здесь живет мисс Амелия Барроуби?

Служанка на некоторое время онемела от удивления. Глаза ее округлились еще больше.

— О сэр! Разве вы не знаете? Мисс Барроуби умерла. И все это так.., вдруг… Во вторник поздно вечером.

Она заколебалась, разрываемая двумя противоположными чувствами: недоверием к иностранцу и свойственным прислуге желанием посмаковать случившуюся болезнь или смерть.

— Да что вы говорите? — не очень искренне изумился Пуаро. — У меня на сегодня назначена встреча с этой леди. Но.., может быть, я могу повидать кого-нибудь еще, кто здесь живет?

Служанка не знала, что и сказать.

— Хозяйку? Может, и могли бы… Только я не знаю, примет она кого или нет.

— Меня она примет, — сказал Пуаро и протянул ей свою визитную карточку.

Уверенный тон Пуаро возымел действие. Розовощекая служанка отступила, пропуская его в дом, и, проводив в гостиную, отправилась с визитной карточкой к своей хозяйке.

Эркюль Пуаро окинул взглядом гостиную. Она была вполне традиционной: светлые, цвета овсянки, обои с бордюром вверху, мебель, обитая кретоном[41] неопределенной расцветки; розовые диванные подушки и занавески; множество разных безделушек и украшений. В этой комнате не было ничего, что привлекало бы внимание и говорило о хозяевах.

Внезапно Пуаро почувствовал, что за ним наблюдают. Он резко обернулся. В проеме стеклянной двери, ведущей в сад, стояла девушка — небольшого роста, с бледным лицом и очень черными волосами — и смотрела на него подозрительным взглядом.

Она вошла в комнату и, когда Пуаро поклонился, неожиданно резко спросила:

— И зачем же вы приехали?

Пуаро ничего не ответил. Только чуть приподнял брови.

— Вы не адвокат? Нет? — Она хорошо говорила по-английски, но никто никогда не принял бы ее за англичанку.

— Почему я должен быть адвокатом, мадемуазель?

Девушка мрачно смотрела на него.

— Я подумала, что вы адвокат. Думала, вы собираетесь сказать, что она не знала, что делает. Я про такое слышала. «Оказать давление…» Так это, кажется, называется, да? Только это не правда! Она хотела, чтобы деньги достались именно мне… И я их получу! Если будет нужно, я и сама найму адвоката… Деньги мои! Так она написала, и так оно и будет!

Лицо девушки исказилось от гнева, глаза метали молнии.

Тут открылась дверь, ведущая из коридора, и вошла высокая женщина.

— Катрина, — негромко сказала она.

Девушка сразу как-то съежилась, щеки у нее запылали, и, что-то пробормотав, она вышла в сад.

Пуаро обернулся к вошедшей женщине, которая так эффектно овладела ситуацией, произнеся всего лишь одно слово. В ее голосе чувствовалась уверенность, презрение и легкая ирония, свойственная благовоспитанным дамам.

Пуаро понял, что перед ним хозяйка дома, Мэри Делафонтен.

— Мосье Пуаро? Я писала вам. Видимо, вы не получили моего письма?

— Увы! Меня не было в Лондоне.

— О, понимаю! Что ж, позвольте представиться. Я — Мэри Делафонтен. Это мой муж. Мисс Барроуби приходилась мне тетей.

Мистер Делафонтен вошел так тихо, что Пуаро даже не заметил его появления. Это был высокий мужчина с сильной проседью и нерешительными манерами. У него была привычка нервно теребить подбородок. Он часто поглядывал в сторону жены и, судя по всему, занимал подчиненное положение.

— Очень сожалею, — сказал Пуаро, — что потревожил, когда у вас такое горе.

— Ну что вы, я понимаю, что это не по вашей вине, — вежливо заверила миссис Делафонтен. — Моя тетя умерла во вторник вечером. Это произошло совершенно неожиданно.

— Крайне неожиданно, — сказал мистер Делафонтен. — Такой удар! — Взгляд его был устремлен на стеклянную дверь, через которую вышла девушка.

— Приношу свои извинения, и позвольте откланяться, — произнес Пуаро, делая шаг в сторону другой двери.

— Одну минутку! — остановил его мистер Делафонтен. — Вы.., гм.., вы сказали, у вас была назначена встреча с тетей Амелией, — Совершенно верно.

— Может быть, вы расскажете нам о цели вашего визита, — подхватила его жена, — и если мы чем-нибудь сможем помочь…

— Вопрос сугубо личный, — уклончиво ответил Пуаро. — Я детектив, — коротко добавил он.

Мистер Делафонтен уронил фарфоровую статуэтку, которую держал в руках.

— Детектив? — изумленно переспросила миссис Делафонтен. — И у вас была назначена встреча с тетушкой? Как странно! — Она пристально на него посмотрела. — Не могли бы вы, мосье Пуаро, рассказать немного подробнее? Это.., это просто невероятно!

— Я в затруднении, мадам, — ответил он, тщательно подбирая слова. — Не знаю даже, как поступить.

— Послушайте! — снова заговорил мистер Делафонтен. — Она случайно не упоминала русских?

— Русских?

— Ну да! Большевиков, красных.., в таком роде… Понимаете?

— Это нелепо. Генри! — сказала его жена. Мистер Делафонтен тотчас сник.

— Извини.., извини.., просто я хотел знать…

Мэри Делафонтен продолжала пристально смотреть на Пуаро. Глаза у нее были голубые, как незабудки.

— Если вы можете нам что-нибудь сообщить, мосье Пуаро, я была бы вам очень признательна. Уверяю вас, что прошу об этом не из праздного любопытства.

Муж с тревогой посмотрел на нее.

— Осторожно, дорогая!.. Может, тут нет ничего…

Она снова взглядом остановила его.

— Итак, мосье Пуаро?

Пуаро медленно покачал головой. С видимым сожалением, но решительно.

— В настоящий момент, мадам, боюсь, я ничего не должен говорить.

Он поклонился, взял шляпу и направился к выходу. Мэри Делафонтен последовала за ним в прихожую.

Пуаро остановился на пороге.

— По-моему, вы очень любите свой сад, мадам.

— Я? Да, здесь все делаю я.

— Je vous fait mes compliments.[42]

Еще раз поклонившись, Пуаро зашагал к калитке. Выйдя на улицу и повернув направо, он оглянулся и заметил в окне второго этажа чье-то бледное лицо. По противоположной стороне улицы как раз в этот момент прохаживался какой-то джентльмен с военной выправкой.

«Определенно в этой норке скрывается мышка, — отметил про себя Эркюль Пуаро. — Вопрос в том, какой следующий шаг сделает кошка».

Немного поразмыслив, Пуаро зашел на ближайшую почту, — кому-то позвонить. Состоявшийся разговор, по-видимому, его удовлетворил. Пуаро направился в полицейское отделение Чарменс Грин и спросил инспектора Симса.

Инспектор оказался крупным дородным мужчиной, держался он приветливо и непринужденно.

— Мосье Пуаро? — спросил он. — Я так и думал! Мне только что звонил начальник полиции и сказал, что вы хотели заглянуть к нам. Входите же, входите!

Закрыв за собой дверь, инспектор жестом пригласил Пуаро сесть, сам уселся напротив и пытливо посмотрел на своего посетителя.

— Вы, мосье Пуаро, времени не теряете. Явились к нам узнать насчет дела в «Розовом саду», можно сказать, раньше, чем мы сами узнали, что такое существует. Что навело вас на след?

Пуаро вынул письмо, полученное от мисс Барроуби, и протянул инспектору. Тот с интересом прочитал его.

— Любопытно, — сказал он. — Беда только в том, что это может означать все что угодно. Жаль, что она не обозначила все хоть чуточку яснее. Нам бы это здорово помогло.

— Или вообще бы никакой помощи не понадобилось.

— То есть как?

— Возможно, она была бы сейчас жива.

— Вы в самом деле так думаете? Гм! Может, вы и правы.

— Прошу вас, инспектор, скажите, что вам известно, я пока совершенно не в курсе.

— Ну что ж, извольте. Старушке стало плохо во вторник вечером, после обеда. Конвульсии.., спазмы.., все такое. Все перепугались. Послали за доктором. Прежде чем он успел прийти, старая леди умерла. Якобы от удара.

Доктора это объяснение явно не убедило. Он мялся, что-то мямлил, стремясь уйти от конкретного ответа, но все же заявил, что свидетельства о смерти выдать не может. Так что родственники сейчас ожидают результатов вскрытия. Мы же их немножко опередили. Доктор намекнул (он проводил вскрытие вместе с полицейским хирургом), что сомневаться не приходится: старушка умерла от большой дозы стрихнина.

— Ага!

— Вот именно. Так что теперь придется крепко поломать голову. Вопрос в том, кто это сделал… Сначала мы решили, что стрихнин подсыпали во время обеда, но, честно говоря, на это не очень похоже. Все они ели суп из артишоков, который подавался в супнице, запеченную рыбу и яблочный пирог.

— Они — это кто?

— Мисс Барроуби, миссис Делафонтен и мистер Делафонтен. У мисс Барроуби жила девушка — наполовину русская — нечто среднее между прислугой, сиделкой и компаньонкой, но она не ела с ними за одним столом. Ей обычно доставалось то, что приносили из столовой после того, как поест семья. В доме живет еще служанка, но во вторник у нее как раз был свободный вечер. Она оставила суп на плите, а рыбу в духовке. Яблочный пирог подавался холодным. Все трое ели одно и то же. Кроме того, подсыпать стрихнин в эти блюда невозможно. Он же горький, как желчь. Доктор говорит, что стрихнин можно почувствовать даже в пропорции один к тысяче.

— Кофе?

— Это более вероятно, но старушка никогда не пила кофе.

— Гм, похоже, трудности тут действительно немалые. Она пила что-нибудь во время еды?

— Воду.

— Час от часу не легче!

— Ничего себе задачка, верно?

— У старой леди были деньги?

— По-моему, она была весьма состоятельной. Конечно, детали нам пока не известны, но, насколько я понимаю, у Делафонтенов с финансами довольно туго. Старая леди помогала им содержать дом.

— Итак, — Пуаро слегка улыбнулся, — вы подозреваете Делафонтенов. Кого из них?

— Не могу сказать, что кого-то конкретно подозреваю. Но факт остается фактом — они единственные близкие родственники, и я не сомневаюсь, что теперь они унаследуют кругленькую сумму. Ну а человеческая натура, как известно…

— …бывает иногда, — подхватил Пуаро, — далеко не человечной… Да, вы правы. Скажите, кроме того, что вы назвали, старая леди ничего не ела и не пила?

— Видите ли…

— Ah, voila![43] Я чувствовал, что вы что-то, как говорится, приберегаете про запас. Суп, рыба, яблочный пирог — такой вот a betise![44] Теперь мы подошли к самому главному.

— Этого я не знаю, но, по правде говоря, старуха перед едой приняла порошок. Понимаете, не пилюлю или таблетку, а порошок, завернутый в рисовую бумагу. Абсолютно безвредная штука, которую принимают для улучшения пищеварения.

— Прекрасно! Нет ничего легче, чем подсыпать стрихнин в один из порошков. Его проглатывают и запивают водой, даже не почувствовав вкуса.

— Верно. Только вся закавыка в том, что порошок дала ей девушка.

— Русская?

— Да, Катрина Ригер. Как я понимаю, мисс Барроуби помыкала ею. Подай то, подай другое, принеси это.., потри спину, налей лекарство, сбегай в аптеку.., и все такое. Вы же знаете, как со старухами. Хотят казаться добренькими, а на самом деле хуже любого тирана.

Пуаро улыбнулся.

— Однако, — продолжал инспектор Симе, — тут тоже закавыка. Зачем ей было убивать старуху? Ведь теперь она осталась без места, а найти работу не так-то просто. У нее ведь нет никакой специальности.

— Ну а если стрихнин подсыпал кто-то другой, — предположил Пуаро, — ведь такая возможность была у любого…

— Конечно, мосье Пуаро, мы прорабатывали все варианты и, как вы понимаете, стараемся все делать без шума. Когда был выписан последний рецепт? Где он обычно хранился?.. Терпение и кропотливый труд в конце концов приведут нас к цели. Потом есть еще адвокат мисс Барроуби. Завтра у меня с ним будет разговор. А там еще управляющий банком… Дел, как видите, полно…

Пуаро встал.

— У меня к вам просьба, мистер Симе. Пожалуйста сообщайте мне, как продвигается расследование. Я буду вам крайне признателен.

— Ну, конечно, мосье Пуаро! Одна голова хорошо, а две лучше. Кроме того, я и сам хотел попросить вас участвовать в расследовании. Ведь именно вы получили от нее письмо!

— Очень любезно с вашей стороны! — Пожав руку инспектору, Пуаро вышел.


На следующий день ближе к вечеру в квартире Пуаро раздался звонок.

— Это мосье Пуаро? Говорит инспектор Симе. У нас кое-что начинает вырисовываться.

— В самом деле? Я весь внимание!

— Так вот. Пункт первый, и, может, самый важный. Мисс Б оставила своей племяннице совсем небольшую сумму, а все остальное завещала К. «Учитывая ее доброту и внимание». Именно так и написано. И это в корне меняет дело.

Пуаро сразу представил себе мрачное лицо и взволнованный голос: «Деньги мои. Она так написала, и так и будет!» Следовательно, наследство не свалилось на Катрину неожиданно. Девушка знала об этом заранее.

— Пункт второй, — продолжал звучать в телефонной трубке голос инспектора Симса. — Никто, кроме К, до порошков не дотрагивался.

— Вы уверены?

— Девушка и сама этого не отрицает. Ну, что вы об этом думаете?

— Чрезвычайно интересно.

— Нам хотелось бы знать только одно: откуда у нее оказался стрихнин. Думаю, это будет несложно.

— Но пока вам это не удалось?

— Я только начал. Допрос был сегодня утром.

— И что же?

— Отсрочено на неделю.

— А юная леди… К?

— Задержана по подозрению в убийстве. Я не хочу рисковать. У нее могут оказаться неведомые нам друзья, которые попытаются помочь ей скрыться.

— Вряд ли, — возразил Пуаро. — Не думаю, что у нее есть друзья.

— Вы действительно так думаете? Но почему, мосье Пуаро?

— Это просто мое предположение. Скажите, у вас есть еще.., эти.., как вы их называете.., пункты?

— Ничего напрямую связанного с делом. Похоже, мисс Б в последнее время проводила какие-то сомнительные операции со своими акциями.., и, видимо, потеряла изрядную сумму. Похоже, дело тут не совсем чисто, но я не вижу связи с главным.., во всяком случае, пока не вижу.

— Пожалуй, вы правы. Ну что же, очень любезно с вашей стороны, что позвонили. Я очень вам благодарен.

— Не стоит. Я человек слова. И, как я понимаю, вас очень заинтересовала эта история. К тому же я очень надеюсь на вашу помощь.

— Был бы чрезвычайно рад вам помочь. А что, если я, к примеру, отыщу друга этой девушки? Это может вам пригодиться?

— По-моему, вы сказали, что у нее нет друзей, — удивился инспектор Симе.

— Я ошибался. Один друг у нее есть, — сказал Эркюль Пуаро и повесил трубку, прежде чем инспектор успел задать следующий вопрос.

С сосредоточенным видом Пуаро вошел в комнату, где за пишущей машинкой сидела мисс Лемон. Увидев Пуаро, она убрала руки с клавиш и вопросительно посмотрела на него.

— Я хочу, — сказал он, — чтобы вы представили себе одну маленькую историю.

Мисс Лемон послушно положила руки на колени. Ей нравилось печатать на машинке, оплачивать счета, регистрировать документы, фиксировать даты деловых встреч… Просьбы представить себе некую гипотетическую ситуацию вызывали у нее страшную скуку, но она воспринимала это как неприятную, но необходимую часть своих обязанностей.

— Представьте себе, — начал Пуаро, — что вы русская девушка.

— Да, — сказала мисс Лемон, всем своим видом как бы подчеркивая свое британское происхождение.

— Вы одна в этой стране, без друзей. У вас есть причины, по которым вы не хотели бы возвращаться в Россию. Вы находитесь в услужении у одной старой леди. Работа у вас довольно тяжелая и нудная, что-то вроде сиделки-компаньонки. Вы кротки и безропотны.

— Да, — послушно повторила мисс Лемон, будучи, однако, совершенно не в состоянии представить себя в роли простой и безропотной девушки. На свете попросту не существовало такой старой леди, капризы которой она согласилась бы терпеть.

— Вы понравились старушке, — продолжал Пуаро. — Она решает оставить вам наследство и сообщает вам об этом.

Пуаро немного помолчал.

— Да, — снова тоном великомученицы произнесла мисс Лемон.

— А потом старая леди что-то обнаружила. Возможно, что-то, связанное с деньгами. Может быть, она узнала, что по отношению к ней вы были не совсем честны. Или, того хуже, ей показалось, что ее лекарство имеет какой-то непривычный вкус.., или не нравится еда… Как бы то ни было, она начинает в чем-то вас подозревать и пишет письмо одному очень известному детективу.., да что там говорить, самому известному детективу — то есть мне! Я должен вскоре посетить ее. Вот тут-то все и выплывает наружу. Необходимо действовать немедленно. И вот, прежде чем знаменитый детектив является, старую леди отправляют на тот свет! И деньги достаются вам… Скажите, по-вашему такое возможно?

— Вполне, — сказала мисс Лемон, — то есть, вполне возможно для русской. Лично я никогда бы не стала компаньонкой. Я предпочитаю, чтобы круг моих обязанностей был четко очерчен. И уж конечно, мне бы и в голову не пришло кого-нибудь убить.

Пуаро вздохнул.

— Как мне не хватает моего друга Гастингса! У него такое богатое воображение. Такой романтический склад ума!

Правда, его предположения обычно были неверными.., но мне это давало толчок, импульс.

Мисс Лемон молчала. Она уже не раз слышала о капитане Гастингсе, но ей не было до него никакого дела. Она с вожделением смотрела на заправленный в пишущую машинку лист с недопечатанным текстом.

— Значит, вам это кажется возможным, — задумчиво произнес Пуаро.

— Разве вам самому так не кажется?

— Я почти боюсь, что это так, — вздохнул Пуаро. Зазвонил телефон. Мисс Лемон вышла из комнаты и тотчас же вернулась.

— Это опять инспектор Симе, — сказала она. Пуаро поспешил к телефону.

— Алло, да-да! Что вы сказали?

Симе повторил:

— Я только что получил сообщение. Пакетик стрихнина найден в спальне девушки.., под матрацем. Полагаю, это решает исход дела.

— Да, — сказал Пуаро, — думаю, это несомненно решает дело.

Интонация в голосе Пуаро изменилась, в нем появилась внезапная уверенность.

Повесив трубку, он сел к письменному столу и механически стал перекладывать лежавшие на нем предметы.

«Что-то там было такое, — бормотал он. — Я это чувствовал… Нет, не чувствовал… Я что-то видел. Ну же, мои серые клеточки! За дело! Думайте.., размышляйте!.. Все ли в том, что я видел, было в надлежащем порядке и все ли было логично? Девушка.., то, что она беспокоилась из-за денег. Мадам Делафонтен.., мистер Делафонтен.., его намек на большевиков.., глупо, конечно.., но он ведь и в самом деле глуп.., комната.., сад… О да! Сад!»

Какое-то время Пуаро сидел совершенно неподвижно. Затем в глазах его вспыхнули зеленые огоньки, он неожиданно вскочил и быстро прошел в соседнюю комнату.

— Мисс Лемон, не будете ли вы так добры отложить свою работу и провести для меня маленькое расследование.

— Расследование, мосье Пуаро? Боюсь, я не очень подхожу…

— Вы однажды сказали, — перебил ее Пуаро, — что знаете все о торговцах.

— Разумеется, знаю.

— В таком случае вам это будет несложно. Вы отправитесь в Чарменс Грин и разыщете торговца рыбой.

— Торговца рыбой? — удивилась мисс Лемон.

— Именно. Торговца, который поставляет рыбу в «Розовый сад». Когда вы найдете его, то задайте вот этот вопрос.

Пуаро подал ей листок. Мисс Лемон взяла его, с интересом прочитала и, кивнув, накрыла пишущую машинку чехлом.

— Мы с вами отправимся в Чарменс Грин вместе, — сказал Пуаро. — Вы к торговцу рыбой, а я в полицейский участок. Думаю, это займет у нас немного времени.


В участке Пуаро встретил удивленный инспектор Симе.

— Ну и ну! Вы откуда, мосье Пуаро! Мы же только говорили с вами по телефону.

— У меня к вам просьба. Вы разрешите мне повидать эту девушку… Катрину… Как ее фамилия?

— Ригер. Катрина Ригер. Что ж, у меня возражений нет.

Катрина выглядела еще более бледной и мрачной, чем в тот раз, когда ее видел Пуаро.

— Мадемуазель, — мягко заговорил он с ней, — мне хотелось бы, чтобы вы доверились мне и сказали правду. Девушка вызывающе посмотрела на него.

— Я сказала правду. Я всем сказала правду. Может, кто и отравил старую леди, но это не я. Это ошибка! Вы все хотите, чтобы мне не достались деньги.

Голос у нее был резкий, и сама она, как показалось Пуаро, была похожа на жалкую маленькую крыску, загнанную в угол.

— Расскажите мне про порошки, мадемуазель, — продолжал Пуаро. — Кроме вас, никто к ним не прикасался?

— Я уже сказала… Я принесла их из аптеки в тот же день — я зашла за ними, как раз перед обедом. Я открыла коробочку и дала мисс Барроуби одну упаковку и стакан воды.

— Никто, кроме вас, их не трогал?

— Нет.

«Маленькая, загнанная крыска.., но.., очень смелая крыска».

— И мисс Барроуби ела за обедом только то, что нам сказали: суп, рыбу, пирог?..

— Да.

«Безнадежное „да“.., и темные, горящие ненавистью глаза, которые не видят никакого просвета…» Пуаро погладил ее по плечу.

— Мужайтесь, мадемуазель! Впереди вас ждет свобода… И деньги… Да-да!.. И безбедная жизнь.

Девушка недоверчиво посмотрела на него. Когда Пуаро вышел, инспектор Симе неожиданно спросил:

— Я что-то не понял… Когда вы говорили со мной по телефону, вы сказали, будто у девушки есть друг?

— Несомненно есть. Это я. — И, прежде чем инспектор сообразил что к чему, направился к двери.


С мисс Лемон Пуаро встретился в кафе-кондитерской «Зеленый кот». Она не стала его томить, а прямо перешла к делу.

— Его зовут Ридж. С Хай-стрит[45]. И вы были абсолютно правы. Точно полторы дюжины. Я записала все, что он сказал.

Мисс Лемон протянула записку. Глаза Эркюля Пуаро сверкнули, и он издал какое-то странное урчание — словно довольный кот.


Эркюль Пуаро отправился в «Розовый сад». Войдя в калитку, он остановился, глядя на сад. Солнце садилось. Дверь открыла Мэри Делафонтен.

— Мосье Пуаро? — удивилась она. — Вы вернулись?

— Да, я вернулся. — Он немного помолчал. — Мадам, когда я первый раз увидел ваш сад, мне пришли на память детские стишки, насчет садика миссис Мэри, где растут серебряные колокольчики и ракушки… Только у вас необычные ракушки, не правда ли, мадам? Это устричные ракушки, — сказал Пуаро, показывая на рабатку.

Он услышал, как она резко втянула воздух. В глазах застыл вопрос.

Пуаро кивнул.

— Mais oui[46], я знаю! Служанка оставила вам заранее приготовленный обед, потому что у нее тот вечер был свободный. И вы ели только то, что она приготовила, и служанка и Катрина это подтвердят. И лишь вам с мужем известно, что вы принесли домой еще и полторы дюжины устриц. Небольшое угощение pour la bonne tante[47]. Так легко подсыпать стрихнин в устрицу… А устрицу так легко проглотить!.. Но.., остаются раковины… Выбросить их в мусорное ведро невозможно. Увидит служанка. И тогда вы нашли выход — обложить ими рабатку. Но раковин оказалось явно недостаточно… Ряд остался незаконченным, что нарушило симметрию в вашем очаровательном садике. Эти устричные раковины были явно неуместной... фальшивой нотой… Они сразу бросились мне в глаза.

— Вы из-за письма догадались? — спросила Мэри Делафонтен. — Я знала о том, что оно было написано.., но, естественно, не могла знать, насколько она вам доверилась.

— Во всяком случае, — уклончиво ответил Пуаро, — мне было известно, что дело это семейное. Если бы вопрос касался Катрины, вашей тете не было бы никакой надобности держать все в тайне. Как я понимаю, вы использовали ценные бумаги мисс Барроуби в своих интересах, и она узнала об этом.

Мэри утвердительно кивнула.

— Мы проделывали это не один раз. То здесь, то там… Вот уж не думала, что у нее хватит ума догадаться. А потом я узнала, что она пригласила детектива… И все деньги оставляет Катрине.., этой жалкой твари.

— И поэтому пакетик из-под стрихнина оказался в спальне Катрины? Понятно. Вы боялись, что мне все станет известно и, спасая себя и своего мужа, попытались все свалить на невинную девушку. Вы очень жестоки, мадам.

Мэри Делафонтен пожала плечами. Голубые, как незабудки, глаза в упор смотрели на Пуаро. Он вспомнил, как превосходно она играла роль, когда он впервые появился в ее доме, как обрывала неуклюжие попытки своего мужа вмешаться в разговор. Незаурядная женщина.., но совершенно безжалостная.

— Жалость? — сказала она. — К этому ничтожному крысенышу? К этой бессовестной интриганке? — В ее голосе звучало презрение.

— Полагаю, мадам, — медленно произнес Пуаро, — в жизни у вас было только две привязанности. Одна — это ваш муж…

Он заметил, как дрогнули ее губы.

— Другая — ваш сад.

Пуаро посмотрел вокруг. Казалось, он просил прощение у цветов за то, что уже сделал и что еще должен будет сделать.

## Загадка на море

— Полковник Клэппертон! — Генерал Форбз презрительно фыркнул.

Мисс Элли Хендерсен наклонилась вперед. Прядь мягких с проседью волос, подхваченная ветром, упала ей на лицо; в темных, чуть прищуренных глазах мелькнуло предвкушение удовольствия.

— У него такая прекрасная выправка! — сказала она не без умысла и в ожидании реакции со стороны собеседника пригладила выбившуюся из прически прядь.

— Выправка?! — взорвался генерал Форбз и раздраженно дернул себя за ус. Лицо его побагровело.

— Кажется, он из гвардии, не так ли? — негромко произнесла мисс Хендерсен, нанося завершающий удар.

— Из гвардии? Гвардии?! Абсолютнейшая чушь! Раньше этот малый подвизался на сцене мюзик-холла! Факт! А потом попал в армию и оказался во Франции.., пересчитывал консервные банки со сливами и яблоками. А когда туда от Гансов[48] попал шальной снаряд, этот тип с пустяковой раной в руку отправился домой. И каким-то образом оказался в госпитале леди Каррингтон.

— Вот, значит, как они встретились…

— Факт! Этот тип изображал раненого героя. У леди Каррингтон не было ни капли ума, зато море денег. Старина Каррингтон служил в отделе боевой техники и военного снаряжения. Затем она вдовела всего шесть месяцев… Этот ловкач моментально подхватил ее! Затем она как-то ухитрилась раздобыть ему работу в Военном министерстве… Полковник Клэппертон, тьфу! — снова раздраженно фыркнул генерал.

— Значит, до войны он выступал в мюзик-холле. — Мисс Хендерсен задумалась, стараясь соединить облик представительного седовласого полковника с красноносым комедиантом, распевающим забавные эстрадные куплеты.

— Факт! — подтвердил генерал Форбз. — Я слышал об этом от старины Бассингтона, а тот узнал от старины Баджера Коттерилла, а Коттерилл от Снукса Паркера[49].

Мисс Хендерсен с довольным видом кивнула.

— В таком случае сомневаться не приходится, — сказала она.

На лице сидевшего неподалеку от них маленького человечка промелькнула чуть заметная улыбка. Мисс Хендерсен обратила на это внимание. Она вообще была наблюдательна. Улыбка явно выражала одобрение иронии, которая таилась в последней реплике мисс Хендерсен и о которой генерал даже не подозревал.

Сам генерал этой улыбки не заметил. Он посмотрел на часы.

— Время моциона. На пароходе нужно поддерживать себя в форме, — заявил он и вышел из курительной комнаты на палубу.

Мисс Хендерсен посмотрела в сторону человечка. То был взгляд леди, который говорил, что она не прочь вступить в разговор с попутчиком.

— Очень энергичен, не правда ли? — сказал человечек.

— Обходит всю палубу точно сорок восемь раз! — воскликнула мисс Хендерсен. — Старый сплетник! А еще говорят, что это мы, женщины, любим почесать языками!

— Какая неучтивость!

— Французы, — произнесла мисс Хендерсен с вопросительной интонацией, — всегда учтивы?

— Я бельгиец, мадемуазель, — тут же отреагировал ее собеседник.

— О! Бельгиец…

— Эркюль Пуаро. К вашим услугам.

Имя показалось мисс Хендерсен знакомым. Похоже, она слышала его раньше.

— Вам нравится путешествие, мосье Пуаро?

— Откровенно говоря, нет. С моей стороны было просто безумием дать себя уговорить. Терпеть не могу моря. Оно никогда не бывает спокойным.., ни на минуту.

— Однако вы не можете не признать, что сейчас море абсолютно спокойно.

— А се moment[50] — да, — нехотя согласился мосье Пуаро. — Потому я и пришел в себя, и меня снова интересует все, что происходит вокруг… Например, то, с каким умением вы провели генерала Форбза.

— Вы имеете в виду…

Пуаро поклонился.

— Приемы, с помощью которых вам удалось выудить у него кое-какие сведения. Великолепно!

Ничуть не смутившись, мисс Хендерсен засмеялась.

— Вы имеете в виду упоминание о гвардии? Я знала, что это выведет его из себя. — Она доверительно наклонилась вперед. — Признаться, я люблю позлословить.., и чем сильнее кто-то будет задет, тем приятнее!

Пуаро внимательно посмотрел на свою собеседницу. Стройная, хорошо сохранившаяся фигура, темные проницательные глаза, седые волосы. Сорокапятилетняя женщина, которая довольствуется тем, что выглядит на свои годы.

— Вспомнила! — вдруг воскликнула мисс Хендерсен. — Вы знаменитый детектив, не так ли?

— Вы очень любезны, мадемуазель! — Пуаро отвесил благодарный поклон, но отрицать не стал.

— Потрясающе! Вы, как это пишут в книгах, идете по следу? Преступник среди нас? Или я задаю слишком нескромные вопросы?

— Нисколько. Нисколько! Мне очень жаль вас разочаровывать, но я здесь, как и все остальные, только ради собственного удовольствия.

Пуаро произнес это таким унылым тоном, что мисс Хендерсен невольно засмеялась.

— О-о! Ну ничего, завтра в Александрии вы сможете сойти на берег. Вы бывали раньше в Египте?

— Никогда, мадемуазель.

Неожиданно мисс Хендерсен резко поднялась с места.

— Пожалуй, я присоединюсь к генералу и прогуляюсь по палубе, — объявила она.

Галантный Пуаро тоже вскочил. Слегка кивнув ему, мисс Хендерсен вышла.

Пуаро был несколько озадачен. Но, тут же улыбнувшись, отворил дверь и выглянул на палубу. Мисс Хендерсен, облокотившись на борт, разговаривала с высоким, военной выправки мужчиной.

Улыбка Пуаро стала шире. С преувеличенной поспешностью, с какой черепаха прячется в свой панцирь, Пуаро ретировался в курительную комнату, где в настоящий момент никого не было, но одиночество его было недолгим.

Из двери, ведущей в бар, появилась миссис Клэппертон. Ее тщательно уложенные платинового оттенка волосы были прикрыты сеточкой; стройная фигура, постоянно поддерживаемая массажами и диетой, облачена в изящный спортивный костюм. Она вошла решительным шагом, с видом женщины, которая всегда может заплатить самую высокую цену за то, что ей нужно.

— Джон?.. О! Доброе утро, мосье Пуаро… Вы не видели Джона?

— Он на палубе по правому борту, мадам. Может быть, я…

Миссис Клэппертон жестом остановила его.

— Я немного побуду здесь.

С царственной грацией миссис Клэппертон опустилась на стул против Пуаро. Издалека ей можно было дать лет двадцать восемь. Однако сейчас, несмотря на искусно наложенную косметику и аккуратно выщипанные брови, она выглядела даже старше своих сорока девяти лет. Ей можно было дать все пятьдесят пять. Глаза у нее были бледно-голубые с маленькими зрачками. Взгляд жесткий.

— Жаль, что вы вчера не вышли к обеду, — сказала она. — Правда, море было немного неспокойным…

— Precisement[51], — с чувством произнес Пуаро.

— К счастью, я отлично переношу качку, — заявила миссис Клэппертон. — Я говорю «к счастью», потому что с моим слабым сердцем морская болезнь была бы для меня просто убийственной.

— У вас слабое сердце, мадам?

— Да, и я должна быть крайне осторожной. Мне нельзя переутомляться! Так говорят все врачи. — Миссис Клэппертон оседлала любимого конька, направив разговор на неизменно увлекательную (для нее самой!) тему о своем здоровье. — Джон, бедняга, изо всех сил старается удержать меня, чтобы я не переутомлялась. Я живу в таком темпе… Вы меня понимаете, мосье Пуаро?

— О да-да.

— Джон постоянно говорит мне: «Эделин, попытайся сбавить немного, бери пример с растений. Но я не могу! Ведь жизнь для того и дана, чтобы жить. Еще в войну, молодой девушкой, я буквально изнуряла себя работой. Мой госпиталь… Вы слышали о моем госпитале? Конечно, у меня были медсестры, обслуживающий персонал и прочее.., но все равно все лежало на мне.

Она вздохнула.

— Вы такая энергичная! — механически произнес Пуаро реплику, которую от него явно ждали.

Миссис Клэппертон неестественно рассмеялась, изображая девичью непосредственность.

— Мне все говорят, как я молодо выгляжу! Это, право, нелепо. Я никогда не пытаюсь делать вид, что мне хоть на один день меньше сорока трех, — продолжала она с наигранной искренностью. — Но многим трудно в это поверить. «Вы такая живая, Эделин!» — говорят они. Но в самом деле, мосье Пуаро, если человек не чувствует себя живым, то какой же он?

— Мертвый, — ответил Пуаро. Миссис Клэппертон нахмурилась. Ответ ей явно не понравился. «Он пытается шутить», — решила она и встала.

— Я должна найти Джона.

В дверях миссис Клэппертон уронила сумку, она раскрылась, и все содержимое разлетелось в разные стороны. Пуаро галантно бросился на помощь. Прошло немало времени, прежде чем губная помада, коробочки с косметикой, портсигар, зажигалка и прочие мелочи были собраны и водворены на место. Миссис Клэппертон вежливо поблагодарила и величественно выплыла из комнаты.

— Джон!..

Полковник Клэппертон все еще был погружен в беседу с мисс Хендерсен. Он резко повернулся и поспешил навстречу жене, заботливо вопрошая: удобно ли стоит ее шезлонг? Не лучше было бы переставить?.. Он держал себя так почтительно, был так преисполнен внимания и предупредительности… Совершенно очевидно — обожаемая жена, избалованная обожающим ее мужем.

Мисс Элли Хендерсен, стоя у борта, всматривалась в горизонт с таким видом, будто что-то в нем вызывало у нее отвращение.

Пуаро наблюдал за этой сценой из курительной комнаты.

— Будь я мужем этой женщины, — раздался за его спиной хрипловатый дрожащий голос, — я бы открыл против нее боевые действия.

В курительную, шаркая, вошел старый джентльмен. Молодые острословы успели прозвать его «Дедом всех чайных плантаторов».

— Бой[52], — позвал он. — Один пег![53]

Пуаро нагнулся и поднял клочок бумаги, выпавший из сумки миссис Клэппертон и оставшийся незамеченным. Это был обрывок рецепта, содержащего, как он заметил, дигиталис[54]. Пуаро положил находку в карман, намереваясь позже вернуть ее миссис Клэппертон.

— Да, — продолжал старый джентльмен, — отвратительная женщина! Помню, была такая в Пуне[55]. В восемьдесят седьмом году.

— И что же, кто-то пошел на нее войной?

Старик грустно покачал головой.

— Нет. За один год она довела своего мужа до могилы. Клэппертон должен постоять за себя! Он не оказывает ей совсем никакого сопротивления.

— Как говорится, ключ от сейфа у нее в кармане, — с серьезным видом заметил Пуаро.

— Ха-ха! — хрипло засмеялся старый джентльмен. — Точно в цель! Ключ от сейфа у нее в кармане! Коротко и ясно. Ха-ха-ха!

В курительную комнату стремительно вбежали две молоденькие девушки. У одной было круглое веснушчатое лицо и темная растрепанная, словно разметанная ветром, грива волос; у другой тоже были веснушки, но волосы каштановые, вьющиеся.

— Спасем! Спасем!.. — выкрикивала Китти Муни. — Мы с Пэм отправляемся спасать полковника Клэппертона.

— От его жены, — выдохнула Памела Крэган.

— Он же прелесть!

— А она.., ужас какой-то! Ничего, ну решительно ничего ему не разрешает! — тараторили девушки.

— А если он не с ней, так его тут же охмуряет эта Хендерсен…

— Она, конечно, ничего… Но ужасно старая!.. И они убежали, давясь смехом и продолжая выкрикивать:

— Спасем! Спасем!..


То, что спасение полковника Клэппертона не было просто шуткой, а являлось продуманной кампанией, стало ясно в тот же вечер, когда восемнадцатилетняя Пэм Крэган подошла к Эркюлю Пуаро и шепнула: «Следите за нами, мосье Пуаро. Мы умыкнем полковника прямо из-под носа его жены и отправимся на прогулку при луне на шлюпочной палубе».

Как раз в этот момент послышался голос полковника Клэппертона:

— Я совершенно согласен с тем, что вы говорите, конечно «роллс» очень дорогая машина. Но ведь он практически не ломается — прослужит вам всю жизнь. Например, моя машина…

— По-моему, Джон, это моя машина. — Голос миссис Клэппертон звучал пронзительно и резко.

Полковник не выказал никакого раздражения по поводу ее слов. Или он привык к подобного рода грубостям.., или…

«Или?» — мысленно повторил Пуаро и продолжил свои размышления.

— Разумеется твоя, дорогая. — Клэппертон сделал легкий поклон в сторону жены и совершенно невозмутимо закончил начатую фразу.

«Вот что значит истинный джентльмен, — подумал Пуаро. — Однако генерал Форбз утверждал, что Клэппертон совсем не джентльмен. Интересно, почему?»

Кто-то предложил бридж. Миссис Клэппертон, генерал Форбз и какая-то супружеская пара уселись за стол. Мисс Хендерсен, извинившись, вышла на палубу.

— А ваш муж? — нерешительно спросил генерал Форбз.

— Джон не играет в бридж, — сухо ответила миссис Клэппертон. — Он находит это скучным.

Игроки погрузились в изучение своих карт. Пэм и Китти подошли к полковнику Клэппертону. Каждая со своей стороны взяла его под руку.

— Вы пойдете с нами! — заявила Пэм. — На шлюпочную палубу. Любоваться луной.

— Не делай глупостей, Джон, — сказала миссис Клэппертон. — Ты простудишься.

— С нами не простудится! — воскликнула Китти. — С нами ему будет жарко!

Полковник, смеясь, ушел с девушками.

Пуаро заметил, что миссис Клэппертон сказала «пас», хотя перед этим объявила две трефы.

Он вышел на верхнюю палубу. Мисс Хендерсен стояла у борта. Она живо оглянулась, но при виде Пуаро ее оживление погасло.

Они немного поболтали. Вскоре Пуаро замолчал, и мисс Хендерсен спросила:

— О чем вы думаете?

— О моем недостаточном знании английского языка. Миссис Клэппертон сказала: «Джон не играет в бридж». Разве не следовало сказать: «не умеет играть?»

— Я полагаю, она считает личным для себя оскорблением, что он не играет в бридж, — сухо ответила Элли. — С его стороны было большой глупостью жениться на ней.

В темноте она не видела, что Пуаро улыбнулся.

— Вы не считаете, что брак может быть и удачным? — осторожно спросил он.

— С такой женщиной, как эта?

Пуаро пожал плечами.

— Многие крайне неприятные женщины имеют преданных мужей. Загадка природы. Вы должны признать — полковника явно не раздражают ее выпады и капризы.

Мисс Хендерсен обдумывала свой ответ, когда из курительной комнаты донесся голос миссис Клэппертон:

— Нет… Пожалуй, я не буду больше играть. Очень душно. Лучше пойду проветрюсь на шлюпочной палубе.

— Спокойной ночи, мосье Пуаро. Я иду спать, — быстро проговорила мисс Хендерсен и тотчас ушла.

Пуаро прошел по палубе к салону. Там никого не было, кроме полковника Клэппертона и двух девушек. Он показывал им карточные фокусы. Увидев, с какой ловкостью полковник манипулирует картами, Пуаро вспомнил слова генерала о карьере Клэппертона в мюзик-холле.

— Я вижу, карты не вызывают у вас отвращения, хотя вы и не играете в бридж, — заметил он.

— На то есть свои причины, — сказал Клэппертон, улыбнувшись своей обаятельной улыбкой. — Сейчас покажу. Сыграем один кон.

Он за несколько секунд раздал карты.

— Ну как? — Он весело засмеялся, увидев удивленное лицо Китти, и открыл свои карты. Остальные последовали его примеру. У Китти оказался полный набор треф, у Пэм все черви, у мосье Пуаро — одни бубны, а у полковника Клэппертона — одни только пики!

— Видите? Человеку, который может сдать своим партнерам любые, какие только захочет карты, лучше воздержаться от игры! Если ему уж слишком повезет, он может услышать неприятные вещи.

— О-о! — восторженно выдохнула Китти. — Как вам это удалось? Вроде бы все делали, как положено.

— Ловкость рук, — уверенно изрек Пуаро и.., заметил, как мгновенно изменилось выражение лица полковника. Он будто осознал, что на какой-то момент утратил бдительность.

Пуаро улыбнулся. Сквозь маску истинного джентльмена проявился фокусник…


На следующий день, на рассвете пароход прибыл в Александрию.

После завтрака Пуаро обнаружил, что обе девушки собираются сойти на берег. Они разговаривали с полковником Клэппертоном.

— Мы должны сойти сейчас же, — настаивала Китти. — Пограничники скоро уйдут. Вы пойдете с нами, да? Вы же не допустите, чтобы мы одни сошли на берег? С нами может случиться что-нибудь ужасное!

— Разумеется, вам нельзя отправляться без провожатых, — улыбаясь сказал Клэппертон, — хотя я не уверен, что моя жена чувствует себя достаточно хорошо для такой прогулки.

— Очень жаль, — заметила Пэм, — но она может остаться на пароходе, и у нее будет время хорошо отдохнуть.

Полковник заколебался. Ему явно хотелось почувствовать себя школьником, сбежавшим с уроков.

— Хэлло, мосье Пуаро… — сказал он, заметив подошедшего детектива. — Вы идете на берег?

— Да нет. Вряд ли.

— Я.., я только.., поговорю с Эделин, — решился наконец полковник.

— Мы тоже пойдем, — заявила Пэм, подмигнув Пуаро. — Может, удастся уговорить вашу жену пойти с нами, — добавила она без особого энтузиазма.

Судя по всему, ее предложение обрадовало полковника. Он явно испытывал облегчение.

— Тогда пошли, неразлучная парочка! — весело пригласил он.

И все трое отправились по коридору палубы «Б». Пуаро, чья каюта находилась напротив каюты Клэппертонов, из любопытства последовал за ними.

Полковник немного нервно постучал в дверь каюты.

— Эделин, дорогая, ты уже встала?

— О, черт.., что там еще? — ответил изнутри сонный голос миссис Клэппертон.

— Это Джон. Ты не хотела бы прогуляться в город?

— Конечно нет. — Голос звучал резко и решительно. — Я плохо сегодня спала и хочу еще полежать.

— О миссис Клэппертон, — поспешно вмешалась Пэм, — мне так жаль. Нам так хотелось, чтобы вы пошли с нами. Вы уверены, что не хотите пойти?

— Разумеется, уверена. — Голос миссис Клэппертон прозвучал еще пронзительней.

Полковник повернул дверную ручку, но дверь не отворилась.

— В чем дело, Джон? Дверь заперта. Я не хочу, чтобы стюарды меня беспокоили.

— Извини, дорогая, извини… Я только хотел взять свой «бедекер»[56].

— Обойдешься! — отрезала миссис Клэппертон. — Я не хочу вставать с постели. Уходи, Джон, и оставь меня в покое.

— Конечно, конечно, дорогая!

Полковник попятился от двери. Пэм и Китти взяли его под руки.

— Давайте отправимся немедленно! К счастью, шляпа у вас на голове. О Боже! А ваш паспорт?! Он, наверное, в каюте?

— Да нет, вообще-то он у меня в кармане… — начал было полковник.

— Ура! — воскликнула Китти. — Тогда вперед! Опершись на перила, Пуаро следил за тем, как эта троица сошла на берег. Он услышал рядом с собой слабый вздох и, повернув голову, увидел мисс Хендерсен. Взгляд ее был прикован к трем удалявшимся фигурам.

— Значит, они сошли на берег, — ровно, без всякого выражения произнесла она.

— Да. Вы тоже собираетесь?

Пуаро заметил, что на ней шляпа с большими полями, элегантные туфли и сумка. Она явно приготовилась к прогулке. Тем не менее после небольшой паузы она покачала головой.

— Нет. Пожалуй, останусь. Нужно написать несколько писем.

Она тотчас повернулась и ушла.

Почти сразу ее место занял генерал Форбз, тяжело дыша после своего утреннего моциона в сорок восемь кругов по палубе.

— Ага-а! — воскликнул он, увидев удаляющиеся фигуры полковника и двух девушек. — Вот, значит, как! А где же мадам?

Пуаро объяснил, что миссис Клэппертон решила остаться в постели.

— Не верьте! — Старый вояка понимающе прищурил глаз. — Она поднимется к tiffin[57], и если выяснится, что бедняга отсутствовал без увольнительной, он получит нагоняй.

Однако предсказания генерала не сбылись. Миссис Клэппертон не вышла к ленчу. Не появилась она и к тому времени, когда полковник в сопровождении девушек в четыре часа вернулся на пароход.

Пуаро в это время отдыхал. Он слышал, как полковник робко, будто виновато, постучал в дверь своей комнаты. Стук повторился. Затем скрипнула дверная ручка, и наконец Пуаро услышал, как полковник позвал стюарда.

— Послушайте! Что-то мне никто не отвечает. У вас есть ключ?

Пуаро тут же поднялся и вышел в коридор.


Ужасная весть с невероятной быстротой облетела пароход: миссис Клэппертон обнаружена в своей постели мертвой.., с кривым туземным кинжалом в сердце. На полу каюты найдена нитка янтарных бус.

Слухи следовали один за другим… «Все торговцы бусами, которым в тот день разрешили подняться на борт, задержаны и допрашиваются!» «Из ящика туалетного столика исчезла большая сумма наличных денег!» «Украдены драгоценности, стоимостью в целое состояние!» «Все драгоценности целы!» «Арестован стюард, и он уже сознался в убийстве!..»

— Есть ли во всем этом хоть сколько-нибудь правды? — требовательно спросила Элли Хендерсен, на ходу перехватив Пуаро. Она была бледна и встревожена.

— Откуда мне знать, дорогая леди?

— Вы, конечно, знаете!

Был уже поздний вечер. Мисс Хендерсен подвела Пуаро к двум шезлонгам, стоявшим на защищенной от ветра стороне палубы.

— Теперь рассказывайте!

Пуаро задумчиво посмотрел на нее.

— Очень интересный случай, — сказал он.

— Это правда, что украдены драгоценности?

— Нет. — Пуаро покачал головой. — Драгоценности не тронуты. Но из ящика исчезло немного денег.

— Я теперь не смогу чувствовать себя в безопасности. — Мисс Хендерсен вздрогнула. — Есть какие-нибудь улики? Кто из этих кофейнокожих варваров убийца?

— Нет. — ответил Пуаро. — Вообще-то все довольно… странно.

— Что вы имеете в виду? — резко спросила Элли.

— Eh bien.[58] — Пуаро развел руками. — Обратимся к фактам. Когда труп обнаружили, миссис Клэппертон была мертва уже, по крайней мере, часов пять. Исчезла незначительная сумма денег. Дверь каюты была заперта, и ключ отсутствовал. Окно, которое выходит на палубу, (не иллюминатор!) было открыто.

— Ну и что? — нетерпеливо спросила Элли.

— Вам не кажется странным, что убийство совершено при таких необычных обстоятельствах? Учтите, все торговцы открытками, менялы и продавцы бус, которым разрешили подняться на борт, хорошо известны полиции.

— Однако стюарды все равно запирают каюты, — заметила мисс Хендерсен.

— Да, чтобы исключить возможность мелкого воровства. Но это — убийство!

— Что именно вас смущает, мосье Пуаро? — Элли, казалось, затаила дыхание.

— Меня смущает запертая дверь, мадемуазель.

Мисс Хендерсен задумалась.

— Я не вижу здесь ничего особенного, — сказала она после небольшой паузы. — Человек вышел через дверь, запер ее и унес с собой ключ, чтобы труп не был обнаружен слишком быстро. Довольно разумная предосторожность. Никто действительно ничего не обнаружил до четырех часов пополудни.

— Нет-нет, мадемуазель! Вы недооцениваете одну деталь, на которую я пытаюсь обратить ваше внимание. Меня заботит не то, как убийца вышел из каюты, а как он туда попал.

— Через окно, разумеется.

— C'est possible[59], но было бы слишком рискованно — ведь по палубе, вспомните, все время сновали люди.

— В таком случае — через дверь! — с нетерпением сказала мисс Хендерсен.

— Но вы забыли, мадемуазель! Миссис Клэппертон заперла дверь изнутри. Она это сделала до того, как полковник сегодня утром сошел на берег. Он пытался открыть ее… Так что нам доподлинно известно — дверь была заперта.

— Чепуха! Просто заело замок.., или полковник не до конца повернул ручку.

— Нет-нет! Мы своими ушами слышали, как миссис Клэппертон сказала, что дверь заперта… Кто мы? Мисс Муни, мисс Креган, полковник Клэппертон и я сам.

Элли Хендерсен задумчиво постукивала ногой в элегантной туфле.

— Ну и что же, — произнесла она наконец с некоторым раздражением. — Какой из всего этого вы делаете вывод? Если миссис Клэппертон могла запереть дверь, то, я полагаю, она могла и открыть ее.

— Совершенно верно, — Пуаро улыбнулся своей собеседнице, — и к чему это нас подводит? Миссис Клэппертон открыла дверь и впустила убийцу. Как вы думаете, сделала бы она это для торговца бусами?

— Она могла не знать, кто это, — возразила Элли. — Возможно, он постучал.., она встала и открыла дверь.., и он ворвался и убил ее.

— Ничего подобного, — покачал головой Пуаро, — ее убили, когда она спокойно лежала в постели.

— Что же вы предполагаете? — Мисс Хендерсен пристально смотрела на него. Пуаро снова улыбнулся.

— Похоже, не правда ли, что она знала, кого впустила в каюту…

— Вы хотите сказать, что убийца — один из пассажиров? — сдавленным голосом спросила мисс Хендерсен. Пуаро кивнул.

— Все указывает на это.

— И нитка бус, оставленная на полу, — всего лишь попытка замести следы?

— Совершенно верно.

— И похищенные деньги тоже?

— Безусловно.

— Я считала миссис Клэппертон очень неприятной женщиной, — медленно произнесла Элли, — и не думаю, что кто-нибудь на пароходе ей симпатизировал… Но ни у кого не было причины убивать ее.

— Возможно.., кроме мужа, — заметил Пуаро.

— Неужели вы думаете…

— Все пассажиры считали бы вполне справедливым, если бы полковник «открыл против нее боевые действия». По-моему, кем-то было употреблено именно такое выражение.

Элли Хендерсен выжидающе смотрела на Пуаро.

— Но надо сказать, — продолжал он, — я не замечал с его стороны даже простого раздражения. К тому же, что еще более важно, у него есть алиби. Весь день он был вместе с этими двумя девушками на берегу и вернулся лишь к четырем часам. К тому времени миссис Клэппертон уже давно была мертва.

Снова последовала пауза.

— Но вы все же считаете.., что это один из пассажиров, — тихо сказала Элли Хендерсен. Пуаро молча наклонил голову. Неожиданно она засмеялась — резко и вызывающе.

— Ваша версия, мосье Пуаро, нуждается в доказательствах. А на пароходе довольно много пассажиров.

Пуаро поклонился.

— Я отвечу словами вашего любимого писателя: «У меня свои методы, Ватсон».


На следующий вечер во время обеда каждый пассажир обнаружил у своей тарелки напечатанное на машинке приглашение явиться в 20.30 в главный салон. Когда все собрались, капитан поднялся на сцену, где обычно сидели оркестранты.

— Леди и джентльмены, — обратился он к собравшимся, — вы конечно же все в курсе. Я уверен, что все вы захотите помочь найти убийцу, совершившего это гнусное преступление. — Капитан сделал паузу. — У нас на борту.., гм.., находится мосье Пуаро. Он, вероятно, известен вам всем как человек, имеющий довольно большой опыт в.., гм.., подобных вопросах. Я надеюсь, вы внимательно выслушаете то, что он скажет.

В эту минуту вошел полковник Клэппертон (к обеду он не явился) и сел рядом с генералом Форбзом. Полковник выглядел совершенно ошеломленным и абсолютно не был похож на человека, испытывающего огромное облегчение. Он был или очень хорошим актером, или.., на самом деле искренне любил свою несимпатичную жену.

— Мосье Эркюль Пуаро! — представил капитан и спустился со сцены. Сияя улыбкой, Пуаро занял его место. Он выглядел до смешного самоуверенным.

— Медам, месье! — начал он. — Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились меня выслушать. Мосье капитан сказал, что у меня есть опыт в подобных делах. У меня действительно есть кое-какие соображения о том, как добраться до сути именно этого преступления.

По знаку Пуаро стюард прошел вперед и передал ему какой-то громоздкий, странной формы предмет, завернутый в простыню.

— То, что я собираюсь сделать, может несколько удивить вас, — предупредил Пуаро. — Я могу показаться вам эксцентричным, даже безумным. Тем не менее, уверяю вас, за моим кажущимся безумием скрывается — как принято говорить у вас, англичан, — определенный метод.

На мгновение Пуаро встретился взглядом с мисс Хендерсен, затем принялся разворачивать странный сверток.

— Здесь у меня, господа, улика, которая поможет нам раскрыть убийство миссис Клэппертон.

Он ловко сдернул конец простыни, и все увидели деревянную, почти в человеческий рост, куклу. В бархатном костюме и с кружевным воротником.

— Так вот, Артур, — сказал Пуаро, и голос его неузнаваемо изменился: в нем не было больше ничего иностранного, обычный английский, с чуть заметным налетом кокни[60]. — Ты можешь мне сказать… — повторяю — ты можешь сказать что-нибудь о смерти миссис Клэппертон?

Голова куклы чуть повернулась, деревянная нижняя челюсть опустилась, дрогнула, и высокий пронзительно-резкий женский голос произнес:

— В чем дело, Джон? Дверь заперта. Я не хочу, чтобы стюарды меня беспокоили…

Громкий крик.., опрокинутый стул… Человек стоял, покачиваясь, схватившись рукой за горло… Он пытался что-то сказать.., пытался… Внезапно тело его преломилось, и он упал.

Это был полковник Клэппертон.


Пуаро и корабельный врач поднялись с колен.

— Все кончено. Сердце, — коротко заключил доктор, стоя у распростертого тела. Пуаро кивнул.

— Шок. В результате того, что его трюк был разгадан, — сказал он и повернулся к генералу Форбсу, — это вы, генерал, подали мне идею: в разговоре с мисс Хендерсен вы упомянули про мюзик-холл. Я был озадачен.., я размышлял.., и наконец понял. Предположим, до войны Клэппертон был чревовещателем. В этом случае было бы вполне возможно, что три человека слышали, якобы изнутри каюты, голос миссис Клэппертон, когда сама она уже была мертва. Ее голосом говорил полковник.

Рядом с Пуаро оказалась Элли Хендерсен. Лицо ее потемнело, взгляд был полон боли.

— Вы знали, что у него больное сердце?

— Догадывался… Миссис Клэппертон говорила о своем слабом сердце, но мне казалось, что она из тех женщин, которым нравится, чтобы окружающие считали их больными. Потом я случайно поднял обрывок рецепта (он выпал из сумки миссис Клэппертон). На сердечное средство. Но оно предназначалось не миссис Клэппертон, а мистеру Клэппертону. Я еще раньше замечал у него характерные тени под глазами.

— Значит, вы предполагали.., что все может кончиться.., таким образом?

— Это лучший выход, мадемуазель, не так ли? — мягко спросил Пуаро.

Он видел, как глаза Элли Хендерсен заволокло слезами.

— Вы знали. Все время знали.., что он мне небезразличен… Но он сделал это не ради меня… Это из-за девушек… Молодость! Вот что заставило его почувствовать свою зависимость. Он захотел освободиться.., прежде чем станет слишком поздно… Да, я уверена, все было именно так… Когда вы догадались.., что это сделал он?

— Его самоконтроль был слишком безупречен, — просто сказал Пуаро. — Как бы грубо ни вела себя жена, казалось, это его абсолютно не трогает. Это могло означать либо то, что он привык к ее грубостям и они его больше не задевают, либо… Eh bien.., я выбрал последнее… И был прав. К тому же полковник вечером, за день до преступления, излишне настойчиво демонстрировал свое умение карточного фокусника. Он сделал вид, что выдал себя. Но человек с подобным самообладанием никогда себя не выдаст. За этим что-то скрывалось. Он, видимо, полагал, что, узнав о его прошлом фокусника, никто, скорее всего, не заподозрит, что он к тому же еще и чревовещатель.

— А то, что мы слышали сейчас?.. Голос миссис Клэппертон?

— У одной из стюардесс очень похожий голос. Я уговорил ее спрятаться за перегородкой и подсказал, что она должна говорить.

— Это было жестоко.., очень жестоко! — воскликнула Элли.

— Я не одобряю убийства, — сказал Эркюль Пуаро.

## Похищение Джонни Уэйверли

— Вы можете понять чувства матери, — наверное, в шестой раз повторила миссис Уэйверли.

Она с надеждой взирала на Пуаро. Мой друг, который всегда с сочувствием относился к материнским страданиям, успокаивающе ей кивнул.

— Конечно, конечно, я все понял. Доверьтесь папаше Пуаро.

— Полиция… — начал мистер Уэйверли. Его жена нетерпеливо взмахнула рукой.

— Я больше не желаю иметь дело с полицией. Мы на них положились, и видите, что из этого получилось! Но я столько слышала о мосье Пуаро и о том, какие чудеса он творит, что подумала, может быть, он сможет помочь…

Пуаро поспешно прервал ее излияния весьма красноречивым жестом. Было ясно, что миссис Уэйверли искренне переживает, но ее чувства как-то плохо сочетались с напряженным и суровым выражением ее лица. Когда я впоследствии узнал, что она была дочерью крупного владельца сталелитейных заводов в Бирмингеме, прославившегося тем, что сумел из мальчишки-рассыльного стать владельцем компании, я понял, что она — истинная дочь своего отца.

Мистер Уэйверли был крупным, тучным, неунывающим мужчиной. Он стоял, широко расставив ноги, и весь его вид, все его повадки выдавали типичного сквайра.

— Я полагаю, вы уже все знаете об этом деле, мосье Пуаро?

Вопрос был лишним. Несколько дней тому назад все газеты были полны сообщениями о сенсационном похищении маленького Джонни Уэйверли, трехлетнего сына и единственного наследника Маркуса Уэйверли, эсквайра из Уэйверли-Корт, графства Суррей, потомка одной из древнейших фамилий в Англии.

— Я конечно же знаю в общих чертах, однако было бы лучше, мосье, если бы вы рассказали мне все с самого начала, и поподробнее.

— Ну, я думаю, все это началось дней десять тому назад, когда я получил анонимное письмо — эту мерзость. Признаться, я не знал, что и подумать… Какой-то гад имел наглость требовать двадцать пять тысяч фунтов.., двадцать пять тысяч фунтов, мосье Пуаро! В случае отказа он угрожал похитить Джонни. Я конечно же выбросил это письмо в корзину. Решил, что это глупая шутка. Через пять дней я получил еще одно письмо, уже с точной датой: «Если вы не заплатите, то двадцать девятого числа вашего сына украдут». А пришло оно двадцать седьмого. Ада перепугалась, а я никак не мог принять все это всерьез. Мы же в Англии, черт побери. У нас никто не крадет детей ради выкупа.

— Да, здесь это не принято, — заметил Пуаро. — Продолжайте, мосье.

— Ну, Ада мне житья не давала, и хотя я чувствовал себя полным идиотом, все-таки обратился в Скотленд-Ярд. Они тоже не восприняли это всерьез — согласились со мной, что это чья-то глупая шутка. Двадцать восьмого я получил третье письмо: «Вы не заплатили. Завтра, двадцать девятого, в полдень, ваш сын будет похищен. Вам придется заплатить выкуп в пятьдесят тысяч фунтов». Я отвез это письмо в Скотленд-Ярд. На этот раз они не на шутку взволновались. И пришли к выводу, что письма писал какой-то сумасшедший и что, по-видимому, в назначенный час будет предпринята попытка похищения. Меня заверили, что будут приняты все необходимые меры предосторожности. Инспектор Макнейл со своими ребятами должен был прибыть в Уэйверли на следующее утро, чтобы заняться этим делом. Я с облегчением отправился домой.

И все же меня не покидало чувство, что мы в осаде. Я дал указание никого не принимать и никого не выпускать из дома. Вечер прошел без происшествий. Утром жена почувствовала недомогание. Я был обеспокоен ее состоянием и послал за доктором Дакером. Симптомы озадачили доктора. И хотя он не решался сказать, что ее отравили, я чувствовал, что он сделал именно этот вывод. Он уверил меня, что опасности никакой нет, но пройдет пара дней, прежде чем она оправится. Вернувшись после разговора с доктором к себе в комнату, я увидел приколотую к подушке записку. Я был потрясен и весьма озадачен. Записка была написана тем же почерком и содержала всего два слова: «В двенадцать». И тут, мосье Пуаро, я пришел в ярость! Кто-то в доме был замешан в этом — кто-то из слуг Я их всех допросил, устроил форменный разнос. Но они никого не выдали. Компаньонка моей жены, мисс Коллинз, сообщила мне, что она видела утром, как няня Джонни прошмыгнула на улицу. Я допросил няню, и она во всем призналась. Оказывается, она оставила ребенка с горничной и удрала на свидание — с мужчиной. Хорошенькие вещи происходят в моем доме. Она отрицала, что приколола записку к моей подушке… Может, это, конечно, и не она, не знаю… Но я решил, что не могу рисковать. А вдруг все-таки она? Я был уверен, что кто-то из слуг замешан в этом деле. Под конец я вышел из себя и уволил всех скопом — няню и всех остальных. Я дал им час на то, чтобы они собрали вещи и убрались прочь.

И без того красное лицо мистера Уэйверли побагровело при этом воспоминании.

— Возможно, это было несколько несвоевременно, мосье? — предположил Пуаро. — Исходя из последующих событий, вы, вероятно, играли на руку вашим врагам.

Мистер Уэйверли уставился на него.

— Об этом я не подумал. Мне хотелось их всех убрать. Я телеграфировал в Лондон, чтобы вечером прислали новых слуг. А до этого со мной должны были остаться только те, кому я полностью доверял: мисс Коллинз — секретарь моей жены, и Тредуелл — дворецкий, которого я знал с детства.

— А эта мисс Коллинз, как долго она жила с вами?

— Год, — сказала миссис Уэйверли. — В качестве компаньонки она неоценима — секретарь и великолепная домохозяйка.

— А няня?

— Няня жила у нас шесть месяцев. Она пришла с блестящими рекомендациями. Но я ее не слишком-то любила, хотя Джонни был к ней очень привязан.

— Но когда разразилась катастрофа, няни уже не было в доме. Мосье Уэйверли, будьте добры, продолжайте. Мистер Уэйверли продолжил свое повествование.

— Инспектор Макнейл прибыл около половины одиннадцатого. В это время слуги уже уехали. Инспектор одобрил мои действия. Он расставил людей на подходах к дому и уверил меня, что если вся эта история не грандиозная мистификация, то они непременно схватят преступника. Джонни был со мной. Мы с Джонни в сопровождении инспектора прошли в комнату, которую мы называли «кабинетом консула». Инспектор запер дверь. В комнате стояли старинные часы. Не буду скрывать, что, когда стрелки часов приблизились к двенадцати, я не мог сдержать нервную дрожь. Стрелки с жужжанием передвинулись, и часы начали отбивать полдень. Я прижал Джонни к себе. У меня было такое чувство, что этот тип может упасть прямо с неба. С последним ударом часов за дверью раздались крики и беготня, поднялась суматоха. Инспектор распахнул окно. К нему подошел констебль.

— Мы его схватили, сэр, — объявил он. — Он прятался в кустах. Он весьма тщательно приготовился. Мы выбежали на террасу, где два дюжих констебля крепко держали какого-то ободранного типа, по виду настоящего бандита. Он яростно вырывался в бесплодной попытке удрать. Один из полицейских вручил инспектору сверток, который они конфисковали у своей жертвы. В нем была льняная тряпка и бутылка хлороформа. При виде всего этого кровь во мне закипела. Там была еще записка, адресованная мне. Я развернул ее и прочел: «Вам придется платить. Выкуп — пятьдесят тысяч. Несмотря на все ваши предосторожности, он был похищен в полдень двадцать девятого, как я и говорил». Я расхохотался, это был смех облегчения, но в эту же секунду я услышал звук мотора и крик. Я повернул голову. Длинная серая машина неслась по направлению к южному выходу. Кричал водитель машины, но не это привлекло наше внимание. Рядом с ним я увидел льняные кудряшки Джонни. Инспектор изрыгал проклятия.

«Ребенок только что был на месте, — кричал он. Он оглядел всех нас. Все мы были тут, на террасе: я, Тредуелл и мисс Коллинз. — Когда вы оставили сына, мистер Уэйверли?» — спросил он.

Я принялся объяснять. И тут вдруг раздались звуки, которые повергли нас в оцепенение. Это был бой часов на церковной колокольне. Чертыхнувшись, инспектор взглянул на свои часы. Было ровно двенадцать. Не сговариваясь, мы ринулись в «кабинет консула». Часы показывали десять минут первого. Определенно, их кто-то переставил, никогда раньше эти часы не спешили и не отставали. Они всегда ходили точно.

Мистер Уэйверли замолчал. Пуаро улыбнулся про себя и расправил маленький коврик, который сдвинул взволнованный отец.

— Прелестная задачка, все неясно и загадочно, — удовлетворенно пробормотал Пуаро. — Я с радостью займусь этим делом. Воистину, все было прекрасно спланировано.

Миссис Уэйверли с укором посмотрела на него.

— Но мой малыш… — принялась причитать она. Пуаро поспешно сменил выражение лица. Теперь он был само сострадание.

— Он в безопасности, мадам, он невредим. Уверяю вас, эти негодяи будут бережно к нему относиться. Разве он для них не индейка, то есть не курица, которая несет золотые яйца?

— Мосье Пуаро, я уверена, что единственное, что можно сделать, — это заплатить. Поначалу я была против, но теперь! Материнские чувства!..

— Но мы прервали рассказ, мосье, — поспешно произнес Пуаро.

— Я полагаю, что все остальное вам хорошо известно из газет, — сказал мистер Уэйверли. — Конечно, инспектор Макнейл немедленно связался по телефону с полицией. Повсюду были разосланы описания машины и водителя, и поначалу казалось, что все кончится хорошо. Машина, соответствующая описанию, с мужчиной и маленьким мальчиком, проехала через несколько деревушек по направлению к Лондону. В одном месте они сделали остановку, и жители припоминали, что ребенок плакал и, похоже, боялся своего спутника. Когда инспектор Макнейл объявил, что машина остановлена, а мужчина с мальчиком задержан, я вздохнул с облегчением. Но продолжение вам известно. Оказалось, что мальчишка вовсе не Джонни, а водитель — страстный автомобилист, любящий детей. Он подобрал маленького мальчика, игравшего на улице в Эденсвелле, это деревушка в пятнадцати милях от нас, чтобы покатать его на автомобиле. Так из-за грубой ошибки полиции следы Джонни были утеряны. Если бы они не тратили время на эту дурацкую погоню за машиной, они, возможно, нашли бы моего мальчика.

— Успокойтесь, мосье. Полицейские — совсем не глупые люди и пытались сделать все, что в их силах. Их ошибка была вполне естественной. Преступление было очень тонко спланировано. Что касается ободранного типа, которого нашли в саду, то ведь, насколько я помню, он все упорно отрицал. Он заявил, что и записку и пакет ему вручил некий человек, чтобы он все это отнес в Уэйверли-Корт. Этот человек дал ему десять шиллингов и пообещал дать столько же, если он принесет пакет ровно без десяти двенадцать. Он должен был пройти через сад и постучать в боковую дверь.

— Не верю ни единому слову, — с жаром произнесла миссис Уэйверли. — Все это сплошная ложь.

— Да, версия довольно-таки неубедительная, — задумчиво проговорил Пуаро. — Но все же полиция до сих пор не смогла ее опровергнуть. Я припоминаю, что он сделал еще какое-то заявление?

Пуаро вопрошающе посмотрел на мистера Уэйверли. Тот снова покраснел.

— Этот бродяга имел наглость заявить, будто узнал в Тредуелле человека, который вручил ему сверток. По словам бродяги, он только сбрил свои усы. Обвинить Тредуелла, который родился в этом селении и всю жизнь прожил с семьей Уэйверли!

Пуаро позабавило негодование провинциального джентльмена.

— Но ведь вы сами подозревали своих слуг в соучастии.

— Да, но не Тредуелла.

— А вы, мадам? — спросил Пуаро, неожиданно повернувшись к миссис Уэйверли.

— Если этому бродяге действительно кто-то всучил пакет, в чем я сильно сомневаюсь, то уж никак не Тредуелл. Этот лгунишка утверждал, что письмо и пакет ему вручили около десяти утра. А в десять утра Тредуелл находился с моим мужем в курительной.

— Вы могли различить лицо человека в машине, мосье? Не напоминал ли он вам чем-нибудь Тредуелла?

— Он был слишком далеко, и я не мог хорошо его разглядеть.

— Вы не знаете, есть ли у Тредуелла брат?

— У него было несколько братьев, но все они умерли. Последний был убит в войну.

— Я не совсем уяснил себе устройство Уэйверли-Корт. Машина скрылась через южные ворота. Есть ли другой выезд?

— Да, мы называем его восточные ворота. Он виден с другой стороны дома.

— Мне кажется странным, что никто не заметил, как машина въехала в усадьбу.

— Через усадьбу проходит дорога — подъезд к маленькой часовенке. Там проезжает довольно много машин. Должно быть, похититель остановил машину в удобном месте, и в тот момент, когда поднялась тревога и все внимание было приковано к бродяге, побежал прямо к дому.

— Если только он уже не был там, — проговорил в задумчивости Пуаро. — В доме есть где прятаться?

— Ну, мы не обыскивали дом. Как-то даже не пришло в голову… Нет, он, конечно, мог где-нибудь спрятаться, но кто бы впустил его в дом?

— К этому мы вернемся позже. А сейчас обсудим другое, надо быть последовательным. Есть ли в доме потайное место? Уэйверли-Корт — старинная постройка, и там могут быть потайные комнаты, нечто вроде «норы священника»[61], как их раньше называли.

— Черт побери, в доме есть такая комната. Вход сразу за панно в холле.

— Это рядом с «кабинетом консула»?

— Прямо за дверью.

— Voila![62]

— Но о ее существовании не знает никто, кроме меня и моей жены.

— А Тредуелл?

— Ну.., возможно, он слышал о ней.

— А мисс Коллинз?

— Я никогда не говорил ей об этом.

Пуаро на минуту задумался.

— Хорошо, мосье. Мой следующий шаг — побывать на месте происшествия, у вас в Уэйверли-Корт. Сегодня во второй половине дня вас устроит?

— Как можно скорее, прошу вас, мосье Пуаро! — воскликнула миссис Уэйверли, — Прошу вас, прочтите это еще раз.

Она вручила ему послание от похитителей, которое пришло утром и заставило ее сразу же обратиться к Пуаро. Оно содержало исчерпывающие инструкции, как нужно платить выкуп. В конце письма была недвусмысленная угроза: в случае, если родители обратятся к кому-нибудь за помощью, мальчика убьют. Было очевидно, что в миссис Уэйверли боролись явное нежелание расстаться с деньгами и материнская любовь. Последняя победила.

После ухода мистера Уэйверли Пуаро остался с его женой наедине.

— Прошу вас, мадам, мне необходимо знать правду. Вы также доверяете Тредуеллу, дворецкому?

— Мне не в чем его обвинить, мосье Пуаро. Я не представляю, как он мог быть в этом замешан, но.., я его никогда не любила.., никогда!

— Еще одно, мадам, не могли бы вы дать мне адрес няни вашего сынишки?

— Хаммерсмит, шоссе Нетераль, сто сорок девять. Уж не воображаете ли вы…

— Я никогда ничего не воображаю. Я только задаю работу своим серым клеточкам. И иногда, да, иногда у меня появляется идея.

Когда за ней закрылась дверь, Пуаро подошел ко мне.

— Итак, мадам никогда не любила дворецкого. Это уже кое-что, вы не находите, Гастингс?

Я не позволил вовлечь себя в разговор. Пуаро так часто разыгрывал меня, что я стал осторожен. Где-то был скрыт подвох.

Собравшись, мы отправились на шоссе Нетераль. Нам повезло — мисс Джесси Витерс была дома. Это была женщина лет тридцати пяти, приятной наружности, держалась она уверенно и с чувством собственного достоинства. Мисс Витерс была глубоко оскорблена тем, как с ней обошлись, но признала, что и сама была не права. Она была помолвлена с художником-декоратором, который в тот злосчастный день оказался неподалеку, и ушла, чтобы встретиться с ним. Ее поведение казалось вполне естественным. Но я не совсем понимал, куда клонит Пуаро. Он задавал вопросы, которые, казалось, не имели никакого отношения к делу. В основном он расспрашивал ее о жизни в Уэйверли-Корт. Мне все это надоело, и я был рад, когда Пуаро откланялся.

— Похитить этого ребенка было несложным делом, друг мой, — заметил Пуаро.

Мы вышли на шоссе, поймали такси и попросили отвезти нас на вокзал Ватерлоо.

— Да, этого малыша можно было похитить в любой момент.

— Не вижу, чем это обстоятельство может помочь нам, — холодно заметил я.

— Как чем?! Этот факт имеет огромное значение, огромное! Послушайте, Гастингс, если уж вам так хочется носить булавку для галстука, так заколите ее хотя бы посередине. А сейчас она у вас сдвинута вправо по меньшей мере на полдюйма.

Уэйверли-Корт было прелестное старинное поместье. Его недавно бережно и со вкусом отреставрировали. Мистер Уэйверли показал нам «кабинет консула», террасу и остальные места, которые так или иначе могли быть связаны с похищением. В конце осмотра он по просьбе Пуаро нажал какую-то пружину в стене, панно отодвинулось в сторону, и нам открылся короткий коридор, по которому мы прошли в потайную комнату.

— Сами видите, — сказал Уэйверли. — Здесь ничего нет.

Крошечная комната была пуста, сюда явно давненько не заходили: на полу не было ничьих следов. Я присоединился к Пуаро, который внимательно разглядывал что-то в углу.

— Что это вам напоминает, друг мой?

Он указал на четыре маленьких пятнышка, близко расположенных друг к другу.

— Собака! — воскликнул я.

— Очень маленькая собака, Гастингс.

— Шпиц.

— Меньше шпица.

— Грифон?[63] — с сомнением предположил я.

— Меньше даже грифона. Эта порода неизвестна собаководам.

Я посмотрел на него. Лицо его сияло от удовольствия и удовлетворения.

— Я был прав, — пробормотал он. — Я знал, что мыслю в верном направлении. Пойдемте, Гастингс.

Когда мы снова оказались в холле и потайная дверь закрылась за нами, в холл вошла молодая девушка. Мистер Уэйверли представил ее нам:

— Мисс Коллинз.

Мисс Коллинз — особа лет тридцати, довольно живая и проворная. У нее были тусклые светлые волосы. Она носила пенсне.

По просьбе Пуаро мы прошли в маленькую гостиную, и, расположившись там, он принялся детально расспрашивать мисс Коллинз о слугах и особенно о Тредуелле. Она призналась, что не любит дворецкого.

— Очень уж он важничает, — объяснила она. Потом был задан вопрос о том, что ела миссис Уэйверли в ночь на двадцать восьмое. Мисс Коллинз объявила, что она у себя ела те же блюда, что и хозяйка, но с ней ничего не случилось. Когда она уходила, я ткнул локтем Пуаро.

— Собака, — прошептал я.

— Ах да, собака! — Он широко улыбнулся. — Мадемуазель, нету ли случайно в доме собаки?

— На псарне есть две охотничьи собаки.

— Нет, я имел в виду маленькую собачку, которую держат в доме — в качестве игрушки.

— Нет.., ничего подобного.

Пуаро позволил ей уйти. Потом он нажал на кнопку звонка и, обращаясь ко мне, заметил:

— Она лжет, эта мадемуазель Коллинз. Возможно, на ее месте я поступил бы так же. А теперь займемся дворецким.

Дворецкий действительно имел очень важный вид. Он рассказывал свою историю с невероятным апломбом. Его рассказ в деталях совпадал с тем, что поведал нам мистер Уэйверли. Дворецкий подтвердил, что ему было известно о существовании потайной комнаты.

Наконец он удалился, величественный, как Папа Римский.

Я поймал насмешливый взгляд Пуаро:

— Ну и к какому выводу вы пришли, Гастингс?

— А вы? — парировал я.

— Каким же вы стали осторожным. Вы никогда, никогда не сможете найти разгадки, если не будете стимулировать свою умственную деятельность. Но я совсем не хочу вас поддеть. Давайте думать вместе. Итак, что же представляется особенно странным во всей этой истории?

— Есть одна вещь, которая поразила меня, — заметил я. — Почему похититель выехал из усадьбы через южные ворота, он мог выехать через восточные, и его никто бы не заметил.

— Это вы очень верно подметили, Гастингс, просто не в бровь, а в глаз. Зададим еще один вопрос. Зачем нужно было заранее предупреждать Уэйверли? Почему нельзя было просто похитить ребенка и потребовать выкуп?

— Потому что они надеялись получить деньги, не предпринимая никаких решительных действий.

— Но ведь было очевидно, что простая угроза не могла возыметь действия.

— К тому же они хотели сконцентрировать внимание родителей на двенадцати часах, с тем чтобы, когда все будут заняты поимкой бродяги, незаметно выскочить из укрытия и схватить ребенка.

— Все это не может опровергнуть того факта, что похитители усложняли себе жизнь. Если бы они не выбрали точного времени и места, им ничего бы не стоило в подходящий момент схватить мальчика на прогулке и увезти.

— Да-а-а, — с сомнением подтвердил я.

— Вместо этого перед нами разыгрывают целый спектакль! Теперь давайте рассмотрим вопрос с другой стороны. Все факты указывают на то, что в доме был сообщник. Во-первых, это таинственное отравление миссис Уэйверли. Во-вторых, приколотое к подушке письмо. В-третьих, часы, которые перевели на десять минут вперед. Все это мог сделать только живущий в доме. И еще одно обстоятельство, на которое вы, должно быть, не обратили внимания. В потайной комнате не было пыли. Кто-то тщательно подмел пол. В доме оставалось четыре человека.

Нам придется исключить няню, поскольку она не могла подмести пол, ведь ее уволили до похищения. Хотя все остальное могла сделать и она. Итак, четыре человека: миссис и мистер Уэйверли, Тредуелл — дворецкий и мисс Коллинз. Сначала займемся мисс Коллинз. Нам ей нечего инкриминировать, кроме, пожалуй, того, что мы практически ничего о ней не знаем, что она весьма умная молодая особа и что в доме она меньше года.

— И еще, как вы сказали, что она солгала насчет собачки, — напомнил я.

— Ах да, собачка. — Пуаро странно улыбнулся. — Теперь перейдем к Тредуеллу. Есть несколько подозрительных моментов. Во-первых, бродяга заявил, что это он вручил ему пакет.

— Но ведь Тредуелл подтвердил свое алиби.

— Тем не менее он мог отравить миссис Уэйверли, приколоть к подушке записку, переставить часы и замести пол в потайной комнате. С другой стороны, он родился и прожил всю жизнь в поместье. Было бы в высшей степени странно, если бы он участвовал в похищении сына владельца поместья. Это уж слишком!

— Ну и что же?

— Мы должны следовать логике, какими бы абсурдными ни казались наши выводы. Итак, миссис Уэйверли. Она богата, все средства принадлежат ей. Кстати, это на ее деньги восстановлено пришедшее в упадок поместье. Зачем ей похищать собственного сына и платить самой себе выкуп? А вот с ее мужем ситуация совсем иная. У него богатая жена, но это вовсе не то же самое, что быть богатым самому. Я полагаю, что леди не слишком-то охотно расстается с деньгами, только в крайнем случае. Ну а мистер Уэйверли, как вы могли заметить, весьма жизнелюбив.

— Это невозможно, — залопотал я.

— Ну отчего же? Кто отослал слуг? Мистер Уэйверли. Он же мог написать записки, отравить жену, переставить часы и обеспечить алиби своему преданному вассалу Тредуеллу. Тредуелл никогда не любил миссис Уэйверли. Он предан своему господину и с готовностью выполнит любые его указания. Они все провернули втроем: Уэйверли, Тредуелл и какой-то приятель мистера Уэйверли. Полиция допустила ошибку, прекратив расследование в отношении того человека с ребенком в серой машине. Он-то и был третьим. Он подобрал неподалеку в деревне мальчика со светлыми волосами, въехал в усадьбу через восточные ворота и в нужный момент выехал через южные, что-то крикнув и помахав рукой. Никто в доме не мог увидеть его лица или номера машины, и уж конечно никто не видел лица ребенка. Ложный след направил полицию в Лондон. Тредуелл сыграл свою роль, организовав всю эту историю с бродягой. В том же случае, если бродяга и опознал Тредуелла без усов, хозяин подтвердил бы его алиби, что, впрочем, и произошло. Ну а что касается мистера Уэйверли, то, когда во дворе началась суматоха и инспектор выскочил на улицу, он поспешно спрятал сына в потайной комнате и последовал за инспектором. Позже, когда инспектор удалился и поблизости не было мисс Коллинз, ему было нетрудно отвезти сына на собственной машине в какое-нибудь безопасное место.

— Ну а как насчет собачки? — спросил я. — И мисс Коллинз, которая солгала?

— Это была моя маленькая шутка. Я спросил у нее, есть ли в доме маленькая собачка, собачка-игрушка, и она ответила — нет, имея в виду настоящую собаку. Хотя совершенно очевидно, что собачка должна быть — игрушечная, разумеется — в детской. Видите ли, Гастингс, чтобы Джонни не плакал и вел себя тихо, мистер Уэйверли оставил в потайной комнате несколько игрушек.

— Мосье Пуаро. — В комнату вошел мистер Уэйверли. — Удалось вам что-нибудь обнаружить? У вас есть предположения, где может быть мальчик?

Пуаро вручил ему лист бумаги:

— Вот адрес.

— Но это чистый лист бумаги.

— Да, но я думаю, что вы сами напишете на нем адрес.

— Какого… — Мистер Уэйверли побагровел.

— Мосье, мне все известно. Даю вам сутки, чтобы вернуть мальчика. С вашей изобретательностью вы наверняка сумеете объяснить его появление. В противном случае мне придется сообщить миссис Уэйверли, как все было на самом деле.

Мистер Уэйверли опустился в кресло и закрыл лицо руками.

— Он у моей старушки-няни, в десяти милях отсюда. У него там есть все. Он весел и доволен.

— Я в этом и не сомневался. Если бы я не считал, что вы, в сущности, неплохой и любящий отец, я бы не дал вам этого шанса.

— Но скандал…

— Именно так. Вы принадлежите к старинному и знатному роду. Так не запятнайте же своего имени еще раз. Всего доброго, мистер Уэйверли. Да, кстати, напоследок я хочу дать вам один совет. Всегда заметайте в углах!

## Экспресс на Плимут

Алек Симпсон, офицер Военно-морского флота Великобритании, поднялся в вагон идущего в Плимут экспресса на станции Ньютон-Эббот. Носильщик втащил в купе первого класса его тяжелый чемодан и уже собрался забросить его на багажную полку.

— Не надо, — остановил его молодой человек. — Поставьте здесь, я позже сам этим займусь. Вот вам за труды.

— Спасибо, сэр.

Щедро вознагражденный носильщик удалился, с лязгом захлопнулись двери, и трубный голос возвестил: «До Плимута — без остановок. Следующая станция — Плимут, пересадка на Торки[64]». Поезд дал свисток и, набирая скорость, отошел от перрона.

В купе никого, кроме лейтенанта Симпсона, не было. Поежившись от пронизывающего декабрьского холода, он прикрыл окно, но тут же потянул носом воздух и поморщился. Ну и вонища! Как в госпитале, где его оперировали. Там так же несло хлороформом[65].

Алек снова опустил стекло, пересел на другое место, раскурил трубку и несколько минут сидел, глядя в ночь. Потом встал, достал из чемодана несколько журналов и попытался засунуть багаж под сиденье напротив, но безуспешно. Как он его ни заталкивал, тот упрямо вылезал наружу.

— Что за черт, — пробормотал Алек и, отодвинув чемодан, заглянул под сиденье. В следующую секунду он непроизвольно вскрикнул и поезд, подчиняясь сорванному стоп-крану, неохотно остановился.


— Mon ami[66], — обратился ко мне Пуаро, — вы, я знаю, проявляете живейший интерес к тому, что произошло в плимутском экспрессе. Прочтите-ка вот это.

Я чуть не выхватил из рук моего друга листок бумаги, который он протянул мне через стол. Это была записка, предельно лаконичная и деловая:


Дорогой сэр! Буду вам весьма обязан, если вы при первой возможности заглянете ко мне.

Искренне ваш,

Эбенезер Холлидей


Не видя тут никакой связи с плимутском экспрессом, я вопросительно взглянул на Пуаро.

Вместо ответа он взял со стола утренний выпуск и прочел вслух:

— «Страшная находка была обнаружена вчера вечером в вагоне поезда. Морской офицер, возвращавшийся к месту службы в Плимут, нашел в своем купе под сиденьем тело молодой женщины, убитой ударом ножа. Он тут же остановил поезд стоп-краном. Жертве на вид около тридцати лет, одежда очень модная и дорогая. Личность ее установить пока не удалось».

А дальше идет сообщение, что женщина, найденная в плимутском экспрессе, оказалась супругой известного аристократа, Руперта Каррингтона. Теперь вам все ясно, друг мой? Если нет, поясню: до замужества фамилия миссис Каррингтон была Холлидей. А ее отец, Эбенезер Холлидей, стальной король Америки.

— И он обратился прямо к вам? Неплохо! — Я как-то оказал ему услугу — распутал аферу с облигациями на предъявителя. Позже, на церемонии по случаю приезда Ее королевского Величества в Париж, где присутствовал и я, мне показали мадемуазель Флосси. La jolie petitepen-sionnaire[67], не говоря уже о jolie dot![68] Смесь, как вы понимаете, взрывоопасная. Она едва не попала в скверную историю.

— Каким образом?

— За ней стал ухлестывать некий граф де Рошфор. Un bien mauvais sujet![69] Как говорят у нас, «паршивая овца». Прохвост, и ничего более, но вскружить голову юной романтичной девушке ему труда не составило. К счастью, отец вовремя обо всем узнал и тут же забрал ее домой, в Америку. Я слышал, что через несколько лет она вышла замуж, но что представляет собой ее муж — не знаю.

— Боюсь, — вздохнул я, — Руперт Кэррингтон мало чем уступает графу. Мерзавец, каких поискать — смазливый, лощеный и абсолютно беспринципный. Свое состояние просадил на скачках, так что доллары старика Холлидея ему пришлись как нельзя кстати.

— Бедная девочка! Elle n'est pas bien tombee![70]

— Сдается мне, он не особенно скрывал, что его привлекла не она сама, а ее деньги. Они прожили вместе очень недолго и разъехались. Ходили слухи, что в скором времени можно было ожидать официального развода.

— Холлидей — стреляный воробей и своих денег так просто не отдаст. Он наверняка подстраховался на этот случай.

— Да уж можете не сомневаться. А что касается достопочтенного Руперта, мне доподлинно известно, что он на мели.

— Да-а! Любопытно…

— Что любопытно?

— Друг мой, пожалуйста, сейчас ни о чем меня не спрашивайте. Если вас это и впрямь интересует, почему бы вам не съездить со мной к мистеру Холлидею. Такси за углом.


Такси в несколько минут домчало нас до роскошного особняка на Парк-Лейн, где обосновался американский магнат. Нас провели в библиотеку и почти сразу же туда вошел крупный мужчина с острым взглядом и упрямым подбородком.

— Мосье Пуаро, — приступил прямиком к делу Холлидей, — думаю, не надо вам объяснять, что мне от вас нужно. Вы читали газеты, а я не люблю тратить время попусту. Тут выясняется, что вы в Лондоне, а я никогда ничего не забываю, помню, как вы распутали то дело с облигациями… Скотленд-Ярд выделил лучшие силы, но мне этого мало, мне нужны вы. Деньги не проблема. Я их наживал для моей дочурки, а теперь ее нет. И я отдам последний цент, чтобы поймать мерзавца, который ее убил. Слово за вами.

— Я согласен, мосье, — с достоинством поклонился Пуаро, — тем более что мне случалось видеть вашу дочь в Париже. Будьте добры, расскажите мне об обстоятельствах ее поездки в Плимут и обо всем, что, на ваш взгляд, имеет отношение к делу.

— Ну, во-первых, — начал Холлидей, — ехала она не в Плимут, а погостить в Эвонмид-Корт, поместье герцогини Суонсийской. Она отправилась поездом двенадцать четырнадцать с Паддингтонского вокзала[71] и в четырнадцать пятьдесят прибыла в Бристоль[72], где у нее была пересадка. Большинство плимутских экспрессов, сами понимаете, следует через Вестбери и в Бристоле им делать нечего, но ее поезд до Бристоля идет без остановок, а потом останавливается в Таунтоне, Эксетере и Ньютон-Эбботе. Моя дочь была в купе одна — я зарезервировал его целиком, а ее горничная ехала в купе третьего класса в соседнем вагоне.

Пуаро кивнул, и мистер Холлидей продолжил свой рассказ.

— В Эвонмид-Корте собирались как следует повеселиться, там должно было быть несколько балов, так что моя дочь взяла с собой почти все свои драгоценности — тысяч на сто долларов.

— Un moment[73], — прервал его Пуаро. — У кого были эти драгоценности? У вашей дочери или у ее горничной?

— Моя дочь всегда держала их при себе, в синем сафьяновом футляре.

— Продолжайте, мосье.

— В Бристоле горничная, Джейн Мэйсон, взяла находившиеся при ней несессер[74] и дорожный чехол с верхней одеждой Флосси и подошла к ее купе. К изумлению Джейн, моя дочь сказала, что не собирается выходить в Бристоле и поедет дальше. Она велела горничной сдать багаж в камеру хранения на станции и ждать ее в буфете, пока сама она не вернется во второй половине дня на встречном поезде в Бристоль. Горничная, хотя и была удивлена, сделала все, как было ведено, а именно: сдала багаж в камеру хранения и пошла в буфет. Но встречные поезда прибывали и прибывали, а ее хозяйки все не было. Когда прошел последний поезд, Джейн отправилась на ночлег в привокзальную гостиницу. А утром из газеты узнала, что произошло, и первым же поездом возвратилась в Лондон.

— Вы не знаете, почему планы вашей дочери так внезапно изменились?

— Видите ли, по утверждению горничной, в Бристоле Флосси была в купе не одна. Там находился еще какой-то мужчина, но он смотрел в окно и лица его видно не было.

— А куда выходили окна — на платформу?

— Нет. На платформу выходили окна коридора, где Флосси и разговаривала с горничной.

— И вы уверены… Прошу прощения. — Пуаро, приподнявшись, поправил косо стоявшую на столе чернильницу. — Je vous demande pardon[75], — продолжал он, садясь, — но любое нарушение симметрии действует мне на нервы. Да, так вот, я хотел спросить, мосье, уверены ли вы, что именно эта неожиданная встреча и заставила вашу дочь изменить свои планы?

— По-моему, это единственное разумное объяснение.

— Вы не знаете, кем бы мог быть этот таинственный джентльмен?

— Понятия не имею, — ответил Холлидей, но как-то неуверенно.

— А.., кто обнаружил тело?

— Какой-то морской офицер. Он тут же поднял тревогу. Среди пассажиров оказался врач. Он осмотрел тело и сказал, что ее сначала одурманили хлороформом, а затем убили. По его мнению, она уже была мертва часа четыре, а следовательно, убийство произошло вскоре после того, как поезд отошел от Бристоля — то ли не доезжая Вестона, то ли на перегоне между Вестоном и Таунтоном.

— А футляр с драгоценностями?

— Футляр исчез, мосье Пуаро.

— Еще один вопрос, мосье. К кому перейдет состояние вашей дочери?

— Вскоре после замужества Флосси написала завещание, по которому все должно перейти ее мужу. Должен вам сказать, мосье Пуаро, — продолжал Холлидей после некоторой заминки, — что мой зять — бессовестный негодяй и моя дочь собиралась последовать моему совету и официально развестись с ним. Никакого труда это не составило бы. Я позаботился, чтобы этот тип не мог наложить лапу на состояние Флосси при ее жизни, но она, хотя они уже не первый год жили отдельно, довольно часто давала ему деньги, чтобы избежать скандала. Я был твердо намерен прекратить это безобразие. В конце концов мне удалось убедить Флосси, и я дал моим адвокатам команду возбудить дело о разводе.

— А где сейчас находится мистер Каррингтон?

— В Лондоне. Вчера он, кажется, был за городом, но к вечеру вернулся.

— Благодарю вас, мосье, — подумав, сказал Пуаро, — у меня к вам больше нет вопросов.

— Хотите побеседовать с горничной, Джейн Мэйсон?

— Да, с вашего разрешения.

Холлидей позвонил и отдал короткое распоряжение появившемуся дворецкому.

Вскоре в комнату вошла почтенная женщина с жесткими чертами лица. Как всякая хорошо вышколенная прислуга, она ни мимикой, ни жестами не выдала своего отношения к трагедии.

— Вы позволите задать вам несколько вопросов? Вчера перед поездкой ваша хозяйка вела себя как обычно? Она вам не показалась взволнованной или чем-то угнетенной?

— Нет, что вы!

— Ну, а как она держалась в Бристоле?

— Сама не своя была, сэр, — так нервничала, что язык заплетался.

— А что именно она сказала?

— Ну, сэр, слово в слово-то я не помню, но вроде того, что «Джейн, мои планы изменились. Случилось.., одним словом, мне придется ехать дальше. Возьмите багаж и сдайте его в камеру хранения, а сами идите в буфет и ждите меня».

«Здесь, на станции, мэм?[76]» — спрашиваю.

«Да-да, на станции. Я вернусь, но не знаю когда. Может быть, довольно поздно».

«Хорошо, — говорю, — мэм». Вопросов я, понятно, не задавала — кто я такая, чтоб их задавать, — но мне все это показалось странным.

— Это было непохоже на вашу хозяйку?

— Еще как непохоже, сэр.

— Ну и как вы это объяснили для себя?

— Ну я, сэр, подумала, что все дело в том джентльмене, который стоял в купе у окна. Разговаривать-то она с ним не разговаривала, но пару раз обернулась, вроде спросить его хотела, все ли она правильно говорит.

— Лица его вы не видели?

— Нет, сэр, он ко мне все время спиной стоял.

— Ну и как он выглядел со спины?

— Ну, пальто бежевое, шляпа дорожная. Сам высокий и худой, волосы темные.

— Вы его раньше не видели?

— Да вроде нет, сэр.

— Это случайно был не мистер Каррингтон?

— Нет, сэр, навряд ли, — удивилась Джейн Мэйсон.

— Вы уверены?

— Сложен-то он был примерно как хозяин, сэр.., но мне и в голову не пришло, чтоб… Мы хозяина-то редко видим… Не знаю, сэр, может — он, может — не он…

Пуаро подобрал с ковра булавку и с недовольным видом на нее уставился.

— А мог этот человек, — продолжал он после паузы, — сесть в поезд уже в Бристоле, перед тем как вы подошли к купе миссис Каррингтон.

— Да, сэр, пожалуй что, мог. Со мной в купе много народу ехало, так что я оттуда не сразу выбралась, да еще на перроне толпа была, вот я и задержалась. Но все равно они минуту или две могли успеть поговорить, никак не больше. Я-то думала, он просто из другого купе пришел.

— Очень может быть. — И Пуаро задумался, наморщив лоб.

— А знаете, сэр, как хозяйка была одета?

— Кое о чем писали в газетах, но я больше полагаюсь на ваши слова.

— На ней была белая песцовая шапка, сэр, с белой в крапинку вуалью, и синий с ворсом костюм — такого цвета, сэр, который называют электрик[77].

— М-да, броско, — пробурчал Пуаро.

— Вот именно, — отозвался мистер Холлидей. — Инспектор Джепп надеется, что это поможет установить место преступления. Всякий, кто ее видел, тут же ее вспомнит.

— Precisement![78] Благодарю вас, мадемуазель.

Горничная удалилась.

— Ну что ж! — энергично поднялся со стула Пуаро. — Здесь мы сделали все, что могли. Единственное, о чем я хотел бы попросить вас, мосье, это рассказать мне все — все без утайки.

— Я вам все и рассказал.

— Вы уверены?

— Абсолютно уверен.

— Тогда говорить больше не о чем. Я вынужден отказаться от расследования.

— Почему?

— Вы неискренни со мной.

— Но позвольте…

— Вы от меня что-то скрываете.

После секундного замешательства Холлидей вынул из кармана лист бумаги и протянул его моему другу.

— Надо думать, вы имеете в виду это письмо, мосье Пуаро — хотя разрази меня гром, не понимаю, как вы узнали о нем!

Пуаро, улыбнувшись, развернул письмо, написанное изящным, несвойственным английской манере письма почерком, и прочел его вслух.


«Chere Madame»[79], — гласило письмо, — С невыразимым наслаждением я жду блаженства новой встречи с Вами. После Вашего столь любезного ответа на мое письмо я едва сдерживаю нетерпение. Я не забыл те дни в Париже. Как ужасно, что завтра Вы должны уехать из Лондона. Но очень скоро, может быть, скорее, чем Вы думаете, я вновь буду иметь счастье созерцать ту, чей образ вечно царит в моем сердце.

Примите, chere Madame, уверения в моих нежных и неизменных чувствах.

Арман де Рошфор


Пуаро с поклоном вернул письмо Холлидею.

— Полагаю, мосье, вы не знали о том, что ваша дочь решила возобновить знакомство с графом де ла Рошфором?

— О да, просто как гром с ясного неба! Я это письмо нашел у нее в сумочке. Для вас, мосье Пуаро, надо думать, не секрет, что этот так называемый граф — авантюрист и прохвост.

Пуаро кивнул.

— Но я хочу знать, откуда вам стало известно о существовании этого письма.

— Мосье, — улыбнулся мой друг, — я ничего не знал наверняка. Скажу только, что сыщику недостаточно уметь читать следы и распознавать по пеплу, чья это сигарета. Сыщик должен быть психологом. Я знаю, что вы не любите вашего зятя и не доверяете ему; ему выгодна смерть вашей дочери; таинственный человек в поезде, судя по описанию горничной, был на него похож. И однако же вас это не насторожило! Почему? Явно потому, что вы подозреваете кого-то другого. Отсюда следует, что вы от меня что-то скрывали.

— Вы правы, мосье Пуаро. Я не сомневался, что убийца — Руперт, пока не нашел это письмо. Оно все перевернуло. Да. Граф пишет: «…очень скоро, может быть, скорее, чем Вы думаете». Вряд ли он стал бы тянуть и дожидаться, пока вам станет известно о его появлении. Возможно, именно он находился в купе вашей дочери. Он ведь, насколько я помню, тоже высокий брюнет?

Холлидей кивнул.

— Что ж, мосье, позвольте откланяться. В Скотленд-Ярде, надо полагать, есть реестр драгоценностей?

— Есть. Инспектор Джепп как раз здесь, так что вы могли бы с ним переговорить.


Наш старый друг Джепп приветствовал Пуаро радостно, но с оттенком откровенного превосходства:

— Как дела, мосье? Надеюсь, разный взгляд на некоторые вещи не омрачит наших отношений. Как ваши серые клеточки? Полный порядок?

— Серые клеточки делают свое дело, дорогой мой Джепп, можете не сомневаться, — лучезарно улыбнулся Пуаро.

— Ну, тогда все в порядке. Как думаете, это Руперт Каррингтон или просто грабитель? Мы, конечно, не спускаем глаз со скупщиков краденого. Если камешки где-нибудь всплывут, нам это тут же станет известно. А крали их не для того, чтобы любоваться, будьте уверены. Пока что я пытаюсь установить, где был вчера Руперт Каррингтон. За ним установлено наблюдение.

— Вам не кажется, что это следовало бы сделать днем раньше? — с невинным видом осведомился Пуаро.

— Шутник вы, мосье Пуаро. Ну, мне пора на вокзал. Сегодня надо объехать Бристоль, Вестон и Таунтон. Пока.

— Зайдете вечером рассказать о результатах?

— Само собой, если успею вернуться.

— Нашему инспектору не сидится на месте, — заметил Пуаро, когда за Джеппом закрылась дверь. — Он мчится то туда, то сюда, измеряет следы, собирает грязь с подошв и окурки из плевательниц. Он все время в работе! Просто носом землю роет! А упомяни я при нем о психологии? Да он просто ухмыльнется и скажет про себя: «Бедняга Пуаро! Старость не радость! Совсем сдал!» Джепп — это то самое «молодое поколение, которое стучится в дверь». Ма foi[80], они стучатся в эту дверь с таким остервенением, что не замечают: дверь-то открыта!

— А что будем делать мы?

— Ну, поскольку у нас есть carte blanche[81] Карт-бланш — полная свобода выбора, свобода поступать так, как человек считает правильным, я потрачу три пенса на звонок в «Ритц»[82] — возможно, вы обратили внимание, что именно там остановился наш граф. После чего, принимая во внимание, что ноги у меня промокли и я уже дважды чихнул, я отправлюсь домой и сварю себе tisane[83].


Пуаро сдержал слово, и мы с ним встретились вновь только на следующее утро. Когда я вошел в столовую, он невозмутимо доедал свой завтрак.

— Ну? — подступил я к нему. — Что нового?

— Ничего.

— А что Джепп?

— Я его не видел.

— А граф?

— Он уехал из «Ритца» позавчера.

— В день убийства?

— Да.

— Тогда все ясно! Руперт Каррингтон невиновен.

— Только потому, что граф уехал из «Ритца»? Вы торопитесь с выводами, друг мой.

— Графа так или иначе надо найти и арестовать. Только вот какой у него был мотив?

— Драгоценности на сумму в сто тысяч долларов — очень веский мотив. Меня интересует другое: зачем было ее убивать? Ведь можно было просто выкрасть драгоценности. Она бы ни за что не обратилась в полицию.

— Почему?

— Потому что она женщина, mon ami. Она когда-то любила этого человека и перенесла бы потерю драгоценностей молча. А граф, тонкий знаток женской психологии — отсюда и все его успехи у дам, — это прекрасно знал. С другой стороны, если ее убил Руперт Каррингтон, зачем ему было брать драгоценности, которые неминуемо наведут на его след полицию? Они и так достались бы ему.

— Для отвода глаз.

— Возможно, друг мой, возможно! А вот и Джепп — узнаю его стук.

Инспектор был в превосходном настроении, он просто сиял.

— Приветствую, Пуаро. Только что вернулся, и не с пустыми руками. А вы как?

— Я? Я приводил в порядок свои мысли, — скромно потупился Пуаро.

Джепп от души расхохотался.

— Старик определенно дряхлеет, — тихонько шепнул он мне, а вслух изрек:

— Это не для нас, молодых.

— Quel dommage[84], — только и произнес Пуаро.

— Ну так что, хотите знать, что я обнаружил?

— Позвольте мне попытаться угадать. Вы нашли орудие преступления у дорожного полотна между Вестоном и Таунтоном и допросили разносчика газет, который разговаривал с миссис Каррингтон в Вестоне.

У Джеппа отвисла челюсть.

— Как вы узнали? Только не надо мне талдычить об этих всемогущих серых клеточках!

— Рад, что вы наконец-то признали их всемогущество. Скажите-ка, дала она разносчику шиллинг на чай?

— Не шиллинг, а полкроны, — усмехнулся пришедший в себя Джепп. — Ох уж эти богатые американки!

— Потому-то мальчишка ее и запомнил?

— Еще бы. Полкроны на дороге не валяются. Она его подозвала и купила два журнала. У одного на обложке была фотография девушки в синем. «Как раз мне под пару», — заявила она. Поди забудь такую. Ну, мне этого было достаточно. Врач сказал, что убийство было совершено до Таунтона. Я сразу смекнул, что от ножа они постарались тут же избавиться, и пошел его искать вдоль путей. Там он, понятно, и оказался. Я поспрашивал насчет нашего подозреваемого в Таунтоне, но это чересчур большая станция, так что я и не надеялся, что кто-нибудь его заметит. Он, надо думать, вернулся в Лондон.

— Скорее всего, — кивнул Пуаро.

— Но в Лондоне меня ждала еще одна новость. Драгоценности всплыли! Прошлой ночью один наш постоянный клиент заложил изумруд миссис Каррингтон. Как вы думаете, кто это был?

— Не знаю — но уверен, что росту он небольшого.

— Тут вы попали в точку, — снова воззрился на Пуаро Джепп. — Он и в самом деле коротышка. Это Рыжий Злыдень.

— А кто такой Рыжий Злыдень? — поинтересовался я.

— Вор, спец по камешкам, кстати, и убийствами не брезгует. Обычно работает в паре с подружкой — Грейси Кидд, но в этот раз она, похоже, ни при чем — если только не упорхнула в Голландию с остальным уловом.

— Вы арестовали этого Злыдня?

— Само собой. Но вообще-то мы ищем другого — того, кто был с миссис Каррингтон в поезде. Навел наверняка он. Но Злыдень своих не сдает.

В глазах Пуаро вспыхнули зеленые искорки.

— Думаю, — скромно сказал он, — что смогу найти сообщника Злыдня.

— Опять какие-то идейки? — подозрительно покосился на него Джепп. — Удивительно, как с этими идейками, да еще в вашем возрасте, вам иногда кое-что удается. Вот что значит везенье.

— Возможно, возможно, — пробормотал мой друг. — Гастингс, мою шляпу. И щетку, если вам не трудно. Так, пожалуй, стоит надеть галоши. Дождь все идет, как бы действие tisane не пошло насмарку. Au revoir[85], Джепп!

— Желаю удачи.

Пуаро остановил такси, и мы отправились на Парк-Лейн.

Когда мы подъехали к дому Холлидея, мой друг проворно выскочил из машины, расплатился и позвонил в дверь. Вышедшему дворецкому он что-то тихо сказал, и нас тут же провели наверх, в маленькую опрятную спаленку. Взгляд Пуаро обежал комнату и остановился на черном чемоданчике. Встав на колени, он внимательно изучил наклейки и достал из кармана кусок проволоки.

— Попросите мистера Холлидея сделать нам одолжение и подняться сюда, — бросил он через плечо дворецкому.

Дворецкий удалился, а умелые руки Пуаро уже колдовали над замком. Несколько ловких движений — и он, откинув крышку, стал рыться в чемодане. На пол полетело одно за другим все его содержимое.

На лестнице раздались тяжелые шаги, и в комнату ввалился мистер Холлидей.

— Что вы тут ищете? — поинтересовался он, глядя на царивший вокруг разгром.

— Вот эти вещи, мосье. — И Пуаро вытащил из чемодана синий костюм из ворсистой ткани и песцовую шапку.

— Что вам надо в моем чемодане? — Обернувшись, я увидел горничную, Джейн Мэйсон.

— Будьте добры, Гастингс, прикройте дверь и встаньте к ней спиной. Благодарю вас. А теперь, мистер Холлидей, позвольте представить вам Грейси Кидц, она же Джейн Мэйсон, которую вскоре ждет встреча с ее сообщником, Рыжим Злыднем, в ведомстве инспектора Джеппа.


— Все это было донельзя просто, — протестующе махнул рукой Пуаро, подкладывая себе икры. — Прежде всего, меня удивило, что горничная всячески старалась привлечь внимание к тому, как была одета ее хозяйка. Поразмыслив, я понял, что о таинственном незнакомце в купе на станции Бристоль мы знаем только с ее слов. Что касается показаний врача, то миссис Каррингтон вполне могла быть убита и до Бристоля. Но в таком случае горничная должна была бы быть соучастницей преступления, а соучастница постаралась бы чем-то подкрепить свои показания. Миссис Каррингтон была одета очень броско, а ведь вкусы и гардероб хозяйки отлично известны горничной. Одним словом, если бы после Бристоля кто-то заметил женщину в ярко-синем костюме и меховой шапке, у него не возникло бы ни малейшего сомнения в том, что он видел миссис Каррингтон.

Я начал воссоздавать картину преступления. Предположим, горничная припасла для себя точь-в-точь такие же костюм и шапку, как у ее хозяйки. Далее они с сообщником где-то между Лондоном и Бристолем, скорее всего, когда поезд проезжал по туннелю, усыпляют миссис Каррингтон, а затем и убивают ее. Тело заталкивают под сиденье, а ее место занимает горничная. В Вестоне ей необходимо привлечь к себе внимание. Как это сделать? Ну например, дать щедрые чаевые разносчику газет, тогда он наверняка запомнит не только ее щедрость, но и во что она была одета. Отъехав от Вестона, она выбрасывает нож в окно, чтобы обозначить место, где якобы произошло преступление, а затем переодевается, или, может быть, просто надевает поверх костюма свой длинный светлый плащ. Из Таунтона она возвращается в Бристоль, где ее сообщник, уже сдавший в камеру хранения багаж, передает ей квитанцию, а сам и отправляется в Лондон. Она же, в соответствии со своей ролью, сидит и «ждет» свою хозяйку до вечера на станции, потом отправляется в гостиницу, оттуда утром, как она и сказала, возвращается в Лондон.

Джепп, возвратившись из поездки, подтвердил все мои предположения, сообщив, что известный преступник уже начал сбывать похищенные драгоценности. Я знал, что этот человек, кем бы он ни был, внешне будет полной противоположностью тому, кого описала Джейн Мэйсон. Когда же я узнал, что здесь работал Рыжий Злыдень, то все прояснилось окончательно.

— А как же граф?

— Чем больше я об этом думал, тем больше убеждался, что он здесь ни при чем. Этот джентльмен чересчур дорожит собственной шкурой, чтобы пойти на убийство. Это было бы не в его стиле.

— Ну, мосье Пуаро, — развел руками Холлидей, — я у вас в неоплатном долгу, и чек, который я подпишу после ленча, покроет лишь малую толику этого долга.

Пуаро скромно улыбнулся и шепнул мне:

— Официально, конечно, все почести достанутся Джеппу, но, думаю, удовлетворение он вряд ли получит! В отличие от меня…

## Убийство на балу Победы

Мой друг Эркюль Пуаро, в прошлом глава бельгийской полиции, по чистой случайности столкнулся с нашумевшим в свое время делом Стайлса и сумел раскрыть это преступление, что принесло ему широкую известность. Тогда он решил посвятить себя распутыванию сложных криминальных дел. Получив ранение в битве на реке Сомме во Франции, я был уволен из армии и поселился в Лондоне в одной квартире с Пуаро. Зная из первых рук все деда, которыми он занимался, я решил рассказать о наиболее интересных из них, начав с самого запутанного и сильно нашумевшего дела — преступления на балу Победы.

Возможно, это не самое сложное преступление, которое удалось распутать Пуаро, но его сенсационность, участие в нем известных в стране людей и широкое освещение в прессе сделали его одним из знаменитых дел своего времени.

В это прекрасное весеннее утро мы сидели в комнате Пуаро. Мой маленький друг, как всегда аккуратный и одетый с иголочки, чуть склонив в сторону свою яйцевидную голову, тщательно напомаживал свои пышные усы. Безобидное тщеславие, присущее Пуаро, прекрасно гармонировало с его другой характерной чертой — любовью к порядку и методичностью. Я в это время, читая газету, задумался и уронил ее на пол.

— О чем это вы так глубоко задумались, друг мой? — спросил Пуаро.

— По правде говоря, меня озадачило убийство на балу Победы. Газеты только об этом и пишут.

— Да?

— Чем больше читаешь, тем непонятнее все становится. Кто убил лорда Кроншау? Была ли смерть Коко Кортней, наступившая в ту же ночь, простым совпадением? Был ли это несчастный случай, или она решила покончить с собой, приняв слишком большую дозу кокаина? — Здесь я остановился и с пафосом добавил. — Вот вопросы, которые я пытаюсь решить.

Пуаро, к моему неудовольствию, оставил все мои рассуждения без внимания. Он внимательно рассматривал себя в зеркало, бормоча под нос: «Эта новая помада действительно великолепна для усов». Однако, встретившись со мной взглядом, он поспешно добавил. «Да, да. Ну и как вы ответили на эти вопросы?». Ответить ему я не успел. Дверь раскрылась, и наша хозяйка сообщила нам, что пришел инспектор Джепп. Джепп был нашим старым знакомым, и мы тепло его встретили.

— А, мой добрый Джепп, что привело вас к нам? — приветствовал его Пуаро.

— Месье Пуаро, — произнес Джепп, усаживаясь и кивнув в мою сторону, — я занимаюсь сейчас одним дедом, которое должно вас заинтересовать. Не хотели бы вы в нем разобраться?

Пуаро считал Джеппа способным полицейским, полагая, однако, что он работает бессистемно. Я же, со своей стороны, думал, что главным талантом детектива было умение пользоваться одолжениями других, делая вид, что он сам делает им одолжение!

— Я имею в виду бал Победы, — продолжал Джепп убедительным тоном. — Вы, конечно, захотите в этом разобраться.

— Мой друг Гастингс, во всяком случае, обязательно захочет. Он как раз только что говорил об этом, — ответил Пуаро, улыбаясь мне.

— Сэр, — снисходительно возразил Джепп, — вы тоже должны в этом участвовать. Вам будет интересно покопаться в этом деле. Итак, за работу! Я полагаю, что вам известны основные факты по этому делу, месье Пуаро?

— Только из газет. А воображение журналистов не всегда точно отражает существо дела. Расскажите нам все по порядку.

Джепп положил ногу на ногу, уселся поудобнее и начал.

— Как известно абсолютно всем и всякому, в прошлый вторник состоялся бал Победы. Это был великолепный праздник, в котором принимал участие весь Лондон, включая молодого лорда Кроншау и его друзей.

— Его досье или, как вы это называете, биография, — перебил Джеппа Пуаро — Виконт Кроншау был пятым виконтом. Ему было 25 лет. Он был богат, холост, сильно увлекался театром и актерами. По слухам, он был обручен с мисс Кортней из театра Олбани, которую друзья звали Коко. Совершенно очаровательная девушка.

— Прекрасно, продолжайте.

— Компания лорда Кроншау состояла из шести человек: сам лорд, его дядя — достопочтенный Юстас Белтейн, хорошенькая вдова американка миссис Мэллаби, молодой актер Крис Дэвидсон, его жена и, наконец, Коко Кортней. Как известно, это был костюмированный бал. Компания Кроншау изображала персонажей итальянской комедии масок, если вы знаете, что это такое.

— Я знаю, — заметил Пуаро.

— Во всяком случае, костюмы были скопированы со старинных фарфоровых статуэток из коллекции Юстаса Белтейна. Лорд Кроншау был Арлекином. Белтейн — Пунчинелло. Миссис Мэллаби — его подругой Пульчинеллой. Дэвидсоны — Пьеро и Пьереттой. Мисс Кортней была, конечно, Коломбиной. Уже в начале вечера было ясно, что в компании что-то не ладится. Лорд Кроншау был в плохом настроении и вел себя довольно странно. Когда вся компания собралась на ужин в маленьком отдельном кабинете, все заметили, что лорд Кроншау и мисс Кортней не разговаривают друг с другом. У мисс Кортней были заплаканные глаза, она находилась на грани истерики. Ужин был скомкан. Когда все вышли из кабинета, мисс Кортней громко попросила Дэвидсона отвезти ее домой, сказав, что ее «тошнит» от бала. Молодой актер заколебался, посмотрел на Кроншау и, в конце концов, увлек их обоих в кабинет. Но помирить их ему не удалось. Он вызвал такси и отвез теперь уже плачущую Кортней домой. Она была очень расстроена, но ничего не сказала Дэвидсону о причине ссоры, все время повторяя, что «Кронш еще пожалеет об этом!». Это единственный намек на то, что ее смерть может быть не случайной, а этого очень мало. Когда Дэвидсону удалось наконец ее успокоить, было уже очень поздно возвращаться обратно, и он поехал домой в Челси, куда вскоре вернулась и его жена, сообщив ему об ужасной трагедии, происшедшей во время его отсутствия.

После отъезда мисс Кортней лорд Кроншау все мрачнел и мрачнел, старался держаться в стороне от компании, и они его почти не видели. Примерно в половине второго ночи, во время котильона[86], когда все должны были снять свои маски, капитан Дигби, друг Кроншау по армии, знавший, в каком он был костюме, увидел его стоящим в ложе.

— Привет, Кронш, спускайся сюда и будь пообщительней! Что ты забился там, как старый филин. Иди сюда, повеселимся!

— Точно, ты прав, — ответил Кроншау. — Подожди меня, я сейчас приду.

Он повернулся и вышел из ложи. Капитан Дигби, стоявший с миссис Дэвидсон, стал его ждать. Время шло, а Кроншау не появлялся.

— Что он думает, мы будем ждать его всю ночь! — возмутился Дигби.

Тут подошла к ним миссис Мэллаби.

— Он ведет себя сегодня как чокнутый медведь! — сказала она. — Давайте его поищем.

— Поиски были безуспешны, пока миссис Мэллаби не предложила посмотреть, нет ли его в кабинете, где они ужинали. Они направились туда. И что же они увидели! Арлекин действительно был там. Он лежал распростертый на поду, из сердца у него торчал столовый нож!

Джепп замолчал.

— Любопытное дело! — заметил Пуаро тоном специалиста. — И, конечно, нет никаких улик, указывающих на убийцу. Да и откуда им быть!

— Остальное вы знаете, — продолжал инспектор. — Это двойная трагедия.

На следующий день об этом пространно писали все газеты. Кроме того, была опубликована маленькая заметка о том, что мисс Кортней была найдена в своей кровати мертвой. Причина смерти — слишком большая доза кокаина. Был ли это несчастный случай или самоубийство? Ее служанка на допросе показала, что мисс Кортней была наркоманкой. Было решено, что это несчастный случай. Но мы не можем исключить возможность самоубийства. Ее смерть помешала узнать, почему они поссорились с Кроншау накануне вечером. Кстати, на трупе Кроншау была найдена маленькая эмалевая коробочка с именем Коко, инкрустированным бриллиантами на крышке. В коробочке был кокаин. Служанка Кортней сказала, что коробочка принадлежит ее хозяйке, что она всегда носила ее с собой, чтобы всегда иметь при себе кокаин.

— А сам лорд Кроншау тоже был наркоманом?

— Вовсе нет. Напротив, он решительно осуждал эту привычку.

Пуаро задумчиво покачал головой.

— Но раз коробочка была у него, значит, он знал, что мисс Кортней наркоманка. Очень интересно, не правда ли, Джепп?

— Да, — неопределенно ответил инспектор.

Я улыбнулся.

— Вот такие дела, — сказал Джепп. — Что вы думаете об этом?

— Вы не нашли каких-либо улик, о которых не сообщалось в газетах?

— Вот что мы нашли, — сказал Джепп, вынимая из кармана маленький пакетик и протягивая его Пуаро. В пакетике был помпон ярко-зеленого цвета с болтающимися неровными нитками, как будто бы он был с силой оторван от платья.

— Мы нашли его крепко зажатым в руке убитого, — пояснил инспектор.

Пуаро вернул ему помпон без всяких комментариев и спросил.

— Были ли у лорда Кроншау враги?

— Как будто бы не было. Он был довольно общительным молодым человеком.

Все его любили.

— Кто получает наследство после его смерти?

— Его дядя, достопочтенный Юстас Бедтейн, получает его титул и поместье. Есть ряд подозрительных фактов, указывающих на его виновность.

Несколько человек утверждают, что слышали громкие голоса в кабинете, где проходил ужин. Одним из ссорящихся был Юстас Белтейн. А столовый нож мог быть взят со стола во время ссоры.

— А что говорит об этом сам Белтейн?

— Он говорит, что один из официантов сильно напился, и он его отчитывал. И что это было скорее в час ночи, а не в половине второго. Понимаете, показания капитана Дигби довольно точно устанавливают время убийства. Прошло всего десять минут с момента его разговора с Кроншау — до обнаружения трупа.

— И к тому же г-н Белтейн, будучи Пунчинелло, должен был быть с горбом и в жабо.

— Я не могу вам точно описать детали его костюма, — сказал Джепп, смотря на Пуаро с любопытством. — Да я и не понимаю, зачем вам все это нужно.

— Не понимаете? — спросил Пуаро, насмешливо улыбаясь. И спокойно, хотя его глаза блестели уже знакомым мне зеленым светом, добавил:

— Ведь этот отдельный кабинет был отделен от залы занавеской, не так ли?

— Да, но…

— За которой было достаточно места, чтобы спрятаться человеку?

— Это действительно так. Но как вы узнали об этом? Вас же там не было.

— Не было. Но я вообразил себе эту занавеску. Без нее нельзя разумно объяснить случившееся. А разумным нужно быть всегда. Но скажите, посылали ли за доктором?

— Конечно, тотчас же. Но сделать уже было ничего нельзя. Смерть наступила мгновенно.

Пуаро нетерпеливо покачал головой.

— Да, я понимаю. Доктор давал свои показания при разборе дела?

— Конечно.

— Он говорил что либо о необычных симптомах? Что-либо его поразило?

Джепп вытаращил на Пуаро глаза.

— Да, месье Пуаро. Не знаю, как это вам стало известно, но доктор сказал, что окоченение тела произошло необычайно быстро, чего он никак не мог объяснить.

— Ага! — воскликнул Пуаро. — Не правда ли есть о чем подумать, мой дорогой Джепп.

Но я понял, что Джеппу это ни о чем не говорило.

— Если вы думаете об отравлении, то кто будет сначала травить человека, а затем вонзать в него нож?

— Говоря по правде, это было бы смешно, — спокойно согласился Пуаро.

— Не хотели бы вы, месье, посмотреть комнату, где было найдено тело?

Пуаро замахал руками.

— Ни в коем случае. Вы сообщили мне только одну интересную вещь отношение лорда Кроншау к наркотикам.

— Значит, вы ничего не хотите увидеть?

— Только одно — фарфоровые статуэтки, с которых были скопированы карнавальные костюмы. Вы сможете это устроить?

— Если хотите, мы можем прямо сейчас поехать к мистеру Белтейну, то есть теперь уже лорду Белтейну. Думаю, он не будет возражать.

Мы взяли такси. Нового лорда не было дома. По просьбе Джеппа нас провели в «китайскую комнату», где хранилась его коллекция редкостей.

— Не знаю, — беспомощно сказал Джепп, — как вы сможете здесь найти то, что вам нужно.

Но Пуаро уже придвинул стул к камину и шустро, как воробей, вспрыгнул на него. Над зеркалом на маленькой полочке стояли шесть фигурок. Пуаро внимательно их осмотрел, сделав ряд замечаний.

— Вот они. Итальянская комедия масок. Три пары: Арлекин и Коломбина: Пьеро и Пьеретта — изящные фигурки в белом с зеленым. Пунчинелло и Пульчинелла — в светло-сиреневом и желтом. Очень сложный костюм у Пунчинелло — оборочки, рюшечки, горб, высокая шляпа. Я так и думал, очень сложный костюм.

Он осторожно поставил фигурки на полку и спрыгнул со стула.

Джепп был неудовлетворен. Но так как Пуаро и не собирался ничего объяснять, он сделал вид, что все понимает. Мы уже собирались уходить, когда вернулся хозяин. Джепп нас представил друг другу. Мистер Белтейн был человеком лет пятидесяти, с приятными манерами и красивым лицом стареющего фата. Совершенно очевидно — прожигатель жизни и позер. Мне он сразу не понравился. Он любезно нас приветствовал, сказав, что наслышан о достоинствах Пуаро и готов нам во всем помогать.

— Я знаю, что полиция делает все от нее зависящее, — сказал он, — но боюсь, что тайна убийства моего племянника никогда не будет раскрыта. Все настолько сложно.

Пуаро все это время внимательно наблюдал за ним.

— Вы не знаете, были ли у вашего племянника враги? — спросил он.

— Не было, я в этом уверен. — Белтейн помолчал, а затем добавил:

— Если у вас есть какие-нибудь вопросы.

— Только один, — сказал Пуаро серьезно. — Ваши костюмы были точно скопированы с этих статуэток?

— До малейших деталей.

— Спасибо, милорд. Это все, что я хотел узнать. Всего хорошего.

— Ну и что теперь? — спросил Джепп, когда мы вышли на улицу.

— Я должен отчитаться в Скотланд-Ярде о результатах расследования.

— Хорошо. Не буду вас задерживать. Мне нужно еще выяснить одну деталь, и тогда…

— Что тогда!?

— Тогда дело будет раскрыто.

— Что? Не может быть! Вы знаете, кто убил лорда Кроншау?

— Совершенно верно, знаю.

— Кто же? Юстас Белтейн?

— А, мой друг! Вам же известна моя маленькая слабость. Я люблю держать все нити расследования в своих руках до самого конца. Но не беспокойтесь. Придет время, и я обо всем вам расскажу. Мне не нужны никакие лавры. Это дело будет вашим. Но при одном условии. Вы должны мне позволить раскрыть это преступление, используя свой метод.

— Ну что же, это вполне справедливо. Если, конечно, дело будет раскрыто. Но вы самая настоящая устрица, Пуаро. Из вас ничего не вытянешь.

Пуаро улыбнулся.

— Ну пока, я спешу в Ярд.

Пуаро подозвал такси.

— Куда мы едем? — спросил я, снедаемый любопытством.

— В Челси, встречаться с Дэвидсонами.

Он дал адрес шоферу.

— Что вы думаете о новом лорде Кроншау? — спросил я.

— А что думаете вы, мой добрый друг Гастингс?

— Я ему не верю.

— Вы считаете, что он злодей, о каких пишут в книгах?

— А вы так не считаете.

— Я полагаю, он был очень любезен по орошению к нам, — ответил мне Пуаро с непроницаемым лицом.

— Потому что у него есть на это свои причины.

Пуаро с грустью посмотрел на меня, покачал головой и пробормотал что-то вроде «полнейшее отсутствие метода».

Дэвидсоны жили на третьем этаже особняка. Самого мистера Дэвидсона дома не было, но его супруга была дома. Мы вошли в длинную с низким потолком комнату, увешанную восточными украшениями. Воздух в комнате был спертый, чувствовался сильный запах пахучих китайских палочек Миссис Дэвидсон тотчас же вышла к нам. Это была маленькая блондинка, настолько хрупкая и изящная, что могла бы вызывать жалость и симпатию, если бы не холодный расчетливый блеск ее бледно голубых глаз.

Пуаро объяснил причину нашего прихода, и она грустно покачала головой.

— Бедный Кронш, бедная Коко! Мы оба так ее любили. Ее смерть была для нас ударом. О чем вы хотите меня спросить? Неужели я снова должна пересказывать все, что произошло в тот ужасный вечер?

— Поверьте, мадам, я не стал бы беспокоить вас зря. Инспектор Джепп все мне рассказал. Я только хотел бы посмотреть на костюм, в котором вы были на балу в тот вечер.

Женщина выразила некоторое удивление, и Пуаро разъяснил свою просьбу. Вы понимаете мадам, я работаю по методу своей страны. Мы всегда восстанавливаем сцену преступления. Возможно, мне понадобится, чтобы вы все повторили то, что делали в тот злополучный вечер. И в этом случае нужно, чтобы вы были в тех же костюмах.

Миссис Дэвидсон продолжала недоумевать.

— Я, конечно, слышала о воссоздании картины преступления, — сказала она. — Но я не думала, что при этом так важны все подробности и детали. Я сейчас найду свой костюм.

Она вышла из комнаты и почти тотчас же вернулась с костюмом из белого атласа с зелеными помпонами. Пуаро взял его у нее из рук, внимательно осмотрел и с поклоном вернул обратно.

— Спасибо, мадам. Я вижу, вы потеряли зеленый помпончик, который должен был быть у вас на плече.

— Да, он оторвался на балу. Я подняла его и отдала подержать бедному Кроншау.

— Это было после ужина?

— Да, после.

— Может быть, незадолго до трагедии.

Бледно голубые глаза Дэвидсон выразили некоторое беспокойство, и она быстро ответила.

— Нет, задолго до этого. Сразу же после ужина.

— Понимаю. Это все. Не буду больше вас задерживать, мадам. Всего наилучшего.

— Да, — сказал я, когда мы вышли из дома, — вот и объяснение тайны зеленого помпона.

— Не знаю.

— Что вы имеете в виду?

— Вы видели, как внимательно я рассматривал костюм, Гастингс?

— Конечно.

— Помпон, которого не хватало, не был оторван. Он был аккуратно отрезан ножницами. Все нитки были одной длины.

— Боже мой! — вскричал я. — Все становится запутаннее и запутаннее!

— Напротив, — спокойно ответил Пуаро, — все становится проще и проще.

— Пуаро, когда-нибудь я вас просто убью! Ваша привычка считать, что все очень просто, может вывести человека из себя.

— Но когда я в конце концов все разъясню, все становится достаточно просто, не так ли?

— Да, и это больше всего выводит из себя, так как чувствуешь, что сам мог бы догадаться, в чем дело.

— И вы могли бы, Гастингс, если бы удосужились привести в порядок свои мысли. Без определенного метода.

— Да, да, — поспешно согласился я, так как знал, что если Пуаро касался своей любимой темы, его красноречию не было конца.

— Скажите, что мы будем делать дальше. Вы действительно хотите восстановить сцену убийства?

— Да нет. Спектакль закончился. Я только хочу добавить к нему еще одну сцену. Сцену Арлекина.

Это таинственное представление было назначено Пуаро на следующий вторник. Меня заинтересовала подготовка к нему. В углу комнаты был поставлен белый экран, по обе стороны которого висели тяжелые занавески. Прибыл осветитель с прожектором, а за ним группа актеров, которые удалились в спальню Пуаро, временно служившую театральной уборной.

Незадолго до восьми часов явился Джепп в очень веселом настроении. Я понял, что детектив не одобряет плана Пуаро.

— Мелодраматично, как и все его идеи. Но вреда от этого не будет, а польза может быть. Он хорошо разобрался в этом деле. Я тоже шел по тому же следу. — Здесь я почувствовал, что Джепп несколько отходит от правды. — Но я обещал ему дать возможность раскрыть это дело самому. А вот и все остальные.

Первым вошел новый лорд Кроншау вместе с миссис Мэллаби, которую я еще не видел. Это была хорошенькая темноволосая женщина. Видно было, что она очень волнуется. Затем пришли Дэвидсоны. Криса Дэвидсона я тоже видел впервые. Это был довольно красивый броский мужчина, высокий, темноволосый, с приятными манерами актера.

Пуаро расставил стулья так, чтобы гости сидели лицом к экрану, который был ярко освещен. Весь остальной свет был погашен, так что все было погружено в темноту, из которой неожиданно раздался голос Пуаро.

— Месье, мадам, небольшое разъяснение. Сейчас перед экраном пройдут шесть фигур. Все они вам знакомы. Это Пьеро и Пьеретта, Пунчинелдо-клоун и элегантная Пульчинелла, красавица Коломбина с танцующей походкой и Арлекин-призрак, невидимый глазу.

После этого началось представление. Следуя друг за другом, фигуры проходили перед экраном, останавливались на минуту и затем исчезали. Зажегся свет, и все вздохнули с облегчением. Все нервничали и боялись сами не зная чего. Мне показалось, что весь этот спектакль ничего не дал. Если среди нас находился преступник и Пуаро рассчитывал, что он не выдержит и сознается при виде знакомой ему фигуры, то этого не произошло и не могло произойти. Пуаро, однако, ничуть не расстроился. Он вышел вперед, лицо его сияло.

— А теперь, месье и мадам, будьте любезны, по очереди опишите, что вы сейчас видели. Начните вы, милорд.

— Извините, — сказал лорд Кроншау, — но я вас не совсем понял.

— Просто скажите, что вы сейчас видели.

— Я… Я видел фигуры, которые прошли перед экраном, одетые в костюмы персонажей итальянской комедии масок, так же как были одеты мы в тот вечер.

— Забудьте о том вечере. Первая часть заявления меня вполне удовлетворила. Мадам, вы согласны с лордом Кроншау? — обратился Пуаро к миссис Мэддаби.

— Я? Да, конечно.

— Вы видели шесть фигур из итальянской комедии масок, не так ли?

— Конечно.

— Месье Дэвидсон, а вы?

— Да.

— Мадам?

— Да.

— Гастингс? Джепп? Да? Вы все согласны?

Он обвел нас всех внимательным взглядом. Его лицо побледнело, а глаза засветились зеленым светом, ну прямо как у кота.

— Должен вам сказать, что вы все ошибаетесь. Ваши глаза обманули вас, как, впрочем, в ту ночь на балу Победы. Видеть своими глазами — это не значит видеть то, что происходит на самом деле. Люди должны думать, шевелить мозгами, серым веществом! Знайте же, что сегодня, как и на вечере в ту ночь, вы видели пять человек, а не шесть! Теперь вы понимаете, что я хочу сказать.

Свет погас. Перед экраном появилась фигура Пьеро.

— Кто это? — спросил Пуаро. — Это Пьеро?

— Да, — закричали мы все.

— Посмотрите повнимательнее!

Быстрым движением актер сбросил с себя просторное одеяние Пьеро. И при ярком свете все увидели красивую фигуру Арлекина! Кто-то вскрикнул и опрокинул стул.

— Будьте вы прокляты! — раздался голос Дэвидсона. — Будьте прокляты! Как вы догадались?

Зазвенели наручники и Джепп сказал спокойным голосом:

— Кристофер Дэвидсон, вы арестованы по обвинению в убийстве виконта Кроншау. Все, что вы сейчас скажете, может быть использовано против вас на суде.

Через пятнадцать минут после случившегося Пуаро пригласил нас всех на маленький, но изысканный ужин. Лицо его светилось, он проявлял чудеса гостеприимства и отвечал на все наши вопросы.

— Все было чрезвычайно просто. Зеленый помпон, найденный у убитого, был явно оторван от костюма убийцы. Однако Пьеретта не могла убить виконта, у нее не хватило бы сил, чтобы вонзить столовый нож в грудь Кроншау. Поэтому я сосредоточил свое внимание на Пьеро. Но Пьеро покинул зал за два часа до убийства. Значит, он должен был либо вернуться позже, либо убить Кроншау до того, как он покинул бал! Возможно ли это? Кто видел Кроншау после ужина?

Только миссис Дэвидсон, которая солгала, чтобы объяснить отсутствие помпона, который она срезала со своего костюма, чтобы пришить вместо оторванного помпона к костюму ее мужа. Значит, Арлекин, которого видели в ложе в половине второго ночи, не был настоящим Арлекином. Некоторое время я полагал, что убийца — это мистер Белтейн. Но костюм Пунчинелло слишком сложен, чтобы можно было одновременно сыграть роль Пунчинелло и роль Арлекина. Напротив, Дэвидсон — молодой человек примерно такого же телосложения, как и лорд Кроншау, и к тому же актер по профессии — мог очень легко это сделать.

Но меня беспокоила одна вещь. Конечно, доктор не мог не заметить разницу между трупом, убитым два часа назад, и только что убитым телом.

Доктор заметил это! Но его не спросили, когда был убит этот человек. Ему сказали, что видели его живым всего десять минут назад. Поэтому, констатируя смерть, он отметил, что тело было уже застывшим, чего он никак не может объяснить.

Итак, все доказывало правильность моей теории. Дэвидсон убил лорда Кроншау сразу же после ужина, когда, как вы помните, его видели, как он увлекал его в отдельный кабинет. Затем он поехал провожать мисс Кортней, оставил ее у дверей квартиры, а не вошел с ней, чтобы успокоить, как он это утверждал, и вернулся на бал, но теперь уже в костюме Арлекина, а не Пьеро.

Он просто снял костюм Пьеро, который был надет поверх костюма Арлекина.

Дядя убитого наклонился вперед. Глаза его выражали замешательство.

— Значит, он пришел на бал, заранее подготовившись к убийству? Зачем ему нужно было убивать Кроншау, вот чего я не могу понять!

— А! Здесь вступает в действие другая трагедия — трагедия мисс Кортней. Вы все забыли одну простую вещь. Мисс Кортней умерла, потому что приняла слишком большую дозу кокаина. Но ее кокаин был в маленькой эмалевой коробочке, которую нашли на теле убитого. Где же она достала кокаин, который ее убил? Только один человек мог снабдить ее наркотиком — Дэвидсон. И это объясняет все. Это объясняет ее дружбу с Дэвидсонами, ее просьбу к Дэвидсону проводить ее домой. Лорд Кроншау, решительный противник наркомании, узнал, что она наркоманка, и у него возникло подозрение, что кокаин достает ей Дэвидсон. Дэвидсон, конечно, все отрицал. Но Кроншау решил доискаться до правды. Он мог простить несчастную девушку, но не пощадил бы человека, который живет на средства от торговли наркотиками. Итак, Дэвидсона ожидало разоблачение и, возможно, тюрьма. Он направился на бал с тем, чтобы заставить Кроншау замолчать любой ценой.

— Значит, смерть Коко была несчастным случаем?

— Думаю, что это был несчастный случай, ловко подстроенный Дэвидсоном.

Она была очень зла на Кроншау за его упреки и за то, что он отнял у нее кокаин. Дэвидсон снабдил ее кокаином и, возможно, предложил увеличить дозу.

— И еще одно, — сказал я. — Альков и занавески. Как вы об этом узнали?

— Друг мой! Ну уж это проще простого! В кабинете сновали туда сюда официанты. И если бы тело лежало на полу, его бы сразу заметили. Его нужно было куда-то спрятать. Поэтому я решил, что там был альков, скрытый за занавесками. Дэвидсон спрятал там тело, а позже, обратив на себя внимание в ложе, вынул его оттуда, прежде чем окончательно покинуть бал. Он умный парень!

Но по блеску зеленых глаз Пуаро я понял, что он хотел сказать — умный, но не умнее самого Эркюля Пуаро!

## Случай в Маркет-Бейсинге

— Нет, все-таки нет ничего приятнее нашей английской провинции… — заметил инспектор Джепп, глубоко вдыхая воздух через нос и выдыхая через рот — наиболее правильным, по его мнению, образом.

Пуаро и я дружно ему поддакнули. Это была идея инспектора — поехать на выходные в небольшой городок Маркет-Бейсинг. За порогом офиса в Скотленд-Ярде Джепп был рьяным любителем природы и мог сколько угодно рассуждать о крошечных растениях с невероятно длинными латинскими названиями (правда, он как-то странно произносил эти названия) с гораздо большим пылом, чем обстоятельство какого-либо очередного преступления.

— Нас там никто не знает, и мы никого не знаем, — пояснял он. — И в этом вся прелесть.

Все его расчеты, однако, не оправдались: отравление мышьяком в деревушке, расположенной в пятнадцати милях от Маркет-Бейсинга, заставило местного констебля искать встречи с сотрудником Скотленд-Ярда. Такое почтение к его персоне еще больше усилило благодушное настроение Джеппа. В воскресенье мы завтракали в деревенской гостинице; светило солнце, ветки жимолости пробивались в окно, и мы были в наилучшем расположении духа. Яичница с беконом была восхитительна, кофе — не так хорош, но достаточно горяч и вполне пригоден к употреблению.

— Вот это жизнь! — сказал Джепп. — Когда уйду на пенсию, куплю себе домик в деревне, подальше от всех этих преступлений.

— Le crime, il est partout[87], — заметил Пуаро, беря еще кусочек хлеба и поражаясь дерзости усевшегося на подоконник воробья.

Я процитировал:

Морды кроличьи приятны,
Жизнь их личная — позор!
Что творят! Невероятно!
Намекну — потупишь взор.

— Боже мой, — признался, потягиваясь, Джепп, — кажется, я смог бы съесть еще одно яйцо и пару ломтиков ветчины. Что скажете, капитан?

— Присоединяюсь, — добродушно ответил я.

— А вы, Пуаро?

Пуаро покачал головой.

— Не следует чересчур перегружать желудок — тогда мозг отказывается работать, — назидательно заметил он.

— А я рискну еще немного добавить, — засмеялся Джепп. — А вам действительно лучше не надо, что-то за последнее время вы здорово располнели, Пуаро. Еще две порции яичницы с беконом, мисс!

В этот момент внушительная фигура заполнила собой весь дверной проем. Это был констебль Поллард.

— Прошу прощения за беспокойство, джентльмены, но мне необходим совет инспектора.

— У меня выходной, — торопливо произнес Джепп. — Никакой работы! А, собственно, в чем дело?

— В Лей-хаусе застрелился один джентльмен.

— Да, чего только не случается, — безучастно произнес Джепп. — Наверное, долг или женщина. Сожалею, но ничем не могу помочь, Поллард.

— Дело в том, — продолжал констебль, — что он не мог застрелиться. По крайней мере, так считает доктор Гайлз.

Джепп отставил чашку.

— Не мог застрелиться? Что вы имеете в виду?

— Так говорит доктор Гайлз, — повторил Поллард. — Он очень озабочен случившимся и утверждает, что это совершенно невозможно. И хотя дверь и окно были заперты изнутри, он все равно настаивает, что это не самоубийство.

Последние слова послужили толчком. Очередная порция яичницы с беконом была отменена, и спустя несколько минут мы уже спешили по направлению к Лей-хаусу. По дороге Джепп нетерпеливо расспрашивал констебля.

Погибшего звали Уолтер Протеро. Это был человек средних лет и в некотором роде отшельник. Он появился в Маркет-Бейсинге восемь лет назад, сняв в аренду Лей-хаус — заброшенный, быстро приходивший в негодность дом. Занимал он всего одну комнату, за домом же присматривала экономка, которую он привез с собой. Звали ее мисс Клег. Это была весьма достойная женщина, о которой в деревне говорили только самое хорошее. В последнее время у господина Протеро гостили мистер и миссис Паркер из Лондона. Сегодня утром мисс Клег обнаружила дверь запертой. Не дождавшись ответа хозяина, она встревожилась и позвонила в полицию и доктору. Констебль Поллард и доктор Гайлз прибыли почти одновременно.

Общими усилиями им удалось выломать дубовую дверь спальни.

Протеро лежал на полу с простреленной головой и пистолетом в правой руке. На первый взгляд не было никаких сомнений в том, что это самоубийство.

Однако, осмотрев тело, доктор Гайлз пришел в замешательство. Он отвел констебля в сторону и рассказал ему о своих подозрениях. Тут-то Поллард и подумал о Джеппе. И, попросив доктора остаться рядом с телом, сам поспешил в гостиницу.

К тому времени как констебль завершил свой рассказ, мы подошли к Лей-хаусу, большому заброшенному дому, окруженному садом, заросшим сорняками. Парадная дверь была открыта, и мы сразу же прошли в холл, а оттуда — к маленькой комнате, откуда доносились голоса. В комнате было четыре человека: несколько безвкусно одетый господин с хитрым, неприятным лицом, который мне сразу не понравился; женщина, довольно привлекательная, но с несколько грубоватыми чертами лица и тоже, видно, себе на уме; поодаль стояла еще одна женщина в опрятном черном платье, как я понял, экономка, и высокий мужчина в твидовом спортивном костюме, с умным и властным лицом. Видно было, что он тут главным распорядителем.

— Доктор Гайлз, — сказал констебль. — Инспектор Джепп из Скотленд-Ярда, его друзья.

Доктор приветствовал нас и представил мистеру и миссис Паркер. Затем мы последовали за ним наверх. Поллард, повинуясь жесту Джеппа, остался внизу, как бы присматривать за домочадцами. Доктор провел нас наверх и вдоль по коридору к спальне. Дверь спальни была выломана и лежала теперь на полу комнаты.

Мы вошли. Тело еще не убрали. Протеро был уже немолодым человеком, с бородой, на висках — седина. Джепп склонился над телом.

— Почему вы не оставили его в том же положении, в каком обнаружили? — проворчал он. Доктор пожал плечами:

— Мы решили, что это явный случай самоубийства.

— Гм! — откликнулся Джепп. — Пуля вошла в голову за левым ухом.

— Совершенно верно, — ответил доктор. — Очевидно, что он не мог этого сделать сам. Ему бы пришлось завести правую руку за левое ухо. А это невозможно.

— И все же, когда вы его нашли, пистолет был у него в руке? Кстати, где он?

Доктор кивнул на стол.

— Он не сжимал пистолет в руке, — сказал он. — Нет, он был у него в руке, но пальцы не были сжаты.

— Вложен потом, — заметил Джепп. — Ясно. — Он осмотрел оружие. — Нет одного патрона. Проверим, нет ли отпечатков пальцев, хотя я сомневаюсь, что мы найдем чьи-либо, кроме ваших, доктор Гайлз. Как давно он уже мертв?

— С прошлой ночи. Я не могу указать точное время, как это умеют делать замечательные доктора в детективах. Но, видимо, он мертв уже около двенадцати часов.

Пуаро молча стоял рядом со мной, наблюдая за Джеппом и слушая задаваемые им вопросы. Он только время от времени втягивал носом воздух — будто к чему-то принюхивался. Я проделал то же, но не уловил ничего примечательного. Воздух казался мне абсолютно свежим, без примесей каких бы то ни было запахов. Но Пуаро все продолжал принюхиваться, как будто его обоняние улавливало что-то такое, чего не могли уловить другие.

Когда Джепп отошел немного в сторону, Пуаро склонился над телом. На рану он даже не взглянул. Поначалу я решил, что он осматривает руку, державшую пистолет, но вскоре понял, что его внимание привлек платок в рукаве темно-серого пиджака, который был на Протеро. Затем он выпрямился, но глаза его по-прежнему были устремлены на платок.

Джепп попросил Пуаро помочь поднять дверь. Пользуясь моментом, я тоже склонился над телом, вытащил платок из рукава и тщательно осмотрел его. Это был самый обыкновенный платок из белого батиста: на нем не было никаких пометок или пятен. Запихнув его на место, я почувствовал, что окончательно сбит с толку.

Джепп и Пуаро, подняв дверь, стали искать ключ. Но поиски были напрасными.

— Это решает дело, — произнес Джепп. — Окно заперто изнутри, значит, убийца вышел через дверь, закрыл ее и унес с собой ключ. Он рассчитывал на то, что на отсутствие ключа никто не обратит внимания и ни у кого не возникнет сомнений, что Протеро застрелился. Вы согласны, мосье Пуаро?

— В общем, конечно, согласен. Хотя было бы куда логичнее подсунуть ключ под дверь. Тогда бы все решили, что при взломе двери он просто выпал из замка.

— Было бы наивным полагать, что все так же рассудительны, как вы. Представляю, что было бы, встань вы на преступную стезю. Вы просто новодили бы вселенский ужас. У вас есть что сказать, Пуаро?

Мне показалось, что Пуаро пребывает в некоторой растерянности. Он еще раз оглядел комнату и мягко, почти извиняясь, заметил:

— Он много курил, этот джентльмен. И действительно, камин, равно как и пепельница, стоявшая на маленьком столике, были полны окурков.

— Прошлым вечером он, должно быть, выкурил сигарет двадцать, — отметил Джепп, внимательно осмотрев содержимое камина, а потом и пепельницы. — Все сигареты одной марки, и, скорее всего, их курил один человек, — объявил он. — Так что здесь ничего интересного, мосье Пуаро.

— А я и не высказывал никаких предположений, — пробормотал мой друг.

— Э! — воскликнул Джепп. — А это что такое? — Он подобрал что-то лежавшее на полу возле тела. — Сломанная запонка. Интересно, кому она принадлежит? Доктор Гайлз, я был бы вам очень признателен, если бы вы спустились вниз и позвали экономку.

— А как быть с Паркерами? Он очень торопится уехать, говорит о срочных делах в Лондоне.

— Думаю, что этим делам придется пока обойтись без мистера Паркера. А если ничего не изменится, похоже, что срочное дело для него найдется и здесь. Позовите, пожалуйста, экономку и присмотрите за Паркером и его благоверной. Кто-нибудь из домочадцев заходил сюда сегодня утром?

Доктор задумался.

— Нет, пока Поллард и я находились здесь, они ждали в коридоре.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно уверен.

Доктор отправился выполнять поручение.

— Хороший человек, — одобрительно произнес Джепп. — Среди докторов иногда встречаются отличные парни. Интересно, кто же все-таки убил беднягу? Не иначе, как кто-то из тех троих. Однако вряд ли стоит подозревать мисс Клег. Для того чтобы это сделать, в ее распоряжении было целых восемь лет. А вот что касается Паркеров… Интересно, кто они такие, эти Паркеры? Не очень-то симпатичная парочка.

В этот момент появилась мисс Клег. Это была сухощавая женщина с аккуратным пробором в седых волосах, уравновешенная и спокойная. В ней угадывались располагавшие к себе деловитость и расторопность. В ответ на вопросы Джеппа она объяснила, что служила у хозяина около четырнадцати лет. Это был благородный и внимательный человек. С мистером и миссис Паркер она познакомилась всего три дня назад, когда они неожиданно приехали погостить. На ее взгляд, они напросились сами — хозяин не был рад их приезду. Запонка, которую показал ей Джепп, не принадлежала мистеру Протеро, в этом она уверена. Когда ей был задан вопрос о пистолете, она ответила, что да, у ее хозяина было оружие, но хранилось оно у него под замком, и она не смогла бы сказать, тот ли это пистолет, который она видела несколько лет тому назад. Выстрела прошлой ночью она не слышала, но это и не удивительно, ведь ее комната, как, впрочем, и комнаты, отведенные Паркерам, были расположены в другом конце дома. В какое время мистер Протеро пошел спать, она не знает, когда она ушла в половине десятого к себе, он все еще бодрствовал. Придя к себе в комнату, он не сразу ложился, а обычно полночи просиживал с сигаретой за чтением. Он был заядлым курильщиком.

Тут Пуаро задал свой вопрос:

— Ваш хозяин, как правило, спал с открытым или закрытым окном?

Мисс Клег задумалась.

— Обычно окно было открыто, по крайней мере — форточка.

— Но сегодня оно оказалось закрытым. Можете ли вы как-то это объяснить?

— Нет. Возможно, был сквозняк, потому и закрыл. Джепп задал ей еще несколько вопросов, а затем отпустил. Потом он по отдельности допросил обоих Паркеров. Миссис Паркер была на грани истерики, глаза ее были полны слез; мистер Паркер извергал проклятья и угрозы. Он отрицал, что запонка принадлежит ему, но его жена ее признала и это ставит его в щекотливое положение. А так как он клялся и божился, что вообще не заходил в комнату Протеро, Джепп счел все это достаточным, чтобы запросить ордер на его арест.

Оставив Полларда в доме, Джепп поспешил в деревню, чтобы связаться по телефону с полицейским управлением. Мы же с Пуаро отправились к своей гостинице.

— Вы необыкновенно спокойны, — заметил я. — Вас не заинтересовал этот случай?

— Au contraire[88], он очень меня заинтересовал. Но в то же время и озадачил.

— Не совсем понятен мотив, но я убежден в виновности Паркера, — рассуждал я вслух. — Ну, а мотив может проясниться позже.

— А вы не подметили ничего существенного, на что не обратил внимания Джепп?

Я с любопытством посмотрел на него.

— Что у вас на уме, Пуаро?

— Что у умершего было в рукаве?

— А-а, этот платок!

— Совершенно верно, платок.

— Моряки носят платок в рукаве, — произнес я, подумав.

— Замечательно подмечено, Гастингс, хотя я имел в виду не это.

— Что-нибудь еще?

— Да, я снова и снова возвращаюсь к мысли о сигаретном дыме.

— Я ничего не почувствовал, — признался я.

— Я тоже, cher ami[89].

Я пытливо посмотрел на него. Обычно трудно понять, шутит Пуаро или нет, но сейчас он был совершенно серьезен и о чем-то сосредоточенно размышлял.

Расследование было закончено два дня спустя. Пока же выяснились дополнительные обстоятельства. Некий бродяга рассказал, что перелез через забор в сад Лей-хауса, где он часто ночевал в незапиравшемся сарае. Он заявил, что в двенадцать часов ночи слышал, как двое мужчин громко ссорились на первом этаже дома. Один требовал денег, другой отказывал ему в этом. Спрятавшись за кустом, бродяга видел, как оба они ходили взад и вперед за освещенным окном. Одного из них, хозяина дома, он хорошо знал. Во втором опознал мистера Паркера.

Напрашивался вывод, что Паркеры приехали в Лей-хаус шантажировать Протеро. Дело быстро прояснилось, когда стало известно настоящее имя потерпевшего — Вендовер, в прошлом лейтенант флота, замешанный в истории со взрывом крейсера «Мэризот» в 1910 году. Следствие считало, что Паркер, осведомленный о причастности Вендовера к этой истории, выследил его и требовал платы за молчание, а Вендовер платить отказывался. Во время ссоры Вендовер выхватил пистолет, но Паркеру удалось его обезоружить и самому застрелить Вендовера, потом же он постарался выдать случившееся за самоубийство.

Паркер был предан суду, но по ходатайству защиты разбирательство было отложено. Мы присутствовали на заседании суда. Уже уходя, Пуаро покачал головой.

— Должно быть, так, — пробормотал он вполголоса. — Да-да, все правильно, пора действовать.

Он отправился на почту и специальным курьером отправил написанную тут же записку. Я не видел, кому она была адресована. Потом мы отправились в гостиницу.

Пуаро беспокойно ходил взад и вперед возле окна нашего номера.

— Я жду посетителя, — объяснил он. — Нет, не может быть… Я не могу ошибаться. А вот и она!

К моему удивлению, в следующий момент в комнату вплыла мисс Клег. Она заметно нервничала и тяжело дышала, как будто после бега. В ее взгляде, брошенном на Пуаро, я заметил испуг.

— Садитесь, мадемуазель, — приветливо обратился он. — Я оказался прав, не так ли?

Вместо ответа она разразилась слезами.

— Зачем вы это сделали? — мягко спросил Пуаро. — Зачем?

— Я так его любила, — ответила она. — Я с ним с самого детства, когда он был еще совсем маленьким. О, будьте милосердны ко мне!

— Я сделаю все, что смогу. Но вы должны понять, что нельзя допускать казни невиновного, даже если он отъявленный негодяй.

Она выпрямилась и тихо сказала:

— Наверное, вы правы. Делайте то, что считаете необходимым.

Поднявшись, она поспешно вышла.

— Она застрелила его? — спросил я в крайнем смятении.

Пуаро улыбнулся и покачал головой.

— Он сам застрелился. Помните, платок находился у него в правом рукаве? Это подсказало мне, что он был левша. После бурной сцены с мистером Паркером, испугавшись разоблачения, он застрелился. Утром мисс Клег, как обычно, вошла к нему и.., увидела, что он мертв. А ведь она можно сказать, вырастила его и очень любила. И тут ее охватила ненависть.., ненависть к Паркерам, послужившим причиной его гибели. Они были для нее самыми обычными убийцами, и она решила наказать их. И в голове ее созрел определенный план. Только она знала, что Вендовер был левшой. Переложив пистолет в его правую руку, она закрыла окно, положила рядом сломанную запонку, которую нашла в одной из комнат первого этажа, заперла дверь и спрятала ключ.

— Пуаро, — сказал я в порыве восхищения, — вы великолепны. Вся ваша версия построена на одной маленькой улике — носовом платке!

— …и на сигаретном дыме. Если окно было заперто и при этом выкурено такое количество сигарет, в комнате должен был сохраниться запах табачного дыма. Воздух же, напротив, был абсолютно свежим. Из этого я сделал вывод, что окно закрыли только утром. Вот такой неожиданный поворот. Я долго ломал голову над тем, зачем убийце понадобилось закрывать окно. Ведь ему лучше было бы оставить его открытым, чтобы в случае, если версию о самоубийстве отклонят, все подумали, что он скрылся через окно. Показания бродяги только подтвердили мои предположения. Ведь он не смог бы подслушать тот разговор, не будь окно открытым.

— Просто замечательно! — с жаром сказал я. — А как насчет чаю?

— Вот слова истого англичанина, — вздохнув, сказал Пуаро. — Но едва ли я могу рассчитывать на то, что мне дадут здесь стаканчик смородинного сиропа.

## Наследство Лемесюрье

Много загадочных случаев расследовали мы вместе с Пуаро, но, кажется, ни один из них не может сравниться с той чередой необычных событий, которые долгие годы привлекали наше внимание и в конце концов были блестяще разгаданы моим другом. Начало этой истории восходит к одному из вечеров военного времени, когда наше внимание впервые было привлечено к семье Лемесюрье. Незадолго до этого мы с Пуаро возобновили прежнюю дружбу, завязавшуюся между нами еще в Бельгии. В это время он успешно завершал расследование какого-то дела по заказу военного министерства, и мы вместе с чиновником из этого министерства, который то и дело отпускал Пуаро комплименты, обедали в Чарлтоне. Вскоре чиновник ушел — у него было деловое свидание, — а мы остались не спеша допивать свой кофе.

Когда мы уже выходили из зала, меня окликнул чей-то знакомый голос. Обернувшись, я узнал капитана Винсента Лемесюрье, с которым когда-то познакомился во Франции. Рядом с ним был некий господин, сходство которого с капитаном свидетельствовало об их близком родстве. Это подтвердилось, когда он был представлен нам как Хуго Лемесюрье, дядя моего молодого друга.

Не скажу, что я очень хорошо знал капитана, но впечатление он производил человека приятного и весьма романтичного. Ходили слухи, что он принадлежит к древнему аристократическому роду, владевшему поместьем в Нортумберленде[90] еще со времен, предшествовавших Реформации[91]. Мы с Пуаро никуда не спешили. Поэтому, воспользовавшись приглашением молодого человека, уселись за столик и с удовольствием предались светской беседе. Старшему Лемесюрье было лет сорок; легкая сутулость выдавала в нем ученого. Выяснилось, что в настоящее время он по заказу правительства проводит какие-то химические исследования.

Разговор был прерван высоким молодым человеком, стремительно приблизившимся к нашему столику. Он явно был чем-то взволнован.

— Какое счастье, что я нашел вас! — воскликнул он.

— В чем дело, Роджер?

— Твой отец, Винсент… Неудачное падение… Молодой жеребец… — Дальше невозможно было ничего разобрать, так как они с Винсентом, разговаривая, все дальше удалялись от столика.

Через несколько минут наши собеседники в спешке покинули нас.

Несчастный случай произошел с отцом Винсента, когда он объезжал молодую лошадь. Положение его было настолько серьезным, что врачи сомневались, что он доживет до утра. Полученное известие Винсента ошеломило. Он был смертельно бледен, что несколько меня удивило, поскольку я знал, что он не слишком ладил с отцом.

— Довольно странный случай, — заметил присоединившийся к нам у выхода Роджер Лемесюрье, представленный нам как кузен Винсента. — Это, вероятно, заинтересует вас, мосье Пуаро. Я наслышан о вас от Хиггинсона. (Так звали знакомого, того чиновника из военного министерства.) Он утверждает, что вы большой знаток психологии.

— Да, я изучаю психологию, — сдержанно подтвердил мой друг.

— Вы обратили внимание на лицо моего кузена? Он был в полном замешательстве, не правда ли? И знаете почему? Все дело в старом семейном проклятии! Хотите послушать?

— Будет очень любезно с вашей стороны.

Роджер бросил взгляд на часы.

— Уже много времени. Вскоре мы снова встречаемся на Кинг-Кроссе. Так вот, мосье Пуаро, Лемесюрье — это очень древний род. Несколько столетий назад, еще в средневековье, один из Лемесюрье, застав жену в весьма двусмысленной ситуации, заподозрил ее в измене. Она клялась, что невиновна, но старый барон Хуго и слышать ничего не хотел. У них был сын, и барон, решив, что это не его ребенок, пригрозил, что лишит его права наследования. Я не помню точно, что произошло после этого, но что-то очень ужасное. Кажется, он замуровал их заживо в стену — жену и сына. Одним словом, убил обоих; она же, умирая, прокляла род Лемесюрье на веки вечные. Согласно преданию, проклятие предрекало, что ни один перворожденный сын в роду Лемесюрье впредь не вступит в наследство. А спустя какое-то время выяснилось, что леди действительно ни в чем не виновна. Кажется, раскаиваясь, Хуго провел остаток своих дней в монастырской келье, облачившись во власяницу, отмаливая свой грех. Но, как это ни странно, с тех пор ни один первенец в роду Лемесюрье не доживал до момента вступления в права наследования. Поместья переходили младшим братьям, племянникам, но никогда — старшему сыну. Отец Винсента был вторым из пяти сыновей, старший его брат умер еще в младенчестве. Во время войны погибли два младших брата Винсента, хотя он считал обреченным именно себя.

— Интересная история, — задумчиво произнес Пуаро. — Но сейчас отец при смерти, а он, по праву старшего сына, все-таки унаследует земли предков.

— Совершенно верно. Проклятие в условиях современной жизни не сработало.

Пуаро покачал головой, как будто осуждая шутливый тон собеседника. Роджер Лемесюрье снова посмотрел на часы, заявив, что должен покинуть нас.

Продолжение истории не преминуло последовать на следующий же день, когда мы узнали о трагической гибели капитана Винсента Лемесюрье. Ночью он ехал шотландским почтовым поездом и, открыв дверь купе[92], должно быть, выбросился на железнодорожное полотно. Полагали, что это произошло в результате помрачения рассудка, вызванного полученной на фронте контузией и известием о несчастье, приключившемся с его отцом. О старинном предании было еще раз упомянуто в связи с именем нового наследника, мосье Рональда Лемесюрье, который был дядей Винсента и единственный сын которого погиб при Сомме.

Я полагаю, что наша случайная встреча с молодым капитаном в последний вечер его жизни подстегнула наш интерес ко всему, что имело отношение к семье Лемесюрье. Два года спустя мы узнали о смерти Рональда Лемесюрье, который к моменту наследования фамильных поместий считался уже недееспособным. За ним последовал его брат Джон, крепкий еще человек, он умер после того, как его ужалила оса. Зловещий рок продолжал преследовать семейство Лемесюрье: сын Джона, учившийся в Итоне[93], при нелепом стечении обстоятельств застрелился во время очередных каникул. Теперь поместье переходило к младшему из пяти братьев — Хуго, с которым мы встретились в роковую ночь в Чарлтоне.

Мы, конечно, обсуждали время от времени небывалую череду невзгод, обрушившихся на род Лемесюрье, но скорее как сторонние наблюдатели, без какого-либо личного интереса к этим событиям. Вскоре же, однако, все переменилось.


Однажды утром слуга доложил о приходе мадам Лемесюрье. Это была высокая энергичная дама лет тридцати, судя по ее повадке, очень решительная и здравомыслящая. Говорила она с едва заметным американским акцентом.

— Мосье Пуаро? Рада познакомиться с вами. Мой муж, Хуго Лемесюрье, имел честь встречаться с вами несколько лет тому назад, но вы едва ли помните об этом.

— Я прекрасно помню это, мадам. Это было в Чарлтоне.

— Как замечательно, что вы не забыли! Я очень обеспокоена, мосье Пуаро.

— Чем же, мадам?

— Судьбой моего старшего сына. У меня двое сыновей: Рональду восемь лет, Джеральду — шесть…

— Продолжайте, мадам. Каковы же причины вашего беспокойства?

— Мосье Пуаро, в течение последних шести месяцев он трижды был на волосок от смерти. В первый раз он чуть не утонул, когда мы отдыхали летом в Корнуолле; во второй — выпал из окна детской комнаты, а в последний — чуть не отравился птомаином[94].

Вероятно, уловив на лице Пуаро скептическое выражение, мадам Лемесюрье после едва заметной паузы продолжила:

— Я понимаю, вы думаете, что я просто глупая женщина и делаю из мухи слона.

— Поверьте, мадам, я так не считаю. Для любой матери естественно огорчиться из-за таких событий, но я вряд ли смогу вам чем-либо помочь. Я ведь не Ie bon Dieu[95], и мне не дано распоряжаться чьими-то судьбами! Я посоветовал бы вам установить на окне детской комнаты решетку; а что касается еды, что может сравниться с материнской заботой?

— Но почему все это случается именно с Рональдом, а не с Джеральдом?

— Я думаю, виновник — случай, мадам!

— Вы так думаете?

— А что по этому поводу думаете вы, мадам? Вы и ваш супруг?

По лицу мадам Лемесюрье проскользнула тень.

— С Хуго бесполезно говорить об этом, он и слушать не будет. Как вы, вероятно, слышали, над нашей семьей тяготеет проклятье, из-за которого старший сын никогда не сможет стать наследником своего отца. Хуго верит в это. Он суеверный человек и слепо верит в рок, преследующий их род. Когда я делюсь с ним своими страхами, он твердит одно: это проклятие, и его невозможно избежать. Но я родом из Штатов, мосье Пуаро, а мы, американцы, не очень-то верим в проклятия. Нам нравится, когда подобные истории связаны с аристократическими семьями, это придает им очарование таинственности. Я была комедийной актрисой на вторых ролях, когда мы встретились с Хуго. Тогда мне казалось, что фамильное проклятие — это нечто занимательное, существующее только в старинных легендах. Такие истории приятно послушать зимним вечером у камина. Но когда речь идет о твоих собственных детях… Я обожаю своих детей, мосье Пуаро. Ради них я готова на все!

— Так вы не верите в фамильное проклятье, мадам?

— Но, мосье, может ли проклятье подрезать стебель плюща?

— Как вы сказали, мадам? — с удивлением воскликнул Пуаро.

— Я говорю, может ли фамильное проклятье или чье-то привидение, я имею в виду ту заживо замурованную женщину, подрезать стебель плюща? Что же касается случая в Корнуолле.., конечно, любой мальчик может заплыть слишком далеко — хотя Рональд умеет плавать с четырех лет — и потерять силы… Но история с плющом — это уже нечто другое. Мальчики часто так играли: взбирались и спускались по плющу, пока однажды — Джеральда не было в тот момент дома — плющ не выдержал и Рональд не упал. К счастью, все обошлось. Но я тут же осмотрела плющ: стебель его был глубоко надрезан, мосье Пуаро, надрезан, понимаете…

— То, что вы говорите, мадам, очень серьезно. Вы сказали, что младшего сына в тот момент не было дома?

— Да.

— А в случае с отравлением? Его тоже не было дома?

— Нет-нет, тогда они были вместе.

— Любопытно, — пробормотал Пуаро. — А теперь расскажите мне, мадам, обо всех обитателях вашего дома.

— Мисс Сондерс — гувернантка, Джон Гардинер — секретарь моего мужа… — Мадам Лемесюрье умолкла, как бы в замешательстве.

— И кто еще, мадам?

— Майор Роджер Лемесюрье, его вы тоже видели в тот печальный вечер. Он часто бывает у нас.

— Да-да, припоминаю. Кузен Роджер?

— Двоюродный кузен. Он не принадлежит к нашей фамильной ветви. Но сейчас, кажется, именно он является ближайшим родственником моего мужа. Очень приятный человек, мы все к нему привязаны, а мальчики так просто души в нем не чают.

— Не он ли научил их взбираться по плющу?

— Может быть. Он довольно часто участвует в их шалостях.

— Мадам, я приношу вам свои извинения за то, что поначалу не придал вашим страхам должного внимания.

Опасность вполне реальна, и мне кажется, я смогу вам помочь. Пригласите нас обоих к вам погостить. Ваш супруг не станет возражать?

— О нет. Но он считает, что все бесполезно. А меня приводит в бешенство, что он ничего не предпринимает и покорно ждет смерти нашего Рональда.

— Успокойтесь, мадам. Давайте составим план действий.

План был составлен тщательнейшим образом, и уже следующий день застал нас в пути на север. Пуаро пребывал в глубокой задумчивости. И вдруг неожиданно спросил:

— Винсент Лемесюрье выпал из такого же поезда, как наш?

Он слегка выделил слово «выпал».

— Вы подозреваете какую-то нечистую игру? — спросил я.

— А вам не приходила в голову мысль, Гастингс, что некоторые несчастья в роду Лемесюрье могли быть, скажем так, подстроены? К примеру, смерть Винсента. Или тот случай с ружьем, — когда юноша застрелился — в нем есть что-то настораживающее. Допустим, ребенок сам выпал из окна детской и разбился; сам факт вполне возможен и не вызывает подозрений. Но почему именно этот ребенок, Гастингс? Кто выигрывает от смерти старшего сына? Его младший брат, которому шесть лет от роду. Абсурд!

— Возможно, с младшим они намереваются разделаться позднее, — предположил я, хотя имел весьма смутное представление о том, кто скрывается за этим «они».

Пуаро покачал головой. Мое предположение его явно не удовлетворило.

— …отравление птомаином, — продолжал рассуждать он. — Атропин[96] вызывает сходные симптомы. Да, наше присутствие необходимо.


Мадам Лемесюрье радостно приветствовала нас. Она проводила нас в кабинет мужа и оставила наедине с ним. Хуго очень изменился со времени нашей последней встречи. Он стал еще более сутулым, а лицо приобрело странный бледно-серый оттенок. Выслушав объяснения Пуаро по поводу нашего присутствия в доме, он наконец произнес:

— Это вполне в духе Сэди. Конечно оставайтесь, мосье Пуаро, я очень вам благодарен за то, что вы согласились приехать, но.., чему быть, того не миновать. Путь грешника тяжел. Мы, Лемесюрье, знаем — ни одному из нас не избежать проклятия.

Пуаро упомянул о надрезанном плюще, но это не произвело на Хуго должного впечатления.

— Скорее всего, неосмотрительность садовника. Да, конечно, без ножа не обошлось, но им управляло роковое предопределение. Боюсь, мосье Пуаро, это невозможно отсрочить надолго.

Пуаро внимательно посмотрел на него.

— Почему вы так говорите?

— Потому что я и сам обречен. Я был у врача в прошлом году. У меня неизлечимая болезнь, мой конец близок, но прежде чем умру я, будет взят Рональд. Наследником станет Джеральд.

— А если что-то случится и со вторым сыном?

— С ним ничего не случится, ему ничто не угрожает.

— А все-таки?

— Следующим наследником является мой кузен Роджер.

Тут разговор был прерван, поскольку в комнату вошел высокий стройный мужчина с курчавыми каштановыми, с легкой рыжиной, волосами. В руках он держал пачку бумаг.

— Делами займемся позже, Гардинер, — произнес Хуго Лемесюрье. Потом пояснил:

— Мой секретарь, мистер Гардинер.

Секретарь поклонился, произнес несколько соответствующих моменту почтительных слов и удалился. Несмотря на приятную внешность, было в нем что-то отталкивающее. Спустя некоторое время, когда мы прогуливались по великолепному старинному парку, я поделился этим своим впечатлением с Пуаро. К моему несказанному удивлению, он согласился:

— Да-да, Гастингс. Вы правы. Мне он тоже не понравился, слишком уж слащав. Такие умеют хорошо устраиваться. А вот и дети!

Мадам Лемесюрье и оба ее сына направлялись в нашу сторону: младший, темноволосый, был похож на мать, у старшего были золотисто-каштановые локоны. На наше приветствие юные джентльмены ответили по-взрослому крепким рукопожатием, и вскоре Пуаро совершенно их покорил. А немного погодя к нашей компании присоединилась мисс Сондерс, особа крайне скромная и неприметная.


Несколько дней мы предавались блаженному безделью, что не мешало нам держаться настороже. Но все вроде бы было тихо-мирно. Мальчики благоденствовали, и ничто не предвещало какой-либо опасности. На четвертый день после нашего прибытия приехал погостить майор Роджер Лемесюрье. Он почти не изменился: такой же беззаботный и жизнерадостный, с тем же легким отношением к любым перипетиям. Было очевидно, что он любимец обоих мальчиков, которые отреагировали на его появление восторженными воплями и тут же потащили в сад играть в «индейцев». Стараясь не привлекать к себе внимания, Пуаро последовал за ними.


На следующий день все, в том числе и мальчики, были приглашены на чай к леди Клэйгейт, чей дом находился по соседству с поместьем Лемесюрье. Мадам Лемесюрье предложила нам с Пуаро присоединиться, но, когда тот заявил, что предпочел бы остаться дома, она, похоже, почувствовала облегчение.

Как только все удалились, Пуаро принялся за работу. Сейчас он очень напоминал терьера: не осталось ни одного угла, который бы он не осмотрел. И все это он проделал таким образом, что его действия не привлекли ничьего внимания. Однако это не дало каких-либо результатов.

Затем мы вместе с мисс Сондерс, которая не была в числе приглашенных, сидели на террасе и пили чай.

— Мальчики так обрадовались, что она их пригласила, — вяло пробормотала она. — Надеюсь, что они будут хорошо себя вести, не будут топтать клумбы и не подойдут слишком близко к пчелам…

Пуаро застыл с чашкой в руках. Сейчас он очень походил на человека, только что увидевшего привидение.

— Пчелы? — громко переспросил он.

— Да, мосье Пуаро, пчелы. Целых три улья. Леди Клэйгейт очень гордится своими пчелами…

— Пчелы! — снова вскрикнул Пуаро. Он вскочил из-за стола и, обхватив голову руками, принялся лихорадочно ходить взад и вперед по террасе. Я никак не мог понять, почему одно лишь упоминание о пчелах привело его в такое отчаяние.

Заслышав шум подъехавшей машины, мы с Пуаро поспешили к крыльцу.

— Рональда укусила пчела, — возбужденно отрапортовал Джеральд.

— Ничего страшного, — произнесла мадам Лемесюрье. — Мы натерли это место нашатырным спиртом, и оно даже не опухло.

— Позволь-ка мне посмотреть, дружище, — попросил Пуаро. — Где оно, это место?

— Вот здесь, на шее, — с важным видом произнес Рональд. — Мне почти не больно. Папа сказал: «Не двигайся, на тебя пчела села». Я даже не шевельнулся, и он снял пчелу, но она все-таки успела меня ужалить. Больно не было — как укол булавкой, и я не плакал, я ведь уже не маленький, в следующем году пойду в школу.

Пуаро внимательно осмотрел шею ребенка. Отойдя, он взял меня за руку и прошептал:

— Сегодня.., сегодня, дружище, нам придется немного потрудиться! Но никому ни слова!

Он отказался что-либо объяснять, и весь вечер меня одолевало любопытство. Пуаро рано удалился к себе, и я последовал за ним. Когда мы поднимались наверх, он взял меня под руку и сказал:

— Не раздевайтесь. Через некоторое время потушите в своей комнате свет и присоединяйтесь ко мне. Я буду вас ждать здесь, на лестнице.

Я выполнил все, как мне было велено, и, спускаясь, увидел уже поджидавшего меня Пуаро. Жестом он приказал молчать, и мы тихо пробрались в то крыло дома, где жили дети. У Рональда была своя комнатка. Мы на цыпочках вошли в нее и расположились в самом темном углу. Дыхание ребенка было глубоким и спокойным.

— Кажется, он крепко спит, — прошептал я. Пуаро кивнул и добавил:

— Усыплен.

— Зачем?

— Чтобы не вскрикнул, когда…

— Когда что? — спросил я, поскольку Пуаро, замявшись, не закончил фразу.

— Когда ему будут делать инъекцию, mon ami. Тш-ш, давайте помолчим, хотя я полагаю, что примерно в течение часа еще ничего не произойдет.

Пуаро, однако, ошибся. Не прошло и десяти минут, как дверь бесшумно открылась, и кто-то вошел в комнату. Я слышал только его частое дыхание. Затем он направился к кровати. Послышался слабый щелчок, и свет электрического фонарика осветил спящего ребенка. Мы не смогли рассмотреть человека, остававшегося в темноте. Он положил фонарик на пол, левой рукой коснулся шеи мальчика, а правой поднес шприц…

Мы с Пуаро разом вскочили и бросились к вошедшему… Фонарик покатился по полу и погас, мы долго боролись в кромешной темноте. Этот человек был необыкновенно силен, но в конце концов мы справились с ним.

— Свет, Гастингс! Я должен увидеть его лицо, хотя и догадываюсь, кого увижу.

Я тоже догадывался. В первый момент я подозревал секретаря — исключительно из-за моей к нему неприязни; но, пока я искал фонарик, меня осенило: конечно же мы схватили этого изувера, которому так выгодна смерть его малолетних кузенов!

Почувствовав под ногой фонарик, я поднял его и зажег. И мы увидели лицо Хуго Лемесюрье, отца мальчиков!

Я чуть не выронил фонарик из рук.

— Невероятно, — осевшим голосом прохрипел я, — невероятно!

Лемесюрье был без сознания. Вдвоем мы перенесли его в его спальню и уложили на кровать. Наклонившись, Пуаро осторожно вытащил зажатый в правой руке шприц и показал его мне. Я вздрогнул.

— Что в нем? Яд?

— Думаю, что муравьиная кислота.

— Муравьиная кислота?

— Да. Если вы помните, он по профессии химик и, возможно, ему удалось добыть ее в домашних условиях. А смерть была бы объяснена укусом пчелы.

— Боже праведный! — промолвил я. — Своего собственного сына! И вы подозревали это?

Пуаро кивнул:

— Да. Он, конечно, сумасшедший. Свихнулся на почве семейного предания.

Непреодолимое желание стать хозяином поместья толкнуло его на целую серию преступлений. Возможно, впервые эта мысль пришла ему в голову, когда он вместе с Винсентом ехал на север. Он не мог допустить, чтобы предсказание не сбылось. Сын Рональда погиб, а сам Рональд был уже не жилец. О чем я до сих пор не подозревал, так это о том, что своего брата Джона он убил тем же способом, каким хотел убить своего сына, — ввел в вену муравьиную кислоту, а затем он застрелил сына Джона. Наконец его амбиции были удовлетворены, и он стал владельцем фамильных земель. Однако триумф его был недолгим: вскоре он узнал, что неизлечимо болен. Вся беда в том, что к этому времени он был уже захвачен маниакальной идеей, согласно которой старший сын любого представителя рода Лемесюрье не должен вступать в права наследования. Вполне вероятно, что и случай на озере произошел не без его участия: скорее всего он подзадоривал мальчика заплыть как можно дальше, затем надрезал стебель плюща, а когда и это сорвалось, подсыпал ему отраву.

— Какое дьявольское хладнокровие! — содрогнулся я. — И как все тонко продумано!

— Да, mon ami, нет ничего более удивительного, чем необыкновенное здравомыслие безумных или, если хотите, чрезвычайная эксцентричность здравомыслящих. Подозреваю, что он лишь недавно перешагнул за грань здравого смысла; поначалу в его действиях несомненно была логика.

— Подумать только! А ведь я подозревал Роджера — этого прекрасного молодого человека.

— Естественно! Мы же с вами знали, что он был вместе с Винсентом в тот роковой вечер. И что он являлся очередным после Хуго и его детей наследником. Но эти подозрения не подтверждались фактами. Почему плющ был надрезан, когда дома был только Рональд? Ведь Роджер был бы заинтересован в смерти обоих детей! То же самое и с отравлением. А сегодня, когда они вернулись из гостей, выяснилось, что пчелу пытался снять именно отец. Тут я вспомнил о другой смерти — от укуса осы и все понял!


Спустя несколько месяцев Хуго Лемесюрье скончался в частной клинике для душевнобольных. Через год вдова вышла замуж за Джона Гардинера, а Рональд унаследовал обширные владения своего отца.

— Ну вот, — обратился я к Пуаро, — с успешной разгадкой проклятия рода Лемесюрье еще одним мифом стало меньше.

— Я совсем не уверен, — задумчиво пробормотал Пуаро, — не уверен, что все дело только в проклятье…

— А в чем же еще?

— Я отвечу, mon ami, буквально двумя словами, но вы сразу все поймете. Красновато-рыжий оттенок…

— Оттенок чего? Вы что, обнаружили следы крови? — шепотом поинтересовался я.

— У вас слишком богатое воображение, Гастингс! Я имею в виду нечто гораздо более прозаическое — цвет волос Рональда Лемесюрье.

## Корнуоллская загадка

— Миссис Пенгелли, — объявила квартирная хозяйка и тихо удалилась.

К Пуаро являлось за советом множество малоприятных личностей, но, по-моему, женщина, которая сейчас нервно мялась в дверях, теребя горжетку[97] из пуха, была просто на удивление несимпатична. И была на удивление бесцветна — эта тощая увядшая женщина лет пятидесяти, одетая в вязаный жакет и юбку. На шее у нее болталась какая-то золотая висюлька, а седые волосы венчала шляпка, которая ей абсолютно не шла. В провинциальном городке вы каждый день проходите мимо сотни таких вот миссис Пенгелли.

Пуаро вежливо приветствовал гостью, пребывавшую в явном замешательстве.

— Мадам! Присаживайтесь, пожалуйста, прошу вас! Мой коллега, капитан Гастингс.

Дама села, неуверенно пробормотав:

— Вы мосье Пуаро, сыщик?

— К вашим услугам, мадам.

Но посетительница, похоже, никак не могла решиться начать разговор. Она вздыхала, мяла пальцы, и щеки ее краснели все больше и больше.

— Я могу что-нибудь для вас сделать, мадам?

— Ну.., я думала.., то есть.., вы понимаете…

— Продолжайте, мадам, прошу вас, продолжайте.

Подбадриваемая Пуаро, миссис Пенгелли взяла себя в руки.

— Видите ли, мосье Пуаро.., я не хочу обращаться в полицию. Нет, в полицию ни за что. Но кое-что меня очень тревожит. И все равно я не знаю, стоит ли мне…

Она вдруг умолкла.

— Я не имею ничего общего с полицией. Я веду расследования исключительно в частном порядке.

— Частные расследования — как раз то, что мне нужно. Я не хочу пересудов и шумихи в газетах. Они там такое напишут и с такой злобой, что все ваши родственники просто не смогут смотреть людям в глаза. Конечно, у меня нет уверенности — просто не дает покоя одна ужасная мысль, от которой я никак не могу избавиться. — Она помолчала, переводя дух. — Возможно, я напрасно грешу на Эдварда. Это так ужасно, когда жена подозревает мужа. Но ведь случается и такое…

— Позвольте, вы о своем муже?

— Да.

— И подозреваете его — в чем?

— Мне невыносимо говорить об этом, мосье Пуаро. Но ведь, как приходится слышать, и такое случается, а бедняжки совсем ни о чем не догадываются.

Я уже начал приходить в отчаяние от того, что дама не может никак добраться до сути, но Пуаро обладал необыкновенным терпением.

— Не смущайтесь, мадам, говорите. Представляете, какая вас ждет радость, если мы сумеем доказать, что ваши подозрения беспочвенны.

— И то правда. Что угодно, только не эта жуткая неопределенность. Ой, мосье Пуаро, я ужасно боюсь, что меня хотят отравить.

— Почему вы так решили?

Миссис Пенгелли, сдержанности которой пришел все-таки конец, приступила к подробной исповеди, больше подходящей для ушей ее домашнего врача.

— Боль и тошнота после приема пищи? — задумчиво сказал Пуаро. — А что говорит ваш лечащий врач, мадам?

— Острый гастрит, мосье Пуаро. Но я-то вижу, что он озадачен и встревожен. И постоянно меняет мне лекарства, но ничто не помогает.

— Вы говорили с ним о своих подозрениях?

— Нет, мосье Пуаро. Чего доброго, по городку поползут слухи. А вдруг это и впрямь гастрит? И все же странно: как только Эдвард уезжает на субботу и воскресенье, у меня все в порядке. Это даже Фрида заметила, моя племянница. А еще эта бутыль с гербицидом… Садовник говорит, что ни разу им не пользовался, а она тем не менее наполовину пуста…

Женщина с мольбой взглянула на Пуаро. Он ободряюще улыбнулся ей и потянулся за карандашом и блокнотом.

— Итак, перейдем к делу, мадам. Где вы, значит, проживаете?

— В Полгаруите, это небольшой торговый городок в Корнуолле[98].

— Как давно вы там живете?

— Четырнадцать лет.

— И ваша семья — это вы и ваш супруг? А дети?

— Детей нет.

— Однако вы, по-моему, упоминали о племяннице?

— Да, Фрида Стэнтон — дочь единственной сестры моего мужа. Она живет с нами последние восемь лет, то есть кроме последней недели.

— Так, и что же случилось неделю назад?

— Пошли вдруг нелады, не знаю, какая муха ее укусила. Она стала груба, дерзка и страшно раздражительна, и вот как-то вспылила и ушла из дому — сняла себе квартиру в городе. С тех пор я ее не видела. Думаю, лучше ее не трогать, пусть немного придет в себя. Так и мистер Рэднор говорит.

— А кто это мистер Рэднор?

Миссис Пенгелли вновь пришла в некоторое замешательство.

— Ах, ну.., он.., всего лишь друг. Весьма приятный молодой человек.

— Между ним и вашей племянницей что-нибудь есть?

— Абсолютно ничего, — с нажимом произнесла миссис Пенгелли.

Пуаро сменил тему.

— Вы и ваш супруг — люди обеспеченные?

— Да, мы живем вполне благополучно.

— А деньги — они принадлежат вам или супругу?

— О, всем владеет Эдвард, своего у меня ничего нет.

— Видите ли, мадам, чтобы перейти к делу, придется смириться с некоторой неделикатностью. Мы должны искать мотив. Ваш супруг не стал бы покушаться на вашу жизнь pour passer Ie temps[99]. Вы догадываетесь, по какой причине он хочет разделаться с вами?

— Эта развязная белобрысая девица, которая работает у него! — ответила, пылая гневом, миссис Пенгелли. — Мой муж — зубной врач, мосье Пуаро, и он считает, что ему непременно нужна смазливая блондинка с короткой стрижкой и в белом переднике, чтобы назначать пациентам время приема и готовить пломбы.

— А та бутылка гербицида, откуда она?

— Ее заказывал муж, около года назад.

— Ну а у вашей племянницы есть свои деньги?

— Э... фунтов пятьдесят в год. Она была бы рада вернуться и вести хозяйство Эдварда, если б я ушла от него.

— Стало быть, вы подумываете о том, чтобы уйти от него?

— Я вовсе не намерена потакать его прихотям. Сейчас женщины — уже не те кроткие рабыни, какими были встарь, мосье.

— Примите мое восхищение, мадам, вы очень независимая натура. Но давайте о деле. Вы сегодня возвращаетесь в Полгаруит?

— Да, я приехала утренним поездом, а в пять вечера возвращаюсь обратно.

— Bien![100] У меня сейчас нет никаких важных дел, и я могу посвятить себя вашим. Завтра я буду в Полгаруите. Сможем ли мы выдать Гастингса, — Пуаро кивнул в мою сторону, — за вашего дальнего родственника, сына, допустим, вашей троюродной сестры? Ну а я — его чудаковатый друг-иностранец. Ешьте только то, мадам, что приготовите своими руками или что приготовлено в вашем присутствии. У вас есть служанка, которой вы доверяете?

— Джесси очень хорошая девушка, я в ней уверена.

— Значит, до завтра, мадам. И наберитесь мужества.

Пуаро кланяясь выпроводил даму и с задумчивым видом вернулся к своему креслу. Его сосредоточенность, однако, была не столь велика, чтобы он не заметил двух крошечных пушинок, вытащенных беспокойными пальцами посетительницы из горжетки. Он старательно их подобрал и бросил в корзину для бумаг.

— Что вы думаете об этом деле, Гастингс?

— Гнусная история, я бы сказал.

— Да, если подозрения дамы имеют под собой почву. Но так ли это? Горе тому мужу, который решит вдруг приобрести бутыль с гербицидом. Если его жена страдает от гастрита и имеет склонность к истерикам — быть беде.

— Вы полагаете, что все обстоит именно так?

— А вот этого я не знаю, Гастингс. Но этот случай заинтересовал меня, очень заинтересовал, ибо, видите ли, в нем положительно нет ничего нового. Среди женщин довольно много истеричек. Да, если я не ошибаюсь, перед нами разворачивается старая, как сам мир, человеческая драма. Скажите мне, Гастингс, какие, по-вашему, чувства испытывает миссис Пенгелли к своему мужу?

— Преданность, борющаяся со страхом? — предположил я.

— Да, как правило, женщины в своих несчастьях склонны обвинять кого угодно, только не своего мужа. Им даже в голову не придет усомниться в нем.

— Но тут имеется «другая женщина».

— Верно, под воздействием ревности любовь может обернуться ненавистью. Но ненависть привела бы ее в полицию, а не ко мне. Именно таким образом она бы жаждала утолить свой праведный гнев. А теперь давайте дадим поработать своим серым клеточкам. Почему она пришла ко мне? Чтобы я рассеял ее подозрения? Или, напротив, укрепил бы их? Да, здесь мы столкнулись с чем-то таким, что мне в диковинку. Неужто она отменная актриса, наша достопочтенная миссис Пенгелли? Нет, вряд ли она играла. Готов поклясться, что она была вполне искрения… Нет, я решительно заинтригован! Узнайте о поездах в Полгаруит, Гастингс, очень прошу вас.

Больше всего нам подходил поезд, отправлявшийся с Паддингтонского вокзала в 15.50 и прибывавший в Полгаруит в начале восьмого вечера. Поездка была ничем не примечательна, и, стряхнув с себя приятную дрему, мы сошли на маленькой унылой станции. Забросив саквояжи в гостиницу, мы решили немедля нанести послеобеденный визит «моей троюродной тетке».

Дом Пенгелли стоял чуть в стороне от дороги. Перед ним был разбит небольшой палисадник. Вечерний ветерок доносил сюда сладкий аромат левкоев и резеды. Представить себе, что в этом исполненном очарования уголке Старой Англии могут твориться какие-то преступления, было просто невозможно.

Пуаро позвонил, затем постучал. Поскольку никто не откликнулся, он позвонил снова. После небольшой паузы дверь открыла растрепанная служанка. Глаза у нее были красные, она неистово шмыгала носом.

— Мы хотим видеть миссис Пенгелли, — объяснил Пуаро. — Можно войти?

— Значит, вы ничего не слыхали? Она померла. С полчаса назад.

Ошеломленные, мы молча смотрели на нее.

— Отчего она умерла? — наконец поинтересовался я.

— Это вы у кого-нибудь другого спросите. — Она быстро оглянулась через плечо. — Если бы было кому остаться в доме с миссис, я бы мигом собралась и ушла отсюда. Но как можно оставить мертвую без присмотра… Не в моем положении что-то говорить, да я и не собираюсь, но все уже знают. Весь город только об этом и болтает. И если мистер Рэднор не напишет министру внутренних дел, напишет кто-нибудь другой. А доктор пусть говорит что хочет. Разве я не видела своими глазами, как нынче вечером хозяин снимал с полки бутылку с гербицидом? И разве он не вздрогнул, увидев, что я наблюдаю за ним? А каша миссис стояла на столе, ее надо было только отнести. Нет уж, я больше и крошки в рот не возьму в этом доме! Уж лучше умру с голоду.

— А где живет доктор, который лечил вашу хозяйку?

— Доктор Адаме? За углом, на Хай-стриг. Второй дом.

Пуаро резко повернулся. Он был очень бледен.

— Для человека, который не собирался ничего говорить, она сказала слишком много, — сухо заметил я. Пуаро стукнул кулаком о ладонь другой руки.

— Глупец! И не просто глупец, а настоящий преступник! Вот кто я такой, Гастингс. Хвастался своими серыми клеточками, а сам проморгал убийство — убийство человека, который надеялся найти у меня защиту. Я и вообразить не мог, что опасность так серьезна и так.., близка. А уж если честно (да простит меня Господь!), я вообще не мог представить, что что-то случится, и решил, что это просто болезненные фантазии мнительной женщины. Ну вот мы и добрались. Послушаем, что скажет доктор.

Доктор Адаме был типичным сельским эскулапом: добродушным, краснолицым, именно таким, какими изображают их в книжках. Он был очень приветлив, но стоило нам заикнуться о том, что привело нас к нему, лицо доктора побагровело еще больше.

— Вздор! Вздор! Все до единого слова! Как будто это не я лечил больную! Гастрит, гастрит в чистом виде, и самый заурядный. Этот городок — рассадник сплетен! Местные старушенции просто жить не могут без скандалов! Как соберутся вместе, чего только не навыдумывают! Начитаются всяких мерзких газетенок, в которых одно вранье, вот им и мерещатся всюду отравители. Увидят бутылку гербицида на полке, значит, его обязательно кому-то подмешивают в пищу. Я знаю Эдварда Пенгелли как самого себя, да он и мухи не тронет. А уж чтобы кого-то отравить… Да и с чего бы это ему — травить собственную жену? Ну-ка скажите на милость!

— Мосье доктор, вы, вероятно, не знаете об одном обстоятельстве.

И Пуаро очень кратко рассказал ему о визите к нам миссис Пенгелли. Доктор был буквально ошеломлен: у него, казалось, глаза на лоб вылезли.

— Господи, прости мою душу грешную! — воскликнул он. — Бедная женщина, должно быть, спятила! Почему же она не поговорила со мной? Это бы ей следовало сделать прежде всего.

— А вы бы высмеяли ее страхи.

— Вовсе нет, вовсе нет. Надеюсь, я еще не настолько закоснел и способен найти взаимопонимание со своими пациентами.

Пуаро чуть заметно улыбнулся. Эскулап явно был обеспокоен больше, чем хотел показать. Когда мы вышли из дома, Пуаро сказал:

— Упрям, как осел. Сказал: гастрит, и будет стоять на своем! А у самого на душе явно кошки скребут.

— Что будем делать дальше?

— Вернемся в гостиницу, где нас ждет ужасная ночь, mon ami.[101] Ибо нет ничего хуже железных кроватей, а других в английских провинциальных гостиницах не бывает.

— А завтра?

— Rien a faire.[102] Вернемся в Лондон и будем ждать дальнейшего развития событий.

— Скучная перспектива, — разочарованно заметил я. — А что, если никаких событий больше не произойдет?

— Произойдут! Это я вам обещаю. Старина доктор может выдать сколько угодно свидетельств о смерти, но он не в силах запретить нескольким сотням языков болтать. А они будут молоть не переставая, это уж точно!

Поезд на Лондон отходил в одиннадцать. Прежде чем отправиться на станцию, Пуаро пожелал увидеть мисс Фриду Стэнтон, племянницу, о которой нам говорила покойная. Мы без труда нашли дом, где она снимала квартиру. Там же мы узрели высокого темноволосого молодого человека, которого она с некоторым смущением представила как мистера Джекоба Рэднора. Мисс Фрида Стэнтон оказалась необыкновенной красавицей. Исконно корнуоллский тип красоты: темные глаза и волосы, нежный румянец. И в этих темных глазах явно читался характер, с которым лучше не шутить.

— Бедная тетушка, — сказала она, когда Пуаро представился и объяснил, по какому делу пришел. — Это ужасно. Меня теперь так мучает совесть. Мне нужно было быть к ней добрее и терпимее.

— Но ты и сама немало от нее натерпелась, Фрида, — вмешался Рэднор.

— Да, Джекоб, но у меня вспыльчивый характер, и в этом тоже дело. В конце концов, не стоило принимать близко к сердцу все эти глупости. Следовало просто посмеяться и промолчать. Разумеется, все страхи насчет отравления — чистейший вздор! Ей делалось плохо после любой еды, приготовленной дядей, но я уверена — только из-за ее мнительности. Она внушила себе, что дядя ее травит, вот и умерла.

— Какова была основная причина ваших раздоров, мадемуазель?

Мисс Стэнтон не отвечала, глядя на Рэднора. Молодой человек быстро понял намек.

— Мне пора, Фрида. До вечера. До свидания, джентльмены. Ведь если я правильно понял, вы направляетесь на станцию?

Пуаро подтвердил, что так оно и есть, и Рэднор ушел.

— Вы помолвлены, не так ли? — спросил Пуаро с лукавой улыбкой.

Фрида Стэнтон, покраснев, пролепетала «да».

— Отсюда и все наши ссоры с тетушкой, — добавила она.

— Миссис Пенгелли не одобряла ваш выбор?

— О да, но дело не только в этом. Вы понимаете, она… — Девушка умолкла.

— Она что? — мягко подбодрил ее Пуаро.

— Ужасно, наверное, говорить такое — ведь ее уже нет. Но, если я не скажу, вы ничего не поймете. Тетушка была по уши влюблена в Джекоба.

— Да что вы!

— Да. Нелепо, правда? Ей было за пятьдесят, а ему нет и тридцати! Но вот поди ж ты… Она так глупо вела себя с ним, что мне пришлось признаться.., в том, что он ухаживает за мной. Но она не пожелала верить ни единому моему слову, и.., так меня оскорбляла, что я в конце концов сорвалась. Мы с Джекобом все обсудили и решили, что лучше мне на время уйти из дома. Чтобы она успокоилась. Бедная тетушка.., она вообще была довольно странная.

— Да уж наверное. Спасибо, мадемуазель, за то, что все мне объяснили.


Рэднор, что меня удивило, поджидал нас на улице.

— Я догадываюсь, о чем вам рассказала Фрида, — заметил он. — Надо же, такая незадача… Представляете, в каком я неловком положении?.. Стоит ли говорить, что я не имею к этому ни малейшего отношения. Поначалу я думал, что старушка специально демонстрирует свою благосклонность — чтобы помочь мне добиться Фриды. Но все обернулось каким-то фарсом, мне ужасно неловко.

— Когда вы с мисс Стэнтон намерены пожениться?

— Надеюсь, скоро. Хочу быть с вами откровенным, мосье Пуаро. Я знаю немного больше, чем Фрида. Она считает, что ее дядя невиновен. А я не так уж в этом уверен. Одно вам скажу: я буду помалкивать относительно того, что действительно знаю. Не буди лихо, пока оно тихо. Не хочу, чтобы дядю моей жены осудили за убийство.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что я наслышан о вас и знаю, что вы можете распутать это дело. Но какой в этом прок? Бедной женщине уже не поможешь, и уж кто-кто, а она больше всего на свете боялась скандала. Господи, да она бы в гробу перевернулась при одной мысли об этом.

— Тут вы, наверное, правы. Стало быть, вы хотите, чтобы я все замял?

— Именно. Признаюсь откровенно, моя просьба продиктована и чисто эгоистическими соображениями. Мне надо выбиваться в люди — хочу открыть свой салон, я ведь портной и модельер.

— Все мы немного эгоисты, мистер Рэднор, но не каждый готов это признать. Конечно, я могу ничего не предпринимать, но, скажу откровенно, замять эту историю вам вряд ли удастся.

— Это почему?

Пуаро воздел руку в сторону рынка, мимо которого мы как раз проходили, и оттуда доносился гомон толпы.

— Слышите глас народа, мистер Рэднор? Ну а нам надо поспешить, иначе опоздаем на поезд.


— Весьма любопытный случай, Гастингс, — сказал Пуаро, когда поезд отъехал от станции.

Мой друг извлек из кармана маленький гребешок и крошечное зеркальце и стал тщательно подправлять кончики усов, симметрия которых слегка нарушилась, когда мы торопились на станцию.

— Разве? — изумился я. — А по-моему, все это очень прискорбно и банально. В деле практически нет ничего таинственного.

— Согласен с вами: никакой тайны нет.

— Я полагаю, мы можем принять на веру откровения племянницы относительно странной пылкости ее тетушки. Это единственный факт, который показался мне подозрительным. Ведь миссис Пенгелли была такой щепетильной и такой добропорядочной дамой.

— Это ничего не значит, уверяю вас. Если вы внимательно почитаете газеты, то обнаружите, что сплошь и рядом щепетильные почтенные дамы оставляют мужей, с которыми прожили по двадцать лет, — а иногда и детей — ради какого-нибудь юнца. Вы восхищаетесь les femmes[103], Гастингс, особенно теми, кто готов одарить вас очаровательной улыбкой, но женская душа для вас потемки. На закате жизни женщина неизбежно проходит через полосу безумия, когда ей хочется каких-то необыкновенных романтических приключений — пока еще не слишком поздно. Это безумие не миновало и супругу провинциального зубного врача.

— И вы думаете…

— …что умный человек мог воспользоваться этим.

— Не сказал бы, что Пенгелли очень умен, иначе бы действовал поаккуратнее, — подумав, заметил я. — А с другой стороны, может, вы и правы. Те, кто действительно что-то знают, — Рэднор и племянница, оба хотят замять это дело. Да и доктор на его стороне. Жаль, что мы так и не взглянули на самого Пенгелли.

— Ну это как раз несложно исправить. Возвращайтесь следующим поездом и сделайте вид, что у вас разболелся зуб.

Я пытливо взглянул на него.

— Хотел бы я знать, вас-то что заинтересовало в этом деле.

— Меня? Ну помните ваше замечание, Гастингс. После нашей беседы со служанкой вы обронили, что для человека, который ничего не хотел говорить, она сказала слишком много.

— О-о! — с сомнением произнес я и тут же не преминул спросить:

— В таком случае, почему вы не попытались повидать Пенгелли?

— Mon ami, я подожду месяца три, а уж потом вволю насмотрюсь на него, когда он будет сидеть на скамье подсудимых.


Я полагал, что на этот раз прогнозы Пуаро окажутся ошибочными. Время шло, но корнуоллское дело так никуда и двигалось. Мы были заняты другими делами, и я почти забыл о трагедии в семействе Пенгелли, пока не наткнулся на короткое сообщение в газете. В нем говорилось, что получен приказ министра внутренних дел произвести эксгумацию тела миссис Пенгелли.

Спустя несколько дней о «корнуоллской загадке» писали уже все газеты. Оказалось, что кривотолки так и не затихали, а когда было объявлено о помолвке вдовца с мисс Маркс, его секретаршей, языки замололи пуще прежнего. Наконец была отправлена петиция министру внутренних дел, тело эксгумировали и обнаружили в тканях большое количество мышьяка. Мистера Пенгелли арестовали и предъявили ему обвинение в убийстве жены.

Мы с Пуаро присутствовали на предварительном дознании. Улик оказалось много, чего и следовало ожидать. Доктор Адаме признал, что симптомы отравления мышьяком можно легко спутать с гастритом. Дал показания эксперт Министерства внутренних дел, служанка Джесси выплеснула мощный поток информации, большая часть которой была опровергнута, но которая, тем не менее, весьма сильно подкрепила обвинения против подозреваемого. Фрида Стэнтон показала, что ее тетке становилось хуже всякий раз, когда она ела пищу, приготовленную мужем. Джекоб Рэднор сообщил, что он неожиданно заскочил к ним в дом в день смерти миссис Пенгелли и увидел, как мистер Пенгелли убирает бутыль с гербицидом на полку в буфетной, а между тем каша для миссис Пенгелли стояла рядом. Затем вызвали мисс Маркс, белокурую секретаршу, она закатила истерику, но признала, что хозяин обещал жениться на ней в случае, если что-нибудь стрясется с его женой. Пенгелли пока отказался от защиты и был предан суду.


Джекоб Рэднор проводил нас до гостиницы.

— Вот видите, мосье Рэднор, — сказал Пуаро, — я оказался прав. Это дело невозможно было замолчать. Не позволил, что называется, глас народа.

— Да, вы были совершенно правы. — Рэднор вздохнул. — У этого бедняги есть хоть какая-то возможность выкрутиться?

— Поскольку он оставил за собой право на защиту, у него, как выражаетесь вы, англичане, наверное, припасено что-нибудь в рукаве. Может, зайдете к нам?

Рэднор принял приглашение. Я заказал два виски с содовой и чашку шоколада. Последнее явно вызвало замешательство, и я очень сомневался, что заказ будет выполнен полностью.

— Разумеется, — продолжал Пуаро, — у меня немалый опыт в делах такого рода. И я вижу только одну лазейку для вашего будущего тестя.

— Какую же?

— Подпишите эту бумагу.

Внезапно он, будто фокусник, вытащил исписанный листок бумаги.

— Что это?

— Ваше признание в убийстве миссис Пенгелли.

На миг воцарилась тишина, потом Рэднор расхохотался.

— Должно быть, вы сошли с ума.

— Нет, мой друг, я не сумасшедший. А теперь я расскажу, как было все на самом деле. Вы приехали сюда, открыли свое дело, но вам катастрофически не хватало денег. Мистер Пенгелли был человеком весьма состоятельным. Вы повстречались с его племянницей, понравились ей, но та небольшая сумма, которую Пенгелли выдал бы ей в качестве свадебного подарка, вас не устраивала. Вы решили завладеть всеми их деньгами. Чтобы деньги достались племяннице, единственной кровной родственнице Пенгелли, следовало избавиться и от дяди, и от тетки. Как хитро вы все провернули! Закрутили роман с этой простодушной пожилой женщиной и посеяли в ее душе сомнения в собственном муже. Сначала вы раскрыли ей глаза на его интрижку с секретаршей, затем подвели к мысли об отравлении. Вы были в доме своим человеком, и вам ничего не стоило, улучив момент, добавлять ей в пищу мышьяк. Но как человек осмотрительный, вы никогда не делали этого в отсутствие мужа. Женщина по природе своей просто не в состоянии держать свои проблемы в тайне. Она рассказала племяннице. И конечно же обсуждала со своими знакомыми. Для вас же единственная сложность заключалась в том, чтобы убедительно разыгрывать влюбленного одновременно перед обеими дамами, но это оказалось не так уж трудно. Вы объяснили тетке, что должны притворяться, будто ухаживаете за племянницей, дабы рассеять подозрения мужа. А молодую леди особенно и убеждать не приходилось: она никогда не приняла бы всерьез такую соперницу.

Но вот миссис Пенгелли решилась, ни слова не говоря вам, посоветоваться со мной. Если бы я в ходе своего расследования подтвердил, что муж действительно пытается отравить ее, она имела бы все основания уйти от него к вам — о чем, по ее мнению, вы пылко мечтали. И я уже готов был приступить к расследованию, но тут вам подвернулся удобный случай — на ваших глазах мистер Пенгелли готовит кашу для жены. Вам ничего не стоило подсыпать в нее смертельную дозу. Остальное было еще проще. Как бы желая замять дело, вы то и дело разными намеками и репликами разжигали страсти. Даже мне, Эркюлю Пуаро, вы пытались объяснить, кто на самом деле отравил миссис Пенгелли. Но вы отнеслись ко мне как к простому смертному, мой хитроумный юный друг.

Рэднор был смертельно бледен, но все же небрежно взмахнул рукой, пытаясь изобразить равнодушие.

— Ваше повествование весьма любопытно, но зачем вы рассказываете все это мне?

— Затем, мосье, что я представляю не закон, а миссис Пенгелли. Ради нее я даю вам возможность бежать. Подпишите эту бумагу, и у вас будет фора — двадцать четыре часа, прежде чем я передам ее в руки полиции.

Рэднор заколебался.

— Вы ничего не можете доказать.

— Что вы говорите? Это я-то, сам Эркюль Пуаро? Посмотрите в окно, мосье. Там стоят два человека, которым приказано не выпускать вас из виду.

Рэднор прошел к окну, отдернул занавеску и отпрянул.

— Видите, мосье? Подписывайте, не упускайте единственного шанса.

— А какие вы мне дадите гарантии?

— Что выполню свое обещание? Слово Эркюля Пуаро! Подписывайте. Хорошо. Гастингс, будьте добры, поднимите занавеску. Это сигнал, что мистера Рэднора необходимо пропустить.

Еще сильнее побледнев и бормоча что-то себе под нос, Рэднор поспешно выбежал из комнаты. Пуаро кивнул, глядя ему вслед.

— Трус! Так я и знал.

— Мне кажется, что вы уж чересчур расчувствовались! — сердито воскликнул я. — Вы всегда такой противник сантиментов, тут вдруг позволяете бежать опасному преступнику.

— Это не сантименты, и не вдруг, — возразил Пуаро. — Разве вы сами не видите, mon ami, что у нас нет никаких доказательств его виновности? Представьте: я встаю и заявляю двенадцати флегматичным корнуоллцам, что я, Эркюль Пуаро, точно знаю то-то и то-то… Они же поднимут меня на смех! Единственное, что я мог — запугать его и таким образом добиться признания. Те два бездельника, которых я заметил на улице, пришлись весьма кстати. Опустите занавеску, Гастингс. Не было никакой необходимости поднимать ее — это просто часть мизансцены[104].

Ну что ж, мы должны держать свое слово. Я сказал — двадцать четыре часа — значит, на сутки больше проведет в тюрьме бедный мистер Пенгелли, что он вполне заслужил, ибо, как вы помните, обманывал свою жену. А я ревностный защитник семейных устоев. Двадцать четыре часа, а потом?.. Я очень надеюсь на Скотленд-Ярд. Они его поймают, mon ami, обязательно поймают.

## Загадка трефового короля

— Да-а, реальная жизнь подчас куда удивительней всяких книжных фантазий, — заметил я, откладывая в сторону «Дейли ньюсмонгер»[105].

Склонив набок свою яйцеобразную голову, Пуаро попытался смахнуть невидимую пылинку с безукоризненно выглаженных брюк. Мое не слишком оригинальное замечание, кажется, ужасно его рассердило.

— Какая глубокая мысль! Да вы мудрец, mon ami![106]

Стараясь не показать, что его насмешка обидела меня, я спросил:

— Вы уже прочли утреннюю газету?

— Разумеется, прочел. И между прочим, аккуратно сложил, а не бросил на пол, как вы, Гастингс, со свойственной вам неаккуратностью. Между тем во всем необходимо придерживаться порядка и действовать методически.

Ужасная у Пуаро привычка: по всякому поводу заводить речь об аккуратности и порядке. Метод и Порядок — вот боги, которым он поклоняется. Он настолько в них уверовал, что все свои успехи приписывает их чудодейственной силе.

— Значит, вы уже прочли сообщение об убийстве импресарио Генри Ридберна? Я имел в виду именно этот случай, когда сказал, что реальная жизнь куда удивительней вымысла. И не только удивительней, но и драматичнее. Представьте себе почтенное семейство. Таких семей, как Оугландеры, в Англии тысячи. Отец и мать, сын и дочь.

Мужчины каждый день уходят на работу, женщины хлопочут по хозяйству. Мирная, безмятежная, хотя слов нет, чрезвычайно однообразная жизнь. И вот вчера вечером вся семья собирается в уютной гостиной своего коттеджа с трогательным названием Дейзимид[107] в предместье Стритхэма сыграть партию в бридж, и вдруг дверь, ведущая в сад, распахивается, и в комнату неверной походкой входит молодая женщина. На ее сером шелковом платье алеет пятно. Она произносит только одно слово «убийство» и падает без чувств. И тут, Оугландеры узнают в женщине Валери Сентклер — балерину, не так давно пленившую своим талантом Лондон…

— Это вы так красноречивы, друг мой, или репортеры из «Дейли ньюсмонгер»? — осведомился Пуаро.

— Газета уже была подготовлена к печати, поэтому там сообщаются лишь общие факты. Но драматизм происшествия меня сразу поразил.

Пуаро глубокомысленно кивнул.

— Да, в жизни любого человека случаются драмы. Даже в жизни тех, у кого их вроде бы быть не должно. Учтите это, mon ami. Однако случай действительно интересный, и мне, видимо, придется им заняться.

— Правда?

— Да. Утром мне позвонили и от имени принца Поля Моранийского попросили принять Его Высочество сегодня вечером по весьма важному делу.

— Но какое это имеет отношение к убийству?

— Дорогой Гастингс, вы, очевидно, не читаете английские бульварные газетенки. А ведь в них уйма интереснейших сплетен. Взгляните-ка.

И Пуаро ткнул своим коротким толстым пальцем в одну из газет.

Я пробежал взглядом указанный отрывок: «…действительно ли иностранный принц и известная балерина помолвлены? Понравилось ли ей обручальное бриллиантовое кольцо?»

— А теперь, мой друг, можете продолжить ваше столь эффектное повествование. Вы остановились на том, как леди без чувств упала на ковер в гостиной Дейзимида.

Я пожал плечами:

— Отец и сын Оугландеры тут же бросились — один за врачом для молодой женщины, другой — в полицейский участок. Наряд полиции сразу же выехал в Мон-Дезир, великолепную виллу Ридберна, расположенную неподалеку от их коттеджа. Кстати говоря, этого Ридберна считали довольно-таки сомнительной личностью. Тело было найдено на полу в библиотеке — голова треснула, как яичная скорлупа…

— Простите, но вынужден вас перебить, — дружески сказал Пуаро. — А вот и принц!

Принца представили нам под другим именем — как графа Феодора. Это был молодой странноватый человек.

Высокий, порывистый, с чуть скошенным безвольным подбородком, с характерным для рода Моранбергов изгибом рта и темными пламенными глазами. Это были глаза фанатика.

— Мосье Пуаро?.. — осведомился он. Мой друг поклонился.

— Мосье, у меня ужасные неприятности, я даже не могу выразить…

Пуаро движением руки остановил его и сказал:

— Я вполне понимаю вас. Ведь мадемуазель Сентклер очень дорога вам, не так ли?

— Я надеюсь, что скоро она станет моей женой, — откровенно ответил принц.

Пуаро выпрямился в кресле, глаза его чуть-чуть округлились.

— Я не первый в моей семье решился на морганатический брак[108], — поспешил продолжить принц. — Мой брат Александр также в свое время не подчинился воле императора. Но ведь в наши дни все эти сословные предрассудки не имеют почти никакого значения. И кроме того, в жилах мадемуазель Сентклер течет благородная кровь. Вы, наверное, знаете, что рассказывают о ее происхождении?

— О да, весьма романтические истории, что неудивительно, когда речь идет о столь очаровательной и знаменитой особе. По слухам, ее матерью была не то поденщица-ирландка, не то русская великая княгиня.

— Первая история — это, конечно, вздор, — пылко ответил молодой человек. — А вот вторая похожа на правду. Валери, хотя и вынуждена сохранять тайну, намекнула мне кое о чем. Кроме того, породу видно с первого взгляда. Я верю в наследственность, мосье Пуаро.

— Я тоже, — ответил Пуаро задумчиво. — Мне довелось быть свидетелем многих странных случаев, которые укрепили эту веру. Да, я тоже верю в наследственность. Но вернемся к нашему делу. Чем могу служить? Чего именно вы опасаетесь? Надеюсь, мы можем говорить откровенно. Скажите, была ли мадемуазель Сентклер знакома с мистером Ридберном?

— Да. И он не скрывал, что был от нее без ума.

— А как относилась к нему мадемуазель?

— Весьма равнодушно, чтобы не сказать больше. Пуаро внимательно посмотрел на молодого человека.

— У мадемуазель Сентклер были какие-нибудь причины опасаться Ридберна?

Принц на мгновение заколебался, затем ответил:

— Недавно произошел необычный случай. Вы когда-нибудь слышали о гадалке по имени Зара?

— Нет.

— О, она просто великолепна. Вы непременно должны как-нибудь заглянуть к ней. Мы с Валери обратились к Заре на прошлой неделе. По картам выходило, что Валери угрожает какая-то опасность. Затем гадалка перевернула последнюю карту — это был трефовый король. «Остерегайся, — сказала она Валери, — есть человек, который имеет над тобой власть и может принести тебе страшное несчастье. Ты догадываешься, кто он?» Побелевшими губами Валери еле слышно прошептала: «Да-да, я знаю». Напоследок Зара еще раз предупредила ее: «Помни о трефовом короле, тучи сгущаются над тобой». После этого мы поспешно ушли. Я пытался расспросить Валери, но она отмалчивалась, лишь заверила меня, что с ней все в порядке. Но теперь, после вчерашнего ужасного происшествия, я уверен, что Ридберн и есть тот самый трефовый король, которого так боялась Валери.

Помолчав, принц добавил:

— Теперь вы понимаете, что я испытал, когда сегодня утром раскрыл газету. Даже если Валери сделала это в состоянии аффекта… О нет! Это невозможно!

Пуаро поднялся с кресла и ласково похлопал молодого человека по плечу.

— Умоляю вас, не терзайтесь. Эркюль Пуаро все уладит.

— Вы поедете в Стритхэм? Думаю, что Валери не оправилась еще после такого ужасного потрясения и находится там.

— Я отправлюсь тотчас же.

— И еще: я все уладил через посольство — вам не будут чинить препятствий.

— Тогда в путь! Гастингс, надеюсь вы составите мне компанию?


Мон-Дезир оказался необыкновенно изящным, современным и удобным домом, окруженным со всех сторон чудесным садом. К крыльцу вела подъездная аллея.

Дворецкий открыл дверь и, услышав имя принца, тут же провел нас на место трагедии. Библиотека располагалась в великолепной комнате весьма внушительных размеров, с двумя огромными окнами с каждой стороны. Из одного открывался вид на подъездную аллею и дорогу, другое выходило в сад. Возле этого окна и было обнаружено тело. Полицейские осмотрели место преступления, поэтому труп уже убрали.

— Вот невезение, — вполголоса сказал я Пуаро, — полицейские опередили нас. Кто знает, какие важные улики они могли ненароком уничтожить.

— О Боже, Гастингс, сколько раз повторять вам, что ключ к разгадке лежит не снаружи, а внутри — в маленьких серых клеточках нашего мозга. Именно там, и нигде более, находится разгадка любой тайны.

Произнеся эту назидательную сентенцию, Пуаро повернулся к дворецкому.

— В комнате ничего не меняли после того, как убрали тело?

— О нет, сэр. Все оставлено так, как было вчера вечером, когда приехала полиция.

— А шторы на окнах были задернуты?

— Конечно, сэр. Я задергиваю их каждый вечер.

— Но сейчас, я вижу, шторы раздвинуты. Должно быть, ваш хозяин раздвинул их?

— Наверное, так, сэр.

— Вы знали о том, что он вчера вечером ожидал гостя?

— Он не упоминал об этом, сэр. Но он приказал, чтобы его не беспокоили после обеда. Видите, сэр, здесь есть дверь, которая выходит на террасу. Через эту дверь он сам мог впустить посетителя.

— А он часто так делал?

Дворецкий осторожно кашлянул.

— Кажется, да, сэр.

Пуаро направился к указанной двери — она была не заперта. Он распахнул ее и вышел на террасу, правая сторона которой выходила на подъездную аллею, а левая примыкала к красной кирпичной стене.

— Там фруктовый сад, сэр. В стене есть дверь, через которую туда можно пройти, но ее всегда запирают в шесть часов.

Пуаро кивнул и вернулся в библиотеку, дворецкий последовал за ним.

— А вы вчера не слышали чего-нибудь необычного?

— Около девяти часов я и остальные слуги слышали голоса в библиотеке: хозяин разговаривал с какой-то леди. Правда, в этом-то как раз не было ничего необычного. Хозяина довольно часто посещали дамы. К сожалению, сэр, больше ничего не могу сообщить — спальные комнаты слуг находятся в другом крыле дома. А потом, около одиннадцати, приехала полиция.

— Как вы думаете, сколько человек было в библиотеке?

— Не могу с уверенностью сказать, сэр. Я слышал только голос леди. Извините, сэр, но доктор Райан все еще здесь, может, вы хотите поговорить с ним?

Мы конечно же хотели. Через несколько минут доктор — розовощекий жизнерадостный джентльмен — уже отвечал на ваши вопросы. Судя по его рассказу, Ридберн лежал возле окна, головой в сторону мраморного подоконника. На его голове были обнаружены две раны: одна на переносице и другая, смертельная, на затылке.

— Ридберн лежал на спине?

— Да. Здесь даже осталось пятно. — И доктор указал на небольшое темное пятно на полу.

— Скажите, доктор, а не мог ли покойник разбить голову, когда падал на пол?

— О нет, это исключено. Орудие убийства, что бы это ни было, глубоко проникло в череп.

Пуаро задумчиво глядел прямо перед собой. Подоконники обоих окон представляли собой мраморное сиденье, с подлокотниками в виде львиных голов. Глаза Пуаро сверкнули.

— А если предположить, что он, падая, ударился головой об один из этих подлокотников, а затем соскользнул на пол?

— Теоретически, конечно, возможно. Но положение тела начисто опровергает такое предположение. Да и если бы это произошло так, как вы говорите, на сиденье обязательно остались бы следы крови.

— Но ведь их могли стереть.

Доктор пожал плечами:

— Повторяю, вряд ли это возможно. И потом, зачем кому-то понадобилось выдавать несчастный случай за убийство? Это же абсурд!

— Да-да, конечно, — неохотно согласился Пуаро. — Как по-вашему, хватило бы сил у женщины нанести подобные удары?

— О, это совершенно исключается. Вы ведь имеете в виду мадемуазель Сентклер?

— Я никогда и никого не имею в виду, пока у меня нет абсолютной уверенности, — мягко ответил Пуаро.

Затем он обернулся и внимательно посмотрел на стеклянную дверь, ведущую на террасу.

Заметив это, доктор сказал:

— Через эту дверь мадемуазель Сентклер выбежала из комнаты. Если вы приглядитесь внимательно, то между деревьями сможете заметить Дейзимид, он находится довольно далеко отсюда, но, кроме него, с этой стороны не видно ни одного дома. Те дома, что поближе, расположены со стороны фасада.

— Благодарю вас за помощь, доктор, — сказал Пуаро. — Ну а мы с вами, Гастингс, отправимся по следам мадемуазель Сентклер.


Мы с Пуаро прошли садом, вышли через чугунные ворота Мон-Дезира и еще некоторое время брели по лесистой местности. Наконец подошли к садовой калитке Дейзимида, который оказался совсем маленьким скромным домиком. При нем был небольшой — в пол-акра[109] — участок земли. Еле заметные следы вели прямо к двери, выходящей в сад. Пуаро, указывая на них, сказал:

— Ага, кажется, здесь и прошла мадемуазель Сентклер. Нам же с вами, не имеющим никакой причины врываться в чужой дом, лучше воспользоваться парадной дверью.

После того как мы вошли, горничная сразу провела нас в гостиную и отправилась доложить хозяевам о нашем приходе. В комнате сегодня явно не убирались. В камине было полно золы, на столе в беспорядке валялись карты — видимо со вчерашнего вечера. Гостиная была переполнена дешевыми безделушками, стены увешаны на редкость уродливыми фамильными портретами. Пуаро внимательно разглядывал их, хотя, наверное, с меньшим интересом, чем я; затем он поправил криво висевший портрет.

— Семейные узы — замечательная вещь, не так ли, Гастингс? Чувства тут заменяют красоту.

Я согласно кивнул, не отрывая глаз от портрета, на котором были запечатлены джентльмен с бакенбардами, дама с высокой старомодной прической, упитанный мальчуган и две маленькие девочки, украшенные невероятным количеством бантиков. Я решил, что это семейный портрет Оугландеров, сделанный, вероятно, много лет тому назад, — и поэтому изучал его особенно внимательно.

Дверь неожиданно открылась, и вошла молодая женщина. На ней были неопределенного цвета спортивный жакет и твидовая[110] юбка, темные волосы уложены в аккуратную прическу. Она вопросительно посмотрела на нас. Пуаро шагнул ей навстречу.

— Мисс Оугландер? Простите, что врываюсь к вам после столь неприятных событий… Вы, должно быть, из-за всего этого ужасно расстроены?

— О да, конечно, — не очень уверенно ответила молодая женщина.

Тут я понял, что чувствительность, по-видимому не является чертой характера мисс Оугландер. Судя по всему, она не могла похвастаться богатым воображением, и это особенно явственно проявилось благодаря происшедшей трагедии. Мое первое впечатление подтвердилось, когда она сказала:

— Я должна извиниться за весь этот беспорядок, но слуги почему-то так разволновались, что были просто не в состоянии выполнять свои обязанности.

Чувствовалось, что самой мисс Оугландер подобное волнение было попросту непонятно.

— Вчера вечером вы сидели в этой комнате, не так ли, мисс?

— Да, вчера сразу после ужина мы сели за бридж, как вдруг…

— Извините, мисс, как долго вы играли?

Мисс Оугландер на мгновение задумалась.

— Не могу сказать точно, но, по-моему, мы сели часов в десять и успели сыграть несколько робберов[111] до того, как это произошло.

— А где именно сидели вы, мисс?

— Лицом к окну и двери, ведущей в сад. Я играла в паре с мамой, и мне страшно не везло — совершенно не шла козырная карта. Внезапно дверь распахнулась, и в комнату, шатаясь, вошла мисс Сентклер…

— Вы ее узнали?

— Ее лицо показалось мне знакомым.

— Мисс Сентклер все еще у вас, не правда ли?

— Да. Но она отказывается принимать посетителей. Бедняжка еще не оправилась от потрясения.

— Уверен, что меня она захочет принять. Вы только передайте ей, что я приехал в Дейзимид по личной просьбе Его Высочества принца Поля Моранийского.

Мне показалось, что упоминание имени высокородного принца поколебало невозмутимое спокойствие мисс Оугландер. Ни слова не говоря, она отправилась выполнять просьбу Пуаро и, вмиг вернувшись, пригласила нас следовать за ней. Мы поднялись наверх и вошли в небольшую светлую спальню. Лежавшая на кушетке у окна женщина повернула голову в нашу сторону.

До чего же эти женщины были разными — это сразу бросилось мне в глаза! И тем не менее, в их внешнем облике было и что-то неуловимо схожее. Каждый взгляд, каждое движение Валери Сентклер были необыкновенно выразительны. От нее веяло тайной, она напоминала героиню романтических грез. Скромный фланелевый халат, правда, алого цвета, смотрелся на ней как великолепное одеяние восточной принцессы. Взгляд ее огромных темных глаз устремился на Пуаро.

— Вас прислал Поль? — Голос мадемуазель Сентклер, томный и глубокий, вполне соответствовал ее наружности.

— Да, мадемуазель. Я здесь по просьбе Его Высочества и готов выслушать вас.

— Что вас интересует?

— Все, что произошло здесь вчера вечером. Все! Вы понимаете меня, мадемуазель?

Она устало улыбнулась.

— Вы думаете, я могла бы солгать? Я же не так глупа. И прекрасно понимаю, что рано или поздно это все равно выйдет наружу. Дело в том, что этот человек, Ридберн, знал одну мою тайну и шантажировал меня. Только из любви к Полю я попыталась договориться с ним. Я боялась потерять Поля… Теперь я спасена, но я не убивала Ридберна, клянусь вам.

Пуаро, улыбаясь, кивнул.

— Меня вовсе не надо уверять в этом, мадемуазель. Расскажите о событиях прошлой ночи, и как можно подробнее.

— Я предложила Ридберну деньги. Он назначил встречу на девять вечера. К условленному часу я отправилась в Мон-Дезир. Дорогу я знала, так как мне приходилось бывать там прежде. Нужно было обойти дом и войти через дверь библиотеки так, чтобы не заметили слуги.

— Извините, мадемуазель, а вам не было страшно идти туда одной на ночь глядя?

Она ответила не сразу (или ему просто показалось?):

— Да, но у меня не было другого выхода: мне некого было попросить сопровождать меня, я была в отчаянном положении. Ридберн впустил меня в библиотеку. О, этот человек! Настоящее чудовище! Как я рада, что он умер! Он играл со мной как кошка с мышью. Смеялся надо мной. Я просила его, умоляла чуть ли не на коленях. Предлагала все мои драгоценности. Все напрасно! Затем он назвал свои условия. Наверное, вы догадываетесь какие? Я с негодованием отказалась и высказала ему все, что о нем думаю. Я прокляла его. Он же продолжал насмешливо улыбаться, его не тронули ни мои мольбы, ни мои проклятия. Когда я, выбившись из сил, наконец умолкла, то услышала какой-то тихий звук, доносившийся со стороны окна, того, что выходит в сад. Ридберн тоже услышал его. Он бросился к окну и распахнул шторы. Там прятался мужчина ужасной наружности, по-видимому, бродяга. Он бросился на Ридберна и бил его до тех пор, пока тот не упал. Бродяга схватил меня окровавленной рукой, я вырвалась и бросилась бежать со всех ног. Моя жизнь была в опасности. Заметив освещенные окна какого-то дома, я устремилась в ту сторону. Жалюзи были подняты, и я увидела людей, сидящих за карточным столом. Собрав последние силы, я буквально влетела в комнату, прошептав только одно слово «убийство», а затем — куда-то провалилась…

— Благодарю вас, мадемуазель. Вы, наверное, испытали тяжелое потрясение. Не могли бы вы все же описать этого, как вы выразились, бродягу? Вы помните, как он был одет?

— О нет. Все произошло так стремительно, что я просто ничего не успела заметить. Но я могла бы узнать этого человека — его жуткое лицо навсегда врезалось в мою память!

— И еще один вопрос, мадемуазель. Шторы на окне, что выходит на подъездную аллею, были задернуты?

На лице балерины отразилось легкое недоумение, она на секунду задумалась, стараясь припомнить.

— Eh bien[112], мадемуазель?

— Мне кажется, да-да, я почти уверена — они не были задернуты.

— Странно, ведь на другом окне шторы были задернуты, и за ними прятался убийца. Но, в сущности, это не имеет большого значения. Сколько вы еще собираетесь пробыть в этом доме, мадемуазель?

— Доктор считает, что я буду в состоянии вернуться в Лондон уже завтра. — Она оглядела комнату и, заметив, что мисс Оугландер ушла, добавила:

— Оугландеры очень добры ко мне, но, понимаете ли, это люди не моего круга. Я их шокирую. Что до меня, то, честно говоря, я не очень-то жалую буржуа!

В ее словах мне послышалась затаенная горечь.

Пуаро кивнул:

— Я вас прекрасно понимаю, мадемуазель. Надеюсь, что не очень утомил вас своими расспросами.

— Вовсе нет, мосье Пуаро. Единственное, что меня беспокоит, так это то, что Поль до сих пор остается в неведении. Прошу вас, поскорее рассейте его тревогу.

— В таком случае разрешите откланяться, мадемуазель, и пожелать вам всего наилучшего.

Выходя из комнаты, Пуаро вдруг остановился и, указав на пару лакированных туфелек, спросил:

— Это ваши, мадемуазель?

— Да, мосье. Служанка только что почистила и принесла их.

— Что за странные слуги в этом доме, — заметил Пуаро, когда мы спускались по лестнице, — от волнения забывают убрать комнаты, но не забыли привести в порядок туфли. Итак, mon ami[113], хотя в этом деле есть еще один-два неясных момента, думаю — да-да, именно так! — что нам придется отнести его к разряду законченных. Все просто до очевидности.

— А как же убийца?

— Эркюль Пуаро не ловит бродяг, — важно ответил мой друг.


В холле нас поджидала мисс Оугландер.

— Мама очень хотела бы поговорить с вами, — сказала она. — Не могли бы вы пройти в гостиную, это не отнимет у вас много времени.

В комнате по-прежнему был беспорядок. Пуаро собрал со стола карты и начал рассеянно тасовать их своими маленькими ухоженными руками.

— Знаете, о чем я думаю, мой друг? — спросил он.

— Нет, — ответил я нетерпеливо.

— Я думаю, что мисс Оугландер была не искрения, утверждая, что к ней не шли козыри. У нее было целых три козырных карты.

— Пуаро, это уж слишком!

— Mon Dieu[114], не могу же я все время говорить об убийствах и крови.

Внезапно он замер.

— Гастингс, посмотрите! Трефового короля нет в колоде!

— Зара! — воскликнул я.

Но Пуаро, похоже, не понял меня. Он машинально вложил карты в коробку. Его лицо было очень мрачным.

— Гастингс, — в конце концов сказал он. — Я, Эркюль Пуаро, чуть было не совершил непоправимую ошибку.

Я глядел на него, ничего не понимая.

— Мы должны начать все сначала, Гастингс. Да-да! Но уж на этот раз мы не должны оплошать.

Его рассуждения были прерваны приходом красивой, но уже в летах, женщины; в руках она держала хозяйственные книги. Это была миссис Оугландер. Пуаро галантно ей поклонился.

— Правильно ли я поняла, мосье Пуаро, вы друг.., э-э.., мисс Сентклер?..

— Это не совсем так, мадам. Дело в том, что я приехал сюда по поручению очень близкого друга мадемуазель.

— О-о.., понимаю. Я подумала, что, возможно…

Пуаро вдруг прервал ее и, указав на окно, спросил:

— Скажите, мадам, жалюзи вчера вечером были опущены?

— Нет. Наверное, поэтому мисс Сентклер и увидела свет в нашем окне.

— Прошлой ночью ведь светила луна? Странно, что вы не заметили мадемуазель Сентклер, хотя вроде бы и сидели лицом к окну?

— О да, вы правы. Мне кажется, никто из нас не заметил ее потому, что все мы были вчера очень увлечены игрой. Никогда раньше не играли с таким азартом!

— Понимаю, мадам. И еще, хочу вас успокоить: мадемуазель Сентклер завтра от вас уезжает.

Лицо женщины мгновенно прояснилось, казалось, что с ее плеч свалилась огромная тяжесть. Мы распрощались. Выходя из дома, Пуаро обратился к служанке, подметавшей ступеньки парадной лестницы.

— Это вы почистили туфли мадемуазель Сентклер?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Нет, сэр, я даже и не знала, что их почистили.

— Кто же в таком случае это сделал? — осведомился я у Пуаро, когда мы уже шли по дороге.

— Никто. Они просто не нуждались в чистке.

— Конечно, если бы мадемуазель Сентклер шла по утоптанной дорожке в пригожий вечер. Но ведь она прошла через весь сад по траве! Наверняка ее туфли промокли и запачкались.

— Если бы все было так, то непременно бы запачкались.

— Но…

— Пожалуйста, друг мой, еще полчаса терпения, и ваше любопытство будет удовлетворено. А сейчас мы возвращаемся в Мон-Дезир.


Дворецкий очень удивился, когда мы неожиданно появились на пороге, но без возражений провел нас в библиотеку.

— Вы перепутали окна, Пуаро! — крикнул я, увидев, что Пуаро направился к окну, выходящему на аллею.

— Я никогда ничего не путаю, друг мой. Смотрите сюда! — И он указал на голову льва.

На блестящей мраморной поверхности я заметил еле заметное матовое пятно, такое же едва приметное пятно было и на полу.

— Кто-то ударил Ридберна кулаком в переносицу. Тот упал, ударился о мраморную голову и съехал на пол. Потом его перетащили к противоположному окну и положили там.

— Но зачем? Ведь в этом не было никакой необходимости!

— Да нет, как раз это и было необходимо сделать убийце. Хотя я бы не стал называть этого человека убийцей — он вовсе не собирался убивать Ридберна, все вышло случайно. Преступник на редкость сильный человек, вот что я вам скажу!

— Вы так решили, потому что он проволок тело через всю комнату?

— Не только, дорогой Гастингс! Да-а, это было очень запутанное дело, и я чуть было не выставил себя на всеобщее посмешище.

— Вы хотите сказать, Пуаро, что дело закончено и вы все знаете?

— Именно так, друг мой.

Меня вдруг осенило, и я воскликнул:

— О нет, Пуаро, есть еще одна вещь, которую вы не знаете!

— Интересно, что?

— Вы не знаете, где пропавший трефовый король, — торжествующе заявил я.

— Это конечно очень забавно, mon ami!

— Я не понимаю…

— Дело в том, что трефовый король — у меня в кармане! — И Пуаро с победным видом извлек упомянутую карту из кармана своего пиджака.

— Где вы ее нашли? Здесь, в библиотеке?.. — спросил я Поникшим голосом.

— Как раз в этом нет ничего таинственного. Все дело в том, что Его Величество весь вчерашний вечер оставался в коробке — его просто по рассеянности забыли оттуда достать вместе с остальными картами. Там-то я его и обнаружил.

— Хм-м, и этот факт помог вам разгадать тайну?

— Именно, друг мой, за это я должен поблагодарить Его Величество Трефового короля!

— И мадам Зару!

— О да, и эту даму тоже…

— Ну и что же мы теперь будем делать?

— Вернемся в Лондон. Но сначала я бы хотел нанести небольшой визит в Дейзимид и сказать несколько слов одной леди.

Та же горничная открыла нам дверь.

— Вся семья обедает, сэр, но если вы хотите видеть мисс Сентклер, то она отдыхает наверху.

— Нет-нет, я бы хотел повидать миссис Оугландер.

Нас снова провели в гостиную. Проходя мимо столовой, я мельком увидел семейство Оугландеров за трапезой. Но теперь присутствовала и мужская его половина — двое крепких солидных мужчин с бакенбардами, а тот, что постарше, — и с бородой. Через некоторое время в гостиную вошла миссис Оугландер. Она настороженно смотрела на Пуаро. Он учтиво ей поклонился.

— Мадам, на моей родине с огромным уважением и любовью относятся к матерям. Мать — это святое!

Подобное начало повергло миссис Оугландер в сильнейшее изумление.

— Поэтому я здесь — чтобы успокоить несчастную мать. Я, Эркюль Пуаро, заверяю вас — убийца мистера Ридберна никогда не будет пойман. Ведь я прав, обращаясь к матери, или же я должен заверять в этом не мать, а жену?

На минуту воцарилось тягостное молчание. Миссис Оугландер пожирала Пуаро глазами. В конце концов она спокойно ответила:

— Не понимаю, как вы узнали, но вы не ошиблись.

Пуаро, нахмурившись, кивнул.

— Вот и все, что я хотел выяснить, мадам. Но не тревожьтесь — вашим английским полицейским, ни в малейшей степени не обладающим выдающимися способностями Эркюля Пуаро, подобная задача будет не по силам.

Сказав это, он постучал ногтем по семейному портрету, украшающему стену.

— У вас была еще одна дочь, мадам. Она умерла?

Снова наступило молчание, и женщина опять внимательно поглядела на Пуаро. Затем ответила:

— Да, она умерла.

— Ну что ж, — весело сказал Пуаро, — мы все выяснили и можем вернуться в Лондон. Позвольте мне, мадам, положить на место эту карту. А ведь это был ваш единственный промах. Играть в бридж больше часа и не заметить, что в колоде недостает одной карты, — кто же этому поверит?! Bonjour[115], мадам.

— Теперь, друг мой, надеюсь, вы все поняли? — осведомился Пуаро, когда мы шли к станции.

— Да ничего я не понял! Кто убил Ридберна?

— Джон Оугландер-младший. Я был уверен, что это сделал кто-то из мужской половины семьи Оугландеров, хотя и не знал наверняка, отец или сын. Но потом остановился на сыне, как более молодом и крепком. А в тот вечер ему понадобилась вся его сила!

— Но почему вы решили, что это сделал один из Оугландеров?

— Да потому, что Валери воспользовалась для бегства дверью, ведущей в сад. Если вы помните, Гастингс, из библиотеки есть четыре выхода: две двери и два окна. Дейзимид виден только из одного окна — того, что выходит в сад. Нужно было создать впечатление, что Валери попала в Дейзимид случайно, заметив его из ближайшего к ней окна. На самом деле трагедия разыгралась у противоположного окна, выходящего на дорогу. Кстати говоря, с той стороны находится и ближайшее жилье. Труп оттащили, чтобы скрыть этот факт. Валери после всего происшедшего потеряла сознание, и Джону пришлось нести ее всю дорогу до Дейзимида на руках. А для этого, как я уже говорил, нужно быть человеком незаурядной силы и выносливости!

— В таком случае выходит, что они пришли к Ридберну вместе?

— Конечно. Вы помните, как она замялась, когда я спросил, не боялась ли она одна идти в Мон-Дезир? Она взяла с собой Джона Оугландера, и мне кажется, что это обстоятельство весьма испортило настроение Ридберну. Они поссорились — Ридберн, наверное, оскорбил Валери, Джон взорвался и ударил его. Остальное вы знаете.

— Но почему они заявили, что весь вечер играли в бридж?

— Да потому, что игра в бридж подразумевает четверых игроков — простая, но очень удачная мысль. Кому бы могло прийти в голову, что в тот вечер игроков было только трое?

— Я не понимаю только одного: что общего у танцовщицы Валери Сентклер с Оугландерами?

Пуаро с жалостью поглядел на меня.

— Странно, что вы не заметили очевидного, Гастингс, хоть и разглядывали их семейный портрет гораздо дольше, чем я. Может быть, вторая дочь миссис Оугландер и умерла для своей семьи, но для всего мира она воскресла под именем Валери Сентклер!

— Что?!

— Неужели вы не заметили сходства между сестрами, когда увидели их вместе?

— Нет, — признался я, — мне показалось, что они очень разные.

— Это оттого, что вы слишком доверяетесь своим романтическим впечатлениям, мой дорогой Гастингс. На самом деле черты лица у них очень схожие, и цвет волос и глаз. Самое поразительное, что родные Валери стыдятся ее, и она отвечает им тем же. Тем не менее в момент опасности она бросилась искать защиты и покровительства у своей семьи. Все-таки родственные узы — удивительная вещь! В этом семействе все умеют неплохо притворяться — отсюда и у Валери актерский талант. Я, как и принц Поль, верю в наследственность. А ведь они чуть было не обманули меня — меня, Эркюля Пуаро! Но благодаря счастливой случайности, а также одному вопросу, который я задал обеим женщинам, — им это не удалось. Получалось, что они обе сидели лицом к окну, а этого быть не могло[116].

— Что вы скажете принцу, Пуаро?

— Скажу, что у мадемуазель Сентклер просто не хватило бы сил нанести Ридберну такие удары. Что же касается бродяги, то он вряд ли будет найден. Да ведь принцу этого и не надо — главное, что его Валери вне подозрений! Ну а еще я попрошу его передать мое глубочайшее почтение и восхищение мадам Заре — забавное совпадение, правда? Мне кажется, это маленькое дельце следует назвать «Загадкой трефового короля», как вы думаете, мой друг?

## Пропавшие чертежи

Пуаро прочел телеграмму, и его глаза оживленно заблестели. Торопливо выпроводив курьера, он повернулся ко мне.

— Собирайтесь, друг мой, и поскорее. Мы едем в Шарпле.

Я чуть не подскочил, услышав название знаменитого имения лорда Элловея. Глава заново сформированного Министерства обороны, лорд Элловей был заметной фигурой в кабинете. Он начинал в Палате общин, будучи тогда еще только владельцем крупной машиностроительной фирмы и звался в ту пору просто Ральфом Кертисом — теперь же о нем уверенно говорили как о перспективном политике и наиболее вероятном кандидате в премьер-министры, — если, конечно, слухи о состоянии здоровья Дэвида Макадама подтвердятся.

Внизу уже ждал «роллс-ройс», и, когда мощная машина понесла нас во тьму, я засыпал Пуаро вопросами.

— Что это ему вздумалось посылать за нами среди ночи? — недоумевал я. — Уже двенадцатый час.

— Без сомнения, что-то срочное… — пожал плечами Пуаро.

— Помнится, — обронил я, — несколько лет назад, еще в бытность Ральфом Кертисом, он оказался замешан в на редкость неприглядную историю…. Что-то такое с акциями… Он тогда сумел оправдаться, но вдруг всплыло что-то новое?

— Друг мой, этого явно недостаточно, чтобы посылать за мной среди ночи.

С этим пришлось согласиться, и остаток поездки прошел в молчании. Выбравшись из Лондона, машина понеслась еще быстрее, и менее чем через час мы уже были в Шарпле.

Величественный дворецкий провел нас прямо в кабинет, где уже ждал лорд Элловей. Он стремительно поднялся нам навстречу — высокий худощавый мужчина, энергию и властность, исходившую от которого, можно было ощутить сразу.

— До чего же я рад вас видеть, мосье Пуаро! Вот уже второй раз правительство обращается к вам за помощью. Никогда не забуду, что вы сделали для нас во время войны, когда столь невероятным образом был похищен премьер-министр[117] Ваша изумительная логика, ваша — скажем так — деликатность только и спасли тогда положение.

Пуаро прищурился.

— Следует ли понимать это таким образом, что моей.., э.., деликатности снова предстоит испытание?

— И еще какое! Сэр Гарри и я… О, позвольте представить вам. Адмирал сэр Гарри Вэйрдейл, наш Первый лорд Адмиралтейства; мосье Эркюль Пуаро и — если я не ошибаюсь — капитан…

— Гастингс, — подсказал я.

— Наслышан о вас, мосье Пуаро, — заявил сэр Гарри, пожимая ему руку. — Дело очень странное. Если вы в нем разберетесь, будем вам чрезвычайно признательны.

Пуаро вопросительно посмотрел на них, и лорд Элловей перешел к делу.

— Разумеется, мосье Пуаро, вы понимаете: дело совершенно секретное. Случилось ужасное: похищены чертежи новейшей подводной лодки типа Зет.

— И когда это произошло?

— Сегодня вечером — менее трех часов назад. Думаю, что масштабы несчастья вы прекрасно можете представить себе и сами. Крайне важно, чтобы инцидент не получил огласки. Постараюсь изложить факты по возможности кратко. На выходные у меня собрались адмирал (учтивый кивок в сторону сэра Вэйрдейла) с женой и сыном, а также миссис Конрад — особа, прекрасно известная в лондонском свете. Дамы разошлись по комнатам рано — около десяти, их примеру последовал и Леонард Вэйрдейл. Сэр Гарри приехал в том числе и затем, чтобы обсудить со мной параметры нового типа подводной лодки. Соответственно, я попросил своего секретаря, Фицроя, достать из сейфа и подготовить для меня чертежи и прочие относящиеся к делу документы. Чтобы не мешать ему, мы с адмиралом вышли на террасу и прогуливались там, покуривая сигары и наслаждаясь теплым июньским воздухом. Немного поговорив и докурив сигары, мы решили перейти к делу. Мы как раз находились в дальнем конце террасы и повернулись, чтобы идти обратно, когда мне показалось, что из двери выскочила какая-то тень, метнулась через террасу и исчезла. Тогда я совершенно не придал этому значения. Я ведь знал, что в комнате находится Фицрой, — мне и в голову не пришло заподозрить что-то неладное. Разумеется, это непростительная беспечность с моей стороны. Так вот, мы вернулись к этой двери и вошли в кабинет — одновременно с Фицроем, вышедшим из холла.

«Ничего не забыли, Фицрой?» — еще спросил у него я.

«Думаю, нет, лорд Элловей. Все бумаги на столе», — ответил он и, пожелав нам доброй ночи, собрался уходить.

«Погодите минутку, — остановил я его, подходя к столу. — Возможно, мне кое-что еще понадобится».

Быстро проглядев лежавшие на столе бумаги, я заметил ему, что он забыл самое главное: чертежи подводной лодки!

«Они прямо сверху, лорд Элловей», — отвечает он.

«Да нет же, — говорю, снова просматривая бумаги, — нет их здесь».

Фицрой настаивает, что положил их на стол минуту назад.

«Возможно, — говорю я, — но сейчас их здесь нет».

Фицрой подходит к столу, и вид у него такой, будто он не верит своим глазам.

Все это казалось совершенно невероятным. Мы снова просмотрели все бумаги на столе, потом перерыли сейф, и только тогда поняли, что чертежи исчезли — и исчезли, пока Фицроя не было в комнате, а это минуты три, не больше.

— А зачем он выходил? — тут же поинтересовался Пуаро.

— Вот и я его об этом спросил! — с гордостью объявил адмирал.

— Оказалось, — ответил лорд Элловей, — что, едва Фицрой успел разложить документы на столе, он услышал женский визг, да такой, говорит, что прямо мороз по коже. Он тут же бросился в холл и обнаружил, что горничная миссис Конрад, француженка, белая как полотно, стоит на лестнице с совершенно безумным видом. Ее, видите ли, напугало привидение: беззвучно передвигавшаяся высокая фигура в белом. Фицрой, естественно, расхохотался и попросил ее не валять дурака — хотя, возможно, выразился и погрубее: с Фицроя станется. Затем он вернулся в кабинет — как раз в тот момент, когда мы входили с террасы.

— Тут все довольно ясно, — задумчиво проговорил Пуаро. — Остается выяснить только, какую роль в деле сыграла горничная. Кричала ли она по договоренности со скрывшимся в саду сообщником, или же тот просто ждал подходящей возможности? Я говорю «он», полагая, что вы видели убегающего мужчину. Я ведь не ошибаюсь, лорд Элловей?

— Не могу сказать, мосье Пуаро. Это была просто.., тень.

Адмирал так выразительно фыркнул, что все поневоле обернулись к нему.

— Кажется, мосье адмирал хочет что-то сказать, — заметил Пуаро с легкой улыбкой. — Вы тоже видели эту тень, сэр Гарри?

— Ничего я не видел, — буркнул тот. — Да и Элловей тоже. Может, ветка качнулась или еще что, а как обнаружили кражу, тут он и вообразил, будто видел, как кто-то сбегает с террасы. Игра воображения, и только…

— Вот уж в чем меня никогда не упрекали, так это в излишней впечатлительности, — улыбнулся лорд Элловей.

— Чушь! Воображение есть у всех. Любой может заставить себя поверить, что видел то, чего не было. Я всю жизнь провел на море и готов прозакладывать свои глаза против глаз любой сухопутной.., н-да. Я смотрел точно туда же, куда и Элловей, и, окажись там кто-то, я бы его увидел.

Адмирал совершенно разволновался. Пуаро поднялся и подошел к двери.

— Вы позволите? — осведомился он. — Это, по возможности, нужно прояснить немедленно.

Он вышел на террасу, и мы последовали за ним. Вынув из кармана фонарик, Пуаро долго водил лучом света по прилегающему к террасе газону.

— Где он пересек террасу, милорд? — спросил он.

— Я бы сказал, где-то напротив двери.

Пуаро потратил еще несколько минут, пройдясь фонариком по газону вдоль всей террасы, затем выключил его и повернулся к нам.

— Сэр Гарри был прав: вы ошиблись, милорд, — сказал он. — Сегодня вечером шел сильный дождь — никто не смог бы пройти по этому газону, не оставив следов. Но их здесь нет, ни единого.

Пуаро внимательно всматривался в лица своих собеседников. Лорд Элловей выглядел смущенным, но все же не убежденным до конца. Адмирал явно торжествовал.

— Я знал, что не могу ошибиться! — воскликнул он. — Мои глаза еще никогда меня не подводили!

Старый морской волк радовался своей правоте с такой ребячливостью, что я не сдержал улыбки.

— Однако это означает, что документы похищены кем-то из присутствовавших в доме, — безмятежно продолжил Пуаро. — Давайте вернемся внутрь. Итак, милорд… У кого была возможность проникнуть в кабинет из холла, пока ваш секретарь беседовал на лестнице с горничной?

Лорд Элловей покачал головой.

— Решительно невозможно: идти все равно пришлось бы мимо Фицроя.

— Вот как? А вы совершенно уверены в этом молодом человеке?

Лорд Элловей даже покраснел.

— Абсолютно, мосье Пуаро. За своего секретаря я ручаюсь. Чтобы он оказался хоть как-то в этом замешан? Это исключено!

— Все поначалу кажется невозможным, — сухо отозвался Пуаро. — Или вам представляется более вероятным, что чертежи приделали себе маленькие крылышки и упорхнули? Соnunе cа![118]

Пуаро надул щеки, уподобившись на мгновение комичному ангелочку, и с громким презрительным «пуф» выпустил воздух.

— Да-да, вы, конечно, правы, — нетерпеливо перебил его лорд Элловей, — но все же, мосье Пуаро, прошу вас забыть о Фицрое. Ну, сами подумайте: стоило ли ему красть чертежи, когда он в любой момент мог без всяких хлопот снять с них копию?

— Bien juste[119], милорд, — одобрительно заметил Пуаро. — Вижу ум ясный и последовательный. Какое счастье, что у Англии есть вы!

Лорд Элловей заметно смутился под этим внезапным градом комплиментов, Пуаро же, как ни в чем не бывало, продолжил:

— Комната, где вы провели вечер…

— Вы имеете в виду гостиную?

— Да. Из нее ведь тоже можно выйти на террасу — я помню, вы говорили, что так туда и попали. Почему же кто-то другой не мог выйти из гостиной на террасу и, пока мистер Фицрой отсутствовал, зайти в кабинет и вернуться обратно?

— Но мы бы увидели! — возразил адмирал.

— Это смотря в какую бы сторону вы шли.

— Хотя Фицроя не было в комнате всего минуты три, за это время мы успели бы пройти террасу в оба конца.

— Ну да ладно. Это ведь только гипотеза.., правда, единственно возможная в данном случае.

— Но, когда мы уходили из гостиной, там никого не было.

— Вполне могли появиться после.

— Вы хотите сказать, — медленно проговорил лорд Элловей, — что, когда Фицрой, услышав женский визг, вышел из кабинета, кто-то уже ждал в гостиной и тут же перебежал по террасе в кабинет, потом снова возвратился в гостиную и оставался там, пока Фицрой не вернулся в кабинет?

— У вас определенно есть дар мыслить методически. Вы изложили все совершенно точно.

— Возможно, кто-то из слуг?

— Или из гостей. Визжала-то горничная миссис Конрад. Что бы вы могли рассказать об этой леди? Только что-нибудь конкретное, если можно.

Лорд Элловей немного подумал.

— Я говорил вам, что это очень заметная в свете личность. В том смысле, что она устраивает большие приемы и появляется везде, где что-то происходит. С другой стороны, почти ничего не известно ни о том, откуда она появилась, ни о ее прежней жизни. Круги, близкие к Министерству иностранных дел и дипломатическому корпусу, кажется, особо ее притягивают. Причем настолько, что это заинтересовало контрразведку?

— Понимаю, — заметил Пуаро. — И ее пригласили сюда…

— Да. Чтобы — ну, скажем — приглядеться к ней получше.

— Parfaitement![120] И при этом, возможно, дать ей шанс узнать что-то такое, о чем она и не мечтала.

Лорд Элловей смущенно промолчал. Пуаро продолжил:

— Скажите, милорд: могла ли она что-нибудь слышать, что-нибудь касательно того, что вы собирались обсудить с адмиралом?

— Да, — признал лорд Элловей. — Сэр Гарри сказал: «Ну, за работу! Наша красавица субмарина и так уже заждалась» или что-то в таком духе.

— Понятно, — задумчиво проговорил Пуаро. — Милорд, уже очень поздно, но дело не терпит отлагательства. Если позволите, я хотел бы немедленно побеседовать с каждым из здесь присутствовавших.

— Разумеется, мы это устроим, — отозвался лорд Элловей. — Единственное, что не хотелось бы, так это без нужды увеличивать число посвященных. Само собой, леди Джулиет Вэйрдейл и юный Леонард не в счет, но вот миссис Конрад, если она все же не причастна к краже… С ней дело другое. Может быть, вы Просто сообщите ей, что пропали важные документы, не вдаваясь в подробности об их природе и обстоятельствах исчезновения?..

— Именно это я и собирался предложить вам, — просиял Пуаро. — Причем без каких-либо исключений. Надеюсь, мосье адмирал простит меня, но даже лучшие из жен…

— Никаких обид! — воскликнул сэр Гарри. — Что делать, если женщины действительно не умеют держать язык за зубами? Хотя лично я предпочел бы, чтобы Джулиет пореже бы играла в бридж, нежели точила лясы. У меня такое ощущение, что современные женщины просто жить не могут без танцев и карт. Так я пойду разбужу Джулиет и Леонарда, да?

— Очень тебе признателен, Гарри, — отозвался лорд Элловей, — а я пока схожу за горничной. Думаю, мосье Пуаро все равно захочет поговорить с ней — вот пусть она сама и будит свою хозяйку. Так я пошел. А пока пришлю вам Фицроя.

Мистер Фицрой оказался худосочным молодым человеком, на бледном и безжизненном лице которого холодно поблескивало пенсне. Его рассказ слово в слово совпал с тем, что мы слышали от лорда Элловея.

— А вы сами что думаете? — спросил вдруг Пуаро. Мистер Фицрой пожал плечами.

— Никаких сомнений, что некто, безусловно, человек осведомленный, ожидал снаружи подходящего случая. Он мог наблюдать за происходящим в окно и проскользнуть внутрь, когда я вышел из кабинета. Очень жаль, что лорд Элловей не организовал погоню тотчас, как его увидел.

Пуаро не стал выводить мистера Фицроя из заблуждения.

— А вы верите в историю, рассказанную горничной — ну, в привидение? — спросил он вместо этого.

— Нет, мосье Пуаро, в привидения я не верю.

— Я имею в виду: не лгала ли она вам?

— Ах, это! Трудно сказать…

Вообще-то она действительно выглядела испуганной. Даже лицо руками закрыла.

— Ага! — вскричал Пуаро с видом человека, сделавшего важное открытие. — Да неужто? А она красивая девушка?

— Я особенно не разглядывал, — сдержанно сообщил мистер Фицрой.

— А ее хозяйку, надо полагать, вы и вовсе не видели?

— Почему же? Она стояла наверху рядом с лестницей и пыталась докричаться до своей горничной. Леони — так зовут горничную. Потом увидела меня и, естественно, ретировалась.

— Наверху рядом с лестницей, — разочарованно повторил Пуаро.

— Разумеется, я понимаю всю сомнительность положения, в котором оказался — вернее, оказался бы, не заметь лорд Элловей настоящего злоумышленника. Тем не менее мне было бы гораздо спокойнее, если бы вы сочли нужным обыскать мою комнату — и меня лично.

— Вы в самом деле этого хотите? — удивился Пуаро.

— Разумеется.

Даже не представляю, что собирался ответить ему Пуаро, но в этот момент вернулся лорд Элловей и сообщил, что дамы и мистер Леонард Вэйрдейл ожидают в гостиной.

Зрелище было просто очаровательным — я, понятно, имею в виду облаченных в пеньюары дам. Миссис Конрад оказалась красивой тридцатипятилетней женщиной с золотистыми волосами и легкой склонностью к полноте. Леди Джулиет Вэйрдейл, вероятно было уже под сорок. Это была высокая, черноволосая, очень худая и все еще красивая женщина с изящными руками, но выглядела она издерганной и усталой. Ее сын был по-женски жеманным созданием — настолько полной противоположностью своему грубоватому простодушному отцу, что это просто поражало.

Пуаро рассказал собравшимся о пропаже важных документов, естественно умолчав, каких именно, после чего заявил, что хочет выяснить, не видел ли — или не слышал — кто из гостей чего-нибудь, что пролило бы свет на эту историю.

Начав с миссис Конрад, он попросил ее не отказать в любезности и подробно описать, что она делала в этот вечер.

— Дайте подумать. Я поднялась наверх… Позвонила горничной… Она и не подумала явиться — тогда я вышла и позвала ее. Я слышала, что она разговаривает с кем-то на лестнице. Потом она расчесала мне волосы, и я отослала ее — уж слишком она нервничала… Потом немного почитала и улеглась.

— А вы, леди Джулиет?

— Я поднялась наверх и тут же легла. День выдался тяжелый.

— А как же ваша книга, дорогая? — напомнила ей миссис Конрад со сладкой улыбкой.

— Моя книга? — Леди Джулиет покраснела.

— Ну как же? Когда я отослала Леони, вы как раз поднимались по лестнице. Вы еще сказали, что забыли в гостиной книгу.

— Ах да! Я действительно спускалась. Я.., я забыла.

Леди Джулиет нервно стиснула руки.

— А вы слышали, как кричала горничная миссис Конрад, миледи? — спросил Пуаро.

— Н-нет, не слышала.

— Довольно странно — учитывая, что в тот момент вы должны были находиться в гостиной.

— Я ничего не слышала, — уже тверже повторила леди Джулиет.

Пуаро повернулся к юному Леонарду.

— Вы, мосье…

— Ничего интересного. Поднялся наверх и тут же отключился.

Пуаро потер подбородок.

— Увы! Боюсь, мы даром потратили время. Медам, мосье… Я сожалею — бесконечно сожалею, что нарушил ваш покой ради таких пустяков. Покорнейше прошу простить меня.

Рассыпаясь в извинениях и поклонах, Пуаро выпроводил всех из комнаты. Элловей и Вэйрдейл каким-то непостижимым образом также оказались за дверьми. Пуаро вернулся в обществе горничной-француженки — хорошенькой и довольно бойкой девушки.

— А теперь, мадемуазель, — весело обратился он к ней, — расскажите нам правду. Сказками я сыт по горло. Итак, почему вы закричали?

— Ах, мосье, оно было такое большое, такое белое…

Пуаро ожесточенно замахал перед ее носом указательным пальцем, и она смолкла.

— Но я же просил! Никаких сказок! Хорошо, я попробую догадаться. Он поцеловал вас, так? Я имею в виду Леонарда Вэйрдейла.

— Eh bien[121], мосье. В конце-то концов… Что ж тут такого?

— Помилуйте, ровным счетом ничего, — галантно ответил Пуаро. — Глядя на вас, я сам или вот капитан Гастингс… Но расскажите мне, что же все-таки случилось?

— Он подкрался сзади и обнял меня. Я испугалась и закричала. То есть, если бы я знала заранее, то, понятно, не стала бы кричать, но он подкрался как кошка. А потом прибежал этот секретарь. А мосье Леонард тут же улизнул вверх по лестнице. И что же я могла сказать? Ведь jeune homme comme ca — tellement comme il faut?[122] Ну, вот я и выдумала привидение.

— И все сразу встает на свои места! — весело воскликнул Пуаро. — После этого вы поднялись в комнату хозяйки… Где она, кстати, находится?

— В самом конце коридора, мосье. Вон там.

— То есть прямо над кабинетом. Bien, мадемуазель, не буду вас больше задерживать. И la prochaine fois[123], не кричите.

Проводив девушку, Пуаро с улыбкой повернулся ко мне.

— Интересный случай, не правда ли, Гастингс? У меня уже появляются кое-какие идейки… Et vous?[124]

— Ну, интересно было бы знать, что это юный Вэйрдейл забыл на лестнице. Не нравится мне этот молокосос, Пуаро. Распутник какой-то.

— Согласен, друг мой.

— А вот Фицрой кажется мне честным малым.

— А уж как в нем уверен лорд Элловей!

— И все же есть в нем что-то такое…

— Чересчур уж добродетелен, да? Я тоже почувствовал некую неестественность… А с другой стороны, у нашей приятельницы миссис Конрад ее маловато, добродетели, я хочу сказать.

— И комната у нее прямо над кабинетом, — добавил я, внимательно наблюдая за Пуаро.

Но он только улыбнулся и покачал головой.

— Нет, друг мой, я не в силах представить себе эту утонченную леди спускающейся по водосточной трубе или прыгающей с балкона.

В этот момент дверь отворилась, и, к величайшему моему удивлению, в комнату проскользнула леди Джулиет Вэйрдейл.

— Мосье Пуаро, — проговорила она, как следует даже не отдышавшись, — мы можем поговорить наедине?

— Капитан Гастингс, миледи, мое второе «я». Можете говорить при нем, словно он ничего не слышит — точно его и нет тут вовсе. И садитесь же, прошу вас.

Она уселась, не сводя с Пуаро глаз.

— То, что я должна сообщить… Как это трудно! Вы ведь ведете это дело, да? Если.., если бумаги найдутся, кончится ли все на этом? Я хочу сказать.., можно было бы обойтись без дальнейших вопросов?

Пуаро устремил на нее пристальный взгляд.

— Если я вас правильно понял, миледи, ваше предложение состоит в следующем: я получаю документы и передаю их лорду Элловею при условии, что он не спрашивает, каким образом они мне достались, так?

Она потупилась.

— Да. Но я должна быть уверена, что не будет.., огласки.

— Думаю, лорду Элловею она тоже ни к чему, — холодно заметил Пуаро.

— Значит, вы согласны?

— Одну минутку, миледи. Это зависит от того, как скоро вы сможете предоставить мне бумаги.

— Практически сразу же.

Пуаро взглянул на часы.

— И все же, если быть точным?

— Ну.., минут через десять, — прошептала она.

— Решено, миледи.

Когда она поспешно вышла из комнаты, я присвистнул.

— Ваше резюме, Гастингс? — повернулся ко мне Пуаро.

— Бридж, — лаконично ответил я.

— А-а-а, так вы запомнили фразу, оброненную мосье адмиралом. Какая память, Гастингс! Итак, всем очень повезло.

Наш разговор прервался с появлением лорда Элловея. Он вопросительно посмотрел на моего друга.

— Что же дальше, мосье Пуаро? Боюсь, ответы вы получили самые невразумительные.

— Отнюдь, милорд. Они многое прояснили. И, поскольку в дальнейшем моем пребывании здесь нет нужды, я, с вашего позволения, немедленно возвращаюсь в Лондон.

Лорд Элловей, казалось, онемел.

— Но, — выдавил он наконец, — что же вы узнали? Вам известно, кто взял чертежи?

— Да, милорд. Вам остается только обещать мне, что, в случае их анонимного возвращения, вы тут же прекратите расследование.

Лорд Элловей изучающе посмотрел на Пуаро.

— Вы имеете в виду: по выплате некоторой суммы?

— Нет, милорд, никаких выплат — все совершенно безвозмездно.

— Разумеется, самое главное: вернуть их, — нерешительно проговорил лорд Элловей. Он выглядел вконец растерянным.

— В таком случае я настойчиво рекомендую вам соглашаться. Об исчезновении документов известно лишь вам, адмиралу и вашему секретарю. Следовательно, и об их возвращении необходимо знать только вам троим. Можете всецело рассчитывать на мою поддержку. Оставьте тайну мне. Вы просили меня вернуть бумаги — я это сделал. Больше вы ничего не знаете.

Пуаро поднялся и протянул Элловею руку.

— Милорд, — торжественно произнес он, — знакомство с вами — большая честь для меня. Я верю в вас. Верю в вашу преданность интересам Англии. Вы будете править ею твердой, уверенной рукой.

— Мосье Пуаро, клянусь вам, что так и будет. Не знаю, достоинство это или недостаток, но я верю в свои силы.

— Таково свойство всякого великого человека. Я сам такой, — напыщенно заявил Пуаро и надулся не хуже индюка.


Через несколько минут к крыльцу подкатила машина, и лорд Элловей, стоя на ступенях, распрощался с нами, пожалуй, даже сердечней, чем когда встречал.

— Великий человек, Гастингс, — заметил Пуаро, когда мы тронулись. — Редкое сочетание изощренного ума и могучего духа. Тот самый человек, который нужен Англии в эти тяжелые времена.

— Совершенно с вами согласен, Пуаро — но как вы могли поступить так с леди Джулиет? Ей ведь придется теперь возвращать чертежи прямо Элловею! Что она подумает, узнав, что вы уехали, не сказав ей ни слова?

— Гастингс, я хочу задать вам один вопрос, — повернулся ко мне Пуаро. — Почему, по-вашему, леди Вэйрдейл не смогла отдать мне бумаги сразу же?

— Ну, у нее их с собой не было.

— Именно. А сколько времени ей потребовалось бы, чтобы принести их из своей комнаты? Ну, хорошо: из тайника, расположенного где-то в доме? Можете не отвечать. Я скажу вам: примерно две с половиной минуты. И однако, она попросила десять. Почему? Очевидно, ей нужно было получить их сначала у другого человека, которого требовалось еще убедить.., или уговорить. И кто же может быть этим человеком? Очевидно, что не миссис Конрад, а кто-то из ее собственной семьи — муж или сын. Так кто же из них? Леонард Вэйрдейл заявил нам, что, после того как все разошлись, отправился прямо в постель и «отключился». Но мы-то знаем, что это не так. Предположим, его мать зашла к нему в комнату и обнаружила ее пустой. Она поспешила вниз, вся во власти дурных предчувствий, поскольку лучше других знает, что от сыночка можно ждать чего угодно. Она не нашла его, и позже, услышав, как он утверждает, что вообще не выходил из комнаты, решила, что именно он и похитил документы. Отсюда — разговор со мной. Но, друг мой, — продолжил Пуаро, — нам известно больше, чем ей. Мы-то знаем, что ее сын не мог оказаться в кабинете, поскольку был занят в это время амурами с прелестной горничной. И, хотя его мать об этом не знает, у Леонарда Вэйрдейла есть алиби!

— Но, послушайте, Пуаро, кто же тогда выкрал бумаги? Вы же всех исключили: горничную, миссис Конрад, леди Джулиет, а теперь еще и ее сына…

— Именно. Напрягите свои серые клеточки, друг мой. Решение прямо перед вами.

Я беспомощно покачал головой.

— Ну, давайте же, Гастингс! Думайте. Ну, хорошо, смотрите: Фицрой выходит из кабинета, оставив чертежи на столе. Несколькими минутами позже в кабинет входит лорд Элловей. Он подходит к столу — и бумаг нет. Возможны только два варианта: или Фицрой не клал чертежи на стол, а сунул их в карман, что было бы совершенно нелогичным, поскольку, как заметил лорд Элловей, у него было сколько угодно возможностей снять с них копию — или же бумаги лежали на столе, когда к нему подошел лорд Элловей, и в этом случае они оказались уже в его кармане.

— Значит, чертежи украл лорд Элловей? — вскричал я, совершенно ошеломленный. — Но зачем же, зачем?

— Разве не вы говорили мне о том давнишнем скандале? Вы еще сказали, что Элловей сумел доказать свою невиновность. Но что, если в той истории все же была доля правды? Политик такого уровня должен быть абсолютно чист, Гастингс. Если бы это всплыло сейчас, да еще с новыми подробностями, карьере лорда Элловея пришел бы конец. Предположим, друг мой, что его шантажировали и в качестве откупа потребовали чертежи новой подводной лодки.

— Грязный предатель! — вскричал я.

— Да нет же, Гастингс, нет же. Он умный и изобретательный человек. Предположите, друг мой, что он скопировал эти чертежи, внеся в каждую деталь — он ведь талантливый инженер — некоторые изменения, делающие всю конструкцию практически неработоспособной. Потом, я думаю, он передал чертежи вражескому агенту — миссис Конрад. Однако, чтобы не возникло ни малейших сомнений в подлинности этих бумаг, нужно было инсценировать кражу настоящих. Заметьте, что лорд Элловей сделал все возможное, чтобы отвести подозрение от своих гостей, якобы их украл кто-то проникший в кабинет из сада. К сожалению, он не смог преодолеть упрямства адмирала, после чего главной заботой лорда Элловея стало уберечь от подозрений Фицроя.

— Все это только догадки, — возразил я.

— Нет, друг мой, это психология. Человека, передавшего врагу подлинные чертежи, вряд ли бы особенно беспокоило, на кого падет подозрение. И потом, почему, по-вашему, он так хотел скрыть от миссис Конрад подробности исчезновения? Потому, друг мой, что поддельные чертежи он передал ей раньше, чем была инсценирована их кража, и она ни в коем случае не должна была узнать об этом.

— Опять догадки, — с сомнением протянул я.

— Поверьте, друг мой, все так и было. И потом, мы с лордом поговорили, а великие люди всегда поймут друг друга… Вот и он все понял. Сами увидите.


И я действительно однажды кое-что увидел. В день, когда лорд Элловей был назначен премьер-министром, Пуаро получил чек и фотографию, на которой было написано: «Моему деликатному другу Эркюлю Пуаро — от Элловея».

Похоже, новый тип подводной лодки вызвал настоящий ажиотаж на флоте. Говорят даже, что она произвела подлинную революцию в оснащении военно-морских сил. Известно также, что некоторые иностранные державы пытались сконструировать нечто подобное, но потерпели сокрушительную неудачу.

И все равно я до сих пор считаю, что Пуаро действовал наугад. Боюсь, не вошло бы это у него в привычку!

## Случай с кухаркой из Клапама

В то время я жил вместе с моим другом Эркюлем Пуаро. И как-то так повелось, что заголовки утренних газет «Дейли Блэйр»[125] я читал ему вслух. Эта газета не упускала случая поместить на своих полосах сенсационный материал. Сообщения о грабежах и убийствах не нужно было отыскивать на последних страницах — набранные крупным шрифтом интригующие заголовки сразу же бросались в глаза.


БАНКОВСКИЙ СЛУЖАЩИЙ СКРЫВАЕТСЯ С 50.000 ФУНТОВ В ЦЕННЫХ БУМАГАХ ИЗ-ЗА НЕВЫНОСИМОЙ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ НЕСЧАСТНЫЙ МУЖ КЛАДЕТ ГОЛОВУ В ГАЗОВУЮ ДУХОВКУ ГДЕ ЭДНА ФИЛД? ПРОПАЛА МАШИНИСТКА, СИМПАТИЧНАЯ ДЕВУШКА 21 ГОДА


— Итак, Пуаро, есть из чего выбирать. Бегство клерка, загадочное самоубийство, исчезновение машинистки. Чем вам хотелось бы заняться?

Мой друг невозмутимо покачал головой:

— Ни одно из этих дел меня не привлекает. Сегодняшний день я намерен отдохнуть, и только чрезвычайное происшествие могло бы оторвать меня от кресла. И потом, у меня есть собственные важные дела.

— Например?

— Мой гардероб, Гастингс. Если я не ошибаюсь, на моем новом сером костюме появилось жирное пятно — оно не дает мне покоя. Потом нужно упаковать теплое пальто. А еще я думаю, да я просто уверен, что пришло время привести в порядок мои усы.

— Не думаю, — сказал я, подойдя к окну, — что вам удастся осуществить эти грандиозные планы. Только что позвонили в дверь, к вам клиент.

— И не подумаю ничем заниматься. Готов сделать исключение только для дела государственной важности, — с достоинством заявил Пуаро.

Наше уединение нарушила дородная краснолицая дама.

— Вы мосье Пуаро? — спросила она, с трудом отдышавшись после подъема по лестнице и усевшись в кресло.

— Я Эркюль Пуаро, вы не ошиблись, мадам.

— Я вас представляла совсем не таким, — сказала дама, неодобрительно разглядывая моего друга. — Скажите, вы платите газетчикам или они сами превозносят вас до небес?

— Мадам! — Пуаро поднялся.

— Ну извините, вы же знаете, что сейчас творится в газетах. Начинаешь читать статью с многообещающим названием «Что сказала невеста своему неудачливому поклоннику», а там идет речь о каком-то шампуне. Оказывается реклама. Надеюсь, вы на меня не обиделись? А теперь о деле: я хочу, чтобы вы нашли мою кухарку.

Пуаро уставился на нее, в явной растерянности, что, надо сказать, случалось с ним нечасто. Я отвернулся, спрятав невольную улыбку.

— А все новые идеи, — продолжала дама. — Вбивают им в голову, что они могут стать машинистками и еще бог знает кем. Хотела бы я знать, на что жаловаться моим слугам — раз в неделю выходной, стирку я отдаю на сторону, едят то же, что и мы. Да в моем доме не знают, что такое маргарин — только самое лучшее сливочное масло.

Она остановилась, чтобы перевести дух, и Пуаро этим воспользовался:

— Боюсь, вы заблуждаетесь, мадам. Я не занимаюсь проблемами домашней прислуги. Я частный детектив.

— Знаю, — сказала посетительница. — Иначе зачем бы я стала просить вас найти мою кухарку? Она ушла в среду, не сказав мне ни слова, и с тех пор я ее не видела.

— Очень жаль, мадам, но я не занимаюсь подобными делами. Всего доброго.

— Это что ж такое, любезный! Гордость не позволяет? Мы занимаемся только государственными тайнами и фамильными драгоценностями? А я вот вам что скажу: женщине в моем положении прислуга нужна не меньше, чем диадема какой-нибудь герцогине. Не могут же все быть светскими дамами и разъезжать в автомобилях, сверкая бриллиантами и жемчугами. Хорошая кухарка есть хорошая кухарка, и потерять ее — настоящее несчастье.

Некоторое время казалось, что в душе Пуаро борются противоречивые чувства. Наконец он рассмеялся и снова сел в кресло.

— Мадам, вы, безусловно, правы. Ваши замечания разумны и справедливы. Ваш случай — это как раз те дело государственной важности, о котором я говорил перед вашим приходом. Честно говоря, мне никогда еще не доводилось разыскивать пропавшую прислугу. Итак, приступим! Значит, вы говорите, эта ваша бесценная кухарка ушла в среду и больше не возвращалась. Значит, это случилось позавчера.

— Да, в тот день у нее был выходной.

— Но, возможно, с ней что-нибудь стряслось? Вы справлялись в больницах?

— Именно об этом я вчера и подумала, но сегодня утром она прислала за своим сундуком. А мне ни строчки! Как вам это нравится? Как назло, я тогда вышла за продуктами, иначе я бы этого так не оставила!

— Вы не могли бы описать вашу кухарку?

— Средних лет, полная. Черные с проседью волосы, весьма представительная женщина. Зовут ее Элиза Данн. Она работала у нас лет десять.

— А накануне у вас с ней не было.., размолвки?

— В том-то и дело, что нет.

— Сколько у вас слуг, мадам?

— Кроме кухарки, есть еще горничная Анни. Очень славная девушка. Немного рассеянная и легкомысленная, но, если за ней проследить, с работой справляется неплохо.

— Она ладила с кухаркой?

— Прекрасно, хотя, само собой, всякое бывало.

— И эта девушка ничего не может объяснить?

— Говорит, что нет.

— Ну что ж, в этом надо разобраться. Вы живете…

— В Клапаме, Принс-Альберт-роуд, восемьдесят восемь.

— Bien[126], мадам, в течение дня я к вам загляну. Миссис Тодд, так звали нашу новую знакомую, ушла.

— Ну вот, Гастингс, у нас новое дело. — В голосе Пуаро сквозила легкая грусть. — Исчезновение кухарки из Клапама! Наш друг инспектор Джепп, должно быть, никогда не услышит об этом деле.

Пуаро с помощью горячего утюга и промокательной бумаги принялся выводить пятно на костюме. После чего с очевидным сожалением он решил заняться своими усами в другой раз — когда представится благоприятный случай, и мы отправились в Клапам.

Принс-Альберт-роуд оказалась тихой улочкой: по обеим ее сторонам стояли одинаковые строгие домики с опрятными кружевными занавесками на окнах и начищенными до блеска бронзовыми дверными кольцами.

Когда мы позвонили в дом № 88, дверь открыла миловидная девушка. В прихожей нас встретила миссис Тодд.

— Анни, останься, — сказала она. — Этот джентльмен — детектив, он хочет задать тебе несколько вопросов.

На лице девушки отразились противоречивые чувства.

— Благодарю вас, мадам, — сказал Пуаро с поклоном. — Я хотел бы поговорить с вашей горничной прямо сейчас и, если можно, наедине.

Нас провели в маленькую гостиную, и, когда миссис Тодд с явной неохотой вышла из комнаты, Пуаро приступил к делу:

— Мадемуазель Анни, то, что вы нам скажете, имеет поистине огромное значение. Вы одна можете пролить свет на это загадочное происшествие. Без вашей помощи мне не обойтись.

Тревога исчезла с лица девушки, уступив место приятному возбуждению.

— Разумеется, сэр, я скажу вам все, что знаю.

— Очень хорошо. — Пуаро одобрительно улыбнулся. — Прежде всего, что вы сами об этом думаете? Вы ведь очень неглупая девушка, это сразу видно. Как вы объясняете исчезновение Элизы?

Польщенная Анни взволнованно запричитала:

— Торговцы живым товаром, сэр! Я все время об этом твержу. Элиза меня всегда предупреждала: «Ты не смотри, что парень обходительный, не давай себя облапошить. И не вздумай нюхать духи или угощаться конфетами, если тебе предложат». Вот что она говорила. А теперь сама попалась! Небось увезли ее в Турцию или еще куда на Восток. Я слыхала, там любят полных!

Я восхищался, глядя на Пуаро: ему вполне удавалось сохранить серьезный вид.

— Но в таком случае стала бы она посылать за своими вещами?

— Право, не знаю, сэр. Вещи ей могли понадобиться даже за границей.

— Кто приходил за сундуком, мужчина?

— Это был Картер Пейтерсон, сэр.

— Вещи собирали вы?

— Нет, сэр, сундук был уже упакован.

— Ага, это интересно. Значит, уходя из дому в среду, Элиза уже знала, что не вернется. Вы со мной согласны?

— Да, сэр. — Вид у Анни был растерянный. — Я об этом не подумала. Но ведь это все равно могли быть торговцы живым товаром, правда, сэр? — добавила она словно с сожалением.

— Безусловно! — ответил Пуаро. — Вы жили с ней в одной комнате?

— Нет, сэр, у нас были отдельные комнаты.

— Элиза никогда не жаловалась на свое положение? Вам здесь хорошо жилось?

— Она никогда не заикалась об уходе. Место это совсем неплохое. — Девушка колебалась.

— Смелее, — ободрил ее Пуаро. — Хозяйка ни о чем не узнает.

— Видите ли, сэр, наша хозяйка со странностями. Зато еды не жалеет: на ужин всегда что-нибудь горячее и масла на сковородку лей сколько душе угодно. И потом, если бы даже Элиза захотела поменять место, она ни за что бы так не ушла. Она бы доработала до конца месяца. Иначе ведь с нее могут удержать месячное жалованье!

— А как работа, не слишком тяжелая?

— Как вам сказать, у хозяйки есть причуды — вечно шныряет по углам, ищет пыль. А вот жильцу, его тут называют пансионером, и надо только что подать завтрак и обед, впрочем, как и хозяину. Они весь день в городе.

— А хозяин вам нравится?

— Он человек степенный, правда, скуповат.

— Вы, наверное, не вспомните последние слова Элизы перед уходом?

— Нет, отчего же. «Если с обеда останется персиковый компот, — сказала она, — будет нам на ужин. Есть еще немного бекона и жареной картошки». Она просто обожала персиковый компот. Не удивлюсь, если именно этим ее и завлекли.

— У нее всегда по средам был выходной?

— Да, у нее — по средам, а у меня — по четвергам. Пуаро задал еще несколько вопросов и отпустил девушку. В комнату влетела миссис Тодд, ее лицо излучало любопытство. Я не сомневался, что она очень обиделась на Пуаро. Но он очень тактично сумел ее успокоить.

— Женщине незаурядного ума, такой, как вы, мадам, — объяснил мой друг, — наверняка невыносимо скучно присутствовать при рутинных опросах, которые вынуждены проводить мы, несчастные детективы. Для живого ума нет большего испытания, чем подобные процедуры.

Полностью развеяв обиду миссис Тодд, Пуаро перевел разговор на ее мужа и выяснил, что тот работает в одной из фирм в Сити[127] и до вечера дома не покажется.

— У него, конечно, масса дел и забот?

— Его никогда ничто не заботит, — заявила миссис Тодд. — «Ну что ж, возьми другую кухарку, дорогая». И это все, что он мог сказать! «Неблагодарная женщина, хорошо, что мы от нее избавились». Его спокойствие меня просто бесит.

— А как насчет остальных домочадцев, мадам?

— Вы имеете в виду мистера Симпсона, нашего пансионера? Ему главное, чтобы еду подавали вовремя, остальное его не волнует.

— Чем он занимается, мадам?

— Он служит в банке. — Миссис Тодд произнесла название банка, и я невольно вздрогнул, вспомнив заметку в «Дейли Блэйр».

— Сколько ему лет?

— Двадцать восемь, кажется. Приятный юноша.

— Я хотел бы поговорить с ним и с вашим мужем. С вашего позволения, я навещу вас вечером. А теперь, мадам, я бы советовал вам прилечь и немного отдохнуть. У вас утомленный вид.

— Еще бы! Во-первых, эта неприятность с Элизой, а вчера я почти весь день провела на распродаже, сами знаете, какая там толчея, ну и всякие домашние дела, не одно, так другое. Анни со всем не справляется, и, может быть, теперь она тоже захочет уйти; словом, я смертельно устала!

Пуаро пробормотал несколько сочувственных фраз, и мы откланялись.

— Любопытное совпадение, — сказал я. — Этот сбежавший клерк, Дэвис, работал в том же банке, что и Симпсон. Как вы думаете, это может что-нибудь означать?

— С одной стороны — проворовавшийся клерк, с другой — пропавшая кухарка. Здесь трудно усмотреть взаимосвязь, если только не предположить, что Дэвис заходил к Симпсону, влюбился в кухарку и убедил ее бежать вместе с ним.

Я рассмеялся, но Пуаро не был расположен к шуткам и посмотрел на меня осуждающе.

— Могло быть и по-другому, — сказал он. — Запомните, Гастингс, что хорошая кухарка может утешить того, кто вынужден скрываться, куда лучше, чем смазливое личико. — Он умолк и задумался. — Любопытный случай, и совсем не такой простой, как кажется. Я увлечен, определенно увлечен.

Вечером мы вернулись на Принс-Альберт-роуд и побеседовали с Тоддом и Симпсоном.

Хозяин оказался апатичным худосочным мужчиной лет сорока.

— Да-да, — сказал он рассеянно. — Элиза хорошая кухарка. И бережливая, что чрезвычайно важно.

— Но почему она оставила вас так внезапно? У вас есть какие-то соображения на этот счет?

Тодд неопределенно пожал плечами:

— Слуги, знаете ли… Жена принимает все слишком близко к сердцу. А ведь это, в сущности, пустяк. Я ей говорю: «Возьми другую кухарку, дорогая, и дело с концом. Чего зря убиваться?»

Так же мало толку было и от Симпсона, невзрачного молодого человека в очках.

— Ну да, я, кажется, видел ее, иногда, — сказал он. — Пожилая женщина, не так ли? Чаще мне приходится сталкиваться с другой, Анни. Весьма любезная и милая девушка.

— Они были в хороших отношениях?

Симпсон ответил, что не знает наверняка, но думает, что да.

— Так мы и не узнали ничего интересного, mon ami[128], — заметил Пуаро, когда мы вышли на улицу. Перед уходом нам еще пришлось выслушивать бурные излияния миссис Тодд, которая повторила все то, что говорила раньше, только гораздо пространнее.

— Вы разочарованы? — спросил я. — Рассчитывали услышать что-нибудь важное?

— Возможно, но особенно не надеялся.

На следующее утро Пуаро получил письмо. Прочитав его, он побагровел от возмущения и протянул письмо мне.

Миссис Тодд сожалеет, что вынуждена отказаться от услуг мосье Пуаро. Посоветовавшись с мужем, она пришла к выводу, что нелепо вмешивать детектива в сугубо семейное дело. В качестве гонорара прилагается чек на одну гинею[129].

— Так! — сердито воскликнул Пуаро. — И они думают таким образом избавиться от Эркюля Пуаро! В виде одолжения — большого одолжения — я соглашаюсь расследовать это ерундовое дело, а они «отказываются от моих услуг»! Несомненно, это рука мистера Тодда. Но я говорю: нет, тысячу раз нет! Я потрачу собственные гинеи, если понадобится, тысячу гиней, но докопаюсь до истины!

— Положим, — сказал я. — Но как?

Пуаро немного успокоился.

— Прежде всего мы поместим объявление в газетах. Погодите. Да, пожалуй, вот так: если Элиза Данн обратится по указанному адресу, она получит важное известие. Дайте это объявление во все газеты, которые вы знаете, Гастингс. А я пока наведу кое-какие справки. Идите же, это надо сделать как можно скорее.

Мы встретились только вечером, и Пуаро снисходительно посвятил меня в то, чего ему удалось выяснить.

— Я навел справки в фирме, где служит Тодд. В среду он с работы не отлучался, к тому же у него безупречная репутация — Тодд отпадает. Теперь Симпсон: в четверг он болел, но в среду был в банке. С Дэвисом у него были приятельские отношения, как и у остальных служащих. Здесь тоже ничего подозрительного. Остается надеяться на объявление.

По указанию Пуаро объявление публиковалось ежедневно в течение недели. Рвение, с которым он взялся за дело, могло показаться странным, но я понимал, что для моего друга это было вопросом чести. Поэтому он решительно отказался от нескольких интересных дел и каждое утро жадно набрасывался на корреспонденцию. Пуаро внимательно ее просматривал и со вздохом откладывал в сторону.

Наконец наше терпение было вознаграждено. На пятый день после визита миссис Тодд наша хозяйка сообщила, что к нам пришла особа по имени Элиза Данн.

— Наконец! — воскликнул Пуаро. — Скорей ведите ее сюда! Немедленно!

После этих слов хозяйка поспешно удалилась, и вскоре перед нами предстала мисс Данн. Она в точности соответствовала описанию — высокая, дородная и в высшей степени представительная.

— Я пришла по объявлению, — сказала она. — Очевидно, здесь какое-то недоразумение. Меня уже известили насчет наследства.

Пуаро церемонно пододвинул ей кресло.

— Дело в том, — объяснил он, пристально вглядываясь в нашу гостью, — что ваша бывшая хозяйка, миссис Тодц, очень обеспокоена. Она не знает, что с вами произошло.

Элиза Данн казалась крайне удивленной:

— Значит, она не получила моего письма?

— Ей ровным счетом ничего не известно. — Пуаро помолчал. — Может, вы расскажете все по порядку?

Элизу Данн не пришлось долго упрашивать.

— В среду вечером, когда я возвращалась домой, меня остановил на улице какой-то джентльмен. Высокий такой, бородатый, в огромной шляпе. «Мисс Элиза Данн?» — спросил он. «Да, это я». — «Моя фамилия Кротчет, — сказал он. — Я приехал из Австралии специально для того, чтобы вас разыскать. Я навел справки, и мне сказали, что я могу встретить вас здесь. Вы не помните случайно девичью фамилию вашей бабушки по матери?» — «Джейн Эммот». — «Совершенно верно, — сказал он. — Так вот, мисс Данн, возможно, вы об этом и не слыхали, но у вашей бабушки была близкая подруга Элиза Лич. В свое время она уехала в Австралию, где вышла замуж за очень богатого фермера. Ее дети умерли совсем маленькими, и после смерти мужа она унаследовала все его состояние. Несколько месяцев назад Элиза Лич скончалась, и согласно ее завещанию вы получаете небольшой особняк в Камберленде и определенную сумму годового дохода». Я была ошарашена, — продолжала мисс Данн. — Сперва я просто не поверила, и он, видно, это заметил, потому что улыбнулся и сказал: «Вы правы, мисс Данн, осторожность никогда не повредит. Вот мои документы». Он протянул мне письмо мельбурнской адвокатской конторы «Херст и Кротчет» и свою визитную карточку. «В завещании оговорено несколько условий, — продолжал он, — Видите ли, наша клиентка была несколько эксцентричной особой. Во-первых, вы должны вступить во владение домом не позднее завтрашнего дня. Второе условие — сущий пустяк: вы не должны работать домашней прислугой». У меня сердце упало. «Увы, мистер Кротчет! — сказала я. — Я ведь кухарка. Неужели вам этого не сообщили?» — «Боже мой, я был в полной уверенности, что вы компаньонка или гувернантка. Как это некстати!» — «И плакали мои денежки?» — спросила я с тревогой. Он задумался. «Всегда можно найти способ обойти подобные препятствия, мисс Данн, — сказал он наконец. — И нам, юристам, они известны. Но вам надо сегодня же оставить ваше место». — «Но ведь месяц еще не кончился!» — «Дорогая мисс Данн, вы можете уйти в любую минуту, правда потеряв при этом ваше месячное жалованье. Но сейчас главное — выиграть время. Вам необходимо немедленно выехать поездом, с вокзала Кингз-Кросс[130]. Я ссужу вам фунтов десять на дорогу, а на вокзале вы напишете записку вашей хозяйке. Я сам ее отнесу и все объясню». Само собой, я согласилась и через час уже сидела в поезде. В дороге мне было как-то не по себе, и даже подумалось: уж не мошенничество ли все это — в газетах о таком часто пишут. Но когда я пришла по указанному адресу, там меня ждали. Эти люди знали очень мало, они получили письмо из Лондона, в котором им предписывалось передать мне дом и сто пятьдесят фунтов за первые полгода. Очень милый домик плюс три сотни годового дохода! Мистер Кротчет переслал мне мои вещи, но хозяйка не написала ни строчки. И почему-то оставила у себя мой сундук, а вещи упаковала в бумажные свертки. Я было подумала, что она это сделала из зависти к моему счастью. Но если вы говорите, она не получала моего письма, то просто могла и обидеться.

Внимательно дослушав до конца рассказ кухарки, Пуаро удовлетворенно кивнул.

— Благодарю вас, мадемуазель. Как вы и предполагали, имело место небольшое недоразумение. И позвольте вознаградить вас за беспокойство. — Он протянул женщине конверт. — Вы сейчас возвращаетесь в Камберленд? Хочу дать вам маленький совет: постарайтесь не разучиться стряпать. Это всегда может пригодиться.

— Какая же легковерная, — пробормотал Пуаро, когда она вышла, — хотя, очевидно, не более, чем другие женщины ее круга. — Его лицо стало серьезным. — Вперед, Гастингс, нельзя терять ни минуты. Бегите за такси, а я пока напишу записку Джеппу.

Когда я вернулся, Пуаро уже ждал у крыльца.

— Куда мы едем? — спросил я обеспокоенно.

— Прежде всего надо вручить записку посыльному. Сделав это, мой друг сел в такси и назвал адрес:

— Клапам, Принс-Альберт-роуд, восемьдесят восемь.

— Значит, туда?

— Ну конечно. Честно говоря, боюсь, что мы опоздали и наша птичка упорхнула, Гастингс.

— Какая птичка?

Пуаро усмехнулся.

— Неприметный мистер Симпсон.

— Что? — вырвалось у меня.

— Полно, Гастингс, скажите еще, что вы до сих пор ничего не поняли.

— Ну хорошо, кухарку убрали из дому, — сказал я, слегка задетый словами моего друга. — Но зачем? Зачем понадобилось Симпсону спроваживать ее? Она что-нибудь о нем знала?

— Ровным счетом ничего.

— В таком случае…

— Симпсону нужно было нечто принадлежащее кухарке.

— Деньги? Ее австралийское наследство?

— Нет, мой друг, совсем иное. — Пуаро сделал паузу и торжественно объявил:

— Обшарпанный сундук, обитый жестью…

Я недоверчиво посмотрел на него. Слова Пуаро звучали просто дико, и я заподозрил, что он меня разыгрывает.

— Но если ему нужен был сундук, он мог его купить!

— Новый сундук его не устраивал. Ему нужен был старый, повидавший виды, а точнее, именно ее сундук.

— Послушайте, Пуаро, — не сдержался я, — это уж слишком! Вы меня разыгрываете.

— Вам недостает здравого смысла и воображения Симпсона, Гастингс. Так вот, в среду вечером Симпсон останавливает кухарку. Раздобыть визитную карточку и бланк адвокатской конторы ему несложно; чтобы обеспечить успех, Симпсон готов заплатить сто пятьдесят фунтов и годовую арендную плату за дом в Камберленде. Мисс Данн его не узнает — ее вводят в заблуждение борода, шляпа и легкий иностранный акцент. Теперь-то вы понимаете, что на самом деле случилось в среду, если не считать той мелочи, что Симпсон прикарманил пятьдесят тысяч фунтов.

— Симпсон? Но ведь это был Дэвис…

— Может быть, вы позволите мне продолжить, Гастингс? Симпсону известно, что кража откроется в четверг после обеда. В этот день он подстерегает Дэвиса, когда тот идет обедать. Возможно, он признается в преступлении и, якобы раскаявшись, обещает передать ему ценные бумаги — так или иначе ему удается заманить Дэвиса в Клапам. У горничной в четверг выходной, миссис Тодд — на распродаже, так что в доме никого нет… Когда же раскроется хищение, а Дэвиса не будет на месте, ни у кого не вызовет сомнений, что вор — Дэвис! А присутствующий на своем рабочем месте Симпсон будет в полной безопасности.

— А Дэвис?

Пуаро сделал выразительный жест и медленно покачал головой.

— Это кажется слишком чудовищным, чтобы можно было поверить, но другого объяснения нет, mon ami. Единственная сложность для убийцы — избавиться от трупа. Но Симпсон все обдумал заранее. Меня сразу поразила одна деталь. В тот вечер Элиза Данн явно собиралась вернуться домой (об этом говорит хотя бы ее замечание о персиковом компоте). Но когда пришли за ее сундуком, он был уже упакован. Это Симпсон прислал в пятницу Картера Пейтерсона за сундуком, предварительно сложив туда все кухаркины пожитки. Что тут можно было заподозрить? Служанка отказывается от места и присылает за своими вещами. Они упакованы и отправлены на ее имя, скорее всего, на какую-нибудь железнодорожную станцию неподалеку от Лондона. В субботу вечером Симпсон в своем австралийском обличье является за сундуком и переадресует его еще куда-нибудь — снова «до востребования». А если возникнут подозрения и сундук вскроют, то что можно будет установить? Только то, что некий бородатый австралиец отправил его с такой-то станции. И это уже никак нельзя будет связать с домом на Принс-Альберт-роуд. А, вот мы и приехали.

Предчувствие не обмануло Пуаро: Симпсон скрылся двумя днями раньше. Но ему не удалось бежать от возмездия. С помощью телеграфа его обнаружили на борту «Олимпии» на пути в Америку.

Сундук же, адресованный на имя Генри Уинтергрина, привлек внимание железнодорожных чиновников в Глазго. Его взломали и нашли там труп несчастного Дэвиса.

Чек от миссис Тодд Пуаро не стал предъявлять к оплате. Вместо этого он вставил его в рамку и повесил на стене в нашей гостиной.

— Это послужит мне напоминанием, Гастингс: никогда не пренебрегать пустячными делами. Пропавшая кухарка — и чудовищное убийство. Пожалуй, это одно из самых интересных моих дел.

## Билет в один конец

Войдя в комнату своего друга Пуаро, я обнаружил его в состоянии полного изнурения. На него нельзя было смотреть без жалости. В последнее время он приобрел такую популярность, что любая богатая дама, потерявшая любимую кошечку или задевавшая куда-то браслет, спешила к знаменитому сыщику, чтобы воспользоваться его услугами. В моем друге уникально сочетались расчетливость и трудолюбие, при этом он проявлял вдохновение художника. Он брался за многие расследования, которые мало интересовали его как мыслителя, но зато отвечали двум упомянутым выше качествам. С другой стороны, он достаточно часто принимался за такие дела, которые не приносили выгоды, однако вызывали у него чисто профессиональный азарт.

Короче, бедняга Пуаро совершенно заработался. Он и сам признавал это, и мне не трудно было уговорить его поехать на недельку отдохнуть на известном курорте Эбермут на западном побережье Англии. Мы проводили там очень приятные деньки. Однажды утром Пуаро зашел ко мне с распечатанным конвертом в руках.

— Mon ami[131], вы помните моего приятеля Джозефа Ааронса, театрального администратора?

После некоторого размышления я кивнул. У Пуаро было несметное число различных приятелей — от дворника до герцога.

— Вот и чудно. Гастингс, этот Джозеф Аароне сейчас находится в Шерлок-Бэй. У него, кажется, неприятности. Мой долг помочь другу, тем более что однажды он меня здорово выручил, славный Джозеф Аароне!

— Разумеется, если вы так считаете, — ответил я. — Впрочем, Шерлок-Бэй — это, должно быть, очень милый уголок. Сам я еще никогда не бывал там.

— Ну тогда мы соединим приятное с полезным, — сказал Пуаро. — Вы не могли бы узнать расписание поездов?

— Придется, вероятно, делать пересадку, а может, даже две, — заметил я. — Вы же знаете, эти железнодорожные линии тянутся через всю страну, и никаких ответвлений. Чтобы добраться от севера Девонского побережья до юга, нужно потратить целые сутки.

На вокзале я узнал, что нам предстоит всего одна пересадка. Я поспешил порадовать этим Пуаро, как вдруг случайно обратил внимание на объявление бюро автобусных экскурсий:


ЗАВТРА

Экскурсия на весь день в Шерлок-Бэй.

Отъезд — 8.30 утра.

Маршрут пролегает через красивейшие ландшафты.


Я зашел в бюро, разузнал все детали и, воодушевленный, вернулся в отель. К сожалению, Пуаро не разделил моего энтузиазма.

— Друг мой, что у вас за страсть к автобусам? Железная дорога — ничего надежнее нет. Там не спускают колеса и не бывает дорожных происшествий. К тому же там мы будем избавлены от всяческих сквозняков. Не то что в автобусе.

Я заметил, что именно свежий воздух меня и прельщает.

— А если пойдет дождь? Погода у вас в Англии такая непостоянная!

— На этот случай предусмотрен тент. Впрочем, при сильном дожде поездка будет отменена.

— А! Тогда будем надеяться, что пойдет дождь, — сказал Пуаро.

— Если, конечно, вы так не хотите…

— Нет-нет, mon ami! Я же вижу, как вас тянет на эту автобусную экскурсию. Слава Богу, что я захватил два шерстяных пледа. — Он вздохнул. — Но у нас, надеюсь, будет достаточно времени в Шерлок-Бэй?

— Боюсь, что нам придется там переночевать. Ленч предусмотрен в Монкхэмптоне. Около четырех прибываем в Шерлок-Бэй, а в пять автобус отправляется обратно. Около десяти вечера он снова будет здесь.

— Так-так! — сказал Пуаро. — Значит, есть такие чудаки, которые находят во всем этом удовольствие? Но нам, конечно, возвратят половину стоимости поездки, если мы не поедем обратно?

— Не думаю.

— Вы должны настоять на этом.

— Пуаро, не стоит мелочиться.

— Друг мой, скупость здесь ни при чем. Я привык жить экономно. Даже если бы я стал миллионером, я все равно не швырялся бы деньгами.

Однако, как я и предвидел, надеждам Пуаро не суждено было сбыться. Служащий бюро был чрезвычайно вежлив, но тверд как скала. Он придерживался того взгляда, что билеты действительны на всю поездку, и даже полагал, что это мы, собственно, должны доплатить за привилегию остаться в Шерлок-Бэй.

Побежденный Пуаро, ворча, покинул бюро путешествий.

— Вы, англичане, ничего не смыслите в деньгах, — констатировал он. — Вы заметили, Гастингс, того молодого человека, который заплатил без звука за всю поездку и при этом заявил, что выходит еще раньше, в Монкхэмптоне?

— Нет, не заметил. Я, кажется, в это время…

— Ну да, вы в это время как раз созерцали хорошенькую юную особу, которая купила билет на место номер пять, рядом с нами. Дорогой мой, от моего взора никогда ничего не укроется. Когда я хотел купить билеты на места тринадцатое и четырнадцатое, которые находятся в середине и поэтому наиболее безопасны, вы только из-за этой особы с пеной у рта доказывали, что третье и четвертое места значительно лучше.

— Вы правы, Пуаро, — сказал я, чувствуя, как краснею.

— Ох уж эти рыжие локоны! Очередные рыжие локоны!

— Во всяком случае, смотреть на них будет гораздо приятнее, чем на того странного молодого человека.

— Это — дело вкуса. Мне был бы более интересен как раз молодой человек.

Было в тоне Пуаро что-то такое, что заставило меня бросить на него взгляд.

— С чего бы это?

— О, ради Бога, не беспокойтесь. Наверное, он заинтересовал меня потому, что пытается отпустить усы, и результаты этого предприятия плачевны.

Пуаро любовно погладил собственные великолепные усы.

— Отращивание усов — это великое искусство. Мне симпатичны все, кто пытается им овладеть.

Надо сказать, что порой невозможно понять, говорит Пуаро всерьез или потешается над вами с самым серьезным видом. Поэтому я счел за лучшее промолчать.

Следующее утро посулило нам ясный, солнечный день. Он выдался поистине великолепный. Пуаро, однако, надел шерстяной пуловер, толстое пальто, прихватил два шерстяных пледа и, сверх того, дождевик. В довершение всего он выпил в целях профилактики две таблетки против гриппа и взял с собой целую аптечку.

И у меня, и у Пуаро было совсем немного багажа. Очаровательная девушка, которую мы видели вчера, также явилась с маленьким чемоданчиком, как, впрочем, и молодой человек, вызвавший у Пуаро такую симпатию. У остальных пассажиров багаж отсутствовал. Водитель уложил все четыре чемодана в специальную нишу, и мы заняли свои места.

Пуаро злонамеренно отвел мне место во внешнем ряду, так как «там больше свежего воздуха», а сам уселся между мной и нашей прекрасной соседкой. Но скоро он все устроил наилучшим образом. Пассажир с шестого места оказался чересчур навязчивым. Своими якобы остротами он нагонял невыносимую тоску, и Пуаро потихоньку спросил девушку, не желает ли она пересесть. Они поменялись местами, и через некоторое время мы уже вовсю болтали втроем.

Девушка была еще очень молода, вряд ли старше девятнадцати лет, и бесхитростна как ребенок. Уже через несколько минут мы знали, что она едет выполнять поручение своей тети, которая держит в Эбермуте антикварный магазин.

После смерти своего отца тетя оказалась при довольно стесненных обстоятельствах. Ей пришлось превратить дом, полный милых и прекрасных вещей, в магазин антиквариата, затратив на это весь небольшой капитал, оставшийся ей в наследство. Дело оказалось успешным. Мэри Дюран, так звали нашу попутчицу, приехала к тете учиться ремеслу и была совершенно довольна своим новым занятием. Оно нравится ей значительно больше, чем прочие занятия для девушек ее круга — воспитательниц или компаньонок. Пуаро выслушал рассказ, благосклонно кивая.

— Мадемуазель тоже ждет большой успех, я уверен, — сказал он галантно. — Но должен дать вам совет: не будьте чересчур доверчивы к первому встречному. В мире полно негодяев. Может быть, они есть даже в этом автобусе. Надо быть всегда начеку и проявлять осторожность.

Она так и уставилась на него открыв рот, а он многозначительно кивнул.

— Да-да, все обстоит именно так, как я вам говорю. Кто знает, может, я тоже негодяй? — и он довольно усмехнулся, увидев, как ее глаза еще больше округлились от изумления.

Ленч, как уже было сказано, ждал нас в Монкхэмптоне. В придорожном кафе Пуаро перемолвился с кельнером, и нам накрыли столик на троих у самого окна. За окном, на огромном дворе, выстроились в ряд автобусы, прибывшие из самых разных концов страны. В переполненном зале стоял шум и гам.

— Да, только тут и можно расслабиться в полной мере, — сказал я и улыбнулся.

Мэри Дюран улыбнулась в ответ.

— Эбермут нынче летом тоже переполнен. Тетя говорила, что раньше все было совсем не так. А сейчас по тротуару не пройдешь — затолкают.

— Но такой наплыв отдыхающих, вероятно, благоприятен для торговли, мадемуазель?

— Для нашей не очень-то. Мы ведь продаем только редкие и ценные вещи, с дешевыми и мелочью не связываемся. У тети клиенты по всей Англии. Если им, скажем, требуется стол определенной эпохи и определенного стиля, или китайский фарфор, то они пишут тете, а она находит для них то, что нужно. Так было и в этом случае.

Поощряемая нашим вниманием, она продолжила свой рассказ. Есть некий американец, по имени Джон Бейкер Вуд, знаток и собиратель миниатюр. Недавно было объявлено о продаже очень дорогой серии миниатюр миссис Элизабет Пени, и тетя Мэри приобрела их. Затем она проинформировала об этом мистера Вуда, описала ему миниатюры и назвала цену. Тот сразу выразил желание их купить. Чтобы убедиться, что миниатюры соответствуют тетиному описанию, он попросил привезти их в Шерлок-Бэй, где он в настоящее время находится. Вот мисс Дюран и везет картины по поручению тети.

— Они, конечно, прекрасны, — продолжала девушка. — Но я все равно не могу представить себе, что кто-то готов заплатить за них такие бешеные деньги. Пятьсот фунтов! Вы только подумайте! Они принадлежат кисти Косвея. Ну да, Косвея. У меня иногда в голове такая путаница.

Пуаро улыбнулся:

— У вас, наверное, еще совсем немного опыта в таких делах, мадемуазель?

— Конечно, я ведь раньше никогда ничем подобным не занималась, — жалобно сказала Мэри. — Тут у меня огромный пробел. Мне предстоит еще много чему научиться!

Девушка вздохнула. Затем я увидел, как ее глаза расширились от ужаса. Она вскочила и, бормоча извинения, бросилась к выходу. Но спустя несколько секунд вернулась.

— Простите, ради Бога, что я вас так покинула. Мне показалось, что какой-то мужчина взял из автобуса мой чемодан. Но это оказался его чемодан, он только был похож на мой. Мне, право же, так неловко. Ведь получается, что я просто взяла и обвинила его в воровстве.

Она смущенно засмеялась. Пуаро, однако, не поддержал ее.

— Что это был за мужчина? Опишите мне его!

— В коричневом костюме. Такой худосочный молодой человек. У него едва пробиваются усики.

— Ясно, — сказал Пуаро. — Это наш вчерашний приятель, Гастингс. А вы, мадемуазель, не знакомы с этим молодым человеком? Не встречали когда-нибудь раньше? — Нет, первый раз вижу. А почему вы спрашиваете?

— Просто так. Я, знаете ли, очень любопытен.

Пуаро как-то сразу замолчал и больше не принимал участия в нашей беседе, видимо, ушел в свои мысли. Так продолжалось до тех пор, пока Мэри Дюран не сказала одну фразу, которая привлекла его внимание.

— Простите, мадемуазель, что вы сейчас сказали?

— Я сказала, что на обратном пути мне как раз и придется опасаться тех негодяев, о которых вы предупреждали. Думаю, что мистер Вуд заплатит, как всегда, наличными. И если у меня в кармане будет пятьсот фунтов, я могу попасть в поле зрения какого-нибудь негодяя.

Девушка снова засмеялась, а Пуаро опять же даже не улыбнулся в ответ. Затем спросил, в каком отеле она намерена остановиться в Шерлок-Бэй.

— В отеле «Якорь». Он маленький и недорогой, но очень славный.

— Вот как? — сказал Пуаро. — Отель «Якорь», значит? Как раз тот, в котором собирались переночевать и мы с моим другом Гастингсом. Забавно!

Он с заговорщицким видом подмигнул мне.

— Вы надолго в Шерлок-Бэй? — спросила Мэри.

— Только на одну ночь. Надо уладить кое-какие дела.

Он хитро улыбнулся.

— Думаю, вам не угадать, кто я по профессии.

Я посмотрел на Мэри и увидел, что она напряженно раздумывает. Наконец она сказала, что, возможно, Пуаро — фокусник. Тот был просто на верху блаженства.

— Так вы думаете, что я достаю кроликов из цилиндра? Нет, мадемуазель. Я как раз представляю собой полную противоположность фокуснику. У фокусника вещи исчезают без следа. А я, наоборот, стараюсь, чтобы пропавшие вещи отыскались. — Он театрально склонился к ее уху, чтобы усилить эффект. — Это огромная тайна, мадемуазель, но вам я ее открою. Я — детектив!

Он снова откинулся на стуле, довольный эффектом, который произвело его признание. Мэри Дюран смотрела на него в явной растерянности. Но насладиться произведенным эффектом в полной мере Пуаро не успел: гудок нашего автобуса призывал занимать свои места.

Когда мы с Пуаро выходили из зала, я заметил ему, что наша спутница очаровательна.

— Да, она очаровательна. Но вы не считаете при всем при том, что она несколько глуповата?

— Глуповата?

— Ну-ну, не дуйтесь. Да, девушка может быть прелестна, может иметь роскошные темно-рыжие волосы — и быть при этом глуповатой. Ведь это же верх глупости — такая доверчивость по отношению к двум совершенно незнакомым людям!

— Ну, она ведь видит, в конце концов, что мы люди порядочные!

— Простите, друг мой, но вы говорите ерунду. Всякий, кто занимается сомнительными делами, разумеется, изо всех сил старается выглядеть порядочным. Эта малышка болтает, что ей, дескать, придется держать ухо востро, когда у нее в кармане будет лежать пятьсот фунтов. Но ведь сейчас у нее, почитай, те же самые пятьсот фунтов в чемодане!

— В виде миниатюр.

— Да, в виде миниатюр, но в данном случае разница между купюрами и миниатюрами не столь уже велика, mon ami!

— Но ведь об этом никто, кроме нас, не знает!

— Никто, совсем никто, кроме разве что официанта и публики за соседними столиками. Да еще, без сомнения, нескольких человек в Эбермуте — это как минимум! Мадемуазель Дюран очаровательна, и на месте мисс Элизабет Пенн я бы все-таки начал с того, что преподал бы своей новой помощнице парочку уроков здравого смысла. — Он немного помолчал и продолжил размышлять вслух:

— А знаете, пока мы сидели за столиком, утащить чемодан из автобуса было действительно проще простого.

— Но ведь кто-нибудь увидел бы!

— Да, и что бы он подумал? Что кто-то берет свой багаж? Ведь вор сделал бы это совершенно открыто, не таясь. И никто бы ему не помешал.

— Пуаро, вы думаете… Это же был его собственный чемодан. Или нет?

Пуаро потер лоб.

— Кажется, да. Но тем не менее все это довольно странно. Почему он взял его не сразу, как только приехал. И в кафе ведь его с нами не было. Где он был и чего дожидался?

— Если бы мисс Дюран случайно не села напротив окна, она бы его и не заметила, — сказал я.

— Ну да, но так или иначе, если это был его собственный чемодан, значит, все это ровным счетом ничего не значит. Не будем забивать себе голову, друг мой.

Когда мы снова заняли места и на полной скорости отъехали, Пуаро не упустил случая и продолжил читать Мэри Дюран лекцию — о том, насколько опасна излишняя доверчивость и разговорчивость. Та, хотя и слушала с серьезным лицом, вряд ли принимала его нотации близко к сердцу.

В четыре часа мы прибыли в Шерлок-Бэй, и, по счастью, нам удалось получить в отеле «Якорь» чудом незанятый двухместный номер. «Якорь», расположенный на небольшой тихой улочке, был действительно славным — напоминал старинную корчму.

Пуаро распаковал свои вещи и намеревался было слегка причесать свои усы перед визитом к Джозефу Ааронсу, как раздался отчаянный стук в дверь. Я крикнул:

— Войдите!

К моему великому изумлению, вошла Мэри Дюран, бледная как мел и со слезами на глазах.

— О, ради Бога, простите, но произошло.., произошло что-то ужасное. А вы ведь говорили, что вы сыщик… — С этими словами она повернулась к Пуаро.

— Что случилось, мадемуазель?

— Я только что открыла свой саквояж. Миниатюры были в портфельчике крокодиловой кожи, закрытом на замок. А сейчас… Вот, посмотрите.

Она протянула Пуаро маленький портфель. Он был открыт. Было видно, что замок грубо взломан. Пуаро повертел портфель в руках и кивнул.

— А миниатюры? — спросил он, хотя мы оба уже догадывались, каков будет ответ.

— Пропали! Украдены! Что же мне делать?

— Не беспокойтесь! — воскликнул я. — Мой друг — Эркюль Пуаро. Вам, конечно, приходилось слышать это имя. Если кто-то и сможет вернуть вам миниатюры, так это только он.

— Как, мосье Пуаро? Тот самый мосье Пуаро? Мой друг, конечно, был чересчур тщеславен, чтобы оставить без внимания восхищение в ее голосе.

— Да, дитя мое, — сказал он. — Это я, собственной персоной. И вы можете на меня положиться. Я сделаю все возможное. Но боюсь, очень боюсь, что уже слишком поздно. Скажите, пожалуйста, а замок вашего чемоданчика тоже был взломан?

Она покачала головой.

— Позвольте мне взглянуть.

Мы прошли к ней в номер, и Пуаро обстоятельно исследовал чемоданчик. Тот явно был открыт ключом.

— Открыть его ничего не стоило. Эти замки на саквояжах почти все одинаковы. Нужно немедленно сообщить о случившемся в полицию и как можно скорее связаться с мистером Бейкером Вудом. Я возьму это на себя.

Я отправился вместе с ним и спросил, почему он считает, что, может быть, уже слишком поздно.

— Дорогой мой, сегодня я говорил, что в отличие от фокусника возвращаю на свет Божий бесследно пропавшие вещи. Но ведь возможно, что кто-то меня уже опередил. Понимаете? Нет? Ну тогда поймете через несколько минут.

Он исчез в телефонной будке, а спустя пять минут вышел с крайне озабоченным видом.

— Мои опасения подтвердились. У мистера Вуда полчаса назад побывала дама и сказала, что она — от мисс Элизабет Пени. Она показала ему миниатюры. Он, придя в полный восторг, купил их, заплатив наличными.

— Полчаса назад — значит, почти на полчаса раньше, чем мы сюда приехали!

Пуаро загадочно улыбнулся:

— Ваши любимые автобусы, спору нет, ездят быстро, но легковая машина даст им фору.

— И что же мы будем теперь делать?

— Вы верны себе, Гастингс — поражаюсь вашей практичности. Мы проинформируем полицию и переговорим с мистером Бейкером Вудом, — в общем сделаем для мисс Дюран все, что в наших силах.

Мы начали действовать. Бедная Мэри Дюран была совершенно расстроена и очень боялась тетки.

— Да уж, тетушка не обрадуется, это точно, — заметил Пуаро, когда мы направлялись в отель «Прибрежный», где остановился мистер Вуд. — Что за легкомыслие — отправляясь в кафе, оставлять вещи стоимостью в пятьсот фунтов в багаже. И кроме того, мой друг, некоторые обстоятельства в этом деле кажутся мне весьма странными. Взять, к примеру, этот портфель из крокодиловой кожи. Зачем было его взламывать?

— Чтобы достать миниатюры.

— Но разве это не глупо! Предположим, что наш неизвестный направляется к багажному отделению — якобы для того, чтобы достать свой чемодан. Разве не проще было бы отпереть чужой чемодан, вынуть из него портфель и, не открывая, сунуть в свой чемодан, чем тратить время на то, чтобы взламывать замок? Разве я не прав?

— Но он должен был убедиться, что миниатюры в портфеле.

Пуаро хотел возразить, но в этот миг нас пригласили к мистеру Буду.

— Этот человек мне не понравился с первого взгляда. Грузный, вульгарный, слишком броско одетый, с массивным бриллиантовым перстнем на пальце. Говорил он заносчиво и чересчур громко. Разумеется, он не заметил ничего подозрительного. А почему он должен был заметить? Дама сказала, что привезла миниатюры, ну и чудесненько! Не записал ли он номера банкнотов? Нет, не записал. А кто, собственно, такой мистер.., мм, Пуаро.., чтобы так запросто врываться к нему и задавать все эти вопросы?

— Я больше ни о чем не буду спрашивать вас, мосье, но ответьте мне еще на один последний вопрос. Пожалуйста, опишите мне женщину, которая была у вас. Она молодая и красивая, правда?

— Нет, сэр, ни то ни другое. Чересчур высока и отнюдь не молода, волосы с проседью. Нездоровый цвет лица, и еще у нее довольно заметные усики. Нет, лично я на такую бы не польстился.

— Пуаро, — вскричал я сразу же, как мы вышли из отеля. — Вы слышали? Усики?

— Я до сих пор не жалуюсь на слух, Гастингс, благодарю вас.

— Однако какой несимпатичный человек этот Вуд!

— Тут вы правы. Когда Господь распределял среди людей шарм, Вуд наверняка сказал: «Спасибо, не надо».

— Ну, ничего, зато теперь мы поймаем вора, — заметил я. — У нас уже есть его приметы.

— Вы очень наивны, Гастингс. Разве вы не слыхали, что существует такая штука, как, алиби?

— Вы, стало быть, полагаете, что у него есть алиби?

Ответ Пуаро был совершенно неожиданно:

— Я на это надеюсь.

— Вот уж неизменная ваша страсть — создавать себе трудности.

— Просто, mon ami, я не люблю идти по пути наименьшего сопротивления.

Пророчество Пуаро сбылось. Наш попутчик — молодой человек в коричневом костюме — как выяснилось, его зовут Нортон Кейн — сразу же по приезде в Монкхэмптон направился в отель «Георг» и не покидал его до самого вечера. Единственное, что говорило против него, — это свидетельство мисс Дюран, которая видела, как он забирал свой чемодан из автобуса во время ленча.

— В самом этом факте, в сущности, нет ничего подозрительного, — глубокомысленно заметил Пуаро и надолго погрузился в безмолвие. Все мои попытки продолжить наш диалог он отверг, а в ответ на настойчивые расспросы сказал, что размышляет в настоящий момент об усах вообще, как о феномене, и советует мне заняться тем же.

Я, однако, уяснил для себя, что он попросил Джозефа Ааронса, с которым провел вечер, рассказать ему все, что тому известно о мистере Бейкере Вуде. Так как оба джентльмена жили в одном и том же отеле, существовал шанс получить дополнительную информацию. Но если Пуаро что и узнал, то держал это при себе.

Мэри Дюран, дав показания в полиции, рано утром вернулась поездом в Эбермут. После ленча мы отправились в обществе Джозефа Ааронса, после которого Пуаро сообщил мне, что все неприятности театрального администратора улажены и мы можем вернуться в Эбермут как только захотим.

— Но только, ради всех святых, не автобусом. На этот раз мы поедем поездом.

— Боитесь, что у вас украдут саквояж или что придется утешать еще одну юную даму?

— Ни от того, ни от другого мы не застрахованы и в поезде, Гастингс. Просто хочу как можно быстрее вернуться в Эбермут, чтобы продолжить расследование нашего дела.

— Нашего дела? — изумился я.

— Да, друг мой, нашего. Мадемуазель Дюран попросила у меня помощи. И если расследование сейчас в руках полиции, то это отнюдь не означает, что для меня оно закончено. Я приехал сюда, чтобы помочь старому приятелю, но никто и никогда не получит повода упрекнуть Эркюля Пуаро в том, что он кому-то не помог — пусть и человеку постороннему! — Он театрально взмахнул рукой.

— Мне показалось, что эта история заинтересовала вас с самого начала, — начал я издалека, надеясь разговорить его. — Еще в бюро путешествий, когда вы в первый раз увидели этого молодого человека. Я так и не понял тогда, чем он привлек ваше внимание.

— Вы не поняли, Гастингс? Ну уж это-то вы должны были понять. Что ж, пусть это пока остается еще одной моей маленькой тайной.

Перед отъездом мы встретились с дежурным полицейским инспектором. Тот уже допросил мистера Нортона Кейна и, взяв с Пуаро обет молчания, сообщил, что поведение молодого человека произвело на него неважное впечатление. Тот чересчур уж возмущался, изворачивался, путался в показаниях.

— Но как он все это провернул, я так до сих пор так и не возьму в толк, — признался инспектор. — У него наверняка был сообщник, который сразу же взял украденное и на автомашине помчался в Шерлок-Бэй. Но все это только догадки, пока не найдем машину и водителя и не прижмем его к стенке.

Пуаро задумчиво покивал головой.

— Вы думаете, что именно так все и было? — спросил я его, когда мы садились в поезд.

— Нет, друг мой, все было совсем не так. Они все сделали гораздо умнее.

— А вы не хотите рассказать мне как?

— Вы же знаете, это моя маленькая слабость — сохранять тайну до самого конца.

— И что же, развязка близка?

— Очень близка.

В начале седьмого мы уже были в Эбермуте. Пуаро сразу же направился к Элизабет Пенн. Магазин был закрыт, но Пуаро позвонил, и Мэри открыла дверь. На ее лице отразились изумление, радость.

— Пожалуйста, входите. Тетя здесь, — сказала она и провела нас в заднюю комнату.

Согбенная дама в годах уже шла нам навстречу. Седовласая, с нежно-розовой кожей и голубыми глазами, она будто бы сама сошла с миниатюры прошлого столетия. На плечи ее была наброшена пелерина из старинных кружев.

— Вы — тот самый мосье Пуаро? — спросила она тихим, любезным голосом, — Мэри рассказала мне о вас. И вы в самом деле хотите нам помочь? Можете дать совет?

Пуаро посмотрел на нее долгим взглядом и кивнул.

— Мадемуазель Пенн, все было проделано потрясающе эффектно, но хорошо, чтобы и усы были натуральными!

Мисс Пенн тихо вскрикнула.

— Вас ведь не было вчера в магазине, не так ли?

— Утром я была. Но после этого у меня разболелась голова, и я отправилась домой.

— Не домой, мадемуазель. Вашу голову вы попытались вылечить переменой климата. Курортная атмосфера Шерлок-Бэй была целебна для вас, не так ли?

Он схватил меня за руку и повлек к выходу. На пороге остановился и обернулся еще раз.

— Как видите, мне известно все. Этот маленький… фарс нужно прекратить.

В его голосе зазвучала угроза. Мисс Пенн побледнела и молча кивнула. Пуаро повернулся к девушке.

— Мадемуазель, — сказал он мягко. — Вы молоды и прелестны, но если дадите еще раз вовлечь себя в такую аферу, то может статься, что ваши лучшие годы пройдут за тюремной решеткой. И я, Эркюль Пуаро, откровенно говорю вам, что мне будет жалко вашей молодости и красоты. Затем он вышел на улицу. Совершенно сбитый с толку, я последовал за ним.

— Я с самого начала обратил внимание на то, что стоило молодому человеку купить билет только до Монкхэмптона, как девушка вдруг стала проявлять к нему повышенный интерес, — начал свой рассказ Пуаро. — С чего бы это? Ведь он вовсе не относится к тому типу мужчин, который сводит женщин с ума! С самого начала нашей поездки я чувствовал: что-то должно произойти. Кто видел, что молодой человек находился возле багажа? Мадемуазель, только мадемуазель. Я вспомнил, что она сама выбрала место за столиком так, чтобы сидеть лицом к окну. Мне это показалось странным. Ведь обычно дамы всегда садятся так, чтобы видеть зал.

И вот наконец она рассказывает нам историю о краже и взломанном портфеле. Я вам сразу тогда сказал, что здесь что-то не вяжется.

Каков же результат этой истории? Мистер Бейкер Вуд заплатил хорошие деньги за краденый товар. Миниатюры по закону следует вернуть мисс Пенн. Она снова продаст их и будет иметь тысячу фунтов вместо пятисот. Я попросил навести справки и узнал, что торговля у них идет из рук вон плохо. Вот так-то. И сделал вывод: тетушка и племянница действуют заодно.

— Значит, вы никогда не подозревали Нортона Кейна?

— Друг мой! С этакими-то усиками? Преступник либо бывает гладко выбрит, либо у него настоящие усы, которые в случае необходимости можно сбрить, чтобы изменить внешность. Но это как раз то, что надо для хитроумной мисс Пенн, согбенной старой дамы с клубничным румянцем. Видели, какая она сегодня? Однако стоит ей распрямиться, надеть башмаки большого размера, слегка изменить с помощью грима цвет лица и, в довершение, приклеить несколько редких волосков над верхней губой, — и что же тогда? Тогда как раз и получится мужеподобная женщина, как описал ее мистер Вуд. Или переодетый в женское платье мужчина, как решили мы.

— Значит, она и в самом деле ездила вчера в Шерлок-Бэй?

— Наверняка. Поезд, если припоминаете, уходит отсюда около одиннадцати утра и около двух прибывает в Шерлок-Бэй. Обратно он идет еще быстрее. Это как раз тот, на котором мы вернулись. Отходит от Шерлок-Бэй около четырех и в восемнадцать пятнадцать уже здесь. Миниатюр конечно же в портфеле никогда не было. Замок сломали еще дома, перед тем как уложить в саквояж. Мадемуазель Мэри оставалось только найти парочку простофиль, воздействовать на них своими чарами и уж потом как следует заморочить им голову. Но один из них оказался не простофилей, а Эркюлем Пуаро!

Последняя фраза мне явно не понравилась, и, чтобы отыграться, я сказал:

— А вы ведь заливали, когда распространялись о том, что всегда готовы помочь постороннему человеку. Что-то не особенно вы ей помогли.

— Я ни на йоту не отошел от истины, Гастингс. Видимо, я просто не слишком ясно выразился, и вы сами ввели себя в заблуждение. Говоря о постороннем человеке, я имел в виду не просто каких-то абстрактных незнакомцев. Я имел в виду мистера Бейкера Вуда — человека чужого в этой стране, а потому наименее защищенного.

Лицо его вытянулось.

— Нет, стоит только вспомнить об этом надувательстве с билетами. Сколько же мы переплатили! У меня прямо кровь закипает, когда я гляжу на все эти ваши английские несуразности. Да, я хотел помочь иностранцу. Он, разумеется, человек не из приятных, этот мистер Бейкер Вуд. Но он здесь чужой! А нам, чужакам, надо держаться вместе. Что касается меня, я никогда не откажу им в помощи!

## Осиное гнездо

Джон Харрисон вышел из дома и, остановившись на террасе, посмотрел в сад. Это был рослый мужчина с изможденным, смертельно бледным лицом. Вид у него обычно был довольно мрачным, но стоило только, как сейчас, улыбке смягчить его резкие черты, во всем его облике появлялось что-то очень привлекательное. Джон Харрисон любил свой сад, который был особо хорош в этот мягкий августовский вечер. Вьющиеся розы были все еще прекрасны, а воздух был пропитан благоуханием душистого горошка. Скрип открываемой калитки заставил Харрисона резко обернуться. Кто бы это мог быть? На лице его появилось изумленное выражение. Меньше всего он ожидал увидеть щеголеватого господина, который направлялся по дорожке к дому.

— Невероятно! — вскричал Харрисон. — Мосье Пуаро!

Действительно, это был знаменитый сыщик Эркюль Пуаро, чья слава достигла самых отдаленных уголков земного шара.

— Да, — произнес Пуаро, — это я. Помните, вы мне сказали: «Будете в наших местах — непременно ко мне загляните». Вот я и заглянул.

— Очень рад, — сердечно отозвался Харрисон. — Присаживайтесь, и позвольте вам что-нибудь предложить. — Широким жестом он указал на столик на веранде, заставленный бутылками.

— Благодарю вас, — сказал Пуаро, опускаясь в плетеное кресло. — А сиропа у вас не найдется? Нет? Так я и думал. Тогда просто немного содовой, без виски. — И с чувством добавил, в то время как хозяин ставил перед ним стакан:

— Ну и жара! Это даже отразилось на моих усах.

— Что же привело вас в наши края? — спросил Харрисон, устроившись в соседнем кресле. — Желание отдохнуть?

— Нет, мой друг, дела.

— Дела? В нашей глуши?

Пуаро озабоченно кивнул.

— Да, mon ami.[132] Как известно, преступления редко совершаются в людных местах.

Его собеседник рассмеялся.

— Вы правы, я сказал глупость. Но какое именно преступление вы здесь расследуете? А может быть, я не должен вас расспрашивать?

— Напротив, спрашивайте. Я бы даже предпочел, чтобы вы спрашивали.

Харрисон удивленно на него взглянул. В поведении гостя было что-то необычное.

— Вы сказали, что расследуете преступление. И что же, это тяжкое преступление?

— Самое тяжкое.

— То есть?..

— Да, убийство.

Эркюль Пуаро так многозначительно произнес это слово, что Харрисон оторопел. При этом Пуаро смотрел прямо на него, и во взгляде его тоже было что-то необычное. Харрисон даже растерялся, но все-таки выдавил из себя:

— А я не слышал ни о каком убийстве.

— Полагаю, вы и не могли о нем слышать.

— А кто убит?

— Пока никто.

— Как так?

— Вот поэтому я и сказал, что вы не могли о нем слышать. Я расследую преступление, которое еще не совершено.

— Но позвольте, ведь это бессмыслица!

— Не сказал бы. Когда есть возможность, лучше расследовать еще не совершенное преступление, чем заниматься им, когда оно уже произошло. Полагаю, что можно попытаться его предотвратить.

Харрисон уставился на него непонимающим взглядом.

— Вы это серьезно, мосье Пуаро?

— Совершенно серьезно.

— И вы действительно считаете, что может произойти убийство? Но с какой стати!

— Да, может, если нам не удастся его предотвратить, — заключил Эркюль Пуаро, не обращая внимания на восклицание Харрисона.

— Вы сказали «нам»?

— Именно так. Мне необходима ваша помощь.

— Поэтому вы и пришли ко мне?

Пуаро снова пристально на него посмотрел, и снова что-то неуловимое в его взгляде заставило Харрисона невольно вздрогнуть.

— Я пришел к вам, мосье Харрисон, потому.., ну, потому, что вы мне симпатичны. — И добавил уже другим тоном:

— Я смотрю, мосье Харрисон, у вас тут завелось осиное гнездо. Вам бы следовало его уничтожить.

Этот неожиданный переход удивил Харрисона. Он недоуменно наморщил лоб и, проследив за взглядом Пуаро, сказал озабоченно:

— Я как раз собирался это сделать. Точнее, не я, а молодой Лэнгтон. Помните Клода Лэнгтона? Он был на том обеде, где мы с вами познакомились. Как раз сегодня вечером он хотел прийти и покончить с осами. Считает себя специалистом по этой части.

— Вот как, — заинтересовался Пуаро. — И как же он намерен избавить вас от этой напасти?

— При помощи бензина и опрыскивателя. Опрыскиватель он принесет с собой, у меня очень уж громоздкий.

— Существует ведь и другой способ борьбы с этими тварями, не так ли? Например, цианистый калий?

Харрисон явно удивился.

— Но ведь это же сильный яд. Держать его дома рискованно.

— Вы правы, — согласился Пуаро, — это смертельный яд… — И многозначительно повторил:

— Смертельный.

— Полезная вещь, если хочешь избавиться от своей тещи, не так ли? — со смехом заметил Харрисон. Но Пуаро даже не улыбнулся в ответ на его шутку.

— А вы уверены, мосье Харрисон, что мосье Лэнгтон воспользуется именно бензином?

— Конечно. А почему вы спрашиваете?

— Да есть одно обстоятельство. Днем я заходил в аптеку в Барчестере и купил там лекарство, за которое мне пришлось расписаться в книге регистрации продажи ядов. Я обратил внимание на последнюю запись — о покупке цианистого калия, и там стояла подпись Клода Лэнгтона.

Харрисон не сводил с гостя ошеломленного взгляда.

— Как странно, — пробормотал он. — Буквально на днях Лэнгтон уверял меня, что ему и в голову бы не пришло уничтожать ос столь опасным зельем, и добавил, что вообще запретил бы продажу цианистого калия для подобных целей.

Пуаро тем временем любовался розами. Он спросил совершенно спокойным и беспечным голосом:

— А вам нравится Лэнгтон?

Харрисон вздрогнул.

Он явно не ожидал такого вопроса.

— Я.., я хочу сказать, что конечно же он очень мне симпатичен. Почему бы и нет?

— Я просто так спросил, — невозмутимо пояснил Пуаро. И так как его собеседник ничего на это не ответил, он задал следующий вопрос:

— Мне бы также хотелось знать, нравитесь ли вы ему?

— На что вы намекаете, мосье Пуаро? Не пойму я, что у вас на уме.

— Буду с вами совершенно откровенен. Вы помолвлены и собираетесь жениться, мосье Харрисон. Я знаком с мисс Молли Дин, на редкость обаятельная и красивая девушка. Но раньше она была обручена с Клодом Лэнгтоном, а затем оставила его — ради вас.

Харрисон кивнул.

— Я не спрашиваю почему. Наверно, у нее были свои соображения. Но вот что я вам скажу: вряд ли стоит рассчитывать на то, что Лэнгтон все забыл и простил.

— Нет, вы ошибаетесь, мосье Пуаро. Клянусь, вы ошибаетесь! Лэнгтон повел себя как настоящий мужчина. Как истинный джентльмен, он сделал все возможное, чтобы сохранить дружеские отношения, проявив поразительное понимание.

— А вам это не показалось странным? Вы употребили слово «поразительное», но сами-то вы, кажется, вовсе не поражены.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, — в голосе Пуаро зазвучали предостерегающие нотки, — что ненависть можно затаить до поры до времени.

— Ненависть? — Харрисон покачал головой и рассмеялся.

— Вы, англичане, удивительно наивный народ, — заметил Пуаро. — Вам кажется, что вы способны провести любого, а вас самих обмануть невозможно. «Истинный джентльмен, настоящий спортсмен и добрый малый», считаете вы, определенно не способен на низкий поступок. Вы отважны, но наивны и часто умираете даже тогда, когда смерти можно было бы избежать.

— Так вы меня предостерегаете? — Харрисон понизил голос. — Теперь я понимаю, что меня все это время смущало. Вы хотели меня предостеречь против Клода Лэнгтона. Вы для того и приехали, чтобы меня предостеречь.

Пуаро кивнул. Харрисон вдруг вскочил с кресла.

— Но вы просто сошли с ума, мосье Пуаро. Это же Англия! Здесь так не принято. Отвергнутые поклонники не избавляются от своих счастливых соперников с помощью ножа или яда. И насчет Лэнгтона вы заблуждаетесь — этот парень мухи не обидит.

— Мухи меня не интересуют, — спокойно ответил Пуаро. — Кстати сказать, сегодня он собирается уничтожить несколько тысяч ос.

Харрисон не нашелся даже, что ответить. И тут вскочил, в свою очередь, сам Пуаро. Он подошел к Харрисону и положил ему руку на плечо. Не сдержав эмоций, он начал его трясти, приговаривая громким свистящим шепотом:

— Очнитесь, друг мой, очнитесь! И взгляните-ка вон на тот холмик, у корней дерева.. Видите? Осы возвращаются в свое гнездо, безмятежно жужжа. Пройдет какой-нибудь час, и они будут уничтожены, но они об этом даже не подозревают. Никто не скажет им об этом. Ведь у них нет Эркюля Пуаро. Позвольте напомнить вам, мосье Харрисон, что меня привело сюда! Род моих занятий вам известен. Мое дело — расследование убийства. И до того, как оно совершено, и после. Так в какое время должен прийти мосье Лэнгтон, чтобы уничтожить осиное гнездо?

— Лэнгтон никогда бы…

— В какое время?

— В девять часов. Но, уверяю вас, вы ошибаетесь. Лэнгтон никогда бы…

— Ох уж эти англичане! — сердито воскликнул Пуаро. Он схватил свою шляпу и тросточку и двинулся вниз по дорожке, затем остановился и бросил через плечо:

— Я не собираюсь больше спорить с вами, это только выведет меня из себя. Но к девяти я обязательно вернусь, имейте это в виду.

Харрисон открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Пуаро предупредил его:

— Я знаю, что вы скажете: «Лэнгтон никогда бы не позволил себе», и так далее. Но тем не менее я вернусь к девяти часам. Ну да, мне ведь интересно посмотреть, как уничтожают осиные гнезда. Ведь это в некотором роде тоже один из видов английского спорта и, наверное, забавное зрелище.

Не дожидаясь ответа, он быстро спустился к калитке, которая, вновь скрипнув, выпустила его. Выйдя на дорогу, Пуаро замедлил шаги; лицо его, только что оживленное и чуть улыбающееся, приняло серьезное и озабоченное выражение. Он вынул из кармана часы. Стрелки показывали десять минут девятого. — Еще пятьдесят минут, — пробормотал он. — А может, мне вообще не стоило уходить? — Он почти остановился, как будто собирался развернуться и пойти назад; какое-то смутное предчувствие, видимо, не давало ему покоя. Однако он его решительно отбросил и продолжил свой путь по направлению к деревне. Но лицо его не покидало выражение тревоги, и он несколько раз досадливо покачал головой, как человек не вполне довольный собой.

До девяти оставалось еще несколько минут, когда он снова подошел к садовой калитке. Был ясный, тихий вечер, ветерок почти не шевелил листву. В этом спокойствии было, пожалуй, что-то зловещее, как в затишье перед бурей.

Пуаро слегка ускорил шаги. Неожиданно он снова ощутил тревогу и неуверенность. Казалось он чего-то опасался, но сам не понимал чего… В этот момент калитка отворилась, и на дорогу торопливо вышел Клод Лэнгтон. Увидев Пуаро, он вздрогнул.

— О… Добрый вечер!

— Добрый вечер, мосье Лэнгтон. Что-то вы рановато. Лэнгтон уставился на него непонимающим взглядом.

— Простите, но что вы имеете в виду?

— Вы уничтожили осиное гнездо?

— Нет, пока не уничтожил.

— Вот как, — мягко сказал Пуаро. — Ясно. А чем же вы тогда занимались?

— Да просто поболтали немного со стариной Харрисоном. Извините, я очень спешу, мосье Пуаро. Вот не думал, что встречу вас в нашей глуши.

— У меня здесь было дело.

— Ах, вот оно что. Отлично. Харрисона вы найдете на террасе. Простите, но я должен идти.

Он поспешил прочь. Пуаро посмотрел ему вслед. Такой молодой и уже такой нервный! Недурен собой, но какой безвольный рот.

— Итак, я застану Харрисона на террасе, — пробормотал Пуаро. — Ну что ж, посмотрим.

Он вошел в калитку и двинулся по тропинке к дому. Харрисон сидел на веранде за столом. Он словно оцепенел и даже не повернул головы, когда Пуаро подошел к нему.

— О, mon ami, вы в порядке?

Последовала длительная пауза, затем Харрисон странным голосом, будто через силу, спросил:

— Что вы сказали?

— Я спросил, хорошо ли вы себя чувствуете?

— Хорошо ли? Да, вполне. А почему бы и нет?

— Никаких неприятных ощущений? Это хорошо.

— Неприятных ощущений? С какой стати?

— Из-за соды.

Харрисон встрепенулся.

— Из-за соды? Что вы этим хотите сказать?

Пуаро виновато развел руками:

— Бесконечно сожалею, но я вынужден был положить немного соды в ваш карман.

— Соды? В мой карман? Но зачем? Харрисон недоуменно посмотрел на него. Пуаро говорил спокойно и бесстрастно, как лектор, старающийся быть понятным маленькому ребенку.

— Надо вам сказать, что одним из преимуществ — или, если угодно, недостатков — профессии сыщика является необходимость контактов с преступным миром. И они подчас могут научить вас прелюбопытным вещам. Был среди моих знакомых один карманник. Выяснилось, что он не совершил того, в чем его обвиняли, и я помог ему выкарабкаться. Он был мне очень признателен и отблагодарил единственным приемлемым для него способом — показал некоторые приемы своего ремесла. Теперь мне ничего не стоит залезть в чужой карман, не вызвав ни малейшего подозрения у его владельца. Я кладу ему одну руку на плечо, делаю вид, что чем-то ужасно взволнован, и он, отвлеченный этим маневром, не замечает, что мне удается переложить содержимое его кармана в свой собственный, а взамен насыпать ему туда — ну хотя бы соды. Видите ли, — продолжал Пуаро задумчиво, — если кому-то нужно достаточно быстро вынуть яд — чтобы незаметно подсыпать его в бокал, — то удобнее всего положить его именно в правый карман пиджака. Я знал, что он будет там.

Пуаро опустил руку в свой карман и извлек оттуда несколько крупных белых кристаллов.

— Исключительно опасно, — пробормотал он, — носить их вот так, без упаковки. — Он неспешно достал из другого кармана пузырек с широким горлышком, опустил туда кристаллики, подошел к столу и налил в пузырек немного воды. Затем, тщательно его закупорив, встряхивал до тех пор, пока кристаллы не растворились Харрисон наблюдал за ним как завороженный. Удовлетворенный полученным результатом, Пуаро направился прямо к осиному гнезду. Он вынул из пузырька пробку, отвернулся и вылил раствор в гнездо. Затем отошел на несколько шагов и стал наблюдать за происходящим. Осы как раз возвращались в гнездо; их крылья некоторое время еще трепетали, потом они стихли. Те же, кто успел скрыться в гнезде, торопливо вылезали наружу, но только для того, чтобы тут же умереть. Пуаро наблюдал за ними несколько минут, затем покачал головой и возвратился на веранду.

— Быстрая смерть, — сказал он. — Очень быстрая смерть.

Харрисон наконец подал голос:

— Что именно вам известно?

Пуаро смотрел прямо перед собой.

— Как я уже сказал вам, я увидел имя Клода Лэнгтона в регистрационной книге. Но я умолчал о том, что почти сразу же после этого случайно с ним встретился. Он сказал мне, что по вашей просьбе купил цианистого калия — для уничтожения осиного гнезда. Мне показалось это странным, мой друг, так как я помнил, что на упомянутом вами обеде вы настаивали на достоинствах бензина и убеждали всех, что цианистый калий слишком опасен и не стоит рисковать в таком обыденном деле.

— Продолжайте.

— Мне известно и еще кое-что. Я как-то наблюдал за Клодом Лэнгтоном и Молли Дин, когда они думали, что их никто не видит. Я не знаю, что стало причиной их ссоры, которая в конечном счете привела к разрыву и толкнула Молли в ваши объятия, но я понял, что недоразумение позади и что мисс Дин вернулась к своему возлюбленному.

— Продолжайте.

— И еще, мой друг. На днях я был на Харли-стрит и видел, как вы выходили из дома, где живет один мой знакомый врач. Мне известно, по поводу каких болезней с ним консультируются. Выражение вашего лица меня поразило. Я видел такое раза два в моей жизни, но запомнил навсегда. Это было лицо человека, которому только что огласили смертный приговор. Может, я ошибся?

— Нет, вы не ошиблись. По словам этого врача, жить мне осталось всего два месяца.

— Вы не заметили меня, так как ваши мысли были заняты другим. Я прочел на вашем лице и еще кое-что, что люди обычно предпочитают скрывать. Ненависть. Вы не скрывали ее, будучи уверенным, что вас никто не видит.

— Продолжайте, — снова попросил Харрисон.

— Собственно, я почти все уже сказал. Я приехал сюда, случайно увидел имя Лэнгтона в регистрационной книге, затем случайно на него наткнулся и после этого поспешил к вам. При моем появлении вы сначала опешили, но потом сообразили, что для вас это даже весьма кстати, и этим усугубили мои подозрения. Я задал вам несколько вопросов. Вы отрицали, что попросили Лэнгтона купить цианистого калия, вернее, вы сделали вид, что удивлены. От Лэнгтона мне было известно, что он намерен навестить вас в половине девятого. Вы же назвали девять часов, рассчитывая, что, когда я вернусь, все будет кончено…

— Зачем вы пришли ко мне! — закричал Харрисон. — Принесла же нелегкая!

Пуаро гордо вскинул голову.

— Я говорил вам, что расследую убийство.

— Убийство? Вы хотите сказать, самоубийство?

— Нет. — Голос Пуаро стал очень резким. — Я хочу сказать, убийство. Ваша собственная смерть должна была быть скорой и легкой, но смерть, которую вы уготовили Лэнгтону, была бы поистине ужасна. Ваш план был таков: он покупает яд и приходит с ним к вам. Вы пьете вместе чай. Внезапно вы умираете, в вашем бокале обнаруживают яд, а Клода Лэнгтона приговаривают к смерти через повешение.

Снова простонал Харрисон.

— Зачем вы приехали? Зачем пришли ко мне?

— Я уже объяснил вам. Но есть и другая причина. Вы мне очень симпатичны. Послушайте, mon ami, вы обречены, вы потеряли девушку, которую любили. Все это так. Но я не хочу, чтобы вы отягощали свою душу убийством? А теперь скажите: рады вы или нет, что я приехал в ваши края?

Последовала небольшая пауза, и вдруг Харрисон распрямился, на его лице появилось выражение собственного достоинства. Его взгляд стал взглядом человека, сумевшего побороть низменные побуждения. Он протянул Пуаро руку через стол.

— Слава Богу, что вы приехали! — сказал он. — Слава Богу!

## Двойная улика

— Но прежде всего, никакой огласки, — сказал мистер Маркус Хардмэн, наверное, уже в двадцатый раз.

В его монологе слово «огласка» звучало как назойливый лейтмотив. Мистер Хардмэн был маленьким человечком, немного полноватым, с безукоризненным маникюром и жалобным тенорком. В некотором роде он был знаменитостью, а его профессией была светская жизнь. Он был богат, но не чрезмерно, и ревностно тратил свои деньги на светские удовольствия. У него было хобби — коллекционирование. Он был прирожденный коллекционер. Старые кружева, старинные веера, антикварные украшения — грубая современность словно бы не существовала для Маркуса Хардмэна.

По срочному вызову мы с Пуаро явились к нему и застали его мечущимся в мучительных сомнениях. При сложившихся обстоятельствах для него было немыслимо обратиться в полицию. Но не обратиться туда было равносильно потере самых ценных вещей из его коллекции. В качестве компромисса он остановился на Пуаро.

— Мои рубины, мосье Пуаро, и изумрудное ожерелье — говорят, оно принадлежало Екатерине Медичи… О Боже, изумрудное ожерелье!

— Может быть, вы изложите мне обстоятельства их исчезновения? — мягко спросил Пуаро.

— Я сгораю от нетерпения сделать это. Вчера ко мне пришли гости, которых я пригласил на чашку чаю, — встреча, так сказать, в узком кругу, было всего человек шесть-семь. В течение сезона я обычно устраиваю одну-две такие встречи, возможно, мне не следовало бы так говорить, но они всегда пользовались большим успехом. Хорошая музыка — Накора, тот самый пианист, и Катрин Бэрд, контральто из Австралии — как всегда в большой гостиной. А до чаепития я показывал гостям свою коллекцию средневековых украшений. Я их храню вон в том стенном сейфе. Внутри он оборудован как шкафчик, полки обиты цветным бархатом — на этом фоне лучше смотрятся драгоценности. Потом мы осмотрели веера в той витрине на стене. Затем пошли в студию слушать музыку. И только после того, как гости ушли, я обнаружил, что сейф пустой, его обчистили! Наверное, я не закрыл его как следует, и кто-то воспользовался этим… Рубины, мосье Пуаро, изумрудное ожерелье — я собирал эту коллекцию всю жизнь… Чего бы я только не отдал, чтобы вернуть их! Но умоляю: никакой огласки! Вы же понимаете, мосье Пуаро, не правда ли? Мои собственные гости, мои личные друзья! Это был бы грандиозный скандал!

— Кто последним покинул эту комнату, когда вы пошли в студию?

— Мистер Джонстон. Может быть, вы его знаете… Это южноафриканский миллионер. Он только что снял дом Эбботбари на Парк-лейн. Он замешкался в кабинете на несколько мгновений, как я вспоминаю. Но конечно же это не мог быть он!

— А кто-нибудь из ваших гостей в течение дня возвращался в эту комнату под каким-нибудь предлогом?

— Я был готов к вашему вопросу, мосье Пуаро. Возвращались трое из них. Княгиня Вера Росакова, мистер Бернард Паркер и леди Ранкорн.

— Расскажите нам о них.

— Княгиня Росакова — совершенно очаровательная русская леди, из обломков старого режима. В нашу страну она приехала недавно. Мы с ней уже было попрощались, и я был несколько удивлен, увидев ее в этой комнате, разглядывающую коллекцию вееров. Знаете ли, мосье Пуаро, чем больше я думаю об этом, тем более подозрительным мне кажется этот ее внезапный интерес к веерам. А как на ваш взгляд?

— В высшей степени подозрительно. Но расскажите и о других.

— Ну, Паркер просто зашел сюда взять ящичек с коллекцией миниатюр, которую мне не терпелось показать леди Ранкорн.

— А сама леди Ранкорн?

— Смею думать, вы знаете, кто такая леди Ранкорн — дама уже довольно почтенных лет, с весьма сильным характером, большую часть времени проводит на заседаниях благотворительных комитетов. Она возвратилась в комнату за своей сумочкой, которую случайно там оставила.

— Bien[133], мосье. Итак, у нас четыре подозреваемых. Русская княгиня, английская гранд-дама, южноафриканский миллионер и мистер Бернард Паркер. Кстати, а кто он такой, ваш мистер Паркер?

Этот вопрос, казалось, вызвал сильное замешательство мистера Хардмэна.

— Он.., э.., он молодой человек. Ну, собственно, один мой знакомый.

— Об этом я уже догадался, — меланхолично заметил Пуаро. — А чем он занимается, этот ваш мистер Паркер?

— Он просто один из местных молодых людей — без каких-либо определенных занятий, если вы позволите мне так выразиться.

— А каким образом он стал вашим другом, можно узнать?

— Ну.., э.., один или два раза.., он выполнял кое-какие мои поручения.

— Продолжайте, мосье, — сказал Пуаро. Хардмэн умоляюще посмотрел на него. Было совершенно очевидно, что больше всего на свете ему не хочется именно продолжать. Однако, поскольку Пуаро стойко хранил молчание, Хардмэну пришлось это сделать.

— Видите ли, мосье Пуаро, всем известно, что меня интересуют старинные ювелирные изделия. Иногда возникает необходимость продать фамильные драгоценности — которые, как вы сами понимаете, очень нежелательно продавать на рынке или даже через антиквара. Однако совсем иное дело — продать их мне приватным образом. Вот Паркер и сообщает о подобного рода ситуациях и обговаривает детали сделок, он поддерживает контакт с обеими сторонами, устраняя, таким образом, определенную неловкость. Вот, к примеру, княгиня Росакова привезла с собой из России фамильные драгоценности. Она очень заинтересована в том, чтобы их продать. Бернард Паркер должен был устроить эту сделку.

— Понятно, — задумчиво сказал Пуаро. — И вы полностью ему доверяете?

— У меня никогда не было повода для сомнений.

— Мистер Хардмэн, а кого вы сами подозреваете из этой четверки?

— О, мосье Пуаро, что за вопрос! Я же говорил вам, что это все мои друзья. Я никого из них не подозреваю — или подозреваю всех в равной мере, выбирайте, что вам больше нравится.

— Я с вами не соглашусь. Одного из этих четырех вы подозреваете гораздо больше. Это не княгиня Росакова и не мистер Паркер. Это либо леди Ранкорн, либо мистер Джонстон.

— Вы загнали меня в угол, мосье Пуаро. Самое главное для меня — это чтобы не было скандала. Леди Ранкорн принадлежит к одной из древнейших английских фамилий. Однако правда и то, и это прискорбнейшая правда, что тетушка ее, леди Керолайн, страдала одним.., мм.., специфическим недугом; безусловно, все ее друзья относились к этому с пониманием, и ее горничная всегда возвращала чайные ложки и прочие мелочи. Вы понимаете, что я имею в виду!

— Итак, у леди Ранкорн была тетушка, страдавшая клептоманией? Очень интересно. Вы позволите мне осмотреть этот сейф?

Получив согласие мистера Хардмэна, Пуаро открыл дверку сейфа. Но нашему взору предстали лишь пустые, обитые бархатом полки.

— Даже сейчас дверь как следует не закрывается, — пробормотал Пуаро, попытавшись снова ее захлопнуть. — Интересно, почему бы это? Ага, а это что такое? Так, створкой защемило перчатку. Мужскую перчатку.

Он протянул ее мистеру Хардмэну.

— Это не моя перчатка, — заявил тот.

— А это что еще? — Пуаро быстро нагнулся и подобрал с нижней полки сейфа какой-то небольшой предмет. Это оказался черный с блестящим отливом портсигар.

— Это мой портсигар, — воскликнул мистер Хардмэн.

— Ваш? Не может быть, мосье. Ведь это не ваши инициалы.

Он указал на монограмму из двух платиновых переплетенных букв.

Хардмэн взял его.

— Вы правы, — сказал он. — Очень похож на мой, только инициалы другие. «В» и «Р». Боже ты мой! Parker! Bernard Parker![134]

— Похоже, что так, — произнес Пуаро. — Довольно-таки рассеянный юноша. Особенно если и перчатка тоже его. Это была бы двойная улика, не правда ли?

— Бернард Паркер, — пробормотал Хардмэн. — Ну прямо гора с плеч! Что ж, мосье Пуаро, теперь, я надеюсь, вы быстро вернете драгоценности. Либо передайте это дело в руки полиции, если посчитаете.., то есть, если будете вполне уверены, что это он…


— Ну что ж, мой друг, — сказал мне Пуаро, когда мы вместе вышли из дома, — у этого мистера Хардмэна для титулованных особ — один закон, а для простых людей другой. Что же касается меня, то, покуда я еще не титулован, я на стороне простых смертных. Мне симпатичен этот юноша. Нет, определенно это происшествие производит какое-то странное впечатление. Хардмэн подозревает леди Ранкорн, я подозреваю княгиню и Джонстона, а виновным оказывается эта мелкая сошка, Паркер.

— А почему вы подозревали тех двоих?

— Черт возьми! Ведь это так просто — быть русской беженкой или южноафриканским миллионером. Любая женщина может выдать себя за русскую княгиню; кто угодно может купить дом на Парк-лейн и назваться южноафриканским миллионером. Кто станет им возражать? Однако я примечаю, что мы вышли на Бари-стрит. Здесь, кажется, живет наш рассеянный юный друг. Так что давайте, как это вы говорите, ковать железо, пока горячо.

Мистер Бернард Паркер был дома. Мы застали его возлежащим на диване среди подушек, облаченным в потрясающий фиолетово-оранжевый халат. Мне редко приходилось испытывать большую неприязнь к кому-либо, чем к этому юнцу с бледным капризным лицом и манерно-картавой речью.

— Доброе утро, мосье, — деловито поздоровался Пуаро. — Я пришел по просьбе мистера Хардмэна. Вчера, во время приема, кто-то украл все его драгоценности. Позвольте задать вам вопрос, мосье… Это ваша перчатка?

Мыслительный процесс мистера Паркера, видимо, был несколько заторможенным. Он уставился на перчатку так, как будто не очень понимал, о чем его спрашивают.

— Где вы ее нашли? — изрек он наконец.

— Это ваша перчатка, мосье?

Мистер Паркер, по-видимому, все-таки сумел сосредоточиться и ответил:

— Нет, не моя.

— А портсигар, ваш?

— Разумеется, нет. Я всегда ношу свой, серебряный.

— Ну что ж, отлично, мосье. Тогда я передаю дело в полицию.

— О, послушайте, я бы на вашем месте этого не делал! — воскликнул мистер Паркер в некотором замешательстве. — Дьявольски безжалостный народ вся эта полиция. Подождите немного. Я схожу повидаюсь со стариком Хардмэном. Послушайте — да погодите же минуту…

Однако Пуаро очень решительно двинулся к выходу.

— Мы подбросили ему кое-что, над чем ему следует призадуматься, — усмехнулся он. — Завтра посмотрим, что из этого получилось.

Однако судьбе было угодно напомнить нам о деле Хардмэна в тот же день. Спустя пару часов дверь гостиной Пуаро вдруг распахнулась, и в комнату вихрем ворвалась дама в собольих мехах (было холодно, как бывает только в Англии июльским днем) и в немыслимой шляпе с огромной эгреткой. Княгиня Вера Росакова оказалась весьма импульсивной личностью.

— Вы мосье Пуаро? Что вы наделали! Вы обвинили этого бедного мальчика! Это бесчестно! Какой скандал. Я знаю его. Он сущий цыпленок, он ягненок — он не может украсть. Он так много для меня сделал. Неужели после этого я могу спокойно смотреть, как его мучают и истязают?

— Скажите, мадам, это его портсигар? — Пуаро вытащил черный с отливом портсигар.

На мгновение княгиня замолчала, рассматривая его.

— Да, его. Я хорошо его знаю. Ну так что же? Вы нашли его в комнате? Мы все там были; тогда-то он его там и оставил… Да! Вы, полицейские.., хуже красногвардейцев!

— А это его перчатка?

— Откуда мне знать. Все перчатки одинаковы. И не пытайтесь убедить меня — его нужно немедленно освободить! Его репутация должна быть восстановлена. И вы обязаны это сделать. Я продам свои драгоценности и хорошо вам заплачу.

— Мадам…

— Значит, вы согласны? Нет-нет, не спорьте. Бедный мальчик! Он пришел ко мне, он чуть не плакал. «Я спасу тебя, — сказала я. — Я пойду к этому человеку, к этому извергу, чудовищу! Предоставь все Вере». Слава Богу, все уладилось, я пошла.

Так же бесцеремонно, как появилась, она выпорхнула из комнаты, оставив после себя всепроникающий запах экзотических духов.

— Какая женщина! — воскликнул я. — Какие меха!

— О да, они были вполне настоящими! А могут ли у княгини-изгнанницы быть настоящие меха? Это я шучу, Гастингс… Нет, я думаю, она действительно русская. Ну что ж, значит, господин Бернард ходил к ней поплакаться.

— Портсигар его, перчатка тоже…

Пуаро с улыбкой извлек из кармана вторую перчатку и положил рядом с первой. Сомнений в том, что это одна пара, быть не могло.

— Пуаро, где вы взяли вторую?

— Ее бросили на столик вместе с тростью в холле квартиры на Бари-стрит. И впрямь очень рассеянный молодой человек этот мосье Паркер. Так-так, mon ami, мы должны быть очень внимательны. А сейчас, просто для проформы, я нанесу небольшой визит на Парк-лейн.

Стоит ли говорить, что я тоже пошел с моим другом. Джонстона мы не застали, но встретились с его личным секретарем. Выяснилось, что Джонстон только недавно приехал из Южной Африки, а до этого никогда раньше в Англии не бывал.

— Он интересуется драгоценными камнями, не так ли? — спросил Пуаро.

— Скорее золотодобычой, — засмеялся секретарь. После этого разговора Пуаро; вышел задумавшись. А тем же вечером, к моему искреннему удивлению, я увидел, как он штудирует русский алфавит.

— Силы небесные! — воскликнул я. — Пуаро, неужели вы учите русский, чтобы болтать с княгиней на ее родном языке?

— Моего английского она определенно слушать не желает.

— Но ведь все русские дворяне обязательно говорят по-французски.

— Вы прямо-таки кладезь информации, Гастингс! Поэтому я прекращаю блуждать в дебрях русского алфавита. — И он театральным жестом отшвырнул книгу.

Однако я чувствовал, что он чего-то не договаривает. В его глазах светились знакомые зеленые искорки. Они безошибочно указывали на то, что Пуаро был доволен собой.

— Может быть, — глубокомысленно сказал я, — вы сомневаетесь, что она настоящая русская? И хотите ее проверить?

— О нет, она русская.

— Зачем же вам тогда…

— Если вы действительно хотите отличиться в этом деле, Гастингс, то в качестве бесценного подспорья рекомендую «Первые шаги в русском языке».

Он рассмеялся и ничего больше сказать не пожелал. Я подобрал с пола учебник и принялся его изучать, но так и не смог понять, что имел в виду Пуаро.

Следующее утро не принесло нам никаких новостей, но это, казалось, совсем не волновало моего друга. Во время завтрака он заявил, что намерен повидаться сегодня днем с мистером Хардмэном. Этого стареющего светского мотылька мы застали дома, и он был куда более спокоен, чем накануне.

— Итак, мосье Пуаро, какие новости? — тем не менее с нетерпением поинтересовался он. Пуаро вручил ему листок бумаги.

— Вот человек, который взял драгоценности, мосье. Должен ли я передать это дело в руки полиции? Или, быть может, вы предпочитаете вернуть их, не вмешивая сюда власти?

Мистер Хардмэн с ошарашенным видом смотрел на листок. Наконец к нему вернулся дар речи.

— Невероятно… Мне бы не хотелось никакого скандала в связи с этим делом. Я даю вам carte blanche[135], мосье Пуаро, и полностью полагаюсь на вашу деликатность.

Затем мы взяли такси, и Пуаро распорядился отвезти нас в отель «Карлтон»; там мы осведомились о княгине Росаковой и через несколько минут поднялись в ее апартаменты. Она появилась, протягивая нам руки, на ней был очаровательный пеньюар несколько варварского покроя.

— Мосье Пуаро! — воскликнула она. — Вам удалось оправдать этого ребенка?

— Княгиня, вашему другу, мистеру Паркеру, арест ни в коем случае не грозит.

— Ах, какой вы молодец! Превосходно! А как быстро!

— С другой стороны, я пообещал мистеру Хардмэну, что драгоценности будут возвращены ему сегодня же.

— И что же?

— Я хочу сказать, мадам, что был бы весьма вам признателен, если бы вы соблаговолили вручить их мне. Я весьма сожалею, что вынужден поторопить вас, но внизу меня ждет такси — на тот случай, если мне придется ехать в Скотленд-Ярд; а мы, бельгийцы, народ экономный, мадам.

Княгиня закурила сигарету; несколько секунд она сидела совершенно неподвижно, только пускала колечки дыма и неотрывно смотрела на Пуаро. Потом вдруг расхохоталась и встала. Она подошла к бюро, открыла дверцу, вынула оттуда черную шелковую сумочку и с улыбкой протянула ее Пуаро. Когда она заговорила, ее голос был веселым и спокойным:

— А мы, русские, наоборот, транжиры. А чтобы быть таковым, к несчастью, нужны деньги. Внутрь можете не заглядывать, они все там.

Пуаро встал.

— Я должен выразить вам свое восхищение, мадам, — вы умны и у вас прекрасная реакция.

— А что же мне еще остается делать, если внизу вас ждет такси?

— Вы очень любезны, мадам. Вы еще долго пробудете в Лондоне?

— Боюсь, что не слишком, благодаря вам.

— Примите мои извинения.

— Может быть, мы еще когда-нибудь встретимся.

— Был бы весьма рад.

— А я нет! — воскликнула княгиня со смехом. — Имейте в виду: это с моей стороны большой комплимент. На свете очень мало мужчин, которых бы я опасалась. Прощайте, мосье Пуаро.

— Прощайте, княгиня! О.., извините меня, совсем забыл! Ваш портсигар. — И он с поклоном вручил ей маленький черный, с блестящим отливом портсигар, найденный в сейфе. Она приняла его с совершенно невозмутимым видом, только слегка приподняла бровь и прошептала: «Понятно!»


— Что за женщина! — восхищенно воскликнул Пуаро, когда мы спускались по лестнице. — Ни слова против, ни споров, ни слез или жалоб! Она быстро и правильно оценила положение. Женщина, которая так принимает поражение — с беззаботной улыбкой, — необыкновенная женщина, это я вам говорю, Гастингс. Она очень опасна, у нее железные нервы, она… — Тут он споткнулся.

— Советую умерить свои восторги и почаще смотреть себе под ноги, — ехидно заметил я. — Когда вы впервые заподозрили княгиню?

— Mon ami, меня насторожило то, что там были и перчатка и портсигар, — как бы это сказать: двойная улика. Бернард Паркер мог обронить либо то, либо другое, но вряд ли обе вещи сразу. Нет, это было бы слишком даже для очень рассеянного человека. Точно так же, если бы кто-нибудь подбросил эти вещи, чтобы навести подозрение на Паркера, — и в этом случае это было бы чересчур. Вполне достаточно было чего-то одного. Итак, я был вынужден сделать заключение, что одна из этих двух вещей не принадлежала Паркеру. Сначала я было подумал, что портсигар — его, а перчатка — нет. Но потом обнаружил пару к этой перчатке — в его прихожей — и понял, что все не так. Чей же тогда портсигар? Совершенно очевидно, что он не мог принадлежать леди Ранкорн: инициалы были не ее. Мистеру Джонстону? Но это только в том случае, если бы он скрывался под чужим именем. Я побеседовал с его секретарем и понял, что здесь тоже все в порядке. Прошлое мистера Джонстона не вызывало подозрений. Остается княгиня? Ведь всем было известно, что она привезла из России драгоценности — ей достаточно было лишь вынуть камни из оправы, и опознать их было бы практически невозможно. А что ей стоило взять в холле одну перчатку Паркера и подбросить ее в сейф? Вот только с собственным портсигаром у нее вышла промашка. Видимо, когда она подкладывала в сейф перчатку, то впопыхах оставила и его.

— Но если портсигар ее, почему на нем буквы «В. P.»? Ведь инициалы княгини «V. R.». Пуаро снисходительно улыбнулся.

— Вот именно, V. R., только в русском алфавите В это V, а Р — R.

— Да… Я бы вовек до этого не додумался. Это уж чересчур, и так все жутко запутано!

— Я тоже, Гастингс, поэтому и купил ту книжечку и привлек к ней ваше внимание. Он улыбнулся:

— Замечательная женщина. У меня есть предчувствие, мой друг, что я опять встречусь с ней. Вот только, интересно, где?

1

Послушайте! (фр.)

2

Так (фр.)

3

Мой друг (фр.)

4

Черт побери! (фр.)

5

Друг мой (фр.)

6

Рангун — название столицы Мьянмы (Бирмы) до 1989 года.

7

Хорошо (фр.)

8

Стоицизм — направление в античной философии, ставившее своей задачей построение этики на основе сознательного подчинения господствующей в мире необходимости и требовавшее господства человека над страстями.

9

Ни больше ни меньше! (фр.)

10

Боже мой! (фр.)

11

«Зюйд» — морской термин — юг; ветер, шторм, дующий с юга; курс, при котором нос судна направлен на юг. «Полубак» — возвышенный уступ (надстройка) в носовой части судна.

12

О Боже, мой желудок! (фр.)

13

Чего же проще (фр.)

14

Черт возьми! (фр.)

15

Пунш — горячий или холодный спиртовой напиток, приготовляемый из вина с водой, сахаром, лимонным соком или другими приправами из фруктов.

16

Как прекрасна жизнь! (фр.)

17

Мой друг! (фр.)

18

Женщины — как всегда, женщины! (фр.)

19

Истинный католик (фр.)

20

Девушка из приличного общества (фр.)

21

Джон Буль — типичный англичанин, прозвище восходит к имени фермера в сочинении «История Джона Буля», врача при дворе королевы Анны Джона Арбетнота (1667—1735).

22

Довольно! (фр.)

23

Это невиданно! (фр.)

24

Хорошо! (фр.)

25

Как известно (фр.)

26

Это очевидно! (фр.)

27

Помилуйте! (фр.)

28

…в деле Стайлз. — Имеется в виду роман А.Кристи «Таинственное происшествие в Стайлз».

29

Бедный (фр.)

30

Мадам очень благочестива, и мадемуазель Вирджиния тоже (фр.)

31

Арденны — западное продолжение Рейнских сланцевых гор на территории Бельгии, Франции, Люксембурга.

32

Проклятье! (фр.)

33

Черт возьми! (фр.)

34

Ну, ладно (фр.)

35

Извините, друг мой? (фр.)

36

Терпение! Мы доберемся до сути! (фр.)

37

Бакс (сокр. от Бакингемшир) — графство на юге Великобритании в долине р. Темзы.

38

«Морнинг пост» — ежедневная английская газета консервативного направления, основана в 1772 году, в 1937 году слилась с «Дейли телеграф».

39

Вперед! (фр.)

40

Рабатка — узкий цветник вдоль дорожки в саду.

41

Кретон — толстая хлопчатобумажная обивочная ткань.

42

Примите мои комплименты (фр.)

43

Ага! (фр.)

44

пустяк! (фр.)

45

Хай-стрит — распространенное название главной улицы в английских городах и поселениях, на которой расположены магазины, кафе и увеселительные заведения.

46

Ну конечно (фр.)

47

для милой тети (фр.)

48

Ганс — презрительное прозвище немцев.

49

…от старины Баджера Коттерилла, а Коттерилл от Снукса Паркера. — Здесь имеются в виду не имена, а прозвища людей: Баджер «барсук», Снукс — «долгонос».

50

В данный момент (фр.)

51

Вот именно (фр.)

52

Бой — традиционное название мальчика-слуги в бывших английских владениях.

53

Пег (англо-инд., разгов.) — виски или бренди с содовой.

54

Дигиталис — лекарственное средство, применяемое при сердечно-сосудистых заболеваниях.

55

Пуна — город в западной Индии, к северо-востоку от Бомбея.

56

«Бедекер» — популярный путеводитель для туристов, выпускаемый одноименным немецким издательством, по имени основателя Карла Бедекера (1801—1859).

57

второму завтраку (англ.-инд.)

58

Ну что ж (фр.)

59

Это возможно (фр.)

60

Кокни — лондонское просторечие, отличающееся от литературного английского, особенно заметно в области произношения и грамматики.

61

«Нора священника» — потайная комната в замке или церкви, где укрывались католические священники во времена преследования католиков в XVII веке.

62

Ну вот! (фр.)

63

Грифон — порода декоративных маленьких собак, происходит из Бельгии, первоначально использовались в качестве сторожевой и для борьбы с грызунами, после того как грифоны стали любимыми собаками королей, мода на них широко распространилась.

64

Торки — известный курортный город в Англии в графстве Девоншир.

65

Хлороформ — бесцветная жидкость, входит в составы некоторых медицинских препаратов, в очищенном виде используется в качестве наркоза.

66

Друг мой (фр.)

67

Хорошенькая институтка (фр.)

68

Кругленьком приданом (фр.)

69

Отъявленный негодяй! (фр.)

70

Не повезло ей! (фр.)

71

Паддингтонский вокзал — лондонский вокзал западного направления.

72

Бристоль — крупный порт и железнодорожный узел на западном побережье Англии.

73

Минуточку (фр.)

74

Нессесер (фр.) — складной сундучок или ящичек с принадлежностями дамского туалета, шитья, и т.п.

75

Прошу прощения (фр.)

76

Мэм (англ. ma'am сокращенно от madam) — сударыня, госпожа.

77

Электрик — Имеется в виду ярко-синий цвет.

78

Вот именно! (фр.)

79

Милостивая государыня (фр.)

80

Ей-богу (фр.)

81

Открытый лист (фр.)

82

«Ритц» — фешенебельная лондонская гостиница на улице Пикадилли.

83

Настой из трав (фр.)

84

Какая жалость (фр.)

85

До свидания (фр.)

86

Котильон — бальный танец французского происхождения, объединяет вальс, мазурку, польку и др.

87

Преступления, они везде (фр.)

88

Напротив (фр.)

89

Дорогой друг (фр.)

90

Нортумберленд — графство на севере Англии.

91

Реформация — общественное движение в Западной и Центральной Европе в XVI веке, направленное против католической Церкви.

92

…открыв дверь купе. — В английских поездах дверь в купе открывается непосредственно на платформу.

93

Итон — престижная мужская привилегированная средняя школа в городе Итоне; учащиеся — в основном дети аристократических семей. Основана в 1440 году.

94

Птомаин — устаревший биологический термин, служивший для обозначения группы соединений так называемых трупных ядов, образующихся в результате распада богатых белками продуктов.

95

Всемогущий Бог (фр.)

96

Атропин — лекарственный препарат, используемый в медицине для снятия спазмы бронхов, расширяет зрачок и т.д.

97

Горжетка — накидка в виде меховой полоски или из пуха, носимая в качестве воротника.

98

Корнуолл — графство на юго-западе Великобритании, крупный туристический центр; коренное население — кельты.

99

Забавы ради (фр.)

100

Хорошо! (фр.)

101

Мой друг (фр.)

102

Делать нечего (фр.)

103

Женщинами (фр.)

104

Мизансцена — расположение актеров на сцене в тот или иной момент спектакля.

105

«Дейли ньюсмонгер» («Сплетник») — ежедневная газета бульварного толка, публикует преимущественно материалы местного значения.

106

Мой друг (фр.)

107

Маргаритка (англ.)

108

Морганатический брак — брак, заключенный членом королевской семьи с лицом некоролевского происхождения и не дающий права престолонаследия.

109

Акр — единица площади в системе английских мер, равная 4046,86 м2

110

Твид — грубая шерстяная ткань с особым диагональным плетением нитей двух или более разных цветов.

111

Роббер — финал игры в бридж, розыгрыш двух геймов, после чего производится окончательный подсчет.

112

Ну (фр.)

113

Мой друг (фр.)

114

Бог мой (фр.)

115

Здравствуйте (фр.)

116

В бридже партнеры сидят друг против друга.

117

…похищен премьер-министр… — Имеется в виду события из рассказа «Похищение премьер-министра».

118

Так себе! (фр.)

119

Совершенно верно (фр.)

120

Великолепно! (фр.)

121

Так (фр.)

122

Такой.., приличный человек? (фр.)

123

В следующий раз (фр.)

124

А у вас? (фр.)

125

«Дейли Блэйр» — газета, специализирующаяся на сенсационном материале и различных хрониках из светской жизни, основана в 1898 году.

126

Хорошо (фр.)

127

Сити — исторический центр Лондона, один из крупнейших финансовых и коммерческих центров мира.

128

Мой друг (фр.)

129

Гинея — денежная единица, применявшаяся при исчислении гонораров, оценки картин, скаковых лошадей и т.п. Имела хождение до 1971 года. До 1813 года монета в одну гинею чеканилась из золота, привозимого из Гвинеи, оттуда и название.

130

Кингз-Кросс — большой вокзал в Лондоне; главная конечная станция Восточного района.

131

Мой друг (фр.)

132

Мой друг (фр.)

133

Хорошо (фр.)

134

Паркер! Бернард Паркер! (англ.)

135

Карт-бланш (фр.)