# Ночная тьма

Агата Кристи

Небогатый, но обаятельный Майкл Роджерс присмотрел себе старинный особняк, который в округе считают проклятым. Но Майкла не пугают людские предрассудки. Он решает, что наилучший способ заполучить особняк — это жениться на богатой Фенелле Гудмен, а потом отделаться от нее...

> Hope Причард от которой я впервые услышал легенду о цыганском участке

## Книга первая

### Глава 1

«Конец твоего пути предопределен его началом…» Это изречение я часто слышал от разных людей. Звучит оно красиво, но что на самом деле значит?

Есть ли некая точка отсчета, отыскав которую можно было бы сказать: «Все началось именно в тот день, в тот час, в том месте и с того события»?

Возможно, эта История началась с того, что я заметил на доске объявлений компании «Джордж энд Дрэгон» сообщение о предстоящей продаже с аукциона довольно обширного поместья «Тауэрс»? В сообщении были указаны площадь «Тауэрса» в акрах, протяженность дороги в милях и дано весьма идеализированное изображение поместья, каким оно, наверное, было в пору своего расцвета, восемьдесят, а то и сто лет назад.

Помнится, я от нечего делать прогуливался по главной улице захолустного местечка. Кингстон-Бишоп, тогда и наткнулся на это объявление. Почему? Судьба сыграла злую шутку? Или, наоборот, на мою долю выпал счастливый случай? Трудно сказать.

А может быть, все началось с моей «встречи с Сэнтониксом, с тех бесед, что мы вели? Перед моим внутренним взором тотчас возникают его пылающие щеки, горящие глаза, движения сильной, хотя и тонкой кисти: он работает над эскизами зданий. С особым тщанием над одним из них, до того красивым, что я и сам с удовольствием бы стал его владельцем.

Желание иметь дом, прекрасный и удивительный, о котором я и помыслить не смел, возникло у меня именно тогда, во время бесед с Сэнтониксом. Мы предавались мечтам о доме, который он построит для меня — если, конечно, ему позволит здоровье.

И еще я мечтал, что поселюсь в нем с любимой женщиной и мы, как в детской сказке, будем там «жить-поживать да добра наживать», — все это была, конечно, игра воображения, забава, но она заставляла меня жаждать того, что я вряд ли мог надеяться заполучить.

Или, если это повесть о любви — а это, клянусь, именно повесть о любви, — тогда почему бы мне не начать с того, как я впервые увидел Элли? Она стояла в тени разлапистой ели, что растет на Цыганском подворье.

Цыганское подворье… Да, все-таки лучше начать с той минуты, когда я, чуть вздрогнув — потому что на солнце вдруг набежало темное облако, — отвернулся от доски объявлений и, обратившись к местному жителю, который подстригал живую изгородь в двух шагах от меня, с нарочитой небрежностью в голосе спросил:

— А что представляет собой этот «Тауэрс»? Я и сейчас помню то странное выражение, с каким старик искоса поглядел на меня.

— Мы его называем по-другому. Что это за название? — неодобрительно фыркнул он. — Там уже много лет никто не живет, все и позабыли, что это «Тауэрс». — И опять фыркнул.

Я спросил его, как они называют этот дом, и тут он отвел глаза — обычная манера деревенских жителей, когда они не хотят говорить откровенно. Глядя куда-то в сторону, словно там он видел что-то такое, чего не видел я, он сказал:

— У нас в округе его зовут Цыганским подворьем.

— А почему? — спросил я.

— Из-за какой-то темной истории. Сам толком не знаю. Кто одно говорит, кто — другое. — И затем добавил:

— Но всем известно, что место это гиблое, там вечно случаются всякие беды.

— С машинами?

— Не только. Нынче, конечно, больше с машинами. Там ведь дорога как раз делает крутой поворот.

— Ну ясно, — отозвался я. — Если крутой поворот, то несчастных случаев не избежать.

— Местные власти поставили там дорожный знак, но толку от этого мало. Все равно машины бьются — одна за одной.

— А почему «цыганское»? — спросил я. И снова его взгляд метнулся в сторону.

— Да все те же россказни, — уклонился он от прямого ответа. — Говорят, когда-то это место принадлежало цыганам, а потом их выгнали, и они предали землю проклятию.

Я невольно расхохотался.

— Чего тут смешного? — рассердился он. — Разве нет на земле проклятых мест? Вам, городским умникам, ничего про них не ведомо. Цыганское подворье — одно из таких. Как стали из тамошней каменоломни брать камень для строительства, то сколько людей погибло… А старый Джорди как-то вечером свалился там с обрыва и сломал себе шею.

— Пьяный? — предположил я.

— Возможно. Выпить он был не дурак. Но мало ли пьяниц падают в реку, здорово расшибаются, конечно, но все-таки остаются живы. А Джорди сломал себе шею. Вон там, — он ткнул пальцем себе за спину на поросший соснами холм, — на Цыганском подворье.

Да, пожалуй, с этого все и началось. Но тогда я не придал этим словам никакого значения. Случайно запомнил — вот и все. Когда я задумываюсь над этим, то есть когда задумываюсь всерьез, мне начинает казаться, что многое я домыслил сам. Не помню, в тот ли момент или чуть позже я спросил у него, есть ли в округе цыгане. Теперь, ответил он, их почти не осталось. Полиция гоняет.

— А почему цыган так не любят? — спросил я.

— Потому что на руку больно нечисты, — сердито ответил он и пристально посмотрел на меня. — А в вас, случаем, нет цыганской крови? — угрюмо поинтересовался он, не спуская с меня глаз.

Я сказал, что понятия не имею. Я и вправду немного смахиваю на цыгана. Быть может, поэтому меня и привлекло это название — Цыганское подворье. Я улыбнулся ему и подумал, что, может, и в самом деле во мне есть капля цыганской крови. Разговор у нас вышел, прямо скажем, весьма любопытный.

Цыганское подворье… Я пошел по дорожке, что вилась среди темных деревьев на вершину холма. Оттуда открывался вид на море с кораблями. Панорама была чудесной, и мне вдруг подумалось: «А что, если бы Цыганское подворье принадлежало мне?» Взбредет же такое в голову… Какая чушь.

Когда я на обратном пути проходил мимо своего недавнего собеседника, он сказал:

— Если вам нужны цыгане, то у нас здесь есть старая миссис Ли. Она живет в коттедже, ее туда пустил майор.

— Какой такой майор? — спросил я.

— Майор Филпот, конечно, — Он был просто потрясен и даже оскорблен — как мог я задать подобный вопрос?

Я понял, что майор Филпот был местным божеством. А миссис Ли вроде как была у него на иждивении. Филпоты, похоже, жили и правили здесь с незапамятных времен.

Я попрощался со стариком и двинулся было дальше, и тут он сказал:

— Ее дом крайний на этой стороне улицы. Да вы ее увидите, небось бродит по саду. Тем, у кого в жилах цыганская кровь, в комнатах не сидится.

Я побрел по улице, насвистывая и размышляя про Цыганское подворье и совершенно не думая о последних словах старика, как вдруг увидел, что из-за изгороди за мной пристально следит высокая темноволосая пожилая женщина. Я тотчас понял, что это и есть миссис Ли. Я остановился.

— Мне сказали, что вы знаете все про Цыганское подворье, — сказал я.

Глаза ее смотрели на меня в упор из-под растрепанной черной челки.

— Послушай меня, мил человек. Забудь о Цыганском подворье. Ты — красивый парень. Цыганское подворье еще никому счастья не приносило, не принесет и тебе.

— Оно вроде бы продается, — сказал я.

— Да, но купит его только последний глупец.

— А есть желающие?

— Какой-то подрядчик. И не он один. И продадут его за гроши. Вот увидишь.

— Это почему же? — заинтересовался я. — Участок ведь превосходный.

Она ничего не ответила.

— Допустим, подрядчику удастся дешево купить его. И что он будет с ним делать?

Она засмеялась. Смех у нее был неприятный, даже зловещий.

— Снесет старый, ветхий дом и построит новый. А то и двадцать — тридцать домов — и на всех будет лежать проклятие.

Эта ее угроза почему-то не произвела на меня должного впечатления, и я, не сдержавшись, выкрикнул:

— Зачем же сносить! Этого ни в коем случае нельзя допустить!

— Можешь не волноваться: им это еще аукнется. И тем, кто купит поместье, и тем, кто будет класть кирпич и готовить раствор. Один упадет с лестницы. Нагруженный доверху грузовик перевернется, а шиферная плитка упадет с крыши прямо кому-то на голову. А потом ни с того ни с сего начнется ураган и станут падать деревья. Никому на свете Цыганское подворье не принесет добра. Лучше оставить его в покое. Вот увидишь. — И, энергично тряхнув головой, она тихо повторила про себя:

— Нет, не будет счастья тому, кто сунется на Цыганское-подворье. И никогда не было.

Я рассмеялся.

— Не смейся, юноша, — строго произнесла она. — Настанет день, когда ты пожалеешь о своем смехе. Счастья здесь не бывало — ни в доме, ни на земле.

— А что случилось с домом? — спросил я. — Почему он так давно пустует? Почему его оставили без присмотра?

— Его последние хозяева умерли, все до единого.

— А как они умерли? — заинтересовался я.

— Об этом лучше не спрашивай. Но с тех пор ни у кого не было желания въехать туда. Вот дом и рушится помаленьку. Про него забыли, и правильно сделали.

— Но почему бы тебе не рассказать мне, что здесь произошло? — стал упрашивать ее я. — Ты ведь знаешь, а?

— Не люблю я сплетничать про Цыганское подворье. — И вдруг она заныла, как нищенка на паперти:

— Хочешь, красавчик, я тебе погадаю? Посеребри ручку, и я расскажу, что тебя ожидает. Ты везучий, можешь далеко пойти.

— Я не верю в гадания, — отозвался я, — и нет у меня серебра. Лишнего, во всяком случае.

Она подошла поближе и тем же лицемерно-жалобным тоном продолжала:

— Найдется у тебя шестипенсовик? Есть? Давай сюда.

Я расскажу тебе все за один шестипенсовик. Что такое шесть пенсов? Разве это деньги? Так и быть, погадаю тебе, считай, задаром, потому что ты красавчик и за словом в карман не лезешь и умеешь себя вести. Говорю же: ты далеко пойдешь.

Я покорно выудил из кармана шестипенсовик — не потому, что поверил в ее глупую болтовню, просто мне чем-то пришлась по душе эта старая плутовка, хотя я и видел ее насквозь. Схватив монету, она сказала:

— Дай руку. Обе.

Она взяла мои руки в свои когтистые морщинистые лапы и уставилась мне на ладони. Она довольно долго молча их разглядывала, потом вдруг резко их выпустила, даже оттолкнув от себя. И, чуть отступив назад, сурово сказала:

— Если желаешь себе добра, сейчас же уезжай. Забудь про Цыганское подворье и не возвращайся назад! Это лучший совет, какой я могу тебе дать. Не возвращайся.

— Почему? Почему мне нельзя вернуться?

— Потому что, если ты вернешься, тебя ждет горе, утрата и, быть может, опасность. Тебя ждет беда, большая беда. Забудь про это место, говорю тебе.

— Да в чем, собственно, де…

Но она уже повернулась и пошла к дому. А войдя в него, захлопнула за собой дверь. Я не из суеверных. Я, конечно, верю, как все мы, в удачу. Но поверить в то, что существуют какие-то старые дома, на которых якобы лежит проклятие!.. Это уж чересчур. И тем не менее мне стало как-то не по себе, оттого что старая карга что-то такое увидела на моих ладонях. Я тоже стал их разглядывать. Что там можно было разглядеть? Чушь все это, все эти гадания. Просто один из способов вытягивать деньги, воспользовавшись наивностью и доверчивостью всяких простаков. Я взглянул на небо. Солнце уже село, и все вокруг изменилось. Вместе с сумерками на землю опустилось что-то зловещее. «Наверное, будет гроза», — решил я. Поднялся ветер, зашелестела на деревьях листва. Я двинулся назад к центру Кингстон-Бишопа. Чтобы поднять себе настроение, я стал насвистывать какой-то мотивчик.

Поравнявшись с доской объявлений, я посмотрел, когда именно состоится продажа «Тауэрса». Я ни разу в жизни не бывал на аукционе, где продается недвижимость, и потому решил, что приеду обязательно. Интересно было посмотреть, кто станет владельцем Цыганского подворья.

Да, думаю, именно с этой мысли, в сущности, все и началось… А потом я размечтался. Как я приеду и сделаю вид, что тоже готов бороться за Цыганское подворье! Попробую сразиться с местными подрядчиками! В конце концов они выйдут из игры, потеряв надежду получить его по дешевке, и я куплю его, поеду к Рудольфу Сэнтониксу и скажу ему: «Постройте мне дом. Я купил участок». И приведу в этот дом девушку, естественно, красавицу из красавиц, и мы будем, как пишут в сказках, «жить-поживать да добра наживать».

Да, помечтать я всегда любил. Но мечты так и оставались мечтами, но мне от них делалось веселее. Веселее! Так я рассуждал тогда! Господи Боже мой, если бы я только…

### Глава 2

В окрестностях Цыганского подворья в тот день я оказался совершенно случайно. Я привез туда из Лондона одну весьма пожилую супружескую чету, на распродажу в один из соседних домов. Сам-то дом, большой и уродливый, не продавали. Только вещи. А моих пассажиров очень интересовала, как я понял из их разговоров, коллекция вещей из папье-маше. В ту пору я понятия не имел, что это такое. Единственный раз слово «папье-маше» я слышал от своей матери. Когда в разговоре с кем-то она утверждала, что раковины из папье-маше были куда приятнее нынешних из пластмассы. Помню, меня весьма изумило, что такие состоятельные люди едут в какое-то захолустье за какими-то вещами, сделанными не пойми из чего.

Однако я запомнил этот факт и решил заглянуть в словарь, узнать, что же представляет собой папье-маше, если ради него люди готовы нанять машину и тащиться на распродажу за город. Мне нравилось узнавать о неведомых для меня вещах. В ту пору мне было двадцать два года, и я таким манером уже успел набраться кое-каких знаний. Я неплохо разбирался в автомобилях, был отличным механиком и умелым шофером. К тому времени я уже поработал конюхом в Ирландии. Потом чуть не связался с торговцами наркотиками, но вовремя опомнился и сбежал от них. Место шофера в известной на всю страну компании проката автомобилей. — это совсем неплохо. С учетом чаевых зарабатываешь приличные деньги. И стараний особых не требуется. Правда, порой одолевает скука.

Однажды летом я подрядился собирать фрукты. Платили скудно, но работа мне нравилась. Вообще-то кем я только не работал. Был официантом в третьеразрядном отеле, спасателем на пляже, торговал энциклопедиями и пылесосами, ну и мелочами всякими, работал даже в ботаническом саду, где научился разбираться в цветах.

Но долго я нигде не задерживался. Зачем? Мне многое нравилось, почти все, чем я занимался. Одна работа была легкой, другая потруднее, но меня это не беспокоило. Я не из ленивых. Скорей из непосед. Мне везде хотелось побывать, все посмотреть, все попробовать. Я постоянно был в поиске. Да, именно так. Я все время чего-то искал.

С тех пор как я расстался со школой, мне вечно чего-то хотелось, но, чего именно, я и сам не мог понять. Меня не покидало какое-то смутное неутолимое желание. Потом я понял, что меня томило. Мне нужна была девушка… Мне нравились многие девушки, но я все не встречал такой, на которой не задумываясь остановил бы свой выбор… Поначалу девушка вроде очень нравится, а потом с не меньшим удовольствием знакомишься с другой. Девушек я менял так же часто, как работу. Первое время — все замечательно, потом она тебе начинает надоедать, вот и ищешь другую. С тех пор как я бросил учиться, я только и делал, что менял одно на другое.

Большинство моих знакомых относились к такому моему образу жизни весьма скептически. Они были из породы так называемых «доброжелателей». Я же считал, что они просто меня не понимают. Они хотели, чтобы я постоянно ухаживал за какой-нибудь одной славной девушкой, накопив денег, женился бы на ней, нашел себе постоянную работу и жил бы припеваючи. День за днем, год за годом, и так без конца, аминь. Нет, ваш покорный слуга на это не способен! Пресное существование, подкрепляемое системой социального обеспечения в ее недопеченном виде — это не по мне. Неужто, думал я, в мире, где человек сумел запустить в небо спутник и, того и гляди, отправится на другие планеты, не найдется ничего, что заставило бы учащенно биться мое сердце. Ради этого я готов был обойти весь белый свет. Однажды, помню, шел я по Бонд-стрит В ту пору я работал официантом, и мне как раз предстояло заступать на смену. Я шел не спеша, разглядывая витрины с обувью. Туфли на любой вкус, одни лучше других! Как обычно пишут в газетной рекламе: «Вот что носят сегодня элегантные мужчины», а рядом фотография такого мужчины. И всегда он, этот тип, выглядит почему-то прощелыгой! Все эти рекламные фокусы вызывали у меня только смех!

Следующей была витрина лавки, торговавшей картинами. Там было выставлено всего три картины, искусно задрапированные по углам золоченых рам бархатом какого-то нейтрального цвета. Настоящий шик, ничего не скажешь. Я не больно интересуюсь искусством. Однажды из чистого любопытства я побывал в Национальной галерее. Эти огромные красочные изображения битв в горных долинах, равно как и иссохшие святые, пригвожденные стрелами к крестам, и портреты жеманных, самодовольно улыбающихся знатных дам в шелках, бархате и кружевах нагоняли на меня тоску. Вот тогда я раз и навсегда решил, что Искусство не для меня. Картина же, на которую я смотрел сейчас, была совсем другой. На витрине, как я уже сказал, было три картины. Одна — пейзаж, кусочек сельской местности, это я и так почти каждый день видел воочию. Другая изображала женщину, но в каком-то странном ракурсе, с таким нарушением пропорций, что не сразу можно было догадаться, что перед тобой женщина. Кажется, это называют авангардом[1]. Сказать по правде, я не имею понятия, что это значит. А вот третья картина была то, что надо. Вроде бы ничего особенного. Она была — как бы это сказать? — довольно простой. Несколько больших колец, вписанных одно в другое. И все разных цветов, причем самых неожиданных. А по краям брошены яркие мазки, которые, по-видимому, ничего не означали. Только все вместе они были полны значения! Не умею я описывать Могу только сказать, что от картины нельзя было оторвать глаз.

Я стоял перед витриной и чувствовал себя престранно, будто со мной случилось нечто необычное. Те модные туфли, к примеру, я бы купил с удовольствием. Я вообще очень разборчив в одежде. Люблю хорошо одеваться, чтобы производить впечатление, но я никогда всерьез не помышлял о покупке обуви на Бонд-стрит. Известно, какие там цены — такие туфли стоят не меньше пятнадцати фунтов. Говорят, что это ручная работа, потому, мол, и стоят так дорого. Пустая трата денег. Туфли, конечно, шикарные, но переплачивать за шик, ей-богу, не стоит. Я пока еще не сошел с ума!

Но эта картина… «Сколько же она может стоить? — вдруг подумал я. — Не купить ли? Ты спятил, — сказал я себе. — Тебя же картины не интересуют». Все верно, но эту картину мне так хотелось… Хорошо бы ее заиметь. Повесить у себя в комнате, сидеть и смотреть на нее сколько захочешь и знать, что она принадлежит тебе! Я покупаю картину! Безумие какое-то! Я снова посмотрел на нее. О чем я думаю? И кроме того, я позволить-то себе этого, наверное, не могу. По правде говоря, в тот день кое-какие деньги у меня имелись. Удачно поставил на одну лошадку. Картина небось стоит немало. Фунтов двадцать. А то и двадцать пять! Во всяком случае, почему бы не прицениться. Ведь не съедят же меня! И я вошел, с несколько воинственным видом и в то же время готовый отразить удар.

Внутри царили тишина и величие. Освещение было приглушенным, стены выкрашены в какой-то серый цвет, а посередине стояла бархатная кушетка, на которую можно было сесть и любоваться картинами. Ко мне подошел человек, одетый с иголочки — как на рекламной картинке, — и, в полном соответствии с окружающей обстановкой, заговорил приглушенным голосом. И что удивительно, в его обращении не было и следа того высокомерия, каким отличаются служащие магазинов на Бонд-стрит. Выслушав меня, он снял картину с витрины и, отойдя к противоположной стене, поднял так, чтобы я мог ее разглядывать, сколько захочу. Именно тогда меня осенило (такое бывает, когда вдруг понимаешь, что к чему): при продаже картин действуют совсем иные правила, нежели при продаже других вещей. В такую лавку может заглянуть человек, одетый в старый потертый костюм и обтрепанную рубашку, и оказаться миллионером, который желает пополнить свою коллекцию. Или человек вроде меня, одетый дешево и безвкусно, но испытывающий такое неукротимое желание заполучить понравившуюся ему картину, что сумеет всеми правдами и не правдами собрать нужную сумму денег.

— Превосходный образец живописи, — сказал человек, продолжая держать в руках картину.

— Сколько? — быстро спросил я.

От его ответа у меня перехватило дыхание.

— Двадцать пять тысяч, — тихо сказал он. Я умею делать хорошую мину при плохой игре и потому и бровью не повел. По крайней мере, мне так показалось. Он назвал какую-то фамилию, по-видимому иностранную. Наверное, фамилию художника, и добавил, что картина попала к ним откуда-то из провинции, и ее хозяева и понятия не имели, что это такое. Я держался как мог.

— Деньги немалые, но картина, наверное, того стоит, — вздохнул я.

Двадцать пять тысяч фунтов. Курам на смех!

— Да, — тоже вздохнул он. — Конечно. — И, осторожно опустив картину, поставил ее обратно в витрину. — У вас неплохой вкус, — заметил он.

Я почувствовал, что мы с ним понимаем друг друга. Поблагодарив его, я вышел на Бонд-стрит.

### Глава 3

Я не мастер описывать — во всяком случае, до настоящего писателя мне далеко. Вот, например, картина, про которую я рассказывал. Ничего особенного на ней вроде не было. То есть, хочу я сказать, никаких особых мыслей она не вызывала, ни о чем не говорила, но тем не менее я чувствовал ее значимость, понимал, что она — нечто очень весомое и важное. Встреча с этой картиной была настоящим событием в моей жизни. Точно так же, как и Цыганское подворье. Не меньшую роль сыграл в моей судьбе и Сэнтоникс.

Пока я еще ничего о нем толком не рассказывал. Но вы, наверное, уже догадались, что он был архитектором. До него я с архитекторами никогда не встречался, хотя кое-что соображал в строительном деле. На Сэнтоникса я наткнулся в период моих блужданий. А именно в ту пору, когда работал шофером, возил богатых людей. Мне довелось побывать и за границей: дважды в Германии — я немного знаю немецкий, и дважды во Франции — по-французски я тоже кое-как болтаю, и один раз в Португалии. Пассажиры мои были в основном пожилыми — то есть с хорошими деньгами и плохим здоровьем.

Когда возишь таких людей, начинаешь понимать, что деньги вовсе не гарантируют райской жизни. И у богатых людей бывают сердечные приступы, и потому им надо все время глотать какие-то таблетки. А в отелях их тоже порою невкусно кормят или плохо обслуживают, из-за чего возникают скандалы. Почти все богачи, которых мне довелось знать, были людьми несчастными. Неприятностей у них по горло. То с налогами, то с размещением капитала. Послушали бы вы, о чем они беседуют между собой или с друзьями! Постоянное беспокойство — вот что загоняет их в могилу. И в любви они тоже особой радости не находят, заполучая себе в жены либо длинноногих блондинок, которые сразу же после свадьбы начинают наставлять им рога, либо вечно ноющих уродин, которые то и дело их поучают. Нет, по мне, лучше оставаться самим собой — Майклом Роджерсом, который любит путешествовать и время от времени завязывать интрижки с хорошенькими девушками.

Денег при таком образе жизни у меня, разумеется, было негусто, но я не жаловался. Жилось мне весело и привольно. Не знаю, конечно, как было бы дальше, ибо подобное отношение к жизни проходит вместе с молодостью. Нет молодости, и веселье уже не в радость.

Но в глубине души у меня таилось смутное желание.., обладать. Чем именно, я не знал и сам… Однако, продолжая начатую уже историю, расскажу об одном старике, которого часто возил на Ривьеру. У него там строился дом. Вот он и ездил смотреть, как идут дела. Архитектором у него был Сэнтоникс.

Я так и не знаю, кем Сэнтоникс был по национальности. Сначала я считал его англичанином, хотя такой странной фамилии мне ни разу не доводилось слышать. Нет, англичанином он, пожалуй, не был. Скорей всего скандинавом. Со здоровьем у него было неважно — я сразу это заметил. Он был молодой, светловолосый, с худым и каким-то странным лицом — то ли чуть перекошенным, то ли асимметричным. С клиентами он особо не церемонился. Вы, наверное, думаете, что поскольку они платили деньги, то заказывали и музыку? Как бы не так. Они боялись Сэнтоникса, потому что тот всегда был уверен в своей правоте.

Помню, когда я в первый раз привез своего старикана, он как глянул на то, что уже было готово, так прямо закипел от злости. Пока я крутился возле них, выполняя обязанности то шофера, то лакея, мне довелось урывками слышать их разговор, и очень скоро я стал побаиваться, как бы мистера Константина не хватил удар.

— Вы все сделали совсем не так, как я велел! — кричал он. — И потратили слишком много денег. Слишком много! Мы так не договаривались. Выходит, дом обойдется мне куда дороже, чем я рассчитывал?

— Совершенно верно, — ответил Сэнтоникс. — Но деньги для того и существуют, чтобы их тратить.

— Еще чего! Тратить! Вы не имеете права выходить за рамки определенной мною суммы, понятно?

— Тогда у вас не будет такого дома, какой вы хотите, — сказал Сэнтоникс. — Только я знаю, что именно вы хотите. И строю дом, который вам нужен. И мы с вами оба это знаем. Бросьте скряжничать и препираться. Вам нужен роскошный дом, и вы его получите — будете потом показывать друзьям, которые умрут от зависти. Я берусь строить далеко не всем, я вам об этом уже говорил. Мне важны не только деньги, но и творческое удовлетворение. Ваш дом не будет похож на другие дома.

— Это ужасно! Ужасно!

— О нет. Ужасно то, что вы сами не знаете, чего хотите. По крайней мере, такое создается впечатление. На самом же деле вы знаете, чего хотите, и просто не можете представить. Не видите этого. А я — вижу. Я всегда понимаю, что люди ищут и что они хотят. У вас есть чутье на красоту. Эту красоту я вам и подарю.

Он говорил, а я стоял рядом и слушал. И понемногу тоже начинал видеть, каким необычным будет этот дом, который строился среди сосен на берегу моря. Его окна вопреки обыкновению выходили не на море, а на просвет между горами, на крошечный кусочек неба. Это было странно, непривычно и прекрасно.

Когда я не был занят, Сэнтоникс иногда со мной заговаривал.

— Я строю дома только тем, кому пожелаю.

— То есть богатым, хотите сказать?

— Но людям небогатым строительство дома не по карману. Однако деньги меня интересуют постольку поскольку. Мои клиенты должны быть состоятельными, потому что дома, которые я строю, стоят недешево. Сам по себе дом еще ничто. Ему нужна оправа, которая не менее существенна, чем сам дом. Красивый камень, рубин или изумруд, — это всего лишь красивый камень. Он ничего собой не представляет, ибо, пока нет оправы, он не может служить украшением. Но и оправа должна быть достойна прекрасного камня. Дому такой оправой служит ландшафт, окружающая его природа, которая, пока существует сама по себе, ничего собой не представляет. Но как только в нее вписывается дом, она становится оправой для редкостного брильянта. — Он посмотрел на меня и рассмеялся. — Понятно?

— Не очень, — признался я. — И тем не менее.., по-моему, я кое-что понимаю.

— Вполне возможно. — В его глазах появилось любопытство.

Мы еще раз ездили на Ривьеру. К тому времени строительство дома было уже почти завершено. Не буду его описывать, потому что вряд ли мне это по силам, могу только сказать, что в нем было.., нечто особенное, и был он прекрасен, это я понял. Этим домом можно было гордиться, показывать людям, жить в нем с любимым человеком. И вдруг в один прекрасный день Сэнтоникс сказал мне:

— Знаете, вам я, пожалуй, согласился бы построить дом. Мне кажется, я знаю, какой дом вам хотелось бы иметь.

Я покачал головой и честно признался:

— Я и сам этого не знаю.

— Вы, может, и не знаете, зато я знаю. — И добавил:

— Жаль, что у вас нет денег.

— И никогда не будет, — сказал я.

— Это еще неизвестно, — откликнулся Сэнтоникс. — Рожденный в бедности отнюдь не всегда остается бедняком навсегда. Деньги — странная штука. Они идут к тому, кто их сильнее хочет.

— Чтобы разбогатеть, мне не хватает ума, — вздохнул я.

— Честолюбия вам не хватает — вот в чем беда. Вообще-то оно у вас есть, но пока еще не проснулось.

— Что ж, — отозвался я, — в таком случае, как только я его разбужу и накоплю денег, я приеду к вам и попрошу построить мне дом.

— К сожалению, я не могу ждать… — вздохнул он. — Не могу позволить себе пребывать в ожидании. Мне отпущен короткий срок. Еще один-два дома, не больше. Никому не хочется умирать молодым, но порой приходится… Ладно, все это пустые разговоры.

— Значит, мне нужно побыстрее разбудить свое честолюбие.

— Не стоит, — сказал Сэнтоникс. — Вы человек здоровый, живется вам весело. Зачем же что-то менять?

— Да если бы даже и захотел, ничего бы не вышло, — с грустью отозвался я.

В ту пору я именно так и считал. Но мне нравилось, как я живу, а жил я, повторяю, весело, и здоровье у меня было отменное. Я часто возил людей, у которых водились деньги, заработанные тяжким трудом, а вместе с ними заработаны язва желудка, грудная жаба[2] и многое другое. Я же сам отнюдь не собирался перенапрягаться. Конечно, старался работать не хуже других, но не более того. И честолюбия у меня не было, или, во всяком случае, так мне казалось. Зато у Сэнтоникса же честолюбия, по-моему, было в избытке. Оно и заставляло его проектировать и строить дома, делать эскизы и многое другое, для меня непостижимое.., а заодно и забирало у него все физические силы. Он вообще был не слишком вынослив от природы. Порой мне приходила в голову несуразная мысль, что он просто загоняет себя в могилу этой своей бесконечной работой, в которой выкладывается на всю катушку. Я же работать не хотел — вот и все. Я работу презирал, совершенно ею не дорожил. Считал, что ничего хуже работы человечество не изобрело.

О Сэнтониксе я думал довольно часто. Он занимал мои мысли, пожалуй, больше остальных моих знакомых. Странная вещь — человеческая память. Уж очень она избирательна. Человек помнит то, что хочет помнить. Сэнтоникс и дом, построенный им на Ривьере, та картина в лавке на Бонд-стрит, руины старого особняка под названием «Тауэрс» и рассказ о Цыганском подворье — все это я отлично запомнил! Еще я хорошо помнил девушек, с которыми встречался, и поездку за границу, куда возил клиентов. Клиенты же были все одинаковы — скучные. Они Всегда останавливались в одних и тех же отелях и заказывали одни и те же безвкусные диетические блюда.

Меня по-прежнему не покидало странное ощущение, словно ожидание чего-то особенного, какого-то предложения или события. Не знаю, как получше описать это ощущение. Наверное, на самом деле я искал свою единственную — я имею в виду не просто добропорядочную девушку, на которой можно было бы жениться и которая пришлась бы по вкусу моей матери, дяде Джошуа и кое-кому из моих приятелей. Но в ту пору я еще ничего не смыслил в любви. Зато недурно разбирался в сексе. Как, впрочем, и все мои ровесники. Мы слишком много об этом говорили, слишком много слышали, а потому принимали все эти откровения чересчур всерьез. Мы — я и мои приятели — понятия не имели, что это такое — когда приходит любовь. Мы были молоды и полны сил, мы глазели на встречных девушек, оценивая их фигуры, ножки, взгляды, брошенные на нас, и думали про себя: «Согласится или нет? Стоит ли тратить время?» И чем больше девушек бывало у меня в постели, тем больше я хвастался. Чем большим молодцом меня считали друзья, тем большим молодцом я считал себя сам.

Я и не подозревал, что все мои подвиги не имеют ничего общего с любовью. Наверное, рано или поздно прозрение приходит к каждому — и наступает внезапно. И ты уже не думаешь, как бывало: «Эта малышка, пожалуй, мне подходит… Она должна стать моей». Я, по крайней мере, испытывал совсем иное чувство. Я и понятия не имел, что это произойдет так стремительно. Что я сразу пойму: «Вот девушка, которой я принадлежу. Я в ее власти. Полностью и навсегда». Нет, мне и в голову не приходило, что так получится. Один старый комик вроде бы часто повторял такую шутку: «Ко мне однажды уже приходила любовь. Я почувствую, что она вот-вот заявится снова, срочно сбегу куда-нибудь подальше». То же самое и со мной. Если бы я знал, если бы я только мог знать, к чему все это приведет, я бы тоже сбежал! Если бы, конечно, был умнее!

### Глава 4

Я помнил про аукцион на Цыганском подворье. До него осталось три недели. Я успел дважды съездить на континент — раз во Францию и раз в Германию. Именно в Гамбурге и наступил критический момент. Во-первых, мне осточертела супружеская пара, которую я возил. Они олицетворяли собой все, что я ненавидел. Они были грубыми, неприятными внешне, ни с кем не считались и вызвали во мне только одно желание — немедленно покончить с моей лакейской работой. Разумеется, я никак не проявлял своих чувств. Они мне были отвратительны, но я, естественно, не показывал виду. Зачем же портить отношения с фирмой, на которую работаешь. Поэтому я просто позвонил своим пассажирам в отель, сказал, что заболел, и дал телеграмму в Лондон с тем же сообщением, добавив, что могу оказаться в больнице, а потому прошу прислать мне замену. Никто не мог ко мне придраться. А поскольку я никого особенно не интересовал, то проверять они не стали, по-видимому, полагая, что я лежу с высокой температурой и потому не в силах сообщить дополнительные сведения. По возвращении в Лондон я бы смог наплести им кучу небылиц о том, как тяжко болел. Но я не собирался этого делать. Я был сыт по горло шоферской деятельностью.

Этот бунт стал поворотным пунктом в моей жизни. Благодаря ему и многому другому я в нужный день и час очутился в зале, где шел аукцион.

«Если не будет продан ранее по договоренности» — такое условие было наклеено поперек доски с объявлениями. Нет, «Тауэрс», как выяснилось, не был продан. Я был так возбужден, что плохо соображал, что делаю.

Как я уже сказал, я никогда до этого не бывал на аукционах, где продается недвижимость. Я был уверен, что это нечто весьма волнующее, но я ошибся. Это был один из самых скучных спектаклей, на которых мне когда-либо довелось бывать. Проходил он в довольно унылой обстановке в присутствии всего шести-семи человек. И аукционист на сей раз совсем не был похож на виденных мною раньше бойких аукционистов, распродававших мебель или всякую утварь. Добродушно пошучивая, они весело расхваливали товар. Здешний же сдавленным голосом описал поместье, уточнил его площадь и другие данные и с полнейшим безразличием перешел к торгам. Когда кто-то предложил пять тысяч фунтов, аукционист устало улыбнулся, словно услышал не очень смешную шутку, и добавил кое-какие сведения. Поступило еще несколько предложений, в основном от людей деревенского вида: от человека, похожего на фермера, от одного, как я догадался, из конкурирующих между собой подрядчиков, а также от двух адвокатов, один из которых, похоже, приехал из Лондона, ибо был хорошо одет и вид имел весьма солидный. Правда, я не обратил внимания, предложил ли он свою цену. Если предложил, то очень тихо и скорей жестом. Так или иначе, аукцион подошел к концу, и ведущий унылым голосом объявил, что поскольку никто не дал резервированную цену[3], то продажа откладывается.

— Ну и скучища! — пожаловался я одному из местных, выходя вслед за ним из помещения.

— Как всегда, — отозвался он. — Вы часто бываете на таких аукционах?

— Нет, — признался я. — По правде говоря, впервые.

— Зашли из любопытства, да? Вы вроде бы не предлагали свою цену.

— А я и не собирался, — сказал ему я. — Просто решил посмотреть, как это делается.

— Вот так чаще всего и делается. Они просто хотят посмотреть, кто может стать потенциальным покупателем. Я удивленно посмотрел на него.

— Это поместье не прочь заполучить, по-моему, трое, — принялся объяснять мне мой новый знакомый. — Уэдерби, подрядчик из Хелминстера, представитель «Дэхем и Кумби», который, насколько я понимаю, действует от имени какой-то ливерпульской фирмы, и какая-то темная лошадка из Лондона — тоже вроде адвокат. Конечно, возможно, имеются и другие претенденты, но эти, по-моему, главные. А хороших денег за него не выручишь. Все так говорят.

— Из-за дурной славы? — спросил я.

— А, значит, вы слышали про Цыганское подворье? Болтовня, конечно. Местным властям давным-давно следовало бы спрямить дорогу — опасное там место.

— Но у поместья в самом деле дурная слава.

— Басни, и ничего больше! Но, так или иначе, настоящие торги, уверяю вас, состоятся за сценой. Желающие купить поместье назовут свою цену. Скорей всего оно достанется ливерпульцам. Вряд ли Уэдерби раскошелится. Ему нужно, чтобы было дешево и нехлопотно. Сейчас кругом продают землю под застройку. А это поместье может позволить себе купить тот, у кого есть средства на снос старого дома и на постройку нового.

— Да, в наши дни такое редкость, — согласился я.

— Даже если не трогать старый, содержать его очень накладно. Тут и налоги, и ремонт, да и прислугу в сельской местности не так-то просто найти. Нет, люди скорей выложат несколько тысяч за шикарную квартиру в городе, где-нибудь на шестнадцатом этаже современного здания. На нескладный огромный дом в деревне охотников в наши дни мало.

— Но почему бы вместо него не построить современный дом? — удивился я. — Со всеми удобствами.

— Можно, конечно, но это ведь какие деньжищи нужны, да к тому же многие боятся жить в безлюдном месте.

— Ну, положим, не все, — возразил я.

Он засмеялся, и мы распрощались. Я отправился прогуляться, погрузившись в невеселые думы. Я и сам не заметил, как взобрался по тропинке к извилистой дороге, которая вела на вересковую пустошь.

Так вот я и очутился в том месте, где впервые увидел Элли. Как я уже сказал, она стояла в тени высокой разлапистой ели, а вид у нее был примерно такой, будто она появилась тут только что — прямо из дерева, словно фея. На ней был костюм из темно-зеленого твида, светло-каштановые волосы своим оттенком напоминали осенние листья, а сама она казалась какой-то бесплотной. Увидев ее, я остановился. Она с испугом смотрела на меня, чуть приоткрыв рот. Наверное, и у меня был испуганный вид. Мне хотелось что-то сказать, но я не знал что.

— Простите, я вовсе не собирался вас напугать — наконец пробормотал я. — Я и не заметил, что здесь кто-то есть.

— Ничего страшного, — отозвалась она, и голос у нее был тихий и ласковый, как у маленькой девочки. — Я тоже не ожидала кого-нибудь здесь встретить. — Оглянувшись по сторонам, она добавила:

— Тут, так безлюдно. — Я заметил, что она чуть-чуть дрожит.

В тот день дул довольно прохладный ветер. А может, дело было вовсе не в ветре, не знаю. Я подошел поближе.

— Страшновато здесь, правда? — спросил я, — Я говорю про этот полуразрушенный дом.

— «Тауэрс»?[4] — задумчиво произнесла она. — Так называлось поместье, да? Только.., только почему-то никаких башен здесь нет.

— Ну и что, — сказал я. — Люди любят давать величественные названия своим домам.

— Наверное, вы правы, — улыбнулась она. — Это.., это то самое поместье, которое сегодня продавали с аукциона. Может, вы об этом слышали?

— Да, — ответил я. — Я как раз оттуда.

— Вот как? — чуть удивилась она. — Вы что, хотели его купить?

— Разве я похож на человека, который готов купить разрушенный дом и несколько акров вересковой пустоши? — спросил я, — Нет, я пока еще не сошел с ума.

— Продажа состоялась? — поинтересовалась она.

— Нет, никто не дал цены, даже близкой к резервированной.

— Понятно, — отозвалась она, как мне показалось, с облегчением.

— А вы что, хотели его купить? — спросил я.

— О нет, — ответила она. — Ни в коем случае. — В ее голосе слышалась тревога.

Я помолчал, а потом выпалил то, что мне так хотелось ей сказать:

— Я вам солгал. Я не могу купить это поместье, потому что у меня нет таких денег. Но если бы мог, я бы его купил. Я хочу его купить. Можете смеяться надо мной сколько угодно, но теперь я вам сказал все как есть.

— Но не кажется ли вам, что оно в таком жалком состоянии…

— Конечно, — перебил ее я, — я и не говорю, что оно мне нравится в теперешнем его виде. Но я бы немедленно снес этот уродливый и мрачный дом. Само же поместье вовсе не кажется мне уродливым и мрачным. Оно прекрасно. Взгляните сюда. А потом сделайте несколько шагов и посмотрите в просвет между деревьями на эти холмы и поля. Видите? Прорубить здесь аллею… А если посмотреть отсюда…

Я взял ее за руку и повернул на девяносто градусов. Вероятно, это было с моей стороны непозволительной фамильярностью, но она, по-моему, этого не заметила! Во всяком случае, я вел себя очень сдержанно. Мне просто хотелось показать ей то, что сумел увидеть сам.

— Отсюда, — пояснил я, — начинается спуск к морю и скалам. Между нами и морем лежит городок, но его отсюда не видно, потому что он загорожен вереницей холмов. А если вы повернетесь еще на девяносто градусов, то увидите заросшую лесом долину. Не кажется ли вам, что если вырубить часть деревьев и проложить аллеи, если расчистить пространство вокруг дома, то он будет великолепно смотреться? Только строить его нужно не на месте старого, а немного правее — в ярдах пятидесяти — ста. А дом был бы чудесным. Его бы построил гениальный архитектор.

— А среди ваших знакомых есть гениальные архитекторы? — В ее голосе слышалось сомнение.

— Один точно есть, — ответил я и тут же принялся рассказывать ей про Сэнтоникса.

Мы сидели рядышком на поваленном дереве, а я все рассказывал и рассказывал этой тоненькой, стройной девушке, которую видел впервые в жизни, о своей мечте. Со всей пылкостью, на какую только был способен.

— Этого никогда не будет, — сказал я, — я понимаю. Не может быть. Но вы только представьте, что здесь можно сделать. Мы бы вырубили часть деревьев, и стало бы больше света и пространства, и мы бы посадили цветы, рододендроны[5] и азалии[6], а потом сюда приехал бы мой друг Сэнтоникс. Он все время кашляет, потому что погибает не то от чахотки, не то от чего-то еще, но он бы успел построить нам дом. Он бы сумел построить самый замечательный дом на свете. Вы даже не представляете себе, какие он строит дома. Он строит их очень богатым людям, но не всем, а только тем, кто хочет иметь что-то стоящее. Не в том смысле, что очень шикарное и удобное. А то, что можно назвать заветной мечтой. Он строит для тех, кто жаждет осуществить эту мечту.

— Мне бы тоже хотелось иметь такой дом, — сказала Элли. — Вы заставили меня увидеть его, почувствовать… Да, жить в нем было бы чудесно. Это действительно было бы похоже на сбывшуюся мечту. Здесь можно было бы чувствовать себя свободной, не связанной по рукам и ногам людьми, которые заставляют тебя делать то, чего ты не хочешь. И не позволяют делать то, чего тебе хочется. О, как мне надоела моя жизнь и люди, которые меня окружают! Все-все надоело!

Вот как все у нас с Элли началось. Я был одержим своей мечтой, а Элли — мечтой о свободе. Мы замолчали и посмотрели друг на друга.

— Как вас зовут? — спросила Элли.

— Майк Роджерс, — ответил я. — То есть Майкл Роджерс. А вас?

— Фенелла. — И не сразу, но добавила:

— Фенелла Гудмен. — И с тревогой взглянула на меня.

Больше не было сказано ни слова, но мы продолжали смотреть друг на друга. Нам обоим хотелось встретиться вновь, но в ту минуту мы не знали, как это сделать.

### Глава 5

Вот как все у нас с Элли началось. По правде сказать, наши отношения развивались не очень быстро, ибо у каждого из нас были свои секреты, которыми мы вовсе не спешили поделиться друг с другом. Нам не хотелось рассказывать о себе все до конца, как полагалось бы, а поэтому мы довольно часто натыкались на какой-то невидимый барьер. Мы не отваживались, например, спросить: «Когда мы встретимся в следующий раз? Где я вас увижу? Где вы живете?» Потому что если задаешь такие вопросы, то и тебе могут их задать.

Когда Фенелла называла свое имя, на лице у нее была такая тревога, что я даже подумал, что она меня обманывает. Что ее зовут по-другому. Разумеется, я тут же отогнал свои сомнения прочь. Сам-то я тут же выложил ей свое настоящее имя.

В тот день мы никак не могли найти повод, чтобы расстаться, а потому испытывали все растущую неловкость. Похолодало, и нам хотелось покинуть «Тауэрс» — но что потом? Довольно неуклюже я спросил:

— Вы живете где-то поблизости?

Она ответила, что живет в Маркет-Чэдуэлле. Это был маленький городок неподалеку. В нем была довольно приличная гостиница. Скорее всего, она остановилась там, решил я. Она, в свою очередь, с такой же неловкостью спросила у меня:

— А вы живете здесь?

— Нет, — ответил я. — Не здесь. Я приехал сюда только на один день.

Опять воцарилось довольно гнетущее молчание. Подул ветерок. Она дрожала от холода.

— Пойдемте, — предложил я. — От ходьбы нам станет теплее. У вас есть машина, или вы пользуетесь автобусом и поездом?

Она сказала, что оставила машину внизу.

— Ничего, обойдусь без нее, — добавила она. Она вроде немного нервничала. Я подумал, что ей хочется избавиться от меня, только она не знает, как это сделать. И потому сказал:

— Дойдем вместе до деревни, согласны? Она бросила на меня благодарный взгляд. Мы медленно стали спускаться по петляющей дороге, печально известной столькими несчастными случаями. Когда мы очутились в том месте, где начинался крутой поворот, из тени, падающей от елей, вдруг кто-то вышел. Это произошло так неожиданно, что Элли испуганно ахнула. Оказалось, это старая миссис Ли, с которой я три недели назад разговаривал. Сегодня она выглядела еще более безумной — растрепанные черные волосы развевались по ветру, а на плечах была алого цвета накидка. Властная осанка делала ее выше ростом.

— А вы здесь откуда, голубчики мои? — спросила она. — Каким ветром вас занесло на Цыганское подворье?

— Разве мы вторглись в чужие владения? — спросила Элли.

— Смотря как на это взглянуть. Когда-то эта земля принадлежала цыганам. Потом нас прогнали. Вам здесь не будет счастья, и незачем разгуливать по Цыганскому подворью.

Элли была не любительница ввязываться в споры. А потому ответила мягко и вежливо:

— Извините, мы не знали, что сюда нельзя приходить. По-моему, это поместье сегодня продавалось на аукционе.

— Тому, кто его купит, оно принесет несчастье, — заявила старуха. — Запомни, моя красавица, ибо ты и вправду красивая девушка, мало радости оно принесет будущему владельцу. Эта земля проклята, проклята давным-давно, много лет назад. Держись подальше отсюда. Подальше от Цыганского подворья. Опасность и смерть таит оно для тебя. Уезжай к себе домой за океан и не возвращайся больше в Цыганское подворье. А если вернешься, не говори потом, что я тебя не предупредила.

Вспыхнув от обиды, Элли сказала:

— Но мы же не делаем ничего плохого.

— Полно вам, миссис Ли, — вмешался я. — Зачем пугать юную леди?

И, повернувшись к Элли, объяснил:

— Миссис Ли живет в деревне. У нее там свой коттедж. Она гадалка и умеет предсказывать будущее. Правда, миссис Ли? — в шутливом тоне обратился я к ней.

— Да, я умею это делать, — спокойно отозвалась она, еще больше распрямляя плечи. — Мы, цыгане, все умеем это делать. Могу предсказать будущее и тебе, юная леди. Дай мне серебряную монетку, все как есть скажу.

— Я не хочу знать свое будущее.

— Всем полезно знать свое будущее. Чтобы избежать беды, которая неминуемо вас постигнет, коли не принять мер предосторожности. Не скупись, у тебя в кармане полно денег. Полным-полно. Я знаю кое-что, что и тебе не грех узнать.

По-моему, во всех женщинах живет непреодолимое желание заглянуть в будущее. Я замечал это у тех девиц, с которыми имел дело. Мне почти всегда приходилось расплачиваться за них на ярмарках, где стоят кабинки гадалок. Элли открыла сумочку и, достав две полукроны, положила их старухе в руку.

— Вот это правильно, моя красавица. А теперь послушай, что скажет тебе матушка Ли.

Элли стянула с руки перчатку и протянула изящную ладошку старухе, которая уставилась на нее, бормоча:

— Ну-ка, что у тебя там? Посмотрим…

И вдруг резко оттолкнула от себя руку Элли.

— На твоем месте я бы сейчас же отсюда уехала. Уезжай и не возвращайся, слышишь? Все, что я сказала тебе раньше, — чистая правда. То же самое я вижу у тебя на ладони. Забудь про Цыганское подворье, забудь, что ты его видела. Там не только разрушенный дом, там еще и земля, на которой лежит проклятие.

— Да что вы к ней привязались? — не выдержал я. — Юная леди не имеет никакого отношения к той земле, о которой вы твердите. Она приехала сюда погулять. И никого здесь не знает.

Но старуха не обратила на меня никакого внимания.

— Говорю тебе, моя красавица, предупреждаю тебя, — сурово продолжала она, — Ты можешь стать вполне счастливой, но ты должна быть начеку. Держись подальше от мест, на которые наложено проклятие, иначе быть беде. Уезжай туда, где тебя любят и лелеют. Ты должна быть осторожней. Помни это. Иначе… Иначе… — Она вздрогнула. — Не по душе мне то, что я вижу у тебя на ладони. — И вдруг одним быстрым движением сунула две полукроны обратно Элли в руку, что-то бормоча себе под нос. Мы с трудом расслышали только одну фразу:

— Ах ты горе какое.., и никуда не денешься. — И, повернувшись, засеменила прочь.

— Какая… Какая страшная женщина, — сказала Элли.

— Не обращайте на нее внимания, — с грубоватой небрежностью отозвался я. — По-моему, она не совсем в себе. Просто решила вас попугать. К этому месту у них здесь, по-моему, особое отношение.

— А что, тут часто бывали несчастные случаи? Кто-то погибал?

— Боюсь, что да. Посмотрите на этот поворот и обратите внимание, какая узкая здесь дорога. Здешнее городское начальство давно следует посадить за халатность. Как не быть здесь авариям? Даже предупредительных знаков и то почти нет.

— Только аварии или еще что-нибудь?

— Люди любят собирать сплетни про всякие несчастья. А этого везде хватает. Вот и получается, что какое-то место обрастает слухами.

— И говорят, это одна из причин того, что это поместье будет продано за бесценок?

— Вполне возможно. То есть если его приобретет кто-либо из местных. Но не думаю, что оно достанется местным. Скорей всего его купят под застройку. Я смотрю, вы вся дрожите, — заметил я. — Так что пойдемте быстрее. — И предложил:

— Может, будет лучше, если мы распрощаемся здесь?

— Нет. Ни в коем случае. А почему это будет лучше? Я решился на отчаянный шаг.

— Знаете, завтра я собираюсь в Маркет-Чэдуэлл, — вдохновенно соврал я. — Может… Не знаю, будете ли вы еще там… Я хочу спросить, нельзя ли мне.., увидеться с вами? — Я переступил с ноги на ногу и отвернулся, почувствовав, что щеки мои прямо-таки заливает румянцем. Но если бы я ничего такого не сказал, как бы мы потом могли встретиться?

— Можно, — ответила она. — Я уеду в Лондон только вечером.

— Тогда, быть может… Не согласитесь ли вы… Наверное, я веду себя чересчур вольно?

— Почему же? Вовсе нет.

— Тогда, быть может, мы с вами посидим в кафе? Оно называется, по-моему, «Голубая собака». Вполне сносное кафе, — добавил я. — То есть я хочу сказать, что… — Я никак не мог подобрать подходящего слова и потому воспользовался тем, которое не раз слышал от матери. — Оно вполне пристойное, — волнуясь, закончил я.

И тут Элли рассмеялась. Наверное, это словечко и вправду звучит в наши дни несколько странно.

— Я уверена, что там очень мило, — сказала она. — Хорошо, я приду. Примерно в половине пятого, устраивает?

— Я буду ждать вас там, — отозвался я. — Я… Я очень рад. — Это единственное, что я сумел вымолвить.

Мы уже подошли к повороту, за которым начинались дома.

— До свиданья, — сказал я, — до завтра. И забудьте все, что наплела вам старая карга. Ей, похоже, нравится пугать людей. Не стоит обращать на нее внимания.

— А вам это место не кажется страшным? — спросила Элли.

— Цыганское подворье? Нет, — ответил я, пожалуй, чуть более решительно, чем следовало, но мне оно и вправду не казалось страшным. Я, как и прежде, считал, что место очень красивое — прекрасная оправа для прекрасного дома…

Вот как прошла моя первая встреча с Элли. На следующий день я в урочный час сидел в «Голубой собаке» и ждал Элли. Она пришла. Мы пили чай и беседовали. Мы и в этот раз не очень-то откровенничали о своей жизни, больше болтали о разных пустяках. Потом Элли, взглянув на часы, сказала, что ей пора, потому что ее поезд на Лондон отходит в семнадцать тридцать.

— А я думал, что у вас здесь машина, — сказал я. Она, чуть смутившись, призналась, что вчера говорила не про собственную машину. Но так и не объяснила, чья это была машина. Нами снова овладело чувство неловкости. Я подозвал официантку, расплатился за чай, а потом решился спросить напрямик:

— Я смогу еще.., смогу когда-нибудь снова вас увидеть?

Она в этот момент внимательно рассматривала скатерть.

— Я пробуду в Лондоне еще две недели, — сказала она, не поднимая глаз.

— Где и когда? — спросил я.

Мы договорились встретиться в «Риджентс-парк-отеле» через три дня. Стояла чудесная погода. Мы пообедали в ресторане на открытом воздухе, а затем прошли в сад королевы Марии, уселись там в шезлонги и принялись болтать. С этого дня наши разговоры стали более откровенными. Я рассказал ей, что получил неплохое образование, но карьеры не сделал. Рассказал, как бегал с одной работы на другую, рассказал, где и кем работал, не про все, конечно, и еще, что никак не мог на чем-либо остановиться, как мне все надоело и я искал, искал… Как ни странно, она слушала меня затаив дыхание.

— Совсем другая жизнь, — заметила она. — Как удивительно непохоже.

— Непохоже? На что?

— На мою жизнь.

— О, вы богаты! — решил пошутить я. — Бедная маленькая богачка.

— Да, — совершенно серьезно ответила она. — Я бедная маленькая богачка.

И нехотя, отрывистыми фразами стала рассказывать мне о своей богатой семье, об удушливой, тоскливой атмосфере в их доме, таком комфортном и таком унылом. О том, что ей запрещено выбирать себе друзей и делать то, что хочется, — а она видит, как люди вокруг наслаждаются жизнью, а ей в этом отказано. Ее мать умерла, когда она была совсем маленькой, и отец женился снова. А потом, спустя несколько лет, умер и он. Я понял, что она не очень дружна с мачехой и большей частью живет в Америке, но много путешествует по разным странам.

Я слушал ее и не понимал, как в наше время молоденькая девушка может вести такое существование — практически сидеть взаперти в четырех стенах. Конечно, — она бывала на вечерах и приемах, но мне казалось, будто это происходило пятьдесят лет назад — так она об этом рассказывала. В ее мире, по-видимому, не было места ни теплым отношениям, ни веселью, и ее образ жизни отличался от моего, как ночь ото дня… Все это было по-своему любопытно, но, если честно, рассказ ее навевал уныние.

— Значит, у вас совершенно нет близких друзей? — не мог поверить я. — А как насчет молодых людей?

— Их для меня выбирают, — понуро ответила она. — Они все жуткие зануды.

— Вы живете просто как в тюрьме, — заметил я.

— В общем-то да.

— И ни одной близкой подруги?

— Теперь появилась. Ее зовут Грета.

— А кто такая эта Грета? — спросил я.

— Ее наняли мне в компаньонки — нет, пожалуй, не совсем так. Сначала у нас в течение года жила девушка-француженка, помогала мне учить французский язык, а потом из Германии приехала Грета — помогать в немецком. Но Грета оказалась не такой, как все. И с ее приездом все переменилось.

— Она вам очень нравится?

— Она мне очень помогает, — ответила Элли. — Она на моей стороне. Это только благодаря ей я хоть изредка могу делать то, что хочется мне самой. Она не боится солгать ради меня. Я ни за что не смогла бы побывать на Цыганском подворье, если бы не Грета. Она живет со мной в Лондоне, опекает меня, пока моя мачеха находится в Париже. Если я куда-нибудь уезжаю, я сочиняю два-три письма и оставляю их Грете, а она отправляет их каждые три-четыре дня, и на них стоит лондонский почтовый штемпель.

— А почему вы вдруг решили поехать на Цыганское подворье? — спросил я. — И для чего? Она ответила не сразу.

— Мы с Гретой так решили, — сказала она. — Она удивительный человек, постоянно придумывает что-то интересное, у нее столько всяких идей.

— А как она выглядит, эта Грета? — спросил я.

— О, Грета очень красивая, — ответила Элли. — Высокая, со светлыми волосами. И все умеет делать.

— Мне она, наверное, не понравится, — сказал я.

Элли засмеялась:

— Понравится, вот увидите. Не сомневаюсь. Она к тому же очень умная.

— Не люблю умных девиц, — сказал я. — Равно как и высоких блондинок. Мне нравятся маленькие девушки с волосами цвета осенних листьев.

— Вы, наверное, ревнуете к Грете, — заметила Элли.

— Возможно. Вы ведь ее очень любите, не так ли?

— Да, очень. С ее появлением моя жизнь стала совсем другой.

— Это она посоветовала вам приехать сюда? Интересно, зачем? В этих краях нет ничего необычного. Прямо какая-то загадка.

— Это наш секрет, — смутившись, призналась Элли.

— Ваш и Греты? Какой же?

Она покачала головой.

— Пусть это останется моей тайной.

— Ваша Грета знает, что вы встречаетесь со мной?

— Она знает, что я с кем-то встречаюсь. И все. Она не задает вопросов. Она знает, что я счастлива.

После этой встречи я целую неделю не видел Элли. Вернулась из Парижа ее мачеха, приехал и еще кто-то, кого она называла дядей Фрэнком, мимоходом Элли упомянула, что у нее скоро день рождения и по этому поводу будет большой прием.

— Всю эту неделю я не смогу выбраться из дома. Но после этого… После этого все станет по-другому.

— Почему после этого все станет по-другому?

— Я смогу делать, что захочу.

— С помощью Греты, как обычно? Как только я упоминал имя Греты, Элли начинала смеяться.

— Напрасно вы меня ревнуете, — говорила она. — В один прекрасный день вы познакомитесь, и, я уверена, она вам понравится.

— Мне не по душе девушки, которые любят командовать, — упрямился я.

— А почему вы решили, что она любит командовать?

— С ваших же слов. Она вечно что-то устраивает.

— Грета очень энергичная, — сказала Элли, — и все у нее так ловко получается. Моя мачеха целиком на нее полагается.

Я спросил, что собой представляет дядя Фрэнк.

— По правде говоря, — ответила она, — я не очень хорошо его знаю. Он муж сестры моего отца. По-моему, он всегда был чем-то вроде перекати-поля и не раз попадал в переделки. О таких всегда говорят намеками.

— Не принят в обществе? — спросил я. — Из непутевых?

— О нет, ничего страшного, но у него действительно были неприятности. Что-то связанное с деньгами, по-моему. И тогда нашим адвокатам, попечителям и некоторым знакомым пришлось постараться, чтобы все уладить. Это обошлось недешево.

— Ага! — воскликнул я. — Значит, в вашей семье он представляет порок. Тогда мне лучше подружиться с ним, чем с вашей добродетельной Гретой.

— Когда ему хочется, он может быть очаровательным, — сказала Элли. — Он интересный собеседник.

— Но вы его не очень жалуете? — резко спросил я.

— Почему же? Вовсе нет… Просто порой мне кажется — не знаю, как бы это получше сказать, — что я не понимаю, о чем он думает или что замышляет.

— Он что, из любителей замышлять?

— Не могу понять, что он в действительности собой представляет, — сказала Элли.

Она ни разу не предложила, чтобы я познакомился с кем-нибудь из ее семьи. Может, мне самому намекнуть, порой думал я. Но боялся, что она как-нибудь не так отреагирует на мое предложение. Наконец я решился.

— Послушайте, Элли, — сказал я, — как по-вашему, не пора ли мне познакомиться с вашей семьей?

— Мне бы не хотелось, чтобы вы с ними знакомились, — не задумываясь, ответила она.

— Я, конечно, ничего особенного собой не… — начал я.

— Я вовсе не это имела в виду. Боже упаси! Просто они поднимут шум, а я этого не хочу.

— Иногда мне кажется, — сказал я, — что мы занимаемся каким-то темным делом, где я играю весьма неблаговидную роль.

— Я уже достаточно взрослая, чтобы иметь собственных друзей, — сказала Элли. — Скоро мне исполнится двадцать один год. И тогда я буду иметь законное право заводить себе друзей по своему усмотрению. Но сейчас, видите ли… Как я уже сказала, они поднимут страшный шум и увезут меня куда-нибудь, где я не смогу с вами встречаться. И тогда… В общем, пусть пока все остается как есть.

— Ну раз вас это устраивает, то ради Бога, — ответил я. — Просто не понимаю, почему мы должны встречаться, так сказать, тайком.

— Никто не встречается тайком. Разве плохо иметь друга, с которым можно пооткровенничать? Или, — она вдруг улыбнулась, — помечтать. Вы даже не представляете себе, как это приятно.

Да, именно этим мы занимались — мечтали! Наши встречи все больше и больше были посвящены этому. Иногда мечтал я, но гораздо чаще Элли.

— Предположим, что мы купили Цыганское подворье и строим там дом.

Я много рассказывал ей о Сэнтониксе, о домах, которые он построил. Я пытался описать ей эти дома и объяснить, как он мыслит, задумывая их. Не уверен, что у меня это хорошо получалось, потому что я вообще плохо что-либо описываю. Элли представляла дом по-своему — наш дом. Мы не произносили слов «наш дом», но это явно подразумевалось…

Итак, в течение недели мне предстояло обходиться без ее общества. Я взял из банка деньги, которые мне удалось скопить (очень немного), купил колечко с зеленым камнем в виде ирландского трилистника и подарил ей на день рождения. Оно ей очень понравилось, она явно была обрадована.

— Чудесное кольцо, — сказала она.

Она редко носила драгоценности, но если уж что-либо надевала, то это были настоящие брильянты и изумруды. И тем не менее мое зеленое ирландское колечко пришлось ей по вкусу.

— Этот подарок мне понравился больше всех, — заверила она меня.

Потом я подучил от нее записку. Сразу же после дня рождения она уезжала вместе с семьей на юг Франции.

«Но вы не беспокойтесь, — писала она, — я буду в Лондоне через две-три недели — по пути в Америку. Мы обязательно встретимся. Я должна сказать вам что-то очень важное».

Мне было тревожно и немного не по себе из-за того, что я не виделся с Элли, из-за того, что она не здесь, а где-то во Франции. Кое-что стало известно и про Цыганское подворье. Его, по-видимому, купило какое-то частное лицо, но, кто именно, выяснить не удалось. Покупателя, как мне сказали, представляла одна из лондонских юридических контор. Я попытался выведать подробности, но из этого ничего не вышло. Контора вела себя крайне осторожно. К ее руководству я, естественно, не посмел обратиться, а подружился с одним из клерков, от которого и получил кое-какую информацию. Поместье было продано очень богатому клиенту, который вложил капитал в землю, надеясь на большие доходы, когда начнется активная застройка местности.

Очень трудно узнать что-либо, когда имеешь дело с престижной фирмой. Все сведения держатся под таким секретом, будто они принадлежат военной разведке. И адвокаты никогда не назовут человека, в интересах которого они действуют. О том, чтобы их подкупить, не может быть и речи!

Меня не покидало состояние крайней тревоги. Я постарался выбросить все из головы и отправился навестить мать.

Мы с ней так давно не виделись.

### Глава 6

Последние двадцать лет моя мать прожила на улице, состоявшей из похожих друг на друга домов, весьма респектабельных, но совершенно лишенных какой-либо оригинальности и привлекательности.

Парадный вход нашего дома был на славу побелен и выглядел так же, как всегда. Номер 46. Я нажал кнопку звонка, и в дверях появилась моя мать. Она тоже выглядела как всегда: высокая, костлявая, седые волосы разделены пробором посредине, рот, напоминающий капкан, во взгляде подозрительность. Она была твердой как гранит, однако там, где дело касалось меня, давала порой слабинку. Она, конечно, старалась этого не показывать, но я уже давно ее раскусил. Ее ни на минуту не покидало желание видеть меня другим, но ее мечтам так и не суждено было сбыться. Отношения у нас постоянно были натянутыми.

— Оказывается, это ты! — удивилась она.

— Да, — отозвался я, — это я.

Она чуть отступила назад, чтобы дать мне пройти, я вошел в дом и, миновав гостиную, очутился в кухне. Она тоже прошла в кухню и остановилась, глядя на меня.

— Давненько мы не виделись. Чем ты был занят?

— Ничем особенно, — пожал я плечами.

— Значит, все как обычно?

— Как обычно, — подтвердил я.

— Сколько же мест ты переменил с тех пор, как мы виделись в последний раз?

— Пять, — немного подумав, ответил я.

— Пора бы тебе повзрослеть.

— Я давно уже повзрослел, — сказал я, — и давно выбрал себе образ жизни. А ты как поживаешь?

— Тоже как обычно, — ответила мать.

— Ну а как со здоровьем?

— У меня нет времени болеть, — сказала мать и вдруг спросила:

— Зачем ты пришел?

— Разве я обязательно должен прийти за чем-то?

— Так бывало всегда.

— Не понимаю, почему ты так отрицательно относишься к моему желанию повидать мир?

— Водить лимузины по Европе, по-твоему, «видеть мир»?

— Конечно.

— Вряд ли ты увидишь много интересного, коли будешь бросать работу, предупредив хозяев всего за день, и, сославшись на болезнь, оставлять клиентов в каком-то забытом Богом городе.

— Откуда тебе это известно?

— Звонили из твоей фирмы. Спрашивали, не знаю ли я, где ты живешь?

— А зачем я им понадобился?

— Наверное, решили снова взять тебя на работу, — ответила мать. — Только не понимаю почему.

— Потому что я неплохой шофер и умею ладить с клиентами. Во всяком случае, не моя вина, что я заболел.

— Не знаю, не знаю, — сказала мать.

По ее виду было ясно, что она так не думает.

— А почему ты не позвонил им, когда вернулся в Англию?

— Потому, что у меня были более важные дела, — ответил я.

— Опять что-то задумал? — Она удивленно подняла брови. — Снова какие-то дурацкие затеи? Что ты делал все это время — с тех пор, как вернулся?

— Работал заправщиком на бензоколонке, механиком в гараже, клерком, мыл посуду в третьеразрядном ночном клубе.

— То есть катился по наклонной плоскости, — подытожила мать с каким-то мрачным удовлетворением:

— Ни в коем случае, — возразил я. — Это все входит в мои планы знакомства с жизнью. Она лишь вздохнула и спросила:

— Чего хочешь, чаю или кофе? Я предпочел кофе. Я уже отучился пить чай. Мы сели за стол, и она отрезала нам по куску домашнего пирога.

— А ты изменился, — вдруг заметила она.

— Я? В чем?

— Не знаю в чем, но изменился. Что случилось?

— Ничего не случилось. А что должно было случиться?

— Ты как-то взбудоражен, — сказала она.

— Собираюсь ограбить банк, — пошутил я. Но она явно не желала переходить на шутливый тон и вполне серьезно сказала:

— Нет, этого я не боюсь.

— Напрасно. По-моему, в наши дни это самый легкий способ разбогатеть.

— Чтобы как следует к этому подготовиться, нужно немало потрудиться, — сказала она. — Поработать головой, что ты не слишком любишь делать. Кроме того, дело это рискованное.

— Ты считаешь, что видишь меня насквозь?

— Нет, не считаю. По правде говоря, я далеко не все про тебя знаю, потому что мы с тобой разные люди. Но я чувствую, когда ты замышляешь что-то новое. Как сейчас, например. В чем дело, Мики? Нашел девушку?

— Почему ты так решила?

— Я всегда знала, что рано или поздно это случится.

— Что значит «рано или поздно»? У меня было много девушек.

— Я имею в виду не это. Ты занимался девушками от нечего делать, из спортивного интереса, но никогда всерьез не влюблялся.

— А сейчас, ты полагаешь, я увлечен всерьез?

— Значит, дело действительно в девушке, Мики?

— Отчасти. — Я опустил глаза.

— И что она собой представляет?

— То, что мне нужно, — ответил я.

— Ты нас познакомишь?

— Нет, — сказал я.

— Вот даже как…

— Нет, ты не поняла. Я не хотел тебя обидеть, просто…

— При чем тут обида? Скажи прямо: ты не хочешь мне ее показать, потому что боишься, что я скажу «нет». Так?

— Если бы ты и сказала «нет», я все равно тебя не послушатся бы.

— Возможно, но тебе это было бы неприятно. Где-то в глубине души ты бы стал сомневаться, потому что все-таки прислушиваешься к моему мнению. Как бы то ни было, я знаю тебя лучше других и кое о чем догадываюсь — и, скорее всего, мои догадки верны. Полагаю, я единственный человек на свете, способный поколебать твою самоуверенность. Эта девушка, которой ты так увлечен, она из непутевых?

— Из непутевых? — Я расхохотался. — Если бы ты ее увидела! Нет, это просто смешно!

— Что тебе от меня нужно? Ты ведь просто так никогда ко мне не приходишь.

— Мне нужны деньги, — признался я.

— От меня ты их не получишь. И зачем они тебе? Истратить на нее?

— Нет, — сказал я, — мне нужно купить шикарный костюм на свадьбу.

— Собираешься на ней жениться?

— Если она даст согласие.

Мое сообщение явно ее потрясло.

— Мог хотя бы о ней рассказать — хоть что-нибудь! — воскликнула она. — Но я и так чувствую, что ты вознамерился искалечить себе жизнь. Случилось то, чего я всегда боялась: ты нашел какую-то авантюристку.

— Авантюристку? Ты спятила! — Я был вне себя. И тут же ушел, изо всей силы хлопнув за собой дверью.

### Глава 7

Дома меня ждала телеграмма из Антиб[7].

ВСТРЕТИМСЯ ЗАВТРА В ЧЕТЫРЕ ТРИДЦАТЬ ГДЕ ВСЕГДА

Элли стала совсем другой, я это сразу заметил. Мы встретились, как обычно, в «Риджентс-парке» и поначалу чувствовали себя чуть стесненно. Я собирался ей кое-что сказать и страшно волновался, не зная, как начать. Наверное, так бывает с каждым мужчиной, которому предстоит сделать предложение.

Элли тоже почему-то вела себя несколько странно. Бить может, обдумывала, как поделикатнее мне отказать. Но я почему-то все-таки был уверен, что она мне не откажет. У меня были основания полагать, что Элли меня любит. Но она действительно изменилась: в ней появились какая-то раскованность, уверенность в себе, которые едва ли можно было объяснить только тем, что она стала на год старше. Отпраздновала очередной день рождения, ну и что? Она и ее семейство побывали и на юге Франции, и она, естественно, немного рассказала мне о том, что видела. А потом несколько смущенно добавила:

— Я… Я видела и тот дом. О котором вы мне говорили. Который построил ваш приятель-архитектор.

— Кто? Сэнтоникс?

— Да. Мы ездили к ним обедать.

— Как это получилось? Ваша мачеха знакома с владельцем дома?

— С мистером Константином? Нет… Не очень, хотя они встречались и… Если честно, это Грета постаралась, чтобы нас туда пригласили.

— Опять Грета, — как обычно, не сдержав досады, сказал я.

— Я же вам говорила, что Грета умеет все, — улыбнулась Элли.

— Да, да, я помню. Значит, она сумела сделать так, что вы, ваша мачеха…

— И дядя Фрэнк, — вставила Элли.

— Всей семьей, — усмехнулся я, — и, разумеется, сама Грета…

— Нет, Грета не ездила, потому что… — Элли помолчала. — Кора, моя мачеха, считает, что Грета не должна ездить с нами в гости.

— Поскольку она не член семьи, а всего лишь бедная родственница? — спросил я. — Или, верней, компаньонка? Грету, наверное, обижает такое отношение?

— Но она не просто компаньонка, она мне как подруга.

— Дуэнья, нянька, наставница, приятельница — есть мною слов.

— Погодите, — сказала Элли, — прежде всего, я хочу сказать вам, что теперь понимаю, что вы имели в виду, рассказывая о работах своего друга. Дом действительно чудесный. Он… Он ни на что не похож. Мне кажется, что если бы мы с ним договорились, то у нас тоже был бы чудесный дом.

Она произнесла эти слова машинально. «Мы», сказала она. «У нас». Значит, Элли специально отправилась на Ривьеру и заставила Грету устроить визит в тот особняк, про который я ей рассказывал, потому что хотела получше представить себе, что за дом построит нам в мире наших грез Рудольф Сэнтоникс.

— Я рад, что этот дом вам понравился, — сказал я.

— А чем вы занимались все это время? — спросила она.

— Работал, впрочем, это неинтересно, — ответил я. — Зато еще я успел побывать на скачках, где поставил на аутсайдера все до последнего пенни и выиграл в тридцать раз больше. Видите, какой я везучий?

— Очень рада за вас, — сказала Элли, но в голосе ее не было радости, ибо выиграть, поставив на аутсайдера все до последнего пенни, — ситуация почти невероятная для людей того круга, в котором она вращалась. Не то что для моих знакомых.

— И еще я побывал у матери, — добавил я.

— Вы мне о ней почти ничего не рассказывали.

— А зачем? — удивился я.

— Разве вы ее не любите?

— Не знаю, — подумав, ответил я. — Иногда мне кажется, что не люблю. Когда человек становится взрослым, он так или иначе отдаляется от родителей. И от матерей, и от отцов.

— По-моему, вы ее все-таки любите, — упорствовала Элли. — Иначе вы бы не задумались, отвечая на мой вопрос.

— Я вообще-то ее побаиваюсь, — признался я. — Она слишком хорошо меня знает. Знает мои слабости, я хочу сказать.

— Должен же кто-нибудь их знать, — заметила Элли.

— Что вы имеете в виду?

— Кто-то из великих сказал: ни один герой не может оставаться таковым для своего камердинера[8]. Наверное, каждому из нас требуется камердинер. Довольно трудно жить, если все время стараешься понравиться всем.

— Вы умница, Элли, — восхитился я и взял ее за руку. — А вы тоже все обо мне знаете?

— Думаю, да, — спокойно и просто ответила Элли.

— Я ведь не так уж много рассказал вам о себе.

— Точнее говоря, вообще ничего не рассказывали. Вы больше отмалчивались, когда я что-то спрашивала. Вот именно. И тем не менее я, по-моему, неплохо вас знаю.

— Не уверен, — отозвался я и продолжал:

— Пусть это звучит довольно нелепо, но я должен признаться, что люблю вас. Несколько запоздалое признание, не так ли? Ведь вы, конечно, давно уже об этом знаете, практически с самого начала, правда?

— Да, — сказала Элли, — а вы про меня? Верно?

— Вопрос в том, — решился продолжить я, — что нам дальше делать? Нам будет нелегко, Элли. Вы хорошо знаете, что я собой представляю, как я жил, чем занимался. Когда я ездил навестить мать, то как бы заново увидел, на какой мрачной и по-обывательски добропорядочной улочке она живет. Это совсем не тот мир, в котором существуете вы, Элли. И я не уверен, что нам удастся когда-либо их примирить.

— Вы могли бы познакомить меня с вашей матерью?

— Мог бы, — согласился я, — но лучше этого не делать. Наверное, это звучит грубо, даже жестоко, но, видите ли, нас с вами ожидает довольно странное будущее. Это будет не та жизнь, к которой привыкли вы, и не та, которую вел я. Это будет совсем иная, где нам предстоит примирить мои бедность и невежество с вашим богатством, образованностью и положением в обществе. Моим друзьям вы будете казаться высокомерной, а ваши друзья решат, что со мной неприлично появляться в свете. Итак, что же нам делать?

— Я скажу вам, — ответила Элли, — что мы будем делать. Мы будем жить на Цыганском подворье, в доме, нет, в воздушном замке, который нам построит ваш друг Сэнтоникс. Вот что мы будем делать. — И добавила:

— Но сначала нам надо пожениться. Вы ведь это имели в виду?

— Да, — сказал я, — именно это. Если вы, конечно, решитесь за меня выйти.

— Тут-то никаких сложностей, — деловито произнесла Элли. — Мы можем пожениться на следующей неделе. Я ведь уже совершеннолетняя. И потому могу делать все, что пожелаю. А это главное. Насчет родственников вы, наверное, правы. До тех пор пока все не будет кончено, я ничего не скажу своим родным и вы можете не говорить своей матери, а потом, если им угодно, пусть устраивают сколько угодно скандалов.

— Отлично, — обрадовался я, — все просто замечательно, Элли. За исключением одного досадного обстоятельства. Не хотелось бы говорить вам об этом, но… Мы не сможем жить на Цыганском подворье, Элли. Если мы и построим дом, то только не там. Цыганское подворье продано.

— Я знаю, что оно продано. — Элли засмеялась счастливым смехом. — Вы не понимаете, Майк. Это я купила его.

### Глава 8

Мы сидели на усеянной цветами лужайке у ручья, журчавшего среди камней и идущих вдоль него пешеходных троп. Вокруг было множество людей, но мы их попросту не замечали, мы были увлечены обсуждением своего будущего. Я не сводил глаз с нее, она — с меня. Вообще-то разговор завела она, я же от переполнявшего меня ликования почти не мог разговаривать.

— Майк, — сказала она, — я должна кое-что тебе объяснить. Про себя.

— Не нужно, — ответил я, — не нужно мне ничего объяснять.

— Нет, нужно. Я должна была рассказать тебе об этом сразу, но мне не хотелось, потому что… Потому что я боялась, что ты уйдешь от меня. Этим в какой-то мере объясняется и мой поступок в отношении Цыганского подворья.

— Ты купила его? Но каким образом?

— С помощью адвокатов, — ответила она. — Как это обычно делается. А они одобрили мое намерение вложить капиталы в землю, ибо она растет в цене.

Было довольно странно вдруг услышать, с какой уверенностью и знанием дела нежная робкая Элли рассуждает о капиталах и недвижимости.

— Ты купила его для нас?

— Да. Я обратилась не к семейному нашему адвокату, а к своему личному. Объяснила ему, что меня интересует, заставила изучить вопрос и запустила машину в ход. Было еще двое покупателей, но они выжидали, боясь переплатить лишнее. Самое главное было не упустить сделку и подготовить все нужные документы, чтобы я могла подписать их, как только стану совершеннолетней. Документы подписаны, дело сделано.

— Но тебе ведь пришлось внести задаток. У тебя нашлись такие деньги?

— Нет, — ответила Элли, — нет, в моем распоряжении не было больших денег, но зато всегда можно найти людей, готовых ссудить нужную сумму. Например, обратиться в новую юридическую контору, где очень заинтересованы, чтобы к их услугам прибегали и впоследствии, когда у клиента будет полное право распоряжаться унаследованными деньгами. Они готовы пойти на риск, все-таки маловероятно, что клиент умрет в одночасье — как раз накануне дня рождения.

— У тебя такой деловой тон, — заметил я, — что у меня просто дух захватывает.

— Бог с ними, с делами, — сказала Элли. — Я еще не все тебе рассказала о себе. Кое о чем я тебе, правда, уже рассказала, но ты, по-моему, ничего толком не понял.

— Не хочу я ничего понимать, — взбунтовался я. И, почти срываясь на крик, добавил:

— Не надо мне ничего рассказывать. Не хочу ничего знать о том, что ты делала, кого любила или не любила.

— Я совсем не об этом, — возразила Элли. — Мне и в голову не пришло, что ты так это воспримешь. Не бойся, никаких любовных тайн у меня нет. До тебя я никого не любила. Дело в том, что… У меня есть деньги.

— Знаю, — сказал я. — Ты мне это уже говорила.

— Да, — чуть улыбнулась Элли, — я помню, как ты назвал меня «бедной маленькой богачкой». А богачка я не такая уж маленькая. Видишь ли, мой дед нажил огромное состояние на нефти. В основном на нефти. И кое на чем другом. Жены, которым он платил алименты, умерли, после чего наследниками были только мы с отцом, потому что два других его сына, братья отца, тоже погибли. Один — в Корее, а другой — в автомобильной катастрофе. Отец получил в наследство колоссальное состояние. Ну а после его внезапной кончины оно перешло ко мне. В завещании отец оговорил сумму, которая поступает в распоряжение моей мачехи, поэтому ни на что больше она претендовать не может. Все принадлежит мне. Я.., я — одна из самых богатых женщин Америки, Майк.

— Боже милостивый, — пробормотал я, — ничего себе… Да, ты права, мне и в голову не приходило, что это.., настолько серьезно.

— Я не хотела, чтобы ты знал. Не хотела тебе говорить. Поэтому и боялась назвать свою фамилию. Фенелла Гудмен. На самом деле я вовсе не Гудмен, а Гутман. Я подумала, что про Гутманов ты наверняка слышал, а потому решила произнести свою фамилию на английский манер: Гудмен.

— Да, — подтвердил я, — про Гутманов я что-то такое слышал. Но даже если бы ты назвала себя так, я бы ничего такого не подумал. Мало ли людей носят эту фамилию?

— Поэтому-то, — продолжала она, — я была тщательно ограждена от внешнего мира, точно пленница. Меня охраняли частные детективы, и молодых людей очень придирчиво проверяли, прежде чем позволить им хотя бы поговорить со мной. Когда у меня появлялся новый знакомый, перво-наперво выясняли, соответствует ли он всем требованиям моей семейки. Ты даже не представляешь, как мне страшно было так жить. Но теперь все — конец, и, если ты не возражаешь…

— Конечно, не возражаю, — перебил ее я. — Мы будем веселиться вовсю. И вообще имей в виду, — добавил я, — лично я считаю, что денег никогда не может быть слишком много.

Мы оба рассмеялись.

— Что мне в тебе нравится больше всего, — сказала она, — так это то, что ты никогда не лжешь.

— И потом, — заметил я, — тебе ведь, наверное, приходится платить огромный налог? Вот тут я тебя все-таки обставил: деньги, которые я зарабатываю, идут прямо мне в карман, и никто не может их у меня отнять:

— У нас будет свой дом, — мечтательно произнесла Элли, — свой дом на Цыганском подворье. — И почему-то вдруг зябко повела плечами.

— Тебе не холодно, дорогая? — сразу спросил я и посмотрел на небо. Но там не было ни единого облачка, и солнце сияло вовсю.

— Нет, — ответила она.

И действительно, было необыкновенно жарко. Мы совсем разомлели на солнышке. Такая жара бывает, наверное, только на юге Франции.

— Нет, — повторила Элли. — Просто я вспомнила ту цыганку…

— Забудь о ней, — сказал я. — Она явно сумасшедшая.

— Как по-твоему, она и вправду считает, что та земля проклята?

— Цыгане, они все такие. Вечно твердят о разных проклятиях.

— Ты много знаешь про цыган?

— Ничего не знаю, — признался я. — Если тебе не нравится Цыганское подворье, Элли, мы можем купить землю в другом месте. На вершине горы в Уэльсе, на испанском побережье или среди холмов в Италии. Сэнтоникс и там построит для нас дом.

— Нет, — решительно возразила Элли. — Я хочу, чтобы наш дом был там, где мы впервые встретились. Ты так внезапно появился тогда из-за поворота, потом увидел меня и остановился, не сводя с меня глаз. Я этого никогда не забуду.

— И я тоже, — пообещал я.

— Вот там пусть и будет наш дом. И твой друг Сэнтоникс построит его.

— Если он еще жив, — почему-то встревожился я. — Он тяжко болен.

— Он жив, — сказала Элли. — Я к нему ездила.

— Ты к нему ездила?

— Да. Когда была во Франции. Он был там в санатории.

— С каждой минутой, Элли, ты меня удивляешь все больше и больше. Сколько же ты всего успела сделать!

— По-моему, он замечательный человек, — сказала Элли, — но страшноватый.

— Он тебя напугал?

— Да, не знаю почему, но мне было очень страшно.

— Ты рассказала ему про нас?

— Да. Я рассказала ему все, и про нас, и про Цыганское подворье, и про дом. Он ответил, что мы еще успеем воспользоваться его услугами. Он очень болен, но, по его словам, у него еще хватит сил поехать посмотреть участок, сделать разметку и сделать эскизный проект. Он сказал, что не беда, если даже он умрет до окончания строительства. Но тут я заявила, что он обязан жить и дальше, потому что мне хочется, чтобы он увидел, как мы там устроимся.

— И что он на это сказал?

— Спросил, знаю ли я, что делаю, выходя за тебя замуж, и я сказала, что, конечно, знаю.

— А потом?

— А потом поинтересовался, знаешь ли ты, что делаешь.

— Я-то знаю, — не сомневался я.

— Он сказал: «Вы всегда будете знать, куда идете, мисс Гутман. — И добавил:

— Вы всегда будете идти туда, куда вам хочется, и поэтому не свернете с выбранного пути. А вот Майк, — продолжал он, — может забрести куда-нибудь не туда. Он еще недостаточно взрослый, чтобы знать, куда он направляется». На что я ответила, что рядом со мной тебе ничего не грозит.

Она была крайне самоуверенным существом, моя Элли. Должен сказать, слова Сэнтоникса здорово меня разозлили. Он напомнил мне мою мать. Та всегда считала, что знает обо мне больше, чем я сам.

— Я знаю, куда иду, — сказал я. — Я иду туда, куда хочу, и мы идем туда вместе.

— Развалины старого дома уже убирают, — сообщила Элли, переходя к насущным нашим делам, — Как только эскизный проект будет готов, работа пойдет быстро. Нам нужно спешить. Так сказал Сэнтоникс. Хочешь, мы зарегистрируем наш брак в следующий вторник? — спросила Элли. — Вторник — хороший день.

— Только без всяких свидетелей, — поставил условие я.

— За исключением Греты, — сказала Элли.

— К черту Грету, — рассердился я. — Ее на нашем бракосочетании не будет. Только мы с тобой, и все. А свидетелей можем взять прямо с улицы.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что это был самый счастливый день в моей жизни…

## Книга вторая

### Глава 1

Вот так мы с Элли стали мужем и женой. Произошло это несколько внезапно, но в общем-то именно так и бывает в жизни. Мы решили пожениться — и мы поженились.

Но это только начало моей истории, а не конец любовного романа или сказки. «И стали они жить-поживать да добра наживать». После таких слов и рассказывать-то больше не о чем. Да, мы поженились, мы были счастливы, и прошло немало времени, прежде чем нас разыскали. Вот тогда и начались совсем уже не сказочные трудности и заботы.

Скрыть нашу женитьбу оказалось на удивление просто. Вдохновленная желанием обрести свободу, Элли очень ловко заметала следы. Верная Грета делала все необходимое и стояла на страже, охраняя интересы Элли. А я довольно быстро понял, что, собственно говоря, Элли и ее дела никого особенно не волновали. Ее мачеха была целиком занята светской жизнью и романами. Если Элли отказывалась сопровождать ее в какой-нибудь очередной вояж, она никогда не настаивала. К услугам Элли были многочисленные гувернантки, горничные и учителя, и, если ей хотелось поехать в Европу, никто не возражал. Когда она выразила желание отметить свое совершеннолетие в Лондоне, ей снова пошли навстречу. Теперь же, когда она получила право распоряжаться своим огромным состоянием, семейные назидания вообще не принимались в расчет. Пожелай она купить виллу на Ривьере, замок на Коста-Брава, яхту или еще что-нибудь, то стоило лишь упомянуть об этом, как кто-то из свиты, постоянно окружающей миллионеров, тотчас приступил бы к делу.

На Грету семейство Элли смотрело как на незаменимую помощницу. Сообразительная, деловая, надежная, способная справиться с предельной расторопностью с любой задачей, она пускала в ход все свои чары, стараясь угодить мачехе, дяде и многочисленным родственникам, которые вечно терлись у них в доме. В распоряжении Элли было не меньше трех адвокатов, которым она время от времени отдавала указания. Она была окружена целой ратью банкиров, адвокатов и финансистов — того требовали унаследованные ею капиталы. Это был мир, о котором я имел весьма смутное представление и если что-то узнавал, то исключительно из замечаний, которые Элли небрежно роняла в ходе наших разговоров. Ей, естественно, и в голову не приходило, что я ничего не смыслю в подобных вещах. Она же выросла в этом мире и, естественно, не сомневалась, что любой взрослый человек должен в них разбираться.

По правде говоря, на ранней стадии нашего брака нам больше всего нравилось выявлять то непривычное, что было в образе жизни каждого из нас. Или, грубо говоря — а я вообще-то сам с собой был предельно прям и откровенен, ибо иначе было невозможно приспособиться к новым обстоятельствам, — бедняк и понятия не имеет, как живет богач, а богач не знает, как живет бедняк, и знакомство с неведомым нас обоих завораживало.

— Послушай, Элли, — однажды с тревогой спросил я, — как по-твоему, большой будет скандал по поводу нашей женитьбы?

Элли ответила не сразу, причем довольно равнодушно:

— О да. Они, наверно, страшно рассердятся. — И добавила:

— Надеюсь, ты не очень будешь этим огорчен.

— Я-то нет. Мне что… А тебе-то здорово достанется?

— Вполне возможно, — отозвалась Элли, — но слушать их не обязательно. Ведь сделать-то они ничего не смогут.

— Но попробуют?

— О да, — воскликнула Элли. — Непременно! — И задумчиво добавила:

— Они скорей всего попытаются от тебя откупиться.

— Откупиться?

— Чему ты так удивился? — Элли улыбнулась улыбкой счастливой девочки. — Ничего тут особенного нет. — И добавила:

— В случае с Минни Томпсон они так и поступили.

— Минни Томпсон? Это та, которую часто называют нефтяной принцессой?

— Совершенно верно. Она сбежала с пляжным спасателем и вышла за него замуж.

— Послушай, Элли, — всполошился я, — я ведь тоже работал когда-то спасателем в Литлхэмптоне[9].

— Правда? Вот здорово! И долго?

— Нет, конечно. Всего одно лето.

— Ну и нечего беспокоиться, — сказала Элли.

— И что же получилось с Минни Томпсон?

— Кажется, им пришлось выложить двести тысяч долларов отступного, — объяснила Элли. — На меньшую сумму он не соглашался. Минни была настоящей нимфоманкой да к тому же полоумной.

— От твоих слов, Элли, прямо дух захватывает, — сказал я. — Оказывается, я приобрел не только жену, но и возможность в любое время обменять ее на приличные деньги.

— Совершенно верно, — подтвердила Элли. — Обратись к влиятельному адвокату и скажи ему, что хочешь поговорить с ним начистоту. Он устроит тебе развод и неплохие алименты, — продолжала учить меня Элли. — Моя мачеха была замужем четыре раза, — добавила она, — и заработала на этом порядочную сумму. — И опять повторила:

— О Майк, чем ты так удивлен?

Самое смешное заключалось в том, что я действительно был потрясен. Меня возмущал все растущий цинизм, особенно среди богатых. В Элли было столько от трогательной маленькой девочки, что я был поражен, обнаружив, как хорошо она разбирается в жизни, мало чему удивляясь. И тем не менее я уловил главное в натуре Элли. Ее простодушие, ее доверчивость, ее доброту, которые, однако, отнюдь не мешали ей трезво оценивать окружающую ее реальность. Хотя, конечно, рамки этой реальности были довольно ограничены. Она почти ничего не знала о том мире, откуда появился я, о мире, где люди подолгу не могут найти работу, где есть гангстеры и наркотики, где идет борьба за существование, где полно самоуверенных хлыщей, которых я хорошо успел изучить, прожив среди них всю мою жизнь. Она и понятия не имела, каково это — когда тебя стараются воспитать приличным и благородным человеком, но при этом у тебя вечно пусто в кармане. И при этом твоя мать экономит каждое пенни и лезет из кожи вон, чтобы ее сын занял достойное положение в обществе, и как ей горько видеть, что этот легкомысленный болван пренебрегает выпавшим на его долю шансом выбиться или, послушавшись чужого совета, теряет все, что у него есть.

Элли очень нравились мои рассказы о себе, равно как и мне о ее жизни. Мы оба чувствовали себя первопроходцами в чужих краях.

Оглядываясь назад, я вижу, какой удивительно счастливой была наша жизнь в те первые после женитьбы дни. Тогда я был уверен, что так и должно быть. По-видимому, того же мнения придерживалась и Элли. Нас зарегистрировали в мэрии Плимута[10]. Гутман — фамилия вполне обычная. Никто, в том числе и газетчики, не знал, что наследница миллионов Гутмана находится в Англии. Время от времени в газетах попадались сообщения о том, что она не то в Италии, не то совершает круиз на чьей-то яхте. Свидетелями на регистрации были клерк из мэрии и пожилая машинистка. Клерк на полном серьезе прочел нам небольшую, лекцию о той огромной ответственности, какую мы берем на себя, вступая в брак, и пожелал нам счастья. Из мэрии мы вышли миссис и мистером Роджерс! Неделю мы провели в отеле на берегу моря, а затем отправились за границу. Три недели, не жалея денег на расходы, мы путешествовали по континенту.

Мы побывали в Греции, затем во Флоренции, в Венеции, повалялись на пляжах Лидо[11], съездили на Французскую Ривьеру, а оттуда в Доломитовые Альпы[12]. Я даже не помню, как называлась половина мест. Мы либо летали самолетом, либо фрахтовали яхту, либо нанимали роскошный лимузин. А пока мы наслаждались своим счастьем, Грета, как сказала мне Элли, держала оборону на домашнем фронте.

Она тоже путешествовала, рассылая письма и открытки, которые Элли заготовила заранее.

— День расплаты, конечно, настанет, — говорила Элли. — Они бросятся на нас, как стая стервятников. Но пока мы можем позволить себе радоваться жизни.

— А что будет с Гретой? — поинтересовался я. — Не разозлятся ли они на нее, когда про все узнают?

— Конечно, разозлятся, — ответила Элли. — Но Грета крепкий орешек. Она им не по зубам.

— А сумеет она найти себе новое место?

— Зачем ей искать новое место? — удивилась Элли. — Она будет жить у нас.

— Нет! — отрезал я.

— Но почему, Майк?

— Ни к чему, чтобы с нами кто-нибудь жил, — ответил я.

— Грета не будет нам мешать, — старалась объяснить Элли. — Наоборот, с ней будет гораздо легче. Честно говоря, я не знаю, что бы я делала без нее. Она отлично ведет хозяйство и быстро улаживает все проблемы.

— Как хочешь, но мне это не по душе, — упрямился я. — Мы ведь говорили, что это будет наш дом, наш воздушный замок. Мечтали жить там только вдвоем.

— Да, — согласилась Элли, — я тебя понимаю. Но тем не менее… — Она помолчала. — Грете будет очень обидно, если ей не найдется места в нашем доме. Ведь целых четыре года она жила со мной и столько для меня сделала. Вспомни, как она помогала мне выйти за тебя.

— Я бы не хотел, чтобы она все время вклинивалась в нашу жизнь!

— Но она вовсе не такая, Майк. Ты ведь ее даже не видел.

— Да. Знаю, что не видел, но дело вовсе не в том, понравится она мне или нет. Мы должны жить одни, Элли.

— Милый Майк! — ласково отозвалась Элли.

На этом наш разговор закончился.

Во время наших странствий мы встретились с Сэнтониксом. Случилось это в Греции. Он жил в небольшой рыбацкой деревушке на берегу моря. Я испугался, увидев его: так плохо он выглядел. Гораздо хуже, чем год назад. Он очень рад был нас увидеть.

— Значит, вы все-таки поженились? — спросил он.

— Да, — ответила Элли, — и теперь намерены построить себе дом.

— У меня здесь с собой эскизный проект, — сказал он мне. — Она вам сказала, что приезжала, разыскала меня и отдала.., распоряжения? — договорил он, намеренно подобрав это слово.

— О нет, не распоряжения, — запротестовала Элли. — Я вас еле упросила.

— Вам известно, что мы купили участок? — спросил я.

— Элли сообщила мне об этом телеграммой. И прислала с десяток фотографий.

— Разумеется, прежде всего вам придется приехать и посмотреть участок, — сказала Элли. — Вдруг он вам не понравится.

— Мне он нравится.

— Как вы можете так говорить, если не видели его?

— Я видел его, дитя мое. Пять дней назад я слетал туда. Кстати, встретил одного из ваших адвокатов, англичанина с таким кувшинным рылом.

— Мистера Кроуфорда?

— Именно. По правде говоря, работа уже началась: расчищают участок, убирают развалины, кладут фундамент, делают дренаж… Когда вы вернетесь в Англию, мы там встретимся. — Он вынул эскизы, и мы сидели, разговаривая и разглядывая наш будущий дом. Среди эскизов был даже акварельный набросок дома, а также архитектурные проекции и общий вид участка.

— Ну как, вам нравится, Майк? Я удовлетворенно вздохнул.

— Да, — сказал я. — Об этом я и мечтал.

— Вы довольно часто говорили о том, какой бы вам хотелось иметь дом. И, когда на меня находило вдохновение, я вспоминал именно тот участок земли, который вас так очаровал. Вы ведь были буквально влюблены в дом, который, возможно, никогда бы не увидели воочью.

— Но он обязательно появится, — вмешалась Элли. — Вы его построите, правда?

— Если на то будет воля Бога или дьявола, — усмехнулся Сэнтоникс. — От меня это не зависит.

— Разве вам не лучше? — В моем голосе звучало сомнение.

— Запомните раз и навсегда: мне уже никогда не станет лучше. Судьбу не переломить.

— Чепуха, — сказал я. — Сейчас то и дело изобретают новые лекарства. Врачи же просто мерзавцы. Сколько раз бывало, что они приговаривают человека к смерти, а он смеется над ними и живет еще добрых пятьдесят лет.

— Восхищен вашим оптимизмом, Майк, но у меня слишком серьезное заболевание. Меня кладут в больницу, меняют кровь всю целиком, и я выхожу на волю, получив небольшой запас жизни. Но с каждым разом этот запас становится все меньше и меньше.

— Вы очень храбрый человек, — заметила Элли.

— О нет, совсем не храбрый. Когда твердо знаешь, что тебя ждет, особой храбрости не требуется. Нужно только отыскать себе утешение.

— Строить дома, например?

— Нет, не в этом. С каждым разом я слабею все больше, и поэтому строить дома становится труднее. Силы убывают. Но утешение все-таки можно найти. Порой очень странное.

— Я вас не понимаю, — сказал я.

— Вы и не поймете меня, Майк. И даже вы, Элли. Впрочем, вы скорее. — И продолжал, обращаясь больше к себе, чем к нам:

— В человеке всегда живут рядом слабость и сила. Слабость порождает убывающая жизнеспособность, а силу — нереализованная энергия. Если вам суждено вскорости умереть, то уже не имеет значения, чем именно вы занимаетесь. Поэтому можете смело потакать своим капризам. Вас ничто не остановит и никто. Ну предположим, я отправлюсь разгуливать по улицам Афин, стреляя в не понравившихся мне людей.

— Но вас могут арестовать, — заметил я.

— Конечно, могут. Но что из этого? Самое большое, на что способны блюстители закона, — это лишить меня жизни. Но очень скоро меня лишит жизни сила, куда более могущественная, нежели закон. А как еще они могут меня наказать? Посадить меня в тюрьму на двадцать — тридцать лет? Это просто смешно. Я столько не проживу. Полгода-год, самое большее полтора! Никто ничего со мной не может сделать. Поэтому в отпущенный судьбой остаток жизни я — король. Я могу делать что хочу. Порой эта мысль опьяняет. Одна беда — нет больше соблазнов, нет ничего эдакого криминального, чем бы мне хотелось потешиться.

Когда после визита к нему мы ехали в Афины, Элли сказала:

— Какой странный человек. Знаешь, иногда я его боюсь.

— Боишься Рудольфа Сэнтоникса? Почему?

— Потому что он не такой, как другие, и потому что в нем есть что-то жестокое, и он очень высокомерен. И по-моему, высокомерие это вызвано тем, что он знает — дни его сочтены. А вдруг он, — щеки Элли вспыхнули от волнения, в глазах появился тревожный блик, — вдруг он воздвигнет для нас волшебный замок на скале среди сосен, а когда мы приедем туда, встретит нас на пороге и затем…

— Что «затем», Элли?

— Войдет вслед за нами в дом, захлопнет двери и там же на пороге убьет нас? Перережет нам горло или еще как-нибудь.

— Господи, Элли, ну и мысли же у тебя!

— Понимаешь, Майк, мы с тобой живем в нереальном мире. Мы мечтаем о том, чему, быть может, никогда не суждено сбыться.

— Это Цыганское подворье навело тебя на мысли о смерти?

— Его название и то проклятие, что лежит на нем.

— Нет никакого проклятия! — закричал я. — Все это чепуха. Выкинь это из головы! Мы подъезжали к Афинам.

### Глава 2

Случилось это, по-моему, на следующий день. Когда на ступеньках афинского Акрополя мы наткнулись на группу американских туристов, совершавших круиз вокруг Греции. Одна из туристок вдруг отделилась от группы и бросилась прямо к Элли.

— Господи, глазам не верю, неужто это Элли Гутман? Что ты здесь делаешь? А я и понятия не имела, что ты в Греции. Ты что, тоже в круизе? — затараторила эта дама. По виду ей было лет тридцать пять.

— Нет, — ответила Элли, — я приехала в Афины на несколько дней.

— Страшно рада тебя видеть! А Кора тоже здесь?

— Нет, Кора, по-моему, в Зальцбурге[13].

— Ну и ну! — Тут дама посмотрела на меня, и Элли небрежно-светским тоном сказала:

— Позвольте познакомить вас: мистер Роджерс, миссис Беннингтон.

— Здравствуйте. И сколько ты здесь пробудешь?

— Я завтра уезжаю, — ответила Элли.

— О Боже, мне надо идти, иначе я отстану от группы, а я очень хочу послушать гида. Правда, они нас жутко погоняют. К концу дня я просто валюсь с ног. Может, мы встретимся где-нибудь в баре?

— Только не сегодня, — ответила Элли. — Мы едем на экскурсию.

Миссис Беннингтон побежала догонять свою группу, а Элли, которая вместе со мной поднималась по ступеням Акрополя, повернулась и начала спускаться.

— Ну теперь началось, ты понял? — спросила она.

— Что началось?

Элли ничего не ответила, а потом, вздохнув, сказала:

— Сегодня же вечером я должна написать письма.

— Кому?

— Коре, дяде Фрэнку и еще, наверное, дяде Эндрю.

— Кто такой дядя Эндрю? Ты мне о нем никогда не говорила.

— Эндрю Липпинкот. Вообще-то он мне не родственник. Это мой главный опекун, или попечитель, или как там это еще называется. Он адвокат, и очень известный.

— И что ты им напишешь?

— Напишу, что вышла замуж. Я как-то не решилась прямо сказать Hope Беннингтон: «Позволь представить тебе моею мужа». Она бы заохала и запричитала: «А я и не слышала, что ты вышла замуж, дорогая. Ну, расскажи мне скорее все по порядку» — и так далее. По-моему, моя мачеха, дядя Фрэнк и дядя Эндрю имеют право узнать об этом первыми. — Она снова вздохнула. — О Господи, как нам было хорошо до сих пор.

— И как же они все, по-твоему, отреагируют? — спросил я.

— Поднимут шум, наверное, — спокойно ответила Элли. — Но даже если и поднимут, то ничего уже не изменится. И они это прекрасно понимают. Нам, наверное, придется с ними встретиться. Можем поехать в Нью-Йорк. Хочешь? — спросила она у меня.

— Нет, — ответил я, — ни в коем случае.

— Тогда они приедут в Лондон, кто-нибудь точно приедет. Не знаю, будет ли тебе от этого легче.

— Меня не тянет ни в Нью-Йорк, ни в Лондон. Мне главное быть с тобой. А еще я хочу, когда приедет Сэнтоникс, смотреть, как будет расти кирпичик за кирпичиком наш дом.

— Это успеется, — отозвалась Элли. — Не думаю, что встречи с членами моей семьи займут у нас уж так много времени. Скорей всего разразится большой скандал, и на этом все кончится. Так что решай: либо мы летим в Америку, либо они прилетают в Лондон.

— Ты ведь сказала, что твоя мачеха в Зальцбурге.

— Я просто не решилась признаться, что понятия не имею, где она. Да, — вздохнула Элли, — придется вернуться домой и там сразу со всеми повидаться. Надеюсь, Майк, ты не будешь чересчур зол на них.

— На кого? На твоих родственников?

— Да. Не будешь злиться, если они проявят к тебе крайнюю недоброжелательность?

— Что делать, пора расплачиваться за женитьбу на тебе, — сказал я. — Как-нибудь переживу.

— Есть еще твоя мать, — напомнила Элли.

— Ради Бога, Элли, не вздумай устроить встречу твоей мачехи с ее брильянтами и жемчугами и моей мамаши из глухого закоулка. Вряд ли у них найдется что сказать друг другу!

— Будь Кора моей родной матерью, наверняка бы нашлось, — сказала Элли. — Хорошо бы, если бы ты поменьше переживал из-за пресловутых сословных различий, Майк!

— Это я переживаю? — воскликнул я. — А разве не у вас в Америке говорят: «Богатый бедному не попутчик!»

— Ну и что? Разве это обязательно нужно написать на плакате и повесить на себя?

— Я не умею элегантно одеваться, — с горечью признался я. — Не умею вести светские беседы, ничего не смыслю в искусстве и музыке и только на днях узнал, кому и сколько положено давать на чай.

— Ну и что, так гораздо интереснее — узнавать все по ходу дела. Согласись.

— Во всяком случае, — сказал я, — незачем тащить к твоим родственникам мою мать.

— А я и не предлагала никуда никого тащить. Но, по-моему, Майк, когда мы вернемся в Англию, я должна навестить твою мать.

— Нет! — прорычал я.

Элли посмотрела на меня с легким испугом.

— Почему нет, Майк? В конце концов, с моей стороны просто невежливо не представиться твоей матери. Ты сообщил ей, что женился?

— Пока нет.

— Почему?

Я ничего не ответил.

— Не проще ли сообщить об этом заранее? А как только мы вернемся в Англию, познакомить нас?

— Нет, — повторил я.., на сей раз потише, но тем не менее достаточно твердо.

— Ты не хочешь, чтобы мы с ней встретились? — задумчиво произнесла Элли.

Само собой, я этого не хотел. По-моему, это было вполне очевидно. А что-то там растолковывать я не собирался. Да и не знал, как это сделать.

— Это ни к чему, — упорствовал я. — Ты сама должна понимать. Ничего хорошего из этого не получится, я уверен.

— Думаешь, я ей не понравлюсь?

— Ты не можешь не понравиться, но все равно… Не знаю, как объяснить. Она скорей всего расстроится и смутится из-за того, что я женился.., так сказать, не на ров не. Звучит старомодно, конечно, но она мыслит именно так.

Элли задумчиво покачала головой:

— Неужели в наши дни есть еще люди, для которых это имеет значение?

— Еще бы! И у вас в Америке тоже!

— Да, — сказала она, — наверное, ты прав. Но если это человеку только на пользу…

— Ты хочешь сказать, если женитьба принесет ему кучу денег…

— Дело не только в деньгах.

— Нет, — возразил я, — именно в деньгах. Если у человека куча денег, то им восхищаются, на него смотрят с почтением, и тогда уже не имеет значения, где он родился.

— Но так везде, — заметила Элли.

— Прошу тебя, Элли, очень тебя прошу, не настаивай на визите к моей матери.

— Я все-таки думаю, что это нехорошо — не навестить ее.

— Ничего подобного. Позволь мне самому судить, что лучше для моей матери. Она расстроится, говорю тебе.

— Но ты должен хотя бы сообщить ей, что женился.

— Ладно, — кивнул я, сдаваясь, — Сообщу.

Мне пришло в голову, что куда естественней будет послать матери письмо из-за границы, чем из Лондона. В тот вечер, когда Элли писала дяде Эндрю, дяде Фрэнку и своей мачехе Стивизант, я тоже уселся за письмо. Оно получилось довольно коротким:

Дорогая мама!

Мне следовало бы написать тебе раньше, но я как-то стеснялся. Три недели назад я женился. Произошло это довольно неожиданно. Моя жена очень хорошенькая и милая девушка. У нее много денег, из-за чего мне порой делается не по себе. Мы собираемся построить себе дом где-нибудь в деревне. А пока путешествуем по Европе.

Всего наилучшего.

Твой Майк

Результаты наших с Элли стараний были несколько различны. Получив письмо, моя мать только через неделю написала ответ, который был вполне в ее духе:

Дорогой Майк!

Была рада получить от тебя письмо. Надеюсь, ты будешь счастлив.

Любящая тебя мама

Как Элли и предсказывала, реакция ее родственников была куда более шумной. Фигурально выражаясь, мы потревожили осиное гнездо. Вскоре нас стали осаждать репортеры, которые требовали романтических подробностей о нашем браке, появились статьи о том, что наследница всего состояния Гутманов сбежала с тайным возлюбленным, посыпались письма от банкиров и адвокатов. Наконец была достигнута договоренность об официальных встречах. Но перво-наперво мы встретились в Цыганском подворье с Сэнтониксом, посмотрели еще раз эскизы, обсудили кое-какие подробности и, только убедившись, что строительство началось, отбыли в Лондон. Там мы сняли люкс в «Кларидже»[14] и приготовились встретить наступление вражеской конницы.

Первым прибыл мистер Эндрю П. Липпинкот. Это был пожилой джентльмен, сухой и сдержанный на вид. Он был высокого роста, поджарый, с обходительными и учтивыми манерами. Родом из Бостона, но по его произношению я бы никогда не догадался, что он американец. Предварительно нам позвонив, он явился в точно назначенное время — ровно в двенадцать. Элли нервничала, но довольно умело это скрывала.

Мистер Липпинкот поцеловал Элли, а мне, приветливо улыбнувшись, протянул руку:

— Ну, Элли, моя дорогая, выглядишь ты отлично. Цветешь, можно сказать.

— Как поживаете, дядя Эндрю? И как сюда добрались? Самолетом?

— Нет. Я очень неплохо поплавал на «Королеве Мэри». А это твой муж?

— Да, это Майк.

Я постарался не ударить лицом в грязь.

— Как поживаете, сэр? — И предложил ему что-нибудь выпить, на что он, улыбнувшись, ответил отказом, а потом, сев в кресло с прямой спинкой и позолоченными подлокотниками, посмотрел поочередно на Элли и на меня.

— Итак, — начал он, — молодые люди, вы привели нас в шоковое состояние. Совсем как в старинных романах, да?

— Извините нас, — взмолилась Элли. — Мне очень, очень стыдно.

— В самом деле? — довольно сухо осведомился мистер Липпинкот.

— Я считала, что так будет лучше, — оправдывалась Элли.

— Не могу согласиться с тобой, моя дорогая.

— Дядя Эндрю, — сказала Элли, — вы же отлично знаете, какой шум поднялся бы, если бы я.., если бы я все сделала как положено.

— Почему же обязательно должен был подняться шум?

— Разве вы их не знаете? — защищалась Элли. — Да и вас это тоже, между прочим, касается, — добавила она. — Я уже получила два письма от Коры. Одно вчера, а второе сегодня утром.

— Ты, надеюсь, понимаешь, что мы не могли не разволноваться, моя дорогая. Что это вполне естественно в сложившихся обстоятельствах?

— Я имею право сама решать, за кого, как и когда мне выходить замуж.

— Ты можешь думать что угодно, но спроси любую даму из любого семейства, она вряд ли воспримет подобное своеволие благосклонно.

— Но ведь я попросту избавила вас от лишних волнений.

— Конечно, можно трактовать это и так.

— Но это же правда, разве нет?

— Ты пошла на обман — верно? — да еще с помощью особы, которой следовало бы дважды подумать, прежде чем поступить так, как поступила она. верно? — да еще с помощью — Вы говорите о Грете? — вспыхнула Элли. — Она делала лишь то, о чем я ее просила. Они очень на нее сердятся?

— Естественно. А на что еще вы с ней могли рассчитывать? Вспомни, как ей доверяли.

— Я уже совершеннолетняя и имею право поступать так, как считаю нужным.

— Но ведь вы затеяли все это тогда, когда тебе еще не исполнился двадцать один, не так ли?

— Элли ни в чем не виновата, сэр, — вмешался я. — Это я ее подвел, так как многие обстоятельства были мне неизвестны, ну а поскольку все ее родственники живут в другой стране, то у меня просто не было возможности с ними познакомиться.

— Насколько я понимаю, — уточнил мистер Липпинкот, — Грета, по просьбе Элли, отправляла письма, дезинформируя миссис Ван Стивизант и меня, причем делала это очень умело. Вам знакома Грета Андерсен, Майкл? Разрешите называть вас Майклом, поскольку вы муж Элли.

— Разумеется, — отозвался я, — зовите меня просто Май-ком. Нет, мне не знакома мисс Андерсен…

— В самом деле? Признаться, вы меня удивили. — И он окинул меня долгим, задумчивым взглядом. — А я-то был уверен, что она присутствовала на регистрации вашего брака.

— Нет, Греты с нами не было, — сказала Элли. Она бросила на меня укоряющий взгляд, и я неловко заерзал в кресле.

Мистер Липпинкот продолжал задумчиво меня разглядывать, и мне почему-то стало не по себе. По-видимому, он собирался что-то сказать, но потом раздумал.

— Боюсь, — заговорил он после паузы, — что вам обоим, Майкл и Элли, придется выслушать немало упреков и осуждений со стороны родственников Элли.

— Набросятся, как стая стервятников, — заметила Элли.

— Вполне возможно, — не стал возражать мистер Липпинкот. — Ну а я попытался подготовить почву для примирения, — добавил он.

— Вы на нашей стороне, дядя Эндрю? — улыбнулась ему Элли.

— Вряд ли стоит задавать подобный вопрос опытному адвокату. Я давно понял, что в жизни приходится считаться только с fait accompli[15]. Вы полюбили друг друга, вступили в брак, купили, как я понял из твоих слов, участок на юге Англии и уже строите там дом. Следует ли из этого, что вы намерены поселиться в Англии?

— Да, у нас есть такое желание. Разве вы против? — чуть раздраженно спросил я. — Элли стала моей женой и, следовательно, подданной Великобритании. А поэтому почему бы ей не поселиться в Англии?

— Никто против этого не возражает. По правде говоря, Фенелла может жить где пожелает и иметь дома в разных странах. Особняк в Нассау[16], если ты помнишь, Элли, тоже принадлежит тебе.

— А я всегда думала, что он Корин. Она вела себя так, будто это ее дом.

— Он является твоей собственностью. Кроме того, у тебя есть дом на Лонг-Айленде[17] — он всегда в твоем распоряжении. И еще тебе принадлежат обширные участки нефтеносной земли на западе Соединенных Штатов.

Говорил он приятно, приветливо, но у меня было такое ощущение, будто эти слова произносятся специально для меня. Пытался ли он таким манером вбить клин в наши с Элли отношения? Я не понимал, какой толк внушать мужу, что его жена владеет недвижимостью в разных концах земного шара и сказочно богата. Куда логичнее было бы, если бы он старался изобразить Элли гораздо менее богатой. Если, конечно, он видел во мне охотника за приданым. Иначе выходило, что он явно льет воду на мою мельницу. Но я тут же сообразил, что мистер Липпинкот не так-то прост. Еще неизвестно, что скрывалось за его спокойствием и приветливостью. Возможно, хотел, чтобы я почувствовал себя не в своей тарелке? Чтобы осознал — отныне на мне вечно будет клеймо охотника за приданым.

— Я привез с собой довольно много документов, — обратился он к Элли, — которые мы с тобой должны просмотреть. Мне нужна твоя подпись.

— Пожалуйста, дядя Эндрю. В любое время.

— Вот и прекрасно. Но особой спешки нет. У меня есть еще дела в Лондоне, я пробуду здесь дней десять.

Десять дней, подумал я. Немало. Мне вовсе не хотелось бы, чтобы мистер Липпинкот пробыл в Лондоне десять дней. Держался он, можно сказать, вполне любезно, но это еще не означало, что он со мной примирился. Тем не менее, в ту минуту я уже не знал точно, враг он мне или нет. Если враг, свои карты он, во всяком случае, быстро не раскроет.

— А сейчас, — продолжал он, — раз уж мы встретились и пришли, так сказать, к согласию, мне хотелось бы коротко поговорить с твоим мужем.

— Можешь поговорить с нами обоими, — сказала Элли. Она была настороже. Я положил ей руку на плечо.

— Не сердись, малышка. Ты не курочка, защищающая своего цыпленка, — И я осторожно подтолкнул ее к дверям, ведущим в спальню. — Дядя Эндрю хочет узнать, что я собой представляю. Он имеет на это право.

Я вывел ее из комнаты и, аккуратно прикрыв за собой обе двери, вернулся в просторную красивую гостиную. Взяв стул, я уселся напротив мистера Липпинкота.

— Я готов к испытанию, — сказал я.

— Благодарю вас, Майкл, — отозвался он. — Прежде всего хочу заверить вас, что никоим образом не испытываю к вам — как вы, возможно, полагаете — неприязни.

— Рад слышать, — ответил я не очень уверенно.

— Позвольте мне быть откровенным, — продолжил мистер Липпинкот, — более откровенным, чем я мог быть в присутствии моей дорогой Элли, опекуном которой я являюсь и которую очень люблю. Возможно, вы еще не совсем поняли, Майкл, какое это необыкновенное, светлое и привлекательное создание.

— Не беспокойтесь. Я очень ее люблю.

— Это не совсем одно и то же, — сухо заметил мистер Липпинкот. — Надеюсь, что вы не только влюблены в нее, но и по-настоящему поняли, какая у нее добрая, но в то же время и весьма ранимая душа.

— Постараюсь понять, — сказал я. — По-моему, это не составит большого труда. Элли — само совершенство.

— Тогда перейдем к тому, о чем я хотел с вами поговорить. Буду предельно откровенен. Вы не из тех молодых людей, среди которых Элли, на мой взгляд, следовало бы искать своего избранника. Нам, мне и членам ее семьи, разумеется, было бы спокойнее, если бы она вышла замуж за человека ее круга…

— За джентльмена, другими словами, — перебил его я.

— Дело не только в этом. В браке очень важно, чтобы муж и жена имели одинаковое воспитание. Именно воспитание, а не происхождение. В конце концов, Герман Гутман, дед Элли, начал жизнь простым докером. А закончил ее одним из самых богатых людей в Америке.

— Может, и со мной случится то же самое, кто знает? — отозвался я. — Вдруг и я закончу свою жизнь одним из самых богатых людей в Англии?

— Все возможно, — согласился мистер Липпинкот. — У вас есть такого рода намерения?

— Я мечтаю не о больших деньгах, — ответил я. — Мне хотелось бы… Мне хотелось бы делать что-то полезное, стать кем-то… — Не зная, чем закончить, я умолк.

— Значит, у вас есть какие-то планы, скажем так? Что ж, это похвально.

— Я начинаю игру без единого козыря, — сказал я, — с нуля Я пока никто и не намерен этого скрывать. Он одобрительно кивнул.

— Сформулировано предельно точно и соответственно, отдаю вам должное. Видите ли, Майкл, я не родственник Элли. Но я был ее опекуном, и, согласно воле покойного деда, мне было доверено ведение ее дел. Я управляю ее состоянием и ее капиталовложениями. На мне лежит определенная ответственность за ее судьбу. Поэтому мне хотелось бы побольше знать о человеке, которого она выбрала себе в мужья.

— Что ж, — отозвался я, — наведите обо мне справки, и вы легко выясните все, что вас интересует.

— Совершенно верно, — согласился мистер Липпинкот — Можно пойти по этому пути. В этом есть свои резоны. Но, Майкл, мне бы хотелось услышать все это из ваших собственных уст. Чтобы вы сами рассказали, чем занимались до сих пор.

Мне, конечно, его просьба не понравилась. Он наверняка знал об этом. Да и кому в моем положении могло такое понравиться? Всякому человеку хочется представить себя в лучшем свете. Я пытался делать это еще в школе, да и потом тоже, рассказывая о чем-либо, не забывал нахваливать себя, прибавляя то, чего не было. И мне ничуть не было стыдно. По-моему, такие действия вполне естественны. По-моему, так и надо, если хочешь чего-то добиться. Учитесь выставлять себя в выгодном свете. Люди видят вас таким, каким вы сами себя считаете, а быть похожим на того малого из Диккенса я вовсе не собираюсь. Помните тот фильм, что показывали по телевизору? Поучительная у них получилась история, должен заметить. Урия[18] — так вроде его звали, — потирая руки, прикидывался скромником, а на самом деле, прикрываясь маской смирения, придумывал всякие гадости и плел интриги. Я не из числа таких тихонь.

Я был не прочь прихвастнуть перед приятелями, мог, не задумываясь, приврать хозяину, к которому нанимался на работу. В конце концов, в каждом человеке есть и хорошее и дурное, и я не понимаю, зачем выставлять напоказ дурное да еще постоянно твердить об этом. Нет, рассказывая про свое житье-бытье, я всегда предпочитал о дурном умалчивать. Но с мистером Липпинкотом, чувствовал я, этот номер не пройдет. Он вроде раздумал наводить обо мне справки, но я отнюдь не был уверен, что он этого не сделает. Поэтому мне ничего не оставалось, как выложить ему все как было, без прикрас.

Убогое детство, отец — пьяница, зато хорошая мать, которая трудилась не покладая рук, чтобы я получил образование. Я не стал скрывать, что был перекати-полем, что не задерживался подолгу ни на одной работе. Слушать он умел и вызывать на откровенность. Время от времени я спохватывался, напоминая себе, что он большой хитрец. Он то вставлял вопросики, то делал вроде бы пустяковые замечания в надежде, что я потеряю бдительность и начну что-нибудь слишком горячо утверждать или отрицать.

Да, меня не покидало чувство, что я должен быть начеку и держать ухо востро. А потому очень обрадовался, когда спустя минут десять он откинулся на спинку кресла и пытка завершилась.

— У вас, по-видимому, есть авантюрная жилка, мистер Роджерс… Майкл. Что ж, это неплохо. А теперь расскажите-ка мне подробнее о доме, который вы строите с Элли.

— Находится он, — начал я, — неподалеку от городка под названием Маркет-Чэдуэлл.

— Да, это я знаю. По правде говоря, я ездил туда. Вчера, если быть точным.

Это меня немного напугало. Я окончательно убедился, что его на кривой не объедешь, что в своих попытках добраться до сути он гораздо настойчивей, чем могло показаться.

— Место там очень красивое, — продолжил я, — и дом, который мы строим, тоже должен получиться на загляденье. Архитектором у нас некий Сэнтоникс — Рудольф Сэнтоникс. Не знаю, слышали ли вы когда-нибудь про него…

— О да, — откликнулся мистер Липпинкот. — Это довольно известное имя среди архитекторов.

— По-моему, он работал в Соединенных Штатах.

— Да, он очень талантлив. К сожалению, насколько мне известно, у него плохо со здоровьем.

— Он все твердит, что его дни сочтены, — сказал я, — но я в это не верю. По-моему, он поправится. Врачи могут наговорить такое!

— Будем надеяться, что вы окажетесь правы. Вы, я вижу, оптимист.

— В отношении Сэнтоникса — да.

— Хотелось бы, чтобы ваш прогноз оправдался. На мой взгляд, купив это поместье, вы с Элли совершили превосходную сделку.

Довольно приятно было услышать от старика это «вы с Элли», без малейшего намека, что Элли совершила эту покупку самостоятельно.

— Я проконсультировался с мистером Кроуфордом…

— С Кроуфордом? — чуть нахмурился я.

— С мистером Кроуфордом из адвокатской конторы «Рис и Кроуфорд». Здесь, в Англии. Он занимался покупкой вашего поместья. Эта адвокатская контора имеет высокую репутацию, и, насколько мне известно, покупка обошлась недорого. В общем-то это меня несколько удивило. Я знаком с нынешними ценами на землю в Англии и, признаться, теряюсь в догадках. По-моему, мистер Кроуфорд и сам был удивлен столь низкой ценой. Возможно, вам известно, почему поместье было куплено так дешево. Мистер Кроуфорд предпочел не высказывать своих соображений. Мне показалось, что он даже несколько смутился, когда я задал ему этот вопрос.

— Видите ли, на этой земле лежит проклятие. — Я ему так прямо и выложил.

— Простите, я не совсем понял, что вы сказали.

— Проклятие, сэр, — пояснил я. — Эта земля проклята цыганами, и местные жители называют ее Цыганским подворьем.

— А! И что, по этому поводу существует целая легенда?

— Да. Только неизвестно, что тут правда, а что вымысел. Давным-давно на этой земле было совершено убийство. В нем были замешаны муж, жена и еще один мужчина. Рассказывают, что муж убил этих двоих, а потом и себя. По крайней мере, к такому выводу пришла местная полиция. Но ходят и другие слухи. Не думаю, что кто-нибудь знает, что там произошло на самом деле. Прошло много лет, и с тех пор поместье раз пять переходило из рук в руки, но никто там подолгу не жил.

— Ага! — в раздумье произнес мистер Липпинкот. — Неплохой образчик английского фольклора. — И с любопытством взглянул на меня. — А вы с Элли не боитесь проклятия? — улыбнулся он.

— Конечно нет, — заверил его я. — Мы с Элли не верим в подобную чепуху. Честно говоря, нам здорово повезло, что поместье досталось нам так дешево. — И когда я это сказал, меня вдруг обожгла мысль: действительно дешево, но при деньгах Элли, ее огромном богатстве, ей, наверное, было безразлично, приобрела она эту землю дешево или по самой высокой цене. Нет, успокоил я себя. В конце концов, она — внучка докера. Потомки такого человека всегда будут знать цену деньгам, будь он хоть трижды миллионером.

— Я тоже не из суеверных, — сказал мистер Липпинкот, — а панорама, которая открывается с того места, где будет ваш дом, просто великолепна. — Он помолчал. — Надеюсь только, что, когда вы переедете туда жить, Элли не придется слышать со всех сторон эти сказки о проклятии.

— Постараюсь ее оградить, — пообещал я. — Вряд ли кто-нибудь заговорит с ней об этом.

— Деревенские жители любят подобные истории, — сказал мистер Липпинкот. — А у Элли, не забывайте, нет такой закалки, как у вас, Майкл. Она легко поддается чужому влиянию. Правда, не во всем. Кстати… — Он замолчал не договорив. И постучал пальцем по столу. — Теперь я хочу обсудить с вами одну весьма деликатную тему. Вы сказали, что никогда не виделись с Гретой Андерсен.

— Да. Так оно и есть.

— Странно. И весьма любопытно.

— А в чем, собственно, дело? — пытливо посмотрел на него я.

— Я не сомневался, что вы знакомы, — задумчиво ответил он. — А что вам про нее известно?

— Что она уже несколько лет живет при Элли.

— Да, с тех пор, как Элли исполнилось семнадцать. Занимаемая ею должность требует определенной ответственности. Она приехала в Штаты в качестве секретаря и компаньонки. Ей надлежало сопровождать Элли, когда миссис Ван Стивизант куда-нибудь уезжала, что случалось довольно часто. — Последнее его замечание прозвучало довольно сухо. — Грета Андерсен, насколько мне известно, родом из хорошей семьи, она наполовину шведка, наполовину немка. Представлена отличными рекомендациями. Элли, естественно, весьма к ней привязалась.

— Это я уже понял, — вставил я.

— На мой взгляд, эта привязанность подчас переходит границы. Надеюсь, вы не против такой откровенности с моей стороны?

— Конечно нет. По правде говоря, я… Мне тоже иногда кажется, что Элли уж слишком часто ссылается на Грету. Порой — хотя я знаю, что это не мое дело, — порой меня это порядком раздражало, — И тем не менее Элли не выразила желания познакомить вас с Гретой?

— Видите ли, — начал я, — это не совсем так… Она хотела познакомить нас, впрочем, не слишком на этом настаивая. Мы тогда были чересчур заняты друг другом… Я и сам не жаждал познакомиться с Гретой. Мне не хотелось делить Элли с кем-то еще.

— Я прекрасно вас понимаю. И Элли не предлагала, чтобы Грета присутствовала при регистрации?

— Предлагала, — ответил я.

— Но вы этого не захотели. Почему?

— Не знаю. Если честно, не знаю. Мне казалось, что эта Грета, которую я в глаза никогда не видел, слишком много на себя берет. Например, когда отправляет от имени Элли открытки и письма родственникам или разрабатывает наш маршрут. По-моему, Элли чересчур полагается на Грету и даже позволяет ей командовать собой, готова выполнить все, что та потребует. Я… Извините, мистер Липпинкот, я, наверное, не должен говорить вам все это-, а просто честно признаться, что ревную. Но так или иначе, я разозлился и заявил, что не хочу никаких Грет и что этот день принадлежит нам, и только нам. И поэтому мы отправились в мэрию одни, а свидетелями у нас были клерк и их машинистка. Возможно, я поступил не слишком красиво, но мне хотелось, чтобы мы с Элли были только вдвоем.

— Понятно. Все понятно. По-моему, вы поступили очень мудро.

— Вам тоже она не нравится, — проницательно заметил я.

— Слово «тоже» здесь вряд ли уместно, Майкл, коль скоро вы с ней не знакомы.

— Согласен, но понимаете, когда о ком-нибудь много слышишь, у тебя складывается об этом человеке определенное представление и ты делаешь какие-то выводы. Ладно, во мне говорит ревность. Но почему Грета не нравится вам?

— Буду и дальше откровенным, — ответил мистер Липпинкот, — поскольку вы муж Элли и поскольку мне очень хочется, чтоб Элли была счастлива. В общем, мне не по душе то влияние, которое Грета оказывает на Элли. Вы правы. Она действительно слишком много на себя берет.

— Вы полагаете, она попытается нас поссорить? — спросил я.

— Нет, пока у меня нет никаких оснований для подобного утверждения. — Он испытующе на меня смотрел, время от времени моргая, совсем как старая сморщенная черепаха.

Я молчал, мучительно соображая, чего бы еще сказать.

Он заговорил сам, тщательно подбирая слова:

— Значит, разговоров о том, что Грета Андерсен будет жить с вами, пока не было?

— Нет. Но я постараюсь этого не допустить, — сказал я.

— А, вот вы как! Значит, этот вариант все же обсуждался?

— Элли как-то завела речь на эту тему. Но мы молодожены, мистер Липпинкот, мы хотели бы, чтобы наш дом, наш новый дом, принадлежал только нам. Ну конечно, она будет гостить у нас… Почему бы нет.

— Гостить? Но вы, конечно, понимаете, что у Греты теперь возникнут немалые трудности. Как бы хорошо к ней ни относилась Элли, те люди, которые ее наняли и всецело ей доверяли, теперь могут сделать не самые лестные выводы.

— Вы хотите сказать, что и вы, и миссис Ван Как-там-ее не дадите ей рекомендаций, если она захочет подыскать себе новое место?

— Думаю, мы не вправе их дать, кроме разве что самых формальных, положенных по закону.

— И вы полагаете, что она захочет приехать в Англию и жить за счет Элли?

— Не хотелось бы чересчур настраивать вас против нее, хотя, повторяю, мне не по душе некоторые ее поступки. В конце концов, это только мои предположения. Но, по-моему, Элли, с ее невероятной добротой и отзывчивостью, будет очень огорчена тем, что ей волей-неволей пришлось нарушить жизненные планы Греты. И потому она способна, поддавшись эмоциям, пригласить ее жить к себе.

— Не думаю, что Элли так поступит, — постарался как можно спокойнее произнести я, но голос мой предательски дрогнул. И я был уверен, что Липпинкот конечно же это заметил. — А не могли бы мы, то есть Элли конечно, назначить ей какую-либо пенсию?

— Подобная формулировка в данном случае не вполне уместна, — заметил мистер Липпинкот. — Когда речь идет о пенсии, то подразумевается, что человек уже достиг определенного возраста, а Грета — молодая женщина и, могу сказать, весьма привлекательной наружности. Даже красивая, — очень сухо и как бы с осуждением добавил он. — И весьма нравится мужчинам.

— Может, она выйдет замуж? — предположил я. — Кстати, если она действительно хороша собой, то почему она до сих пор не замужем?

— Она очень некоторым нравилась, но, видимо, никто не пришелся ей по сердцу. Ну а ваше предложение я нахожу весьма разумным. Это, наверное, самый лучший выход и не затронет ничьих чувств. Вполне естественно, что Элли, став взрослой и начав самостоятельную семейную жизнь — чему немало способствовала Грета, — в порыве благодарности одарит ее крупной суммой денег. — Слова «в порыве благодарности» мистер Липпинкот произнес кислым, как лимонный сок, голосом.

— Что ж, значит, в принципе все улажено, — весело отозвался я.

— Еще раз убеждаюсь, что вы оптимист. Будем надеяться, что Грета не откажется от такого предложения.

— А почему она должна отказаться? Она что, ненормальная?

— Ну не знаю, не знаю, — сказал мистер Липпинкот. — Конечно, я буду крайне удивлен, если она откажется, но тогда они с Элли останутся в прежних тесных дружеских отношениях.

— Вы думаете…

— Мне хотелось бы разрушить ее влияние на Элли, — сказал мистер Липпинкот. Он встал. — Надеюсь, вы поможете мне довести дело до разумного конца?

— Непременно! — отозвался я. — Мне тоже совсем ни к чему, чтобы Грета вмешивалась в нашу с Элли жизнь.

— Когда вы увидите ее, ваше отношение к ней вполне может измениться, — предупредил мистер Липпинкот.

— Не думаю, — возразил я. — Я не люблю энергичных женщин, даже если они привлекательны и оказывают важные услуги.

— Благодарю вас, Майкл, за то, что вы так терпеливо выслушали меня. Надеюсь, вы с Элли не откажете мне в удовольствии и поужинаете со мной? Скажем, в ближайший вторник вечером? Кора Ван Стивизант и Фрэнк Бар-тон к тому времени уже, вероятно, будут в Лондоне.

— Значит, мне предстоит с ними встретиться?

— О да, эта встреча неизбежна. — Он улыбнулся мне, и на этот раз его улыбка показалась мне более искренней. — Не робейте. Но будьте готовы к тому, что Кора скорей всего постарается вам нагрубить, а Фрэнк будет бестактным — слегка. Что касается Рюбена, то он вряд ли сумеет приехать.

Я не знал, кто такой Рюбен. И решил, что это еще один родственник.

Я подошел к дверям и распахнул их.

— Выходи, Элли, — позвал я. — Допрос окончен. Она вошла в комнату, перевела взгляд с Липпинкота на меня, потом подошла к нему и поцеловала.

— Милый дядя Эндрю, — сказала она, — я вижу, вы не очень мучили моего мужа.

— Видишь ли, моя дорогая, если бы я стал очень мучить твоего мужа, ты, вероятно, перестала бы ко мне обращаться, не так ли? А сейчас я сохранил за собой право время от времени давать тебе полезные советы. Вы ведь оба еще очень молоды.

— Ладно, — согласилась Элли, — будем вас терпеливо слушать.

— А теперь, милочка, если позволишь, я побеседую с тобой.

— Моя очередь быть третьим лишним, — сказал я и прошел в спальню.

Я сделал вид, что захлопнул за собой двери, но на самом деле, очутившись в спальне, тотчас приоткрыл внутреннюю дверь. Меня воспитывали не так, как Элли, и поэтому я не мог не удовлетворить жгучего желания выяснить, насколько лицемерным было дружелюбие мистера Липпинкота. Но мои ожидания не оправдались. Он дал Элли два-три вполне разумных совета. Потом заговорил обо мне, сказав, что я нахожусь в трудном положении — бедный муж при богатой жене, и начал уговаривать ее подарить Грете определенную сумму денег. Она охотно согласилась, добавив, что и сама об этом подумывала. Кроме того, он предложил ей прибавить денег на содержание Коры Ван Стивизант.

— Разумеется, крайней необходимости в этом нет, — заметил он. — Она весьма недурно обеспечена, получая алименты от нескольких мужей. К тому же, как ты знаешь, у нее есть постоянный, хотя и небольшой доход от капиталов твоего деда.

— Тем не менее вы считаете, что я должна ей прибавить?

— Ты ничего никому не должна. Но если ты это сделаешь, она будет гораздо лояльнее по отношению к тебе. Я просто распоряжусь увеличить сумму ее дохода, причем ты вправе в любое время это распоряжение аннулировать. Если ты вдруг прознаешь, что она дурно отзывается о Майкле, о тебе или о ваших отношениях, ты всегда сможешь, лишить ее этих денег, и, памятуя об этом, она попридержит язык.

— Кора всегда меня недолюбливала, — согласилась Элли. — И я об этом знала. — И несколько смущенно добавила:

— Вам понравился Майкл, дядя Эндрю?

— По-моему, он весьма привлекательный молодой человек, — отозвался мистер Липпинкот. — И я понимаю, почему ты решила выйти за него замуж.

На большее я не смел и рассчитывать. Уж я-то знал, что я не из тех, кто может ему понравиться. Я тихонько прикрыл дверь, а через минуту-другую Элли пришла за мной.

Липпинкот уже уходил, когда в дверь постучали и вошел посыльный с телеграммой. Прочитав ее, Элли вскрикнула от радости.

— Это от Греты, — объяснила она. — Сегодня вечером она приезжает в Лондон и завтра навестит нас. — Она посмотрела на нас сияющим взглядом. — Правда, чудесно?

— Разумеется, моя дорогая, — сказал я.

— Конечно, — любезно добавил Липпинкот. Но наши с ним кислые физиономии свидетельствовали об обратном.

### Глава 3

На следующее утро я отправился по магазинам и вернулся в отель гораздо позже, чем рассчитывал. Элли я застал в вестибюле, в компании высокой молодой блондинки. Это была Грета. Они болтали, перебивая друг друга.

Я не умею описывать людей, но сделаю попытку описать Грету. Начну с того, что она и в самом деле, как утверждала Элли, была очень красивая, в чем без большой охоты признался мистер Липпинкот, и весьма привлекательная. Что вовсе не одно и то же. Если про женщину говорят, что она привлекательная, это отнюдь не означает, что ею восхищаются. Мистер Липпинкот, насколько я понял, не питал к Грете нежных чувств. Тем не менее, когда Грета входила в вестибюль отеля или в ресторан, мужчины, как по команде, поворачивали головы. Это была женщина нордического типа с золотистыми волосами цвета спелой кукурузы, которые по моде того времени носила зачесанными высоко наверх, а не так, как любят носить у нас в Челси, когда волосы просто свисают прядями. И выглядела типичной шведкой или немкой с севера Германии. Если бы ей прицепить пару крыльев, она вполне могла сойти за валькирию[19] на костюмированном балу. Глаза у нее были ярко-голубые, а фигура обольстительная. Словом — женщина что надо!

Я подошел к ним и поздоровался, как мне показалось, вполне естественно и приветливо, хотя и испытывал некоторое смущение. Плохой из меня актер.

— А это наша Грета, Майк! — воскликнула Элли.

— Я догадался, — вежливо, но довольно сдержанно отозвался я и тут же поспешно добавил:

— Очень рад наконец-то познакомиться с вами, Грета.

— Если бы не Грета, мы бы не смогли пожениться, — сказала Элли. — Ты же знаешь.

— Ну уж что-нибудь, наверное, придумали бы, — все-таки рискнул возразить я.

— Сомневаюсь, особенно если бы мои родственники всем скопом навалились на нас. Они бы никогда этого не допустили. Скажи, Грета, они очень разозлились? — спросила Элли. — Ты мне об этом ни слова не написала.

— Ну зачем травмировать молодоженов во время медового месяца? — улыбнулась Грета.

— Но на тебя они очень сердились?

— А ты как думаешь? Но, смею тебя уверить, для меня это не было неожиданностью.

— Что же именно они сделали?

— То, что и следовало ожидать, — засмеялась Грета. — Прежде всего меня, конечно, уволили.

— Я так и думала. Но за что?! А в рекомендации они тебе, надеюсь, не отказали?

— Зря надеешься. С их точки зрения, я постыдно злоупотребила оказанным мне доверием. — И добавила:

— С удовольствием, между прочим.

— Но что ты сейчас делаешь?

— Поступаю на работу.

— В Нью-Йорке?

— Нет. Здесь, в Лондоне. Секретаршей.

— А деньги у тебя есть?

— Дорогая Элли, — сказала Грета, — как у меня может не быть денег, когда ты заранее сделала мне королевский подарок, выписав чек на солидную сумму?

По-английски она говорила отлично, почти без акцента, хотя порой употребляла невпопад кое-какие разговорные обороты.

— Я чуть-чуть повидала мир, нашла себе в Лондоне квартиру и накупила множество разных вещей.

— Мы с Майклом тоже купили кучу вещей, — сказала Элли, улыбаясь при воспоминании о том, как мы делали покупки.

Мы и вправду в наших путешествиях по Европе не теряли времени даром. Как хорошо иметь при себе доллары — нам были нипочем все ограничения нашего британского казначейства. В Италии мы накупили парчи и тканей для домашних нужд. В той же Италии и во Франции приобрели несколько картин, уплатив за них бешеные деньги. И мне открылся целый новый мир, о котором я никогда и мечтать не смел.

— У вас обоих прямо ликующий вид, — отметила Грета.

— Ты еще не видела нашего дома, — сказала Элли. — По-моему, он будет изумительным. Таким, каким мы и мечтали его видеть, правда, Майк?

— Я его видела, — призналась Грета. — В первый же день после приезда в Англию я наняла машину и съездила туда.

— Ну и? — спросили мы с Элли в один голос.

— Ну, не знаю… — протянула Грета, неодобрительно покачав головой.

Огорченная Элли разом сникла. Но меня-то не проведешь. Я сразу понял, что Грета шутит. Мне пришло в голову, что шутит она зло, но едва эта мысль успела возникнуть, как Грета рассмеялась звонким мелодичным смехом, который заставил окружающих обернуться в нашу сторону.

— Видели бы вы ваши физиономии, — сказала она, — в особенности твою, Элли. Мне просто захотелось вас немножко подразнить. Дом — чудо, блеск. Этот архитектор — гений.

— Да, — подтвердил я, — он человек незаурядный. Когда вы познакомитесь с ним…

— Я с ним уже знакома, — перебила меня Грета. — Он был там, на стройке, когда я приехала. Да, он и вправду личность. Только есть в нем что-то жутковатое, вы не находите?

— Жутковатое? — удивился я. — В каком смысле?

— Не знаю. Такое впечатление, будто он видит тебя насквозь. А это всегда неприятно. — И добавила:

— У него какой-то болезненный вид.

— Он болен. Очень болен, — сказал я.

— Как жаль. А что с ним, туберкулез или что-то еще?

— Нет, — ответил я, — не туберкулез. По-моему, у него что-то с кровью.

— Понятно. Но ведь в наши дни врачи способны лечить практически любые заболевания — правда? — если только не отправят на тот свет, прежде чем вылечат. Ладно, хватит о нем. Давайте поговорим о доме. Когда его построят?

— Похоже, скоро. Никогда не думал, что можно так быстро строить дом, — заметил я.

— Когда есть деньги, можно все, — отозвалась Грета. — Работа идет в две смены, и к тому же рабочим выплачивают добавочное вознаграждение. Ты даже не представляешь себе, Элли, как замечательно иметь такие деньги, как у тебя.

Зато я представлял. За последние несколько недель я многому научился. После женитьбы я попал в совершенно другой мир. И он был вовсе не таким, каким казался со стороны. До сих пор для меня верхом богатства были два выигрыша подряд на скачках, которые я тратил не задумываясь, кутил, что называется, на всю катушку. Невежество, конечно. Невежество класса, к которому я принадлежал. Для Элли же существовали совсем иные стандарты. Совсем не такие, какие я воображал. Я-то считал, что основная цель богачей — иметь как можно больше предметов сверхроскоши. Но нет, они не состязались в том, чьи дома окажутся более фешенебельными, с огромным количеством светильников, с бассейнами вместо ванн, у кого лучше еда и шикарнее машины. И тратили они деньги не ради того, чтобы вызвать зависть у окружающих. Наоборот, их образ жизни был до удивления скромным — он отличался той умеренностью, какая появляется, когда перестаешь бессмысленно сорить деньгами. Человек не может пользоваться одновременно тремя яхтами или четырьмя машинами, не может есть более трех раз в день, а если покупает по-настоящему дорогую картину, вторая такая ему, возможно, совсем ни к чему. Вот так все просто. Все, что ему принадлежит, обычно самого высокого качества, но это не самоцель, а только разумный подход: если ему уж чего-то хочется, почему не выбрать лучшее? Ведь в его обиходе не существует: «Боюсь, что не могу себе этого позволить». И при всем при том вот такая удивительная, непостижимая скромность. Как-то решили мы купить картину какого-то французского импрессиониста, по-моему Сезанна[20]. Мне пришлось порядком напрячь мозги, чтобы запомнить его фамилию. Вечно путаю со словом «Сезам»[21]. И вот, когда мы гуляли по улицам Венеции, Элли остановилась посмотреть работы уличных художников. В основном они писали картины специально для туристов — стереотипные портреты красавиц с белозубыми улыбками и светлыми волосами до плеч.

Там Элли купила крошечную картинку с видом на канал. Художник сразу понял, что мы собой представляем, и запросил с Элли шесть английских фунтов. Самое забавное заключалось в том, что Элли хотелось иметь эту шестифунтовую картинку не меньше, чем Сезанна.

Нечто подобное произошло однажды и в Париже.

— Хорошо бы купить свежий батон, — вдруг ни с того ни с сего сказала она, — и съесть его с маслом и сыром, который продают завернутым в виноградные листья.

Так мы и поступили, и мне показалось, эта еда ей понравилась больше, чем накануне ужин в ресторане, который обошелся нам фунтов в двадцать. Сначала я не мог этого понять, но потом вроде стал разбираться, что к чему. Начал я также понимать, не без легкой горечи, что наш с Элли брак состоял не только из забав и веселья. Сперва мне следовало хотя бы заняться самообразованием, научиться входить в ресторан, делать заказ и давать на чай ровно столько, сколько следует, а в особых случаях и больше. Нужно было запомнить, какие вина соответствуют какой еде. Учился я всему этому, в основном наблюдая за другими. У Элли я спросить не мог, потому что это было выше ее понимания. Она бы сказала: «Но, дорогой мой Майк, ты можешь заказать все, что тебе хочется. Какое имеет значение, что подумает официант, если заметит, что ты заказал не то вино, которое полагается к этому блюду?» Да, для нее это было не важно, ибо она родилась богатой, а для меня имело огромное значение — именно потому, что я был из другого мира. Я не умел быть скромным. И в одежде тоже. Правда, в этом случае Элли была мне помощницей, так как знала, в каких магазинах следует одеваться, а там уж передавала меня в руки продавцов.

Разумеется, и в умении одеваться и грамотно разговаривать мне было еще далеко. Но это меня особенно не смущало, поскольку я уже вполне мог общаться с людьми вроде старого Липпинкота, а когда приедут мачеха и дядья Элли, вероятно, и в их обществе не оробею. Тем более что в скором будущем это и вовсе не будет иметь значения. Как только дом будет закончен и мы туда переедем, мы окажемся далеко от так называемого светского общества. В нашем собственном королевстве. Я взглянул на сидевшую напротив меня Грету. Интересно, что она на самом деле думает про наш дом? По мне-то он был таков, о каком я мечтал, и полностью меня устраивал. Мне вдруг захотелось съездить туда и пройтись по извилистой тропинке среди деревьев к небольшой бухте, где будет наш собственный пляж, куда не сможет проникнуть никто из посторонних. В тысячу раз приятнее купаться там, думал я, нежели на общем пляже, где бок о бок лежат сотни человеческих тел. Мне не нужна бессмысленная роскошь. Мне хотелось бы — я поймал себя на том, что все еще главное слово в моих мыслях, — мне хотелось бы, хотелось… Я чувствовал, как во мне нарастает желание и алчность. Мне хотелось бы обладать красивой женщиной и красивым домом, таким, какого нет ни у кого на свете, и пусть в этом доме будет полно красивых вещей, моих вещей. В этом доме все будет принадлежать мне.

— Он думает о нашем доме, — долетели до меня слова Элли.

Оказалось, она уже дважды обращалась ко мне, призывая пойти в ресторан. Я ласково взглянул на нее.

Позже вечером, когда мы одевались к ужину, Элли попробовала получить у меня ответ на занимающий ее вопрос.

— Майк, тебе нравится Грета?

— Конечно, — бодро ответил я.

— Мне бы очень хотелось, чтобы она тебе понравилась.

— Да нравится она мне, — заверил я ее. — С чего ты взяла, что она мне не нравится?

— Не знаю. Только я заметила, что, даже разговаривая с ней, ты старался на нее не смотреть.

— Знаешь, это, наверное, потому… потому, что я нервничаю.

— Из-за Греты?

— Да. Она внушает какой-то благоговейный трепет. Очень похожа на валькирию.

— Только не на такую толстую, как обычно в опере[22], — засмеялась Элли. Я тоже рассмеялся.

— Тебе-то все это нипочем, потому что ты знаешь ее уже много лет, — стал оправдываться я. — Я вижу, что она.., очень умная, деловая, практичная. — Из множества пришедших на ум слов я никак не мог найти наиболее подходящее, а потом вдруг выпалил:

— В ее присутствии я чувствую себя каким-то неприкаянным.

— О Майк! — Элли одолевали угрызения совести. — Конечно, у нас с ней есть о чем поговорить. Вспомнить всякие смешные случаи, знакомых. Я понимаю.., да, понимаю, что ты испытывал неловкость, потому что не мог принять участия в нашем разговоре. Но очень скоро вы станете друзьями. Ты ей нравишься. Ты ей очень нравишься, она сама мне сказала.

— Она в любом случае сказала бы именно это!

— О нет, только не она. Грета своих чувств не скрывает. Разве ты не слышал, как она высказывалась сегодня?

И правда, за обедом Грета не стеснялась в выражениях. Обращаясь на сей раз ко мне, она заявила:

— Быть может, вам порой казалось странным, что я, даже не будучи с вами знакома, тем не менее поддерживала увлечение Элли. Но меня просто выводил из себя тот образ жизни, который они ей навязали, буквально связав по рукам и ногам деньгами и принятыми у них в обществе условностями. Она не могла позволить себе поехать туда, куда ей хочется, и делать то, что ей нравится. Она давно хотела восстать, только не знала как. Вот я и надоумила ее. Я посоветовала ей поискать поместье в Англии, растолковав, что, достигнув совершеннолетия, она сможет купить его и распрощаться со всеми своими нью-йоркскими родственниками.

— У Греты всегда полно чудесных идей, — заметила Элли. — Ей приходит в голову такое, до чего мне никогда бы не додуматься.

«Что сказал в разговоре со мной Липпинкот? „Мне не по душе то влияние, которое Грета оказывает на Элли“. Но так ли велико ее влияние? Странно, но мне показалось, что это не совсем так. Есть в Элли нечто такое, чувствовал я, что неподвластно чарам Греты. Элли готова воспринимать любые идеи, но лишь те, которые совпадают с ее собственными желаниями. Грета уговаривала Элли восстать, но Элли сама давно созрела для этого, только не знала, с чего начать. Все отчетливей я понимал, что Элли была из тех вроде бы простодушных людей, которые таят в себе невероятные запасы жизненной энергии и стойкости. Я был убежден, что Элли вполне способна отстоять свою точку зрения, только она не очень часто этого хотела. Как нелегко распознать в человеке его истинную сущность, думал я. Даже в Элли. Да и в Грете. И в моей собственной матери… Почему она всегда смотрит на меня так испуганно? А мистер Липпинкот?»

Когда мы расправлялись с какими-то невиданной величины персиками, я сказал:

— К моему удивлению, мистер Липпинкот отнесся к факту нашей женитьбы на редкость благосклонно.

— Мистер Липпинкот — старый хитрец, — заметила Грета.

— Ты всегда так говоришь. Грета, — отозвалась Элли, — а по-моему, он душка. Строгий, но справедливый.

— Что ж, оставайся при своем мнении, если тебе угодно, — сказала Грета. — Я же ему ни на пенни не доверяю.

— Не доверяешь мистеру Липпинкоту? — с обидой переспросила Элли.

Грета покачала головой.

— Знаю, знаю, — сказала она. — Он воплощение того, каким должен быть опекун и адвокат. Столп респектабельности и надежности.

— Хочешь сказать, что он присвоил мои денежки? — засмеялась Элли. — Не говори глупостей, Грета. В банках есть тысячи контролеров и ревизоров, которые проверяют каждый чек.

— Наверное, он и вправду человек честный, — заметила Грета. — Тем не менее именно из таких вот чаще всего и получаются растратчики. А потом все удивляются: «Никогда бы не поверил, что мистер А, или мистер Б, на это способен. Кто бы мог подумать?» Вот именно, кто бы мог подумать?

Элли, поразмыслив, заявила, что на сомнительные делишки способен скорее дядя Фрэнк. И видно было, что подобное предположение ничуть ее не шокирует.

— Да, по виду типичный проходимец, — согласилась Грета. — Слишком уж добродушен и приветлив! Это даже настораживает. Но по большому счету мошенником он быть не способен.

— Он тебе дядя по матери или по отцу? — спросил я. У меня еще не было времени разобраться как следует в родственниках Элли.

— Он муж сестры моего отца, — ответила Элли. — Она его бросила, вышла замуж за другого и умерла лет семь назад. А дядя Фрэнк остался у нас в семье.

— Их трое, — пришла ей на помощь Грета. — Три пиявки, так сказать. Родные дяди Элли погибли. Один в Корее, другой — в автомобильной катастрофе. В итоге у нее остались мачеха с весьма подмоченной репутацией, обаятельный бездельник дядя Фрэнк, Рюбен, которого она тоже называет дядей, хотя на самом деле он ее кузен, и еще Эндрю Липпинкот и Станфорд Ллойд.

— А это кто? — удивился я.

— Тоже опекун, верно, Элли? Во всяком случае, именно он заправляет ее капиталами. Что совсем не составляет труда, потому что при таком богатстве, как у Элли, деньги, так сказать, сами делают деньги — без посторонней помощи. Вот они и есть главные надзиратели, — добавила Грета, — я не сомневаюсь, что вы их увидите в самом скором времени. Они явятся, чтобы посмотреть на вас.

Я застонал и взглянул на Элли.

— Ничего, Майк, — ласково улыбнулась она. — С чем приедут, с тем и уедут.

### Глава 4

Явились не запылились. Но никто из них в Лондоне не задержался. Во всяком случае, в тот раз, когда они явились впервые, чтобы поглазеть на меня. В их обществе я чувствовал себя неловко, потому что это были настоящие американцы, а с этой породой я не очень хорошо знаком. Кое-кто из них оказался довольно приятным. Дядя Фрэнк, например. Но я тут же мысленно согласился с Гретой. Я бы и пенни ему не доверил: Мне доводилось встречать таких типов и в Англии. Очень рослый, с толстым брюхом и мешками под глазами, свидетельствующими о том, что он не дурак выпить. Он имел подход к женщинам, а еще больше к тем, у кого водятся деньги. Пару раз он одалживал у меня — довольно мелкие суммы, которые могли его выручить на день-другой. Мне пришло в голову, что он не столько нуждался в данный момент в деньгах, сколько хотел меня проверить, убедиться, легко ли я даю в долг. Это меня порядком обеспокоило, ибо я не знал, что лучше: дать или не дать. Может, категорически отказать, и пусть он считает меня скрягой, или же прикинуться беспечным малым, этакой широкой натурой, каковой я себя вовсе не считал? В конце концов, решил я, плевать мне на дядю Фрэнка.

Кора, мачеха Элли, заинтересовала меня больше других. Лет сорока, волосы явно крашеные, болтает без умолку. Держалась она по-светски непринужденно и с Элли была сама доброта.

— Забудь про те письма, которые я писала тебе, Элли, — тараторила она. — Согласись, что твое замужество не могло не привести нас в состояние шока. Мы ничего не подозревали. Я, конечно, знаю, что к этому тебя подтолкнула Грета. Сама бы ты ни за что так не поступила.

— Грета тут ни при чем, — вступилась Элли, — да и я вовсе не хотела вас огорчать. Я просто считала, что.., чем меньше пересудов…

— Дорогая моя, конечно, отчасти ты права. Но твои опекуны, Стэнфорд Ллойд и Эндрю Липпинкот, пришли в ярость. Наверное, перепугались, что их обвинят в том, что они плохо за тобой смотрели. Разумеется, они и понятия не имели, что за человек Майк. Они и не подозревали, какой он обворожительный. Собственно, я и сама не знала. — И она улыбнулась мне такой приторно-сладкой и лицемерной улыбкой, что мне стало не по себе! Я подумал, что ни одна женщина не испытывает такой ненависти к мужчине, как Кора ко мне. Я, конечно, понимал, почему она так ласкова с Элли. Вернувшись в Америку, Эндрю Липпинкот, несомненно, посоветовал ей поостеречься. Элли продавала кое-что из своей недвижимости в Америке, поскольку решила переселиться в Англию, но была готова оказывать Коре солидную финансовую поддержку, чтобы та могла жить там, где ей заблагорассудится. Никто ни словом не обмолвился о нынешнем муже Коры. По-видимому, он отчалил куда-то в далекие края, причем не один. В общем, как я понял, надвигался очередной развод… Но с этого мужа больших алиментов не ожидалось. Последний раз Кора вышла замуж за человека много себя моложе и весьма привлекательного, но без денег.

Да, Кора очень нуждалась в этом пособии. Ее вкусы и привычки требовали немалых расходов. Старый Эндрю Липпинкот, не сомневался я, довольно прозрачно намекнул ей, что Элли может передумать, если Кора забудется и начнет слишком усердно критиковать мужа Элли.

Кузен Рюбен, он же дядя Рюбен, в Англию не приехал, а просто прислал Элли милое, ни к чему не обязывающее письмо, в котором выражал надежду, что она будет счастлива, но был не совсем уверен, что ей понравится Англия. «Если не понравится, незамедлительно возвращайся в Штаты. Мы встретим тебя с радостью. В особенности я, твой дядя Рюбен».

— Он вроде неплохой человек, — сказал я Элли.

— Да-а, — в раздумье протянула Элли. Она, по-видимому, была не слишком в этом убеждена.

— Ты привязана по-настоящему к кому-нибудь из них? — поинтересовался я. — Или об этом нельзя спрашивать?

— Можешь спрашивать о чем угодно. — Но ответила она не сразу. А потом сказала твердо и решительно:

— Нет, наверное, не привязана. Возможно, это покажется несколько странным, но причина, по-моему, в том, что никто из них мне не близок. Ведь нас объединяют только обстоятельства, а не кровное родство. Насколько мне помнится, я любила своего отца. Вообще-то он был слабохарактерным и не оправдал надежд деда, поскольку мало что соображал в делах и не хотел заниматься бизнесом. Его больше привлекала рыбалка во Флориде. А потом он женился на Коре… Мы с ней друг другу не понравились. Маму я совсем не помню. Я любила дядю Генри и дядю Джо. С ними было весело, гораздо веселее, чем с отцом. По-моему, он был тихим и грустным человеком. Дяди же оба умели наслаждаться жизнью. Особенно дядя Джо, он был совершенно необузданным, иногда это бывает с теми, у кого много денег. Он погиб в автокатастрофе, а дядю Генри убили на войне. К тому времени дед был уже болен, и смерть всех трех сыновей окончательно его подкосила. Кору он недолюбливал, а наши дальние родственники его мало интересовали. Тот же дядя Рюбен. Никогда не знаешь, что замышляет Рюбен, говорил он. Вот почему он решил установить опеку над своим состоянием, завещав также большую сумму денег в дар музеям и больницам. Он хорошо обеспечил Кору и мужа своей дочери дядю Фрэнка.

— Но основная доля наследства досталась тебе?

— Да. Но, по-моему, это его беспокоило, а потому он постарался привлечь к опеке людей, разбирающихся в финансовых делах.

— То есть дядю Эндрю и мистера Станфорда Ллойда. Адвоката и банкира.

— Да. Он, вероятно, считал, что сама я с этим не справлюсь. Странно, однако, то, что он позволил мне стать полноправной наследницей в двадцать один год, а не в двадцать пять, как делают чаще всего. Скорей всего потому, что я женщина.

— Действительно странно, — согласился я. — Казалось бы, ему следовало поступить как раз наоборот.

— Нет, — покачала головой Элли, — дедушка, наверное, рассуждал так: молодые люди необузданны, часто совершают необдуманные поступки, а потом их прибирают к рукам всякие алчные и вероломные блондинки. Он считал, что им надо дать время перебеситься. Однажды он сказал мне: «Если женщина наделена от природы разумом, то к двадцати одному году она уже должна неплохо соображать. Зачем заставлять ее ждать еще четыре года? А если она дура, то дурой и останется». И еще он сказал, — Элли посмотрела на меня и улыбнулась, — что меня он дурой не считает. «Ты, возможно, и не очень разбираешься в жизни, Элли, — сказал он, — но нюх у тебя есть. Особенно на людей. И, надеюсь, будет всегда».

— Не думаю, что я бы ему очень понравился, — задумчиво отозвался я. лицемерной улыбкой, что мне стало не по себе! Я подумал, что ни одна женщина не испытывает такой ненависти к мужчине, как Кора ко мне. Я, конечно, понимал, почему она так ласкова с Элли. Вернувшись в Америку, Эндрю Липпинкот, несомненно, посоветовал ей поостеречься. Элли продавала кое-что из своей недвижимости в Америке, поскольку решила переселиться в Англию, но была готова оказывать Коре солидную финансовую поддержку, чтобы та могла жить там, где ей заблагорассудится. Никто ни словом не обмолвился о нынешнем муже Коры. По-видимому, он отчалил куда-то в далекие края, причем не один. В общем, как я понял, надвигался очередной развод. Но с этого мужа больших алиментов не ожидалось. Последний раз Кора вышла замуж за человека много себя моложе и весьма привлекательного, но без денег.

Да, Кора очень нуждалась в этом пособии. Ее вкусы и привычки требовали немалых расходов. Старый Эндрю Липпинкот, не сомневался я, довольно прозрачно намекнул ей, что Элли может передумать, если Кора забудется и начнет слишком усердно критиковать мужа Элли.

Кузен Рюбен, он же дядя Рюбен, в Англию не приехал, а просто прислал Элли милое, ни к чему не обязывающее письмо, в котором выражал надежду, что она будет счастлива, но был не совсем уверен, что ей понравится Англия. «Если не понравится, незамедлительно возвращайся в Штаты. Мы встретим тебя с радостью. В особенности я, твой дядя Рюбен».

— Он вроде неплохой человек, — сказал я Элли.

— Да-а, — в раздумье протянула Элли. Она, по-видимому, была не слишком в этом убеждена.

— Ты привязана по-настоящему к кому-нибудь из них? — поинтересовался я. — Или об этом нельзя спрашивать?

— Можешь спрашивать о чем угодно. — Но ответила она не сразу. А потом сказала твердо и решительно:

— Нет, наверное, не привязана. Возможно, это покажется несколько странным, но причина, по-моему, в том, что никто из них мне не близок. Ведь нас объединяют только обстоятельства, а не кровное родство. Насколько мне помнится, я любила своего отца. Вообще-то он был слабохарактерным и не оправдал надежд деда, поскольку мало что соображал в делах и не хотел заниматься бизнесом. Его больше привлекала рыбалка во Флориде. А потом он женился на Коре… Мы с ней друг другу не понравились. Маму я совсем не помню. Я любила дядю Генри и дядю Джо. С ними было весело, гораздо веселее, чем с отцом. По-моему, он был тихим и грустным человеком. Дяди же оба умели наслаждаться жизнью. Особенно дядя Джо, он был совершенно необузданным, иногда это бывает с теми, у кого много денег. Он погиб в автокатастрофе, а дядю Генри убили на войне. К тому времени дед был уже болен, и смерть всех трех сыновей окончательно его подкосила. Кору он недолюбливал, а наши дальние родственники его мало интересовали. Тот же дядя Рюбен. Никогда не знаешь, что замышляет Рюбен, говорил он. Вот почему он решил установить опеку над своим состоянием, завещав также большую сумму денег в дар музеям и больницам. Он хорошо обеспечил Кору и мужа своей дочери дядю Фрэнка.

— Но основная доля наследства досталась тебе?

— Да. Но, по-моему, это его беспокоило, а потому он постарался привлечь к опеке людей, разбирающихся в финансовых делах.

— То есть дядю Эндрю и мистера Станфорда Ллойда. Адвоката и банкира.

— Да. Он, вероятно, считал, что сама я с этим не справлюсь. Странно, однако, то, что он позволил мне стать полноправной наследницей в двадцать один год, а не в двадцать пять, как делают чаще всего. Скорей всего потому, что я женщина.

— Действительно странно, — согласился я. — Казалось бы, ему следовало поступить как раз наоборот.

— Нет, — покачала головой Элли, — дедушка, наверное, рассуждал так: молодые люди необузданны, часто совершают необдуманные поступки, а потом их прибирают к рукам всякие алчные и вероломные блондинки. Он считал, что им надо дать время перебеситься. Однажды он сказал мне: «Если женщина наделена от природы разумом, то к двадцати одному году она уже должна неплохо соображать. Зачем заставлять ее ждать еще четыре года? А если она дура, то дурой и останется». И еще он сказал, — Элли посмотрела на меня и улыбнулась, — что меня он дурой не считает. «Ты, возможно, и не очень разбираешься в жизни, Элли, — сказал он, — но нюх у тебя есть. Особенно на людей. И, надеюсь, будет всегда».

— Не думаю, что я бы ему очень понравился, — задумчиво отозвался я.

Элли не умела врать. А потому не стала меня разубеждать.

— Пожалуй, — согласилась она. — Он, наверное, даже испугался бы. Разумеется, сначала. А потом ему пришлось бы к тебе привыкнуть.

— Бедняжка Элли, — вдруг вырвалось у меня.

— Почему ты так говоришь?

— Я просто повторяю то, что уже когда-то тебе говорил, помнишь?

— Помню. Ты назвал меня «бедной маленькой богачкой». И был совершенно прав.

— Правда, сейчас я имел в виду нечто другое, — отозвался я. — Я назвал тебя бедняжкой вовсе не потому, что из-за своего богатства ты жила как в плену. Я имел в виду… — Я не сразу решился, но все же произнес:

— Вокруг слишком много людей, которые ждут от тебя подачки, а вот твоя собственная судьба их мало волнует. Верно?

— Да нет, дядя Эндрю, по-моему, искренне меня любит, — не очень уверенно возразила Элли. — Он всегда очень добр и внимателен ко мне. Что же касается остальных… Тут ты, пожалуй, прав. Их интересуют только подачки.

— Они приезжают и попрошайничают, верно? Одалживают у тебя деньги, ждут подарков. Надеются, что ты выручишь их из беды, и стараются ухватить кусок пожирнее!

— Что ж, это вполне естественно, — спокойно отозвалась Элли. — Но теперь с этим покончено. Я буду жить в Англии и редко с ними встречаться.

В этом она, конечно, ошибалась, но пока пребывала в счастливом неведении. Чуть позже явился сам Стэнфорд Ллойд собственной персоной. Он привез Элли на подпись кучу бумаг и документов, требуя от нее согласия на разные капиталовложения. Он говорил с ней о ценных бумагах и акциях, о недвижимости, которой она владела, и о контроле над расходами. Для меня все это было полной тарабарщиной. Помочь ей или посоветовать что-либо путное я был не в состоянии. Но и помешать Стэнфорду Ллойду обманывать ее я тоже не мог. Оставалось только надеяться, что он этим не занимается, но откуда мне, невежде, было знать?

Нет, пожалуй, Стэнфорд Ллойд был слишком уж безупречен, чтобы можно было верить в его искренность. Он был банкиром, и это было буквально написано у него на лбу. Довольно видный мужчина, хотя и не первой молодости. Со мной он держался необыкновенно учтиво и, хотя наверняка считал меня полным ничтожеством, старательно это скрывал.

— Надеюсь, это последний из стаи стервятников? — спросил я, когда он наконец отбыл.

— Тебе они все не нравятся, правда?

— Во всяком случае, твоя мачеха — настоящая ведьма, да к тому же еще и лицемерка. Извини, Элли, я не должен был этого говорить.

— Почему же, если ты искренне так считаешь? По-моему, ты не далек от истины.

— Тебе, наверное, было очень одиноко, Элли, — заметил я.

— Да, одиноко. Разумеется, у меня были подружки. Я ходила в очень привилегированную школу, но и там не чувствовала себя свободной. Если я начинала с кем-нибудь дружить по-настоящему, нас старались разъединить, навязывая мне другую девочку, естественно, из какого-нибудь, по их мнению, более достойного семейства. Конечно, если бы мне кто-то очень понравился, то я бы решилась на скандал… Но я никогда так далеко не заходила. Таких близких друзей у меня все же не было. Только когда появилась Грета, все стало по-другому. Впервые я почувствовала, что кому-то дорога. Чудесное ощущение. — Ее лицо смягчилось.

— Не хотелось бы… — начал я, отвернувшись к окну.

— Ты о чем?

— Не знаю… Не хотелось бы, чтобы ты чересчур полагалась на Грету. Нельзя слишком зависеть от другого человека.

— Ты не любишь ее, Майк, — с укором сказала Элли.

— Почему же? — возразил я. — Наоборот, она мне очень нравится. Но тебе следует понять, Элли, что она.., что я ее вижу впервые. Наверное — буду честным, — я ревную тебя к ней. Ревную, потому что вы с ней.., я не сразу понял, очень привязаны друг к другу.

— Не надо ревновать. Она — единственный человек, кто был добр ко мне, кто меня любил.., пока я не встретила тебя.

— Но ты меня уже встретила, — сказал я, — и мы стали мужем и женой. — И повторил сказанное мною раньше:

— И теперь будем жить-поживать да добра наживать.

### Глава 5

Я стараюсь изо всех сил — хотя, наверное, получается у меня неважно, правдиво описать тех, кто вошел в нашу жизнь. Точнее, в мою, поскольку в жизни Элли эти люди уже давно существовали. Мы напрасно надеялись, что они отвяжутся от Элли. Ничего подобного. Они и не собирались оставить ее в покое. Однако в ту пору мы еще об этом не знали.

Нам предстояло обживаться в Англии. Дом наш был построен, о чем нас известил телеграммой Сэнтоникс. Перед этим он предупредил меня, что ему требуется еще неделя. Но вдруг пришла его телеграмма: «Приезжайте завтра».

Мы прибыли на закате. Услышав шум мотора, Сэнтоникс вышел нам навстречу и остановился перед домом. Когда я увидел, что дом целиком закончен, во мне что-то дрогнуло, словно желая выплеснуться наружу! Это был мой дом — наконец-то у меня есть дом! Я стиснул руку Элли.

— Нравится? — спросил Сэнтоникс.

— Шик! — дурацкое словечко, но он меня понял.

— Да, — согласился он, — это лучшее, что я сделал за всю жизнь… Дом обошелся недешево, но игра стоила свеч! Пришлось превысить смету по всем параметрам. Ну-ка, Майк, берите Элли на руки, — распорядился он — и несите через порог, как полагается молодоженам, когда они входят в новый дом!

Я весь покраснел, но послушно поднял Элли на руки — она была легче перышка — и внес в дом. К сожалению, я споткнулся о порог и увидел, что Сэнтоникс нахмурился.

— Ну вот и все, — сказал он. — Заботьтесь о ней, Майк, и берегите ее. Сама она заботиться о себе не умеет.

— Почему это меня надо беречь? — возмутилась Элли.

— Потому, что мы живем в недобром мире, — ответил Сэнтоникс, — и вокруг вас, девочка моя, полно-злых людей. Вы уж мне поверьте, я кое-кого уже видел. Примчались сюда, все высматривали, вынюхивали, как крысы. И сами они не лучше крыс. Извините меня за эти слова, но кому-то следовало их произнести.

— Больше никто беспокоить нас не будет, — ответила Элли. — Они все вернулись обратно в Штаты.

— Возможно, — отозвался Сэнтоникс, — но оттуда всего несколько часов лету.

Он положил руки ей на плечи. Руки у него были очень худые и неестественно белые. Выглядел он очень плохо.

— Если бы я мог, дитя мое, я бы присмотрел за вами, — сказал он, — но у меня нет на это сил. Мои дни сочтены. А вам пора научиться самой заботиться о себе.

— Хватит наводить страх, вы совсем как та цыганка, Сэнтоникс, — вмешался я. — Покажите-ка нам лучше дом. Все до последнего уголка.

Мы обошли весь дом. Некоторые комнаты еще стояли пустыми, но основная часть купленных нами вещей — картины, мебель и шторы — были уже развешаны и расставлены.

— Мы до сих пор не придумали, как назвать наш дом, — вдруг вспомнила Элли. — Не называть же его по-старому — «Тауэрс». Это было бы глупо. Как, ты говорил, еще его называют? — обратилась она ко мне. — Цыганское подворье, верно?

— Только не это, — воспротивился я. — Мне это название категорически не нравится.

— Местные жители все равно всегда будут называть его только так, — заметил Сэнтоникс.

— Потому что здесь живут недалекие, суеверные люди, — буркнул я.

Затем мы уселись на террасе, любуясь закатом и открывающейся перед нами панорамой, и начали придумывать название для нашего дома. Получилось что-то вроде игры. Начали мы всерьез, а потом стали придумывать одно глупее другого: «Конец пути», «Сердечная радость» или на манер названия пансионатов: «Морское побережье», «Чудесный остров», «Сосны». Но тут вдруг стемнело, стало холодно, и мы вошли в дом. Занавешивать окна не стали, только прикрыли их. Еду мы привезли с собой. А на следующий день в дом должны были прибыть слуги, нанятые нами за большие деньги.

— Им, наверное, здесь не понравится, скажут, что тут одиноко, и потребуют расчета, — сомневалась Элли.

— Ничего, удвоите им жалованье, и они останутся, — успокоил ее Сэнтоникс.

— Вы считаете, что каждого можно купить! — засмеялась Элли.

Мы привезли с собой паштет, французский батон и большие красные креветки. Разложив все это на столе, мы стали пировать, весело болтая и смеясь. Даже Сэнтоникс заметно взбодрился, глаза его загорелись от возбуждения.

И тут вдруг произошло нечто неожиданное — зазвенело стекло, и в окно влетел, упав прямо на стол, камень. Разбился стакан, и осколком Элли поцарапало щеку. Какое-то время мы сидели в оцепенении, затем я вскочил, бросился к окну, распахнул его и выбежал на террасу. Никого не было. Я вернулся в комнату.

Взяв бумажную салфетку, я наклонился над Элли и вытер струйку крови, которая появилась у нее на щеке.

— Ничего страшного, дорогая. Крошечная царапина от осколка.

Я посмотрел на Сэнтоникса.

— Почему это произошло? — спросила Элли. В глазах у нее было недоумение.

— Мальчишки, — ответил я, — начинающие негодяи. Узнали, наверное, что мы въезжаем. Тебе еще повезло, что они бросили только камень… Могли выстрелить из духового ружья.

— Но зачем они это сделали? Зачем?

— Не знаю, — ответил я. — Просто из баловства. Элли вдруг встала.

— Я боюсь. Мне страшно.

— Завтра во всем разберемся, — пообещал я. — Нам ведь пока еще ничего не известно про тех, кто тут живет.

— Может, это потому, что мы богатые, а они бедные? — добивалась Элли. Она обращалась не ко мне, а к Сэнтониксу, словно он лучше знал ответ на этот вопрос.

— Нет, — медленно произнес Сэнтоникс, — не думаю…

— Наверное, потому, что они нас ненавидят… Ненавидят Майка и меня. Потому что мы счастливы? — старалась угадать Элли.

И снова Сэнтоникс покачал головой.

— Нет, нет, причина в чем-то другом… — согласилась с ним Элли. — А в чем, мы понятия не имеем. Цыганское подворье. Всех, кто тут поселится, будут ненавидеть. И преследовать. Вполне возможно, что в конце концов им удастся выгнать нас отсюда…

Я налил стакан вина и протянул ей.

— Молчи, Элли, — упрашивал ее я. — Не надо так говорить. Выпей вина. Конечно, это очень неприятно, но это всего лишь дурацкая выходка, грубая шутка.

— Интересно, — сказала Элли, — интересно… — Она пристально посмотрела на меня. — Кто-то хочет выгнать нас отсюда, Майк. Выгнать нас из дома, который мы построили, из дома, который нам так нравится.

— Мы не позволим, — заявил я. И добавил:

— Я сам буду опекать тебя, так что ничего не бойся. Она снова посмотрела на Сэнтоникса.

— Может, вы знаете? Вы ведь были здесь все время, пока строился дом. Неужто вам никогда ничего не говорили, не кидались камнями, не мешали строительству?

— Иногда трудно отличить случайность от злого умысла, — сказал Сэнтоникс.

— Значит, несчастные случаи имели место?

— Обычно, когда идет строительство, несчастных случаев не миновать. Ничего особо серьезного, никаких трагедий. Кто-то упадет разок с лестницы, кто-то уронит себе на ногу что-то тяжелое, еще кто-то занозит палец, который начинает нарывать.

— Но не более того? Ничего такого, что могло бы считаться настоящей бедой?

— Нет, — ответил Сэнтоникс. — Нет, клянусь вам!

— Помнишь ту цыганку, Майк? — повернулась ко мне Элли. — Как странно она вела себя тогда, как уговаривала меня не переезжать сюда.

— Она не совсем нормальная, эта цыганка.

— Мы все-таки построили дом на Цыганском подворье, — сказала Элли. — Мы ее не послушались. — И, топнув ногой, добавила: — Пусть только попробуют выжить меня отсюда. Никому не позволю!

— Никто нас отсюда не выживет, — поддержал ее я. — Мы будем здесь счастливы.

Наши слова прозвучали как вызов судьбе.

### Глава 6

Так началась наша жизнь на Цыганском подворье. Нового названия дому мы так и не подыскали. С того первого вечера за домом закрепилось прежнее название.

— Пусть называется Цыганским подворьем, — сказала Элли, — докажем, что мы ничего не боимся. И бросим им всем вызов, правда? Оно принадлежит нам, и к черту всякие цыганские проклятия.

На следующий день она пришла в себя, повеселела, и вскоре мы занялись устройством на новом месте, стали знакомиться с округой и с соседями. И как-то отправились к коттеджу, в котором жила старая цыганка. Хорошо бы, подумал я, застать ее в саду. До этого Элли видела ее только один раз — в тот день, когда та нам гадала. Хорошо бы ей увидеть, что это самая обычная женщина, которая копает картофель у себя на огороде. Но старой цыганки мы не застали. Дом был заперт. Я спросил у соседки, не умерла ли она, но та покачала головой.

— Наверное, уехала, — объяснила она. — Время от времени она куда-то уезжает. Она ведь настоящая цыганка. И поэтому не может долго сидеть на одном месте. Уезжает, а потом снова возвращается. — И, дотронувшись до виска, добавила:

— У нее тут не все в порядке. Вы из этого нового дома, да? Который только что выстроили на вершине холма?

— Угадали, — отозвался я. — Мы переехали вчера вечером.

— Очень хорошо, ничего не скажешь, — похвалила женщина. — Мы все ходили смотреть, как его строят. Одно удовольствие видеть такой дом — верно? — вместо старых мрачных деревьев. — И, обернувшись к Элли, робко спросила:

— Говорят, вы из Америки?

— Да, — ответила Элли, — я американка или, точнее, была ею, но сейчас я замужем за англичанином и потому теперь англичанка.

— И что же, надумали жить здесь постоянно?

— Да, — хором ответили мы.

— Что ж, очень надеюсь, вам у нас понравится. — В ее голосе послышалось сомнение.

— А почему нам может здесь не понравиться?

— Уж больно тут одиноко. Редко кто, знаете ли, любит жить в уединении, когда кругом одни деревья.

— Как на Цыганском подворье, — добавила Элли.

— Так вы слыхали, как это место у нас называют? Но сам-то дом, который там раньше стоял, назывался «Тауэрс». Не знаю почему. Никаких башен там не было, по крайней мере в мое время.

— По-моему, «Тауэрс» — нелепое название, — заметила Элли. — Мы лучше будем называть наше поместье по-старому. Цыганским подворьем.

— Тогда нужно сообщить об этом в почтовое отделение, — сказал я, — иначе к нам не будут доходить письма.

— Наверное.

— Хотя, если вдуматься, — продолжил я, — так ли уж это важно? Не лучше ли вообще не получать никаких писем?

— Это может осложнить нашу жизнь, — засомневалась Элли. — А куда нам будут присылать счета?

— Без них мы точно прекрасно обойдемся, — весело ответил я.

— Что тут прекрасного? — удивилась Элли. — Явятся судебные исполнители и будут тут крутиться. И, кроме того, — добавила она, — совсем без писем плохо. Я хочу получать письма от Греты.

— Только не надо опять про Грету, — попросил я. — И пойдем дальше.

Мы обошли Кингстон-Бишоп. Славный городок, в лавках вежливые продавцы. Ничего предвещавшего беду мы не приметили. Правда, нашей прислуге это место почему-то пришлось не по вкусу, но мы договорились, чтобы их в выходные дни отвозили в ближайший приморский город или в Маркет-Чэдуэлл. Особого восторга по поводу расположения нашего обиталища они тоже не выражали, но к самому дому претензий не было. Никто не посмеет утверждать, что в доме водятся привидения, объяснил я Элли, потому что дом только что построили.

— Да, — согласилась Элли. — В доме-то все в порядке. Беда притаилась где-то снаружи. То ли у этого крутого, прикрытого деревьями поворота, то ли в глухой роще, где меня тогда напугала цыганка.

— В будущем году, — пообещал я, — мы срубим эти деревья и посадим вместо них рододендроны или какие-нибудь цветы.

Мы продолжали строить планы.

Приехала Грета и осталась у нас на выходные. Она пришла в восторг от дома, восхищалась нашей мебелью, и картинами, и удачным подбором цветов штор и прочего. Держалась она с большим тактом. А в воскресенье вечером заявила, что больше не хочет нас беспокоить, тем более что утром ей все равно надо на работу.

Элли, сияя от гордости, показывала ей дом. Я видел, как Элли ее любит, и старался вести себя разумно и не досаждать им своей кислой физиономией. Однако втайне страшно обрадовался отъезду Греты в Лондон, потому что ее присутствие действовало мне на нервы.

Прожив в новом доме недели две, мы перезнакомились со всеми в округе и наконец сподобились внимания самого местного божества. В один прекрасный день он явился к нам с визитом. Мы с Элли как раз бурно обсуждали, где лучше проложить цветочный бордюр, когда наш, на мой взгляд, чересчур учтивый дворецкий, выйдя в сад, объявил, что нас ждет в гостиной майор Филпот.

— Сам Господь Бог! — прошептал я Элли. Она спросила, что я имею в виду.

— Местные жители относятся к нему ну просто как к Всевышнему, — объяснил я.

Майор Филпот оказался довольно приятным, но ничем не примечательным человеком лет шестидесяти. У него были седые волосы, редеющие на макушке, и щеточка колючих усов. Костюм его был далеко не нов, что, впрочем, видно, допускали сельские нравы. Он извинился, что пришел один, без жены. У нее слабое здоровье, и она почти не выходит, объяснил майор. Поприветствовав нас, он снова сел и принялся с нами болтать. О вещах вполне обыденных, тем не менее с ним было очень приятно и легко общаться. Он мастерски переходил с одной темы на другую, не задавал никаких вопросов, но каким-то образом довольно быстро распознал, кто чем увлекается. Со мной поговорил про скачки, с Элли обсудил, где лучше разбить сад и какие цветы подойдут к здешней почве. Сообщил, что раза два побывал в Штатах. Выведал у Элли, что она любит ездить верхом, хотя и не очень интересуется скачками. И тут же добавил, что если она собирается держать лошадей, то по какой-то там дороге, среди сосен, можно выбраться на неплохой участок для галопа. Затем речь снова зашла о нашем доме и легендах о Цыганском подворье.

— Так вы знаете, как здесь называют ваше поместье? — спросил он. — И, наверное, все, что про него говорят, тоже вам известно?

— В основном про цыганские проклятия, — ответил я. — И большей частью от миссис Ли.

— О Боже, — простонал майор Филпот. — Бедняжка Эстер! Она, наверное, вам надоела, да?

— Она часом не сумасшедшая? — спросил я.

— Во всяком случае, не такая, какой прикидывается. Я чувствую себя в некотором роде ответственным за нее. Я поселил ее в своем коттедже, — добавил он. — Совершенно не рассчитывал на ее благодарность. Просто мне искренне жаль эту далеко не молодую уже женщину, хотя порой она может изрядно докучать.

— Своим гаданием?

— Не только. А что, она вам гадала?

— Не знаю, можно ли это назвать гаданием, — ответила Элли. — Скорей она уговаривала нас не переселяться сюда.

— Странно, — удивился майор Филпот, подняв свои кустистые брови. — Обычно когда она гадает, то предпочитает говорить только хорошее. «Прекрасный незнакомец, звон свадебных колоколов, шестеро детей и куча добра и денег ждет тебя, моя красавица», — вдруг загнусавил он, подражая цыганке. — Когда я был ребенком, цыгане здесь часто раскидывали табор, — принялся рассказывать он. — В ту пору я, наверное, к ним и привязался, хотя, конечно, вороватыми они были и тогда. Но меня всегда к ним тянуло. Если не требовать от них полного подчинения закону, они ведут себя вполне достойно. Немало жаркого поел я у их костра, пока был школьником. Ко всему прочему наша семья считала себя обязанной миссис Ли. Она спасла моего брата, вытащила из проруби, когда он туда провалился.

Я как-то неловко задел рукой хрустальную пепельницу, и она, упав на пол, разлетелась вдребезги.

Я собрал осколки. Майор Филпот помог мне.

— Я так и думала, что миссис Ли совершенно безобидна, — сказала Элли. — Напрасно я ее боялась.

— Боялись? — снова взлетели вверх его брови. — Неужто дошло даже до этого?

— А чего тут удивляться? — вмешался я. — Миссис Ли ей скорее угрожала, а не просто предупреждала.

— Угрожала? — не мог поверить он.

— Во всяком случае, мне так показалось. И затем в первый же вечер после нашего сюда переезда произошел довольно неприятный инцидент.

И я рассказал ему про камень, пущенный кем-то в окно.

— Боюсь, в наши дни развелось очень много малолетних хулиганов, — заметил он, — хотя в здешних местах их куда меньше, нежели в других. Но тем не менее они есть, к моему глубокому сожалению. — Он посмотрел на Элли — Мне очень жаль, что вас напугали. Какое безобразие. Так испортить людям первый вечер в новом доме.

— Я уже забыла об этом, — поспешила заверить его Элли. — Правда, вскоре произошло кое-что еще.

Я и об этом ему рассказал. О том, как однажды утром мы вышли из дома и наткнулись на пронзенную ножом мертвую птицу, на который был наколот кусок бумаги, где рукой человека, не очень грамотного, было нацарапано: «Убирайтесь отсюдова подобру-поздорову».

Филпот помрачнел.

— Вам следовало заявить в полицию, — сказал он.

— Мы решили этого не делать, — объяснил я, — Иначе этот шутник еще больше разойдется.

— Тем не менее подобные выходки следует пресекать сразу, — настаивал Филпот, словно вдруг превратился в судью. — Иначе потом людей не остановить. Считают, наверное, это забавой. Только.., какая уж тут забава. Злоба, недоброжелательность… Не думаю, — добавил он, скорее не для нас, а просто размышлял вслух, — не думаю, что кто-то из местных замыслил что-то недоброе.., против кого-нибудь из вас лично, хочу я сказать.

— Конечно, — согласился я, — ведь мы оба прежде здесь никогда не бывали.

— Постараюсь узнать, что смогу, — пообещал Филпот. Он встал и осмотрелся по сторонам.

— А знаете, — сказал он, — мне нравится ваш дом. Никак не ожидал. Я из тех, кого называют ретроградами. Мне нравятся старые дома и старые строения. И совсем не по душе эти спичечные коробки, которые, как на дрожжах, растут по всей стране. Большие коробки, похожие на пчелиные соты. Мне куда больше по вкусу здания с лепниной, со всякими архитектурными украшениями. Но ваш дом мне нравится. Вроде бы без особых затей, как и все современные дома, но вместе с тем есть в нем изящество и легкость. А из его окон многое выглядит совсем иначе. Интересно, очень интересно. Кто автор проекта? Англичанин или иностранец?

Я рассказал ему про Сэнтоникса.

— Гм, — задумался он, — я вроде бы где-то про него читал. Может, в журнале «Дом и сад»? Там были и снимки.

— Он человек известный, — заметил я.

— Хорошо бы с ним познакомиться, хотя, если честно, я не знал бы, о чем нам говорить. Я ведь ничего не смыслю в искусстве.

Затем спросил, когда мы могли бы прийти к ним на ленч.

— Посмотрим, понравится ли вам мой дом.

— Наверное, он очень старый? — спросил я.

— Построен в тысяча семьсот двадцатом. Славное было времечко. А самый первый был поставлен еще при Елизавете[23]. Но в самом начале восемнадцатого века он сгорел, и на том же месте построили нынешний.

— Вы всегда здесь жили? — спросил я, имея в виду, конечно, не его лично, но он меня понял.

— Да, мы живем здесь со времен Елизаветы. Иногда процветали, иногда едва сводили концы с концами, в неурожайные годы продавали землю, а когда дела шли на поправку, снова ее покупали. Я буду рад показать вам мой дом, — добавил он, с улыбкой поглядывая на Элли. — Американцам нравятся старые дома, я знаю. А вот на вас он вряд ли произведет впечатление, — обратился он ко мне.

— Боюсь, что я не слишком разбираюсь в старине, — откликнулся я.

Громко топая, он вышел. В машине его ждал спаниель. Машина, между прочим, была старой и побитой, краска во многих местах облупилась, но я к этому времени уже успел понять, что есть вещи куда более важные, чем шикарное авто. Главное, что в здешних местах на него смотрели как на Бога, и еще то, что он уже дал нам свое благословение и скрепил его печатью. Это было видно невооруженным глазом. Элли ему понравилась. Я был склонен думать, что и я ему понравился, хотя иногда он и задерживал на мне взгляд чуть дольше обычного, словно старался оценить нечто такое, с чем прежде сталкиваться не доводилось.

Когда я вернулся в гостиную, Элли осторожно собирала осколки хрусталя.

— Жаль, что она разбилась, — с грустью сказала она. — Мне эта пепельница нравилась.

— Купим такую же, — успокоил ее я. — Это ведь не старинная вещь.

— Я знаю! А что случилось, Майк?

— Меня напугала одна фраза, сказанная Филпотом, — подумав, ответил я. — Он, сам того не ведая, напомнил мне случай из моего детства. Мы с приятелем прогуливали уроки и пошли от большого ума на пруд кататься на коньках Лед не выдержал, и мой приятель провалился, а когда подоспела помощь, было поздно — он уже утонул.

— Какой ужас!

— Да, я совершенно забыл этот эпизод. А вот сейчас вспомнил, когда Филпот заговорил о своем чуть не утонувшем брате.

— Мне он нравится, Майк. А тебе?

— Очень. Интересно, какая у него жена?

В начале следующей недели мы отправились на ленч к Филпотам… У них был белый дом эпохи Георгов[24], довольно симпатичный, хотя и без особых архитектурных изысков. Обстановка была старой, но уютной. На стенах вытянутой в длину столовой висели портреты — по-видимому, предков Филпота. Картины были далеко не шедеврами, но я подумал, что они смотрелись бы куда лучше, если бы их как следует почистили. Среди них был портрет белокурой девицы, разодетой в розовый шелк, на которую я засмотрелся.

— У вас недурной вкус, — улыбнулся майор Филпот. — Это Гейнсборо[25], причем одна из его лучших работ, хотя изображенная им особа в свое время наделала много шума. Ее подозревали в том, что она отравила своего мужа. Возможно, из чистого предубеждения, поскольку она была иностранкой. Джервейз Филпот привез ее откуда-то из-за границы.

Для знакомства с нами было приглашено еще несколько соседей. Доктор Шоу, пожилой господин с любезными манерами, но несколько усталого вида, вынужден был уехать еще до окончания ленча. Остались молодой и очень строгий на вид викарий, средних лет дама с почти мужским голосом, увлекавшаяся разведением собак породы «корги», и высокая, красивая, темноволосая девица по имени Клодия Хардкасл, которая, по-видимому, обожала лошадей, хотя их шерсть вызывала у нее аллергический насморк.

Они с Элли быстро нашли общий язык. Элли тоже увлекалась верховой ездой и тоже иногда страдала аллергией.

— В Штатах у меня ее вызывала амброзия, — говорила она, — но отчасти и лошади. Правда, сейчас это меня не очень беспокоит, поскольку появилась масса чудесных лекарств. Я вам дам на пробу несколько капсул. Запомните: они ярко-оранжевого цвета. Примите одну такую перед выходом из дома, и больше одного раза вам чихнуть не придется.

Клодия Хардкасл со вздохом сказала, что это было бы замечательно.

— А верблюжья шерсть — это вообще для меня кошмар, — призналась она. — В прошлом году я была в Египте, и, пока мы на верблюдах добирались до пирамид, у меня по лицу непрерывно текли слезы.

— А у некоторых аллергия на кошачью шерсть, — заметила Элли. — И на пух из подушек. — И они с увлечением стали обсуждать прочие виды аллергии.

Я сидел рядом с миссис Филпот, высокой и стройной женщиной, которая говорила исключительно о своем здоровье — в те моменты, когда ей требовалось сделать паузу между блюдами, которые были очень сытными. Она ознакомила меня с полным перечнем всех своих заболеваний и не без гордости сообщила, что даже самые выдающиеся светила медицины не могут поставить ей верный диагноз. Иногда она позволяла себе отклониться от этой захватывающей темы, расспрашивая меня, чем я занимаюсь. Когда я ловко ушел от ответа, она попыталась, правда, не настойчиво, выяснить, с кем я знаком. Я мог бы совершенно честно сказать: «Ни с кем», но решил не уточнять, поскольку она задала мне этот вопрос явно не из снобизма, и к тому же мой ответ мало ее интересовал. Миссис «Корги», — ее настоящую фамилию я прослушал, — была куда более настойчива в своих расспросах, но я отвлек ее разговором о бедных кисках и собачках и о невежестве ветеринарных врачей. Беседовать на эту тему было вполне безопасно, но очень скучно.

Позже, когда мы довольно бесцельно прогуливались по саду, ко мне подошла Клодия Хардкасл.

— Я наслышана о вас от моего брата, — вдруг ни с того ни с сего заявила она.

Я удивился. Я не был знаком с братом Клодии Хардкасл.

— В самом деле? — на всякий случай спросил я.

Она улыбнулась:

— Но ведь он строил ваш дом.

— Вы хотите сказать, что Сэнтоникс — ваш брат?

— Сводный. Я не очень хорошо его знаю. Мы редко встречаемся.

— Он замечательный человек, — сказал я.

— Многие так считают, я знаю.

— А вы?

— Мне трудно ответить определенно. Смотря что вы имеете в виду. Одно время он покатился вниз… С ним никто не желал иметь дела. А потом вдруг переменился и начал преуспевать — неожиданно для всех. И вроде бы даже перестал… — она сделала паузу, — перестал думать о чем-либо ином, кроме своей работы.

— По-моему, так оно и есть.

Я спросил у нее, видела ли она наш дом.

— Нет. По окончании строительства не видела. Я пригласил ее зайти к нам.

— Предупреждаю, мне он вряд ли понравится. Я не люблю современные дома. Предпочитаю особняки эпохи королевы Анны[26].

Она пообещала записать Элли в члены гольф-клуба. И еще они собирались вместе кататься верхом — когда Элли купит лошадь, — может, и не одну. Короче, они с Элли уже успели подружиться.

Когда Филпот показывал мне свои конюшни, он упомянул о Клодии.

— Отличная наездница и знаток в псовой охоте, — сказал он. — Жаль только, испортила себе жизнь.

— Каким образом?

— Вышла замуж за богача, много ее старше. Он американец, по фамилии Ллойд. Ничего из их брака не получилось, очень быстро разошлись. Она взяла свою девичью фамилию. Вряд ли выйдет замуж еще раз. Терпеть не может мужчин. А зря.

Когда мы ехали домой, Элли сказала:

— Скучновато, но приятно. Славные люди. Мы будем очень счастливы здесь, правда, Майк?

— Конечно, — ответил я и, сняв руку с руля, сжал ее запястье.

Когда мы вернулись, я высадил Элли у дверей, а сам отвел машину в гараж.

Идя к дому, я услышал, что Элли играет на гитаре. Гитара у нее была — красивая старинная испанская, наверное, стоила кучу денег. Обычно она еще напевала немного воркующим низким голосом.

У нее был довольно приятный тембр. Большинство ее песен я слышал впервые. Ритуальные песни американских негров, старинные ирландские и шотландские баллады, мелодичные и довольно грустные. Ничего похожего на поп-музыку или рок-н-ролл. Наверное, это были народные песни.

Я обошел террасу и остановился у входа.

Элли пела одну из моих любимых песен… Не знаю, как она называется. Она еле слышно проговаривала слова, наклонившись к самому грифу и тихонько пощипывая струны. Мелодия этой песни тоже была сладко-грустной:

Вот что нужно знать всегда:
Слитны радость и беда.
Знай об этом — и тогда
Не споткнешься никогда.
Темной ночью и чуть свет
Люди явятся на свет,
Люди явятся на свет,
А вокруг — ночная тьма.
И одних ждет Счастья свет,
А других — Несчастья тьма.[27]

Она подняла голову и увидела меня.

— Почему ты так смотришь на меня, Майк?

— Как?

— Ты смотришь на меня так, будто любишь меня.

— Конечно, я тебя люблю. Как еще я должен смотреть на тебя?

— Но о чем ты думал, пока смотрел? Помолчав, я ответил:

— Вспомнил, как впервые увидел тебя, когда ты стояла в тени разлапистой ели.

Да, я и в самом деле вспоминал первые минуты знакомства с Элли, охватившие меня удивление и волнение…

Улыбнувшись мне, Элли тихо пропела:

— Темной ночью и чуть свет
Люди явятся на свет,
Люди явятся на свет,
А вокруг — ночная тьма.
И одних ждет Счастья свет,
А других — Несчастья тьма.

Человек обычно слишком поздно осознает, какие минуты в его жизни были самыми счастливыми.

Минуты, когда мы, вернувшись с обеда у Филпотов, в полном блаженстве пребывали у себя дома, и были такими минутами. Но я тогда этого еще не понимал. — Спой песенку про муху, — попросил я. И она запела незамысловатую песенку на веселый танцевальный мотив:

Бедняжка муха,
Твой летний рай
Смахнул рукою
Я невзначай.
Я — тоже муха:
Мой краток век.
А чем ты, муха,
Не человек?
Вот я играю,
Пою, пока
Меня слепая
Сметет рука.
Коль в мысли сила,
И жизнь, и свет,
И там могила,
Где мысли нет, —
Так пусть умру я
Или живу —
Счастливой мухой
Себя зову.[28]
О, Элли, Элли!..

### Глава 7

В этом мире все происходит совсем не так, как ждешь, — просто поразительно!

Мы переехали в наш дом и жили там, скрывшись от родственников и знакомых, как я надеялся и рассчитывал. Только, конечно, от всех нам скрыться не удалось. Заокеанская родня не оставляла нас в покое.

Прежде всего эта проклятая мачеха Элли. Она посылала нам письма и телеграммы, умоляя Элли съездить к агентам по продаже недвижимости. Ее так очаровал наш дом, писала она, что она тоже решила купить себе поместье в Англии, видите ли, месяца два в году она бы с удовольствием проводила в Англии. Следом за очередной телеграммой явилась она сама, и мы вынуждены были возить ее по округе, показывать все дома, которые их владельцы собирались продать. В конце концов ей приглянулся тот, что был всего в пятнадцати милях от нас. Нам такое соседство было совершенно ни к чему. Одна только мысль о том, что она будет рядом, уже навевала тоску, но сказать ей об этом мы не могли. Да и что толку было говорить? Она бы все равно купила его. Запретить ей приезжать в Англию мы не могли. Элли, как я понимал, ни за что не пошла бы на ссору. Однако, пока Кора ожидала заключения оценочной комиссии, мы получили еще несколько телеграмм.

Дядя Фрэнк, по-видимому, влип в какую-то историю, связанную с мошенничеством, и, как я понял, ему требовалась немалая сумма, чтобы откупиться. Мистер Липпинкот и Элли продолжали обмениваться телеграммами. А потом обнаружились какие-то распри между Стэнфордом Ллойдом и Липпинкотом. Они поссорились из-за капиталовложений Элли. По своему невежеству и наивности я считал, что Америка так далека, что никаких помех нашему покою больше не предвидится. Мне и в голову не приходило, что родственники и деловые партнеры Элли могут в любую минуту сесть на самолет и уже через сутки вылететь обратно. Сначала этот маневр проделал Стэнфорд Ллойд. А затем — Эндрю Липпинкот.

Элли пришлось тащиться в Лондон, чтобы встретиться с ними. Я пока не шибко разбирался в финансовых делах. Но мне казалось, что говорят они на эти темы с какой-то опаской. Речь шла о передаче Элли находившихся в их распоряжении ее капиталов, и тут у нас возникло подозрение, что кто-то из них — или оба — намеренно оттягивали этот момент.

В период затишья между их приездами мы с Элли обнаружили «Каприз». До сих пор мы не очень-то хорошо исследовали наши владения (за исключением участка, прилегающего к дому). Теперь же мы принялись ходить по тропинкам, проложенным через рощу, смотрели, куда они ведут. Однажды мы шли по тропинке, настолько заросшей, что порой ее просто не было видно. Но мы все-таки прошли по ней до конца, и она привела нас к небольшому, белому, похожему на храм строению, которое Элли назвала «Каприз». Было оно в сравнительно приличном состоянии, поэтому мы старательно там прибрались, покрасили заново стены, поставили туда стол, несколько стульев, диван, угловой буфет с кое-какой посудой. Все это доставляло нам удовольствие. Элли предложила расчистить тропинку, но я сказал, что не стоит, куда интереснее, если, кроме нас, никто не будет знать, где наш «Каприз» находится, Элли согласилась, решив, что так даже романтичнее.

— Уж Коре-то мы, во всяком случае, ничего не скажем, — заключил я, и Элли не возражала.

Однажды, когда мы возвращались оттуда (это уже после того как Кора уехала и мы надеялись, что снова наступит мир и покой), Элли, которая шла впереди меня, дурашливо пританцовывая, вдруг зацепилась за корень дерева и упала, растянув себе связки.

Пришел доктор Шоу и сказал, что растяжение связок в лодыжке штука малоприятная. Однако пообещал, что через неделю Элли будет ходить. Элли послала за Гретой. Я не стал возражать. Как следует ухаживать за ней было некому — не нашлось подходящей женщины, хочу я сказать. Слуги у нас были порядочные бездельники, да и сама Элли хотела только Грету.

Короче, та сразу явилась. Поистине — для Элли это был подарок судьбы. И для меня тоже, между прочим. Она быстро привела наше хозяйство в полный порядок. Слуги тотчас потребовали расчета, объясняя это тем, что их тяготит безлюдье. Но, по-моему, на самом деле их не устраивало, что с них строже стали спрашивать. Грета дала объявление и почти тотчас наняла супружескую пару. Грета была отличной сиделкой: массировала Элли лодыжку, развлекала ее, доставала ее любимые книги и фрукты — мне бы это и в голову не пришло. Они, казалось, просто наслаждались обществом друг друга. Элли была явно счастлива. И Грета не спешила уезжать… Она осталась у нас.

— Ты ведь не будешь возражать, правда, — сказала мне Элли, — если Грета поживет у нас еще немного?

— Конечно нет, — ответил я. — Пусть живет.

— Так удобно, когда она здесь, — добавила Элли. — Знаешь, есть много сугубо женских занятий, которые мужчинам неинтересны. Я чувствую себя ужасно одинокой без женского общества.

С каждым днем Грета все больше и больше прибирала к рукам наше хозяйство, ее тон в разговоре с прислугой становился все более начальственным. Я делал вид, что меня все это вполне устраивает, но однажды, когда Элли с поднятой кверху ногой лежала в гостиной, а мы с Гретой сидели на террасе, между нами вдруг вспыхнула ссора. Я не помню точно слов, с которых все началось. Грета сказала что-то, что мне не понравилось, я ответил грубостью. И пошло-поехало…. Грета дала волю своему языку и, не выбирая выражений, выложила все, что обо мне думает. Я тоже в долгу не остался, заявив, что она чересчур любит командовать, совать нос в чужие дела и слишком злоупотребляет преданностью Элли, и что этого я ни в коем случае не намерен терпеть. Мы заходились в крике, оскорбляя друг друга, как вдруг на террасу, прыгая на одной ноге, явилась Элли и с ужасом на нас уставилась.

— Извини меня, родная. Я очень виноват, — тотчас прекратив крик, сказал я и снова отнес Элли на диван.

— Я и понятия не имела, что тебе так досаждает пребывание Греты у нас в доме.

Я успокоил ее как мог, сказав, что не стоит обращать внимания на пустяки — просто я вышел из себя, что порой бываю очень раздражительным. Все это, сказал я, объясняется тем, что Грета чересчур уж любит командовать. Быть может, ей это кажется вполне естественным, поскольку за годы пребывания у них в доме она привыкла всем распоряжаться. А в завершение добавил, что вообще-то Грета мне очень нравится, и я не сдержался потому, что в последнее время был огорчен и расстроен. В общем, все кончилось тем, что мне пришлось уговаривать Грету остаться у нас.

Да, что и говорить, славную мы тогда с Гретой устроили сцену! Ее свидетелями стали многие — они не могли не слышать наш крик. И в первую очередь — наш новый дворецкий и его жена. Когда я сержусь, я, сам того не замечая, перехожу на крик. Но тогда я отличился как никогда. Ни в чем не знаю меры.

Грета же потом целиком сосредоточилась на заботах об Элли, запрещая ей делать то одно, то другое.

— Знаете, она ведь не отличается крепким здоровьем, — сказала она мне.

— Правда? По-моему, с ней все в порядке, — возразил я.

— Нет, Майк, она такая хрупкая.

Когда к нам в очередной раз пришел доктор Шоу, чтобы осмотреть лодыжку Элли, я задал ему вполне идиотский вопрос:

— Разве у Элли слабое здоровье, доктор Шоу?

— Кто вам это сказал? — Доктор Шоу был из тех врачей, которые в наше время встречаются довольно редко, и среди местных жителей заслужил прозвище «Организм сам справится», — Насколько я понимаю, она совершенно здорова, может даже гулять, если сделать повязку потуже, — сказал он. — А растянуть связки может каждый.

— Да я не про лодыжку. Я спрашиваю, может, у нее плохое сердце или.., или легкие?

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Перестаньте, молодой человек. С чего это вам пришло в голову? Вы, по-моему, не из тех, кто принимает близко к сердцу дамские недомогания?

— Я спрашиваю только потому, что об этом сказала мисс Андерсен.

— А, мисс Андерсен! Она что, врач или медсестра?

— Нет, — ответил я.

— Ваша жена очень богатая женщина, если верить местным слухам, — сказал он. — Конечно, некоторые люди считают, что все американцы — богачи.

— Моя жена действительно человек состоятельный, — осторожно заметил я.

— А потому вам хорошо бы запомнить следующее. Богатым женщинам свойственна мнительность. Ну а кое-кто из врачей не прочь этим воспользоваться: пичкают их порошками и пилюлями, стимулирующими средствами или, наоборот, транквилизаторами, без которых их пациентки смогли бы обойтись. Деревенские же жительницы чувствуют себя превосходно, ибо их никто не потчует всякой дрянью.

— Она, по-моему, принимает какие-то пилюли, — вспомнил я.

— Если хотите, я ее посмотрю. Могу заодно узнать, какую дрянь ей прописали. Я всегда говорю своим пациентам: «Выбросьте все ваши лекарства на помойку. Организм сам справится».

Перед уходом он поговорил с Гретой.

— Мистер Роджерс попросил меня осмотреть его супругу. Не вижу, правда, для этого особых оснований. Но ей не мешало бы побольше бывать на свежем воздухе. Какие лекарства она принимает?

— У нее есть таблетки на случай переутомления и снотворное.

Грета повела доктора Шоу посмотреть лекарства Элли.

— Я ничего этого не принимаю, доктор Шоу, — улыбнулась Элли. — Кроме вон того лекарства — от аллергии.

Шоу глянул на оранжевые капсулы, посмотрел рецепт и заявил, что это лекарство абсолютно безопасно, потом взял в руки рецепт на снотворное.

— Вы плохо спите?

— Здесь — нет. По-моему, с тех пор как мы сюда переехали, я не выпила ни одной таблетки.

— Вот и чудесненько. — Он погладил ее по плечу. — Вы совершенно здоровы, моя дорогая. Разве что порой нервничаете чуть больше, чем следует. Вот и все. Эти пилюли от аллергии сейчас принимают очень многие, и никаких жалоб не поступало. Продолжайте их принимать, а вот снотворным лучше не пользоваться.

— Зря я поднял панику, — виновато признал я. — Это Грета меня напугала.

— Грета чересчур со мной носится, — засмеялась Элли. — А сама никогда не принимает никаких лекарств. Майк, обещаю тебе произвести генеральный смотр всех моих лекарств и большинство из них выкинуть.

Элли завела дружеские отношения со многими из наших соседей. Чаще прочих нас навещала Клодия Хардкасл, и они с Элли нередко ездили вместе верхом. Я-то сам не умею сидеть на лошади. Всю жизнь я имел дело только с автомобилями и прочей техникой. Я ничего не смыслю в лошадях и никогда ими не занимался, если не считать двух недель, когда в Ирландии выгребал навоз из конюшни. Но я твердо решил про себя, что, когда мы будем в Лондоне, я пойду в какой-нибудь шикарный манеж и постараюсь обучиться искусству верховой езды. Дома мне начинать не хотелось, чтобы не смешить соседей. Но Элли эти прогулки были явно на пользу. По-моему, она получала истинное удовольствие.

Грета поддерживала ее увлечение, хотя сама в лошадях ничего не смыслила.

Как-то Элли и Клодия отправились на распродажу, и по совету Клодии Элли купила себе гнедую кобылу по кличке Победительница. Я попросил Элли поостеречься, когда она впервые поехала кататься одна, но она только рассмеялась.

— Я езжу верхом с трех лет, — сказала она.

Теперь два-три раза в неделю Элли обязательно выезжала покататься. Грета же садилась в машину и отправлялась в Маркет-Чэдуэлл за покупками.

— Ох уж эти ваши цыгане! — как-то за ленчем сказала Грета. — Сегодня утром мне попалась на дороге страшная-престрашная старуха. Я чуть ее не задавила. Стояла посреди дороги и не двигалась с места. Пришлось остановиться. А ведь я ехала в гору.

— А что ей было надо?

Элли слушала, но не вмешивалась. Однако мне показалось, что она встревожена.

— Такая нахалка! Посмела мне угрожать, — сказала Грета.

— Угрожать? — воскликнул я.

— Велела убираться из здешних мест. «Эта земля принадлежит цыганам, — сказала она. — Убирайся отсюда! Все вы убирайтесь отсюда. Если вам дорога жизнь, уезжайте, откуда приехали!» И погрозила мне кулаком. «Если я тебя прокляну, то не видать тебе больше счастья, всю жизнь будешь маяться. Покупаете нашу землю да еще разводите на ней лошадей! Не бывать лошадям там, где должны стоять цыганские шатры!»

И Грета снова начала возмущаться. После обеда Элли, чуть хмурясь, спросила:

— Тебе все это не кажется странным, Майк?

— По-моему, Грета немного преувеличивает, — отозвался я.

— И мне почему-то так кажется, — сказала Элли. — Не выдумывает ли она все это, а?

— Для чего? — усомнился я. И спросил в упор:

— А ты последнее время не встречала нашу Эстер? Когда ездила верхом?

— Эту цыганку? Нет.

— Ты уверена?

— Где-то я ее вроде видела, — призналась Элли. — Мне показалось, что она выглядывает из-за деревьев, однако чтобы она подошла близко — ни разу.

Но однажды Элли вернулась из поездки домой бледная и дрожащая. На сей раз старуха вышла из леса. Натянув поводья, Элли остановилась и хотела поговорить с ней. Но та только трясла кулаком и что-то бормотала. В конце концов Элли разозлилась и сказала: «Что вам здесь надо? Эта земля вам не принадлежит. Это наша земля и наш дом. И тогда, — продолжала рассказывать Элли, — старуха мне ответила: „Эта земля никогда не будет вашей, никогда не будет вам принадлежать. Я уже раз предупредила тебя и сейчас предупреждаю второй раз. Ну а третьего раза не понадобится. Смерть не заставит себя ждать, говорю тебе. Я вижу ее. Она недалеко, она у тебя за спиной. Она приближается к тебе и скоро тебя настигнет. У твоей лошади одна нога — белая. Разве тебе не известно, что ездить на лошади с белой ногой — плохая примета? Я вижу смерть, я вижу, как твой красивый новый дом превращается в руины“.

— Пора с этим кончать! — рявкнул я.

На этот раз Элли даже не пыталась перевести все в шутку. Они обе с Гретой выглядели довольно подавленными. Я отправился в деревню и первым делом подошел к дому миссис Ли. Некоторое время я постоял возле калитки, но, так как в окнах не было света, отправился в полицию. С сержантом Кином я уже был знаком. Сержант, коренастый, рассудительный мужчина, выслушав меня, сказал:

— Очень сожалею, что так получилось. Миссис Ли уже весьма немолода и может наболтать глупостей. Но до сих пор у нас с ней не было никаких недоразумений. Я ее вызову, поговорю, скажу, чтобы она к вам не приставала.

— Буду вам признателен, — поблагодарил я. Он помолчал, а потом вдруг сказал:

— Не хотелось бы наводить вас на мрачные мысли, мистер Роджерс, но не кажется ли вам, что вы кому-то здесь у нас мешаете, вы или ваша жена?

— Нет. А почему вы спросили?

— У старой миссис Ли последнее время завелись деньги. Не знаю откуда…

— И что вы предполагаете?

— Что кто-то ей платит. Кто-то, кому нужно выжить вас отсюда. Причина может быть самая тривиальная. Много лет назад был такой случай. Она взяла у кого-то в деревне деньги, чтобы выжить его соседа. Делала то же самое: угрожала, пугала, пророчила. Деревенские жители суеверны. Вы не представляете, в скольких деревнях еще верят в ведьм. Тогда мы строго ее предупредили, и с тех пор, насколько мне известно, она подобными делами не занималась, но как знать? Она любит деньги… И за деньги может пойти на многое…

— Но нас ведь здесь никто не знает, — сказал я. — У нас еще не было времени завести врагов.

Обеспокоенный и озадаченный, я поплелся обратно домой. Завернув за угол террасы, я услышал треньканье гитары Элли, а от дома отделился и пошел мне навстречу высокий человек, который только что заглядывал в окно. На мгновение мне показалось, что это наша цыганка, но потом я узнал Сэнтоникса.

— Так это вы? — удивился я. — Откуда вы свалились? Мы давно о вас ничего не слышали.

В ответ он почему-то схватил меня за руку и спешно отвел в сторону.

— Значит, она здесь! — трагическим голосом произнес он. — Так я и знал! Я знал, что рано или поздно она сюда явится. Зачем вы ее впустили? Она человек опасный. Вам следовало бы об этом знать.

— О ком вы говорите? Об Элли?

— Нет, не об Элли. О вашей помощнице. Как ее зовут? Кажется, Грета.

Я молча смотрел на него.

— Вам известно, что собой представляет эта Грета? Она явилась сюда и захватила власть, так? Теперь вы от нее не отделаетесь! Она останется здесь навсегда!

— У Элли растяжение связок на ноге, — объяснил я. — Вот Грета и приехала ухаживать за ней. Она… По-моему, она скоро уедет.

— Вы уверены? Она всегда рвалась сюда приехать. Я это чувствовал. Я ее раскусил, когда она приезжала сюда во время строительства.

— Элли, по-моему, ее любит, — пробормотал я.

— О да, она ведь одно время жила у Элли, верно? И имеет на нее влияние.

То же самое говорил Липпинкот. И в последнее время я сам убедился, насколько справедливы эти слова.

— Она вам нужна здесь, Майк?

— Не могу же я выгнать ее, — разозлился я. — Она давняя приятельница Элли. Ее лучшая подруга. Что я, черт побери, могу сделать?

— Да, — согласился Сэнтоникс, — вы и вправду ничего не можете сделать.

И пристально на меня посмотрел. Очень странным взглядом. Сэнтоникс вообще был человеком со странностями. Не всегда можно сообразить, что он имеет в виду.

— Вы понимаете, Майк, что вы делаете? — спросил он. — Иногда мне кажется, что вы не ведаете, что творите.

— Ничего подобного, — ответил я. — Я делаю то, что мне хочется.

— В самом деле? А я вот не уверен, что вы действительно знаете, чего хотите. И я боюсь за вас. Из-за Греты. Она сильнее вас.

— Не понимаю, что из этого следует. Не все ли равно, кто сильнее.

— Вы так думаете? У меня же другое мнение. Она сильный человек, из тех, кто всегда добивается своего По-моему, вы вовсе не рассчитывали, что она будет жить вместе с вами. Так вы говорили. Однако она здесь, и я только что наблюдал за ними. Им очень уютно вместе, болтают, смеются. А что же вы, Майк? Кто вы здесь? Гость?

— О чем вы говорите? Рехнулись вы, что ли? Какой я гость? Я муж Элли.

— Вы — муж Элли или Элли — ваша жена?

— Что за глупость? — спросил я. — Разве это не одно и то же?

Он вздохнул. И плечи его вдруг обвисли, словно он разом обессилел.

— Вы меня не понимаете, — сказал Сэнтоникс. — Я не могу до вас достучаться. Не могу заставить услышать меня. Иногда мне кажется, что вы кое-что понимаете, а иногда — что вы ничего не понимаете, ни в себе, ни в других.

— Послушайте, — сказал я, — до сих пор я терпеливо слушал вас, Сэнтоникс. Вы замечательный архитектор.., но…

На его лице появилось какое-то странное выражение.

— Да, я хороший архитектор. И этот дом — мое лучшее творение. Построив его, я был почти удовлетворен. Вы ведь хотели такой дом. И Элли тоже — чтобы жить в нем с вами. Она получила то, что хотела, и вы тоже. Выгоните эту женщину, Майк, пока не поздно.

— Как я могу огорчить Элли?

— Эта женщина сделает с вами что пожелает, — сказал Сэнтоникс.

— Послушайте, — принялся объяснять я, — мне Грета тоже не нравится. Она действует мне на нервы. На днях мы с ней жутко поругались. Но выгнать ее не так просто.

— Да, я знаю, что с ней не просто совладать.

— Неспроста это место кто-то назвал Цыганским подворьем и объявил: что на нем лежит проклятие, — угрюмо буркнул я и добавил:

— Из-за деревьев нам навстречу выскакивают полоумные цыганки, грозят кулаком и предупреждают, что если мы не уберемся отсюда, то нас ждет нечто страшное. А ведь это место должно быть прекрасным и светлым.

Мне странно было слышать эти последние свои слова. Я произнес их так, будто говорил кто-то другой.

— Да, оно должно быть таким, — согласился Сэнтоникс. — Должно, но не будет, если им владеет какая-то нечистая сила.

— Неужели вы в самом деле верите?..

— Я верю во многое… Мне известно кое-что про нечистую силу. Неужели вы до сих пор не поняли, не почувствовали, что во мне тоже живет нечистая сила? И жила всегда. Вот почему я чувствую, когда она рядом, хотя не всегда знаю, где именно… Я хочу, чтобы в доме, который я построил, не водилась всякая нечисть. — В его голосе появилась угроза. — Понятно? Для меня это очень важно.

Внезапно его поведение резко изменилось.

— Пошли, — сказал он. — Поболтали о всяких глупостях, и будет. Пошли к Элли.

Мы вошли через распахнутую застекленную дверь, и Элли радостно бросилась навстречу Сэнтониксу.

В тот вечер Сэнтоникс был чрезвычайно мил и любезен. Никакого наигрыша — он был самим собою, обаятельным и веселым. Разговаривал он больше с Гретой, словно проверяя на ней свое умение покорять людей. А он действительно при желании умел быть неотразимым. Любой бы на моем месте готов был поклясться, что она ему очень нравится и единственное, что ему важно — это доставить ей удовольствие. Я невольно почувствовал, что он и в самом деле очень опасная личность. В Сэнтониксе было что-то такое, чего я не сумел разглядеть.

Грета всегда чутко реагировала на особое к себе внимание. И тут же пускала в ход все свои чары. Она умела, когда надо, притушить свою красоту или, наоборот, подчеркнуть ее. Так вот в тот день она была такой красивой, какой я ее никогда не видел. Она улыбалась Сэнтониксу и слушала его как зачарованная. Интересно, думал я, чего он добивается? Никогда не знаешь, чего от него ждать. Элли выразила надежду — он поживет у нас несколько дней, но он покачал головой. Ему необходимо завтра же уехать.

— Вы что-нибудь сейчас строите? Чем-то заняты? Нет, отвечал он. Он только что вышел из больницы.

— Подлатали меня в очередной раз, — сказал он. — Боюсь только, в последний.

— Подлатали? А что вам делали?

— Выкачали из меня всю плохую кровь и заменили ее свежей, — ответил он.

— Ox! — Элли чуть заметно вздрогнула.

— Не беспокойтесь, с вами такого не случится, — заверил ее Сэнтоникс.

— Но почему это случилось с вами? — спросила Элли. — Почему судьба к вам так жестока?

— Разве жестока? — удивился Сэнтоникс. — Я слышал, как вы только что пели:

Вот что нужно знать всегда:
Слитны радость и беда.
Знай об этом — и тогда
Не споткнешься никогда.

Вот я и не споткнусь, потому что знаю, зачем рожден. А это про вас, Элли:

И одних ждет
Счастья свет…

Вас ждет Счастья свет.

— Хорошо, когда живешь без страха, — вдруг ни с того ни с сего сказала Элли.

— А что, разве вам страшно?

— Не люблю, когда мне угрожают, — ответила Элли. — И когда меня осыпают проклятиями.

— Вы говорите о вашей цыганке?

— Да.

— Забудьте о ней, — сказал Сэнтоникс. — Забудьте хоть на сегодняшний вечер. Будем счастливы, Элли. За ваше здоровье! Долгой вам жизни, а мне — быстрого и легкого конца. Майку тоже желаю счастья, а… — Он умолк, подняв стакан перед Гретой.

— Итак, — сказала Грета, — что мне?

— А вам — пусть сбудется то, что вам суждено! Удача, наверное? — добавил он с чуть приметной насмешкой. Ранним утром Сэнтоникс уехал.

— Странный он человек, — заметила Элли. — Я его никогда не понимала.

— А я не понимаю и половины того, что он говорит, — отозвался я.

— Но он знает, о чем говорит, — задумчиво произнесла Элли.

— Ты хочешь сказать, что он способен предсказывать будущее?

— Нет, — ответила Элли, — я не об этом. Он разбирается в людях. Я уже тебе об этом говорила. Он знает людей лучше, чем они сами. Из-за этого одних он ненавидит, а других жалеет. Однако меня ему жаль, — опять задумчиво добавила она.

— А почему он должен тебя жалеть? — заинтересовался я.

— Потому что… — Но она так и не закончила фразу.

### Глава 8

На следующий день я быстрым шагом шел по нашей роще, по самой чащобе, там, где тень от сосен особенно густа и сумрачна. И вдруг увидел на просеке высокую женщину. Я инстинктивно отпрянул в сторону, не сомневаясь, что это наша цыганка. Каково же было мое изумление, когда я понял, кто передо мной… Это была моя мать. Высокая, суровая, седовласая.

— Господи Боже, — воскликнул я, — как ты меня напугала, мама! Что ты здесь делаешь? Приехала к нам? Мы ведь тебя уже сколько раз приглашали.

Честно говоря, я преувеличивал. Один раз я послал ей, что называется, дежурное приглашение. Причем постарался так его написать, чтобы мать ни в коем случае его не приняла. Я не хотел, чтобы она сюда приезжала. Никогда.

— Совершенно верно, — ответила она. — Наконец-то я выбралась вас навестить. Убедиться, что у тебя все в порядке. А это, значит, тот шикарный дом, который вы построили? Он и вправду шикарный, — кисло добавила она, глядя куда-то в сторону.

В ее голосе слышалось осуждение, что, впрочем, не было для меня неожиданностью.

— Слишком шикарный для такого, как я?

— Я этого не сказала, сынок.

— Но подумала.

— Не для этого ты был рожден, и то, что ты оторвался от своей среды, добром не кончится.

— Тебя послушать, так вообще надо сидеть и ждать манны небесной.

— Да, мне известно, что ты так не считаешь, но я что-то не помню случая, когда честолюбие сослужило бы человеку добрую службу. Это такая хворь, от которой человек гниет заживо.

— Ради Бога, прекрати каркать, — рассердился я. — Пошли. Сама посмотришь наш шикарный дом и познакомишься с моей шикарной женой, и увидим, будешь ли ты и тогда воротить нос.

— С твоей женой? Я с ней знакома.

— Как знакома? — не сразу понял я.

— Разве она тебе ничего не сказала?

— Что именно?

— Что она была у меня.

— Была у тебя? — ничего не соображал я.

— Да. В один прекрасный день раздался звонок в дверь, я открыла, а там стояла и боязливо смотрела на меня очень славная на вид девушка, да еще разодетая в пух и прах. «Вы мама Майка?» — спросила она. «Да, — ответила я. — А вы кто?» «А я его жена, — сказала она, — Я пришла познакомиться с вами. По-моему, нехорошо, что я не знакома с матерью моего мужа…» «Держу пари, он не хотел, чтобы вы приходили, — сказала я и, поскольку она промолчала, добавила: „Можете мне ничего не говорить, но я своего сына знаю, и мне известно, чего он хочет и не хочет“. На что она ответила: „Вы, наверное, думаете, что он вас стыдится, потому что вы бедные, а я богатая, но это не так. Он совсем не такой. Честное слово“. На что я сказала: „Не учи меня, девочка. Я отлично знаю все недостатки моего сына. Но такого недостатка у него нет. Он не стыдится своей матери и среды, из которой вышел. Он не стыдится меня, — сказала я ей. — Он скорей меня боится. Я знаю про него слишком много“. Эти слова, по-видимому, показались ей забавными. „Матери, наверное, всегда думают, что знают все про своих сыновей. А сыновья, наверное, этого очень стесняются“.

«Отчасти верно, — сказала я. — Когда человек молод, он всегда прикидывается не тем, кто он есть. Я сама так вела себя, когда была ребенком и жила у тетки. Но на стене над моей постелью в золоченой раме висела картина, изображавшая огромный глаз. И надпись: „Господь видит тебя“. У меня мурашки бегали по спине, когда я ложилась спать».

— Элли должна была сказать мне, что навестила тебя, — сказал я. — Почему она держала это в секрете, не понимаю. Ей обязательно следовало поставить меня в известность.

Я разозлился. Ужасно разозлился. Я и не подозревал, что у Элли могут быть от меня секреты.

— Наверное, не решилась признаться, но ей нечего скрывать от тебя, сынок.

— Пошли, — повторил я. — Пошли, посмотришь наш дом.

Не знаю, понравился ли ей дом или нет. По-моему, нет. Высоко подняв брови, она прошлась по комнатам и в конце концов очутилась в той, что примыкала к террасе. Там сидели Элли и Грета. Они только что вернулись из сада, и Грета еще не успела снять свою алую шерстяную накидку. Мать, окинув взглядом обеих, остановилась в дверях как вкопанная. Элли вскочила и кинулась к ней.

— Миссис Роджерс! — воскликнула она. И повернулась к Грете:

— Мама Майка приехала посмотреть наш дом. Как замечательно! А это — моя приятельница Грета Андерсен.

Она схватила руки матери в свои, а та, улыбнувшись ей, принялась сосредоточенно разглядывать Грету.

— Понятно, — сказала она, словно самой себе. — Понятно.

— Что вам понятно? — заинтересовалась Элли.

— Я все думала, — ответила мама, — все думала, что тут делается. — Она огляделась, — Да, дом у вас замечательный. Такие красивые шторы, и мебель, и картины!

— Хотите чаю? — спросила Элли.

— Вы-то, похоже, уже отчаевничали.

— Ну и что, чай можно пить сколько угодно, — сказала Элли. И обратилась к Грете:

— Не хочется звонить, звать слуг. Будь добра, Грета, сходи на кухню и завари свежего чая.

— С удовольствием, дорогая, — откликнулась Грета и выскользнула из комнаты, окинув мать быстрым, чуть испуганным взглядом.

Мать опустилась в кресло.

— А где ваши вещи? — забеспокоилась Элли. — Вы поживете у нас? Мы будем очень рады.

— Нет, девочка, я не останусь у вас. Через полчаса у меня поезд. Я хотела только взглянуть, как вы тут. — И быстро договорила, по-видимому, желая высказаться, пока Греты не было в комнате:

— Не беспокойся, милая. Я рассказала ему, как ты приходила ко мне.

— Извини меня, Майк, что я тебе об этом не сказала, — решительно произнесла Элли. — Я считала, что лучше умолчать.

— Она пришла ко мне только потому, что у нее доброе сердце, — защищала ее мать. — Очень хорошая девочка — твоя жена, Майк, и к тому же красивая. Да, очень красивая. — И еле слышно добавила:

— Извините меня.

— За что? — удивилась Элли.

— За то, что было у меня на уме, — ответила мать и с усилием добавила:

— Говорят, все матери такие. На сноху смотрят с недоверием. Но, увидев тебя, девочка, я поняла, что ему повезло. Трудно поверить, но, видать, на этот раз я ошиблась.

— Как тебе не стыдно! — шутливо вознегодовал я. — У меня всегда был отличный вкус.

— У тебя всегда был вкус к дорогим вещам — это верно, — поправила меня мать, поглядев на парчовые занавески.

— Признаться, и я их люблю, — улыбнулась Элли.

— Время от времени, — посоветовала ей мать, — заставляй его экономить. Ему это будет только на пользу.

— Не надо меня заставлять, — сказал я. — Хорошая жена должна считать, что все, что делает ее муж, — в высшей степени разумно. Правда, Элли?

Личико Элли сияло от счастья.

— Не кажется ли тебе, Майк, — засмеялась она, — что ты себя переоцениваешь?

Грета принесла чайник. Мы только-только отделались от ощущения неловкости, которое владело нами поначалу, но, как только появилась Грета, это чувство снова вернулось. Мать решительно пресекла все попытки Элли уговорить ее остаться у нас, и через некоторое время Элли перестала настаивать. Мы с ней проводили мать по тенистой аллее, что вела к воротам.

— Как это место называется? — вдруг спросила мать.

— Цыганское подворье, — ответила Элли.

— А, да! — словно вспомнила мать. — У вас тут что, живут цыгане?

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Я встретила цыганку, когда шла к вам. Она почему-то странно на меня посмотрела.

— Она вообще-то невредная, — заметил я, — Только немного с приветом.

— Почему ты считаешь, что она с приветом? — Мать с легкой усмешкой посмотрела на меня. — Она что, затаила на вас обиду?

— Мы ничем ее не обидели, — сказала Элли. — Просто она почему-то считает, будто мы выгнали ее с ее земли или что-то в этом духе.

— Наверное, хочет на этом заработать, — решила мать. — Цыгане все такие. Шумят, твердят всем подряд, как их обидели. Но как только сунешь им монету, сразу умолкают.

— Вы не любите цыган, — сделала вывод Элли.

— Вороватые они больно. Работать на одном месте не хотят, вот и подбирают все, что плохо лежит.

— Мы… — начала Элли. — Мы стараемся о ней не думать.

Мать попрощалась, а потом спросила:

— А кто эта молодая женщина, что живет с вами? Элли объяснила, что Грета до нашей женитьбы три года провела у них в доме и что, если бы не Грета, жизнь у нее была бы ужасной.

— Грета нам очень помогает. Она замечательный человек. Я просто не представляю, что бы делала без нее, — добавила Элли.

— Она живет с вами или приехала погостить?

Элли не хотелось отвечать на этот вопрос.

— Она… В настоящее время она живет с нами, потому что у меня растяжение связок, и я вынуждена была пригласить кого-нибудь ухаживать за мной. Но сейчас я уже поправилась.

— Молодоженам лучше жить одним, — назидательно произнесла мать.

Мы стояли у ворот и смотрели, как она спускается вниз с холма.

— Сильный у нее характер, — задумчиво сказала Элли. Я был сердит на Элли, очень сердит за то, что она, не предупредив меня, поехала-таки к моей матери. Но когда она повернулась и посмотрела на меня, чуть приподняв одну бровь, с этой своей забавной полуробкой, полудовольной улыбкой маленькой девочки, я не мог не улыбнуться.

— Ну и обманщица же ты, — сказал я.

— Обстоятельства иногда вынуждают, — парировала Элли.

— Прямо как у Шекспира, в пьесе, в которой я однажды участвовал. Ее ставили у нас в школе. — И смущенно процитировал:

— «Отца ввела в обман, тебе солжет».[29]

— Кого ты играл? Отелло?

— Нет, — ответил я. — Отца Дездемоны. Поэтому я и помню эти слова.

— «Отца ввела в обман, тебе солжет», — в раздумье повторила Элли. — Я же, насколько мне помнится, ни разу не обманула своего отца. Может, если бы он прожил подольше, и обманула.

— Не думаю, что он отнесся бы к нашему браку более благосклонно, чем твоя мачеха, — сказал я.

— Я тоже, — отозвалась Элли. — Он, по-моему, очень чтил всякие условности. — Она опять улыбнулась по-детски забавной улыбкой. — И мне, наверное, пришлось бы, как Дездемоне, обмануть отца и бежать из дома.

— Почему тебе так хотелось повидаться с моей матерью, Элли? — полюбопытствовал я.

— Дело вовсе не в том, что мне хотелось повидаться с нею, — ответила Элли. — Просто мне было неловко, что я не знакома с ней. Ты не очень часто говорил о своей матери, но из того немногого, что я слышала, я поняла, что она всегда старалась делать для тебя все, что было в ее силах. Много работала, чтобы ты мог учиться, и помогала, чем могла. Вот я и подумала, что если я к ней не поеду, то она сделает вывод, что я кичусь своим богатством.

— Твоей вины тут не было бы, — сказал я. — Скорее уж моя.

— Да, — согласилась Элли и добавила:

— Я ведь понимаю, почему ты не хотел, чтобы я знакомилась с твоей матерью.

— Думаешь, у меня комплекс неполноценности из-за матери? Ничего подобного, уверяю тебя.

— Пожалуй, — задумалась Элли, — теперь я это понимаю. Просто ты не хотел, чтобы она при мне читала тебе нравоучения.

— Какие нравоучения? — недоумевал я.

— Теперь я вижу, — продолжала Элли, — что она из тех людей, которые хорошо знают, чем следует заниматься другим. Она, наверное, все время наставляла тебя, советовала, какую работу ты должен искать.

— Совершенно верно, — сказал я. — Главное, постоянную, чтобы сидеть на одном месте.

— Ну а сейчас все это уже не имеет никакого значения, — продолжала Элли. — Я не сомневаюсь, что она желала тебе только добра. Но к сожалению, плохо знала тебя, Майк. Ты не способен долго сидеть на одном месте.. И размеренная жизнь тоже не по тебе. Ты любишь ездить, смотреть на то, что делается на белом свете, и не только смотреть, но и что-то делать — жить полной жизнью.

— Я хочу жить с тобой в этом доме, — сказал я.

— Некоторое время, вполне возможно… И мне кажется… Мне кажется, ты всегда будешь стремиться вернуться сюда. И я тоже. Мы будем приезжать сюда каждый год и будем здесь более счастливыми, чем в любом другом месте. Но сидеть на одном месте ты не сможешь. Тебя потянет путешествовать, посмотреть, как живут другие, что-то сделать… Например, если у тебя появится желание разбить здесь сад, мы поедем смотреть сады в Италии, в Японии, в других странах…

— С тобой моя жизнь и так полна чудес, Элли, — сказал я. — Извини, что я рассердился на тебя.

— Сердись сколько угодно, — милостиво разрешила Элли. — Я тебя не боюсь. — И, чуть нахмурившись, добавила:

— Твоей матери Грета не понравилась.

— Грета многим не нравится, — заметил я.

— В том числе и тебе.

— Послушай, Элли, зачем ты все время напоминаешь об этом? Ведь это не правда. Сначала я немного ревновал к ней — вот и все. А сейчас мы с ней в очень хороших отношениях. — И добавил:

— Просто она так держится, что вызывает у людей желание защищаться.

— Мистеру Липпинкоту она тоже не нравится, верно? Он считает, что она имеет на меня слишком большое влияние, — сказала Элли.

— А это действительно так?

— Интересно, почему ты спрашиваешь? Да, пожалуй, это так. Что вполне естественно. У нее довольно сильный характер, а мне хочется иметь при себе человека, которому, я могу доверять и на которого могу положиться. И кто в любой момент защитит меня.

— То есть поддержит в желании добиться своего? засмеялся я.

И мы рука об руку вошли в дом. Не знаю почему, но в тот день в доме было сумрачно. Наверное, потому, что солнце только что ушло с террасы, и все сразу как-то померкло в предчувствии надвигающейся тьмы.

— Что случилось, Майк? — спросила Элли.

— Не знаю, — ответил я. — Мне вдруг сделалось холодно.

— Словно мороз по коже пробежал — есть такое выражение, да? — спросила Элли.

Греты в доме не было. Слуги сказали, что она пошла гулять.

Теперь, когда моя мать узнала про нашу женитьбу и познакомилась с Элли, я сделал то, что уже некоторое время собирался сделать. Я послал ей чек на большую сумму. Велел перебраться в дом получше и докупить нужную мебель. Я, конечно, не был уверен, что она примет чек. Эти деньги я не заработал и не мог даже прикинуться, будто они принадлежат мне. Как я и ожидал, она вернула разорванный пополам чек с запиской. «Мне эти деньги не нужны, — писала она. — Каким ты был, таким и останешься. Больше я в этом не сомневаюсь. Да поможет тебе Бог». Я швырнул записку Элли.

— Вот, полюбуйся, какая у меня мать, — сказал я. — Из-за того, что я женился на богатой и живу на деньги жены, эта старая язва готова сжить меня со свету.

— Не волнуйся, — ответила Элли. — Так рассуждает не она одна. Ничего, со временем оттает. Она тебя очень любит, Майк, — добавила она.

— Тогда почему она все время требует от меня, чтобы я изменился? Чтобы стал таким же, как она? Я — это я. И никем другим не стану. Я уже не мальчик, чтобы она могла лепить из меня то, что ей заблагорассудится. Я взрослый человек. Какой есть, таким и буду!

— Будешь, будешь, — согласилась Элли. — И я тебя люблю.

И затем, наверное, чтобы меня отвлечь, она спросила нечто, еще больше меня обеспокоившее:

— Что ты думаешь о нашем новом дворецком? Я ничего о нем не думал. Да и что было о нем думать? Кстати, я считал, что он куда лучше нашего прежнего дворецкого, который даже не старался скрыть, что презирает меня, считает меня выскочкой.

— Вполне порядочный человек, — ответил я. — А почему ты спрашиваешь?

— Мне только что пришло в голову, не из охранников ли он.

— Из охранников? О чем ты говоришь?

— Не нанял ли дядя Эндрю детектива, подумалось мне.

— Для чего?

— Вдруг кто-нибудь решит меня украсть. В Штатах у нас всегда были охранники, особенно в загородных резиденциях.

Еще один минус в жизни богачей, о котором я и представления не имел?

— Только этого не хватало!

— Ну не знаю… Я-то к этому привыкла. А в чем дело? Не стоит на это обращать внимания.

— А его жена тоже охранница?

— Вполне возможно, хотя готовит она отлично. Дядя Эндрю, а может, и Стэнфорд Ллойд — не знаю, кому из них пришла в голову эта мысль, — думаю, немало заплатили нашим прежним слугам, чтобы они ушли, а тем временем приготовили эту пару. Проделать все это большого труда не составило.

— И ничего тебе не сказали? — не мог поверить я.

— Они и не собирались мне говорить. Я ведь могла поднять шум. Конечно, вполне возможно, что я ошибаюсь, — задумчиво произнесла она. — Хотя, когда вокруг тебя всю жизнь крутятся подобные люди, ты волей-неволей учишься их отличать.

— Бедная маленькая богачка, — зло сказал я. Элли ничуть не обиделась.

— Весьма подходящее определение, — согласилась она.

— Каждый раз я обнаруживаю в тебе все новые и новые качества, — признался я.

### Глава 9

Удивительная вещь — сон. Ложишься спать с мыслями о цыганах, о шпионах и детективах, засланных в твой дом, об угрозе похищения и еще о сотне всяких неприятностей, а как только засыпаешь, все эти мысли исчезают, испаряются. Ты путешествуешь по каким-то неведомым странам, и, когда просыпаешься, мир выглядит совсем иначе. Ни страхов, ни дурных предчувствий. Вот и я, проснувшись утром семнадцатого сентября, испытывал необыкновенный душевный подъем.

«Чудесный день! — убежденно сказал я себе. — Мне предстоит чудесный день». Я не кривил душой и был в этот момент похож на персонажей рекламных объявлений, призывающих посетить, поехать, доставить себе удовольствие, и прочее, и прочее. Я тоже собирался кое-что посетить. Мы с майором Филпотом договорились встретиться на распродаже, которая должна была состояться в особняке, расположенном милях в пятнадцати от нас. Там имелись весьма неплохие вещи, и я уже отметил для себя в каталоге две-три позиции, и во мне даже проснулся азарт, видимо, свойственный завсегдатаям аукционов.

Филпот недурно разбирался в старинной мебели и серебре, но не потому, что был натурой артистической, скорее наоборот, а просто потому, что знал в этом толк. В его семье все в этом разбирались.

За завтраком я еще раз просмотрел каталог. Элли спустилась вниз, уже одевшись для верховой езды. Теперь по утрам она часто ездила верхом — иногда одна, иногда в компании с Клодией. Как у многих американцев, у нее была привычка пить утром только кофе и апельсиновый сок. Я же теперь, поскольку нужды сдерживать себя не было, на манер какого-нибудь викторианского сквайра обязательно заказывал горячее, причем из нескольких блюд. В то утро я ел почки, а потом жаренную с беконом колбасу. Очень вкусно.

— А вы что собираетесь делать. Грета? — спросил я. Грета ответила, что должна встретиться с Клодией Хард-касл на станции в Маркет-Чэдуэлле, и они отправятся в Лондон на распродажу белья, в специализированный магазин на Бонд-стрит. Я спросил, какого белья — дамского?

Окинув меня презрительным взглядом. Грета объяснила, что они едут на распродажу постельного белья и полотенец. В присланном ей недавно каталоге объявлены весьма низкие цены.

— Если Грета на целый день уезжает в Лондон, то почему бы тебе не встретиться с нами у «Джорджа» в Бартингтоне? В этом ресторане, по словам Филпота, неплохо кормят. Он тоже хотел бы, чтобы ты приехала. В час дня. Надо проехать через Маркет-Чэдуэлл и мили через три повернуть. Там, по-моему, есть указатель.

— Ладно, — согласилась Элли. — Приеду. Я помог ей сесть на лошадь и смотрел ей вслед, пока она не исчезла за деревьями. Она поднималась по одной из петляющих троп, потом спускалась в низину и там мчалась во весь опор. Я оставил ей маленькую машину, потому что ее было легче парковать, а сам сел в большой «крайслер»[30] и прибыл в Бартингтон как раз к началу распродажи. Филпот был уже там и занял мне место.

— Есть недурные вещи, — сказал он. — Две отличные картины: Ромни[31] и Рейнольдс[32]. Вас они интересуют?

Я покачал головой. В ту пору меня привлекали только современные художники.

— Приехало несколько перекупщиков, — продолжал Филпот. — Двое из Лондона. Видите вон там худого человека с поджатыми губами? Это Крессингтон. Очень известная личность. А вы один, без жены?

— Да, один, — ответил я, — ее не очень занимают распродажи. И, кроме того, мне не хотелось, чтобы она приезжала сюда.

— Почему?

— Хочу сделать ей сюрприз, — объяснил я. — Вы обратили внимание на номер сорок два?

Он взглянул в каталог, а потом на вещи.

— Хм. Письменный стол из папье-маше? Славная вещица. Великолепная работа. Да еще письменный стол! Редко встречается. Бюваров вот полно. А это старинная вещь. Никогда такой не видел.

На крышке стола была инкрустация, изображающая Виндзорский замок[33], а по бокам — букеты из роз, веточки трилистника и цветки чертополоха.

— И в отличном состоянии, — заметил Филпот, с любопытством посмотрев на меня. — Никогда бы не подумал, что у вас вкус к таким вещам…

— Да нет, — улыбнулся я. — На мой взгляд, эта вещь чересчур изысканная и причудливая. Но Элли такой стиль нравится. На следующей неделе у нее день рождения, вот я и решил сделать ей сюрприз. Потому мне и не хотелось, чтобы она была здесь. Я уверен, что лучшего подарка для нее не сыскать. Она будет в восторге.

Мы расселись по местам, и распродажа началась. За тот стол запросили довольно дорого. Оба перекупщика из Лондона тоже очень им заинтересовались, причем один из них очень умело скрывал свою заинтересованность. Я так и не понял, как зорко следивший за ним аукционист исхитрился заметить, как он легонько качнул каталогом — знак, что выходит из игры. Еще я купил резной чиппендейлский[34] стул, который, как мне казалось, будет неплохо смотреться у нас в холле, и парчовые занавеси в довольно приличном состоянии.

— Вижу, аукцион вам понравился, — заметил Филпот, поднимаясь с места, когда аукционист объявил об окончании утренней распродажи. — Во второй половине дня тоже придете?

— Нет, — покачал я головой. — Больше меня там ничего не интересует. Будут торговать в основном мебелью для спальни и коврами.

— Я так и думал. Что ж… — Он взглянул на часы. — Нам, пожалуй, пора. Элли будет ждать нас у «Джорджа»?

— Да, она обещала подъехать.

— А мисс Андерсен?

— Грета уехала в Лондон, — сказал я. — На распродажу постельного белья. По-моему, вместе с мисс Хардкасл.

— А, да, Клодия на днях что-то говорила об этом. Теперешние цены на простыни и вообще на все остальное стали просто чудовищными. Знаете, сколько стоит полотняная наволочка? Тридцать пять шиллингов. А когда-то мы платили по шесть шиллингов за штуку.

— Откуда вам известны цены на предметы домашнего обихода? — удивился я.

— Из жалоб моей жены, — улыбнулся Филпот. — Вы превосходно выглядите, Майк. У вас такой жизнерадостный вид.

— Наверное, потому что я купил этот стол из папье-маше, — объяснил я. — Во всяком случае, и поэтому. Сегодня я с самого утра чувствую себя счастливым, знаете, как бывает, когда все идет как по маслу.

— Гм, — отозвался Филпот, — будьте осторожны. Говорят, такое состояние обычно предвещает беду.

— Мало ли что говорят, — возразил я.

— Умерьте вашу радость, молодой человек, — посоветовал Филпот, — а не то и вправду накличете беду.

— Я в эти глупости не верю, — заявил я.

— А как насчет предсказаний цыган?

— Последнее время нашей цыганки что-то не видно, — сказал я. — С неделю уже, во всяком случае.

— Уехала куда-нибудь, — предположил Филпот. Он спросил меня, не подвезу ли я его. Я ответил, что, конечно, подвезу.

— А то зачем попусту гонять обе машины? Когда будем возвращаться, вы меня здесь высадите, ладно? А что, Элли тоже приедет на машине?

— Да, на малолитражке.

— Надеюсь, у «Джорджа» нас на славу покормят, — сказал майор Филпот. — Я голоден.

— Вы что-нибудь купили? — спросил я. — Я так увлекся, что ничего вокруг не видел.

— Да, вы с такой страстью отдались торгам, что даже перестали замечать, как ведут себя перекупщики. Нет, я ничего не купил. Поторговался немного, но все оказалось куда выше той цены, которую я готов был заплатить.

Я знал, что, хотя Филпоту принадлежало много земли в округе, денежный его доход был невелик. С одной стороны, крупный землевладелец и в то же время чуть ли не бедняк. Он, конечно, мог бы продать часть своих владений, но не собирался этого делать. Он очень любил свою землю.

Когда мы подъехали к ресторану, там уже стояло много машин — наверное, туда съехались те, кто был на аукционе. Но машины Элли среди них не было. Мы вошли, я огляделся вокруг: Элли пока еще не явилась. Но было только самое начало второго.

В ожидании Элли мы выпили по стаканчику у стойки. В баре было полно народу. Я заглянул в ресторан, наш столик был пустым, а за другими расположились в основном местные жители. Возле окна я увидел человека, лицо которого показалось мне знакомым. Где я его встречал и когда, я вспомнить не мог, но что встречал, не сомневался. Был он, по-моему, не из местных. Слишком хорошо одет. Конечно, при моем образе жизни мне довелось встречаться со многими людьми, всех не упомнишь. На аукционе его вроде бы не было… Нет ничего противнее таких вот провалов в памяти.

Ко мне подплыла хозяйка ресторана, как всегда одетая в черное шелковое платье, и спросила:

— Вы будете обедать, мистер Роджерс? А то тут люди ждут места.

— Через минуту-другую приедет моя жена, — объяснил я и вернулся к Филпоту, подумав про себя, что у Элли, наверное, спустило колесо.

— Нам лучше сесть, — сказал я. — А то они нервничают. Ведь у них сегодня аншлаг. Боюсь, — добавил я, — что Элли не самая пунктуальная из дам.

— Дамы, как известно, любят заставлять нас ждать, — любезно отозвался Филпот. — Ладно, Майк, будь по-вашему. Пойдемте за стол.

Мы заказали бифштекс и почки в тесте и приступили к еде.

— Как ей не стыдно — так нас подвела, — возмущался я. И добавил, что все это из-за того, что Грета уехала в Лондон. — Элли привыкла, — пояснил я, — что Грета всегда напоминает, что ей пора выходить, следит, чтобы она не опаздывала.

— Она очень полагается на мисс Андерсен?

— В таких вещах — да, — ответил я. Мы съели бифштекс и почки и принялись за яблочный пирог, не слишком щедро украшенный кремом.

— Не забыла ли она про нас вообще? — вдруг спросил я.

— Может, ей позвонить?

Я подошел к телефону и набрал наш номер. Ответила кухарка, миссис Карсон.

— О, это вы, мистер Роджерс? Миссис Роджерс еще не возвратилась.

— Что значит «не возвратилась»? Откуда?

— Не возвратилась с прогулки верхом.

— Но она уехала сразу после завтрака! Не могла же она кататься все утро!

— Она ничего не сказала. Я давно ее жду.

— Почему вы не позвонили мне раньше и не сказали, что она не вернулась? — спросил я.

— Я не знала, куда звонить. Откуда мне знать, где вы? Я сказал ей, что я у «Джорджа» в Бартингтоне, и дал номер телефона. Она должна была позвонить, как только Элли вернется или позвонит. Затем я вернулся к нашему столику. Увидев мое лицо, Филпот сразу понял: что-то случилось.

— Элли не вернулась домой, — сказал я. — Утром она уехала кататься. Она часто ездит по утрам, но не больше чем полчаса.

— Пока не стоит так волноваться, дружище, — стал успокаивать меня Филпот. — Вы живете в безлюдном месте, сами знаете. Может, лошадь сломала ногу, и Элли пришлось возвращаться пешком. А там спуски да подъемы. И никого поблизости, кто мог бы оказать помощь.

— Если бы она передумала и решила заехать к кому-нибудь, она могла бы позвонить сюда, — размышлял я, — и попросить передать нам.

— Не горячитесь, — остановил меня Филпот. — Лучше пойдемте попробуем что-нибудь разузнать.

Когда мы подошли к стоянке, от нее только что отъехала машина. В ней был тот самый человек, которого я увидел в ресторане, и внезапно до меня дошло, кто это. Стэнфорд Ллойд или кто-то, очень на него похожий. Но что он делает здесь? Приехал повидаться с нами? Если да, то почему нас не известил? В машине рядом с ним сидела женщина, ну просто вылитая Клодия Хардкасл. Но Клодия уехала в Лондон за покупками вместе с Гретой. Надо сказать, все это порядком меня смутило… Пока мы ехали, Филпот изредка на меня посматривал. Поймав его взгляд, я с горечью усмехнулся:

— Недаром сегодня утром вы велели мне поменьше радоваться.

— Выкиньте эту чепуху из головы. Она могла упасть, растянуть связки, мало ли что. Хотя она неплохо держится в седле, — добавил он. — Я видел. Думаю, что все обойдется.

— Кто знает, — отозвался я.

Мы ехали быстро и наконец очутились на той дороге, которая вела через пустошь к нашему дому. Поглядывая по сторонам, мы то и дело останавливались, чтобы «расспросить попадавшихся нам навстречу людей. От землекопа, нарезавшего лопатой торфяные брикеты, мы услышали первую новость.

— Часа два назад, а может, и раньше, я видел лошадь без всадника, — сказал он. — Хотел даже поймать, да только она не подпустила меня к себе и ускакала. А из людей никого не видел.

— Лучше поедемте к вам домой, — посоветовал Филпот. — Может, там уже что-нибудь известно.

Но дома никто ничего не знал. Вызвав конюха, мы послали его на поиски Элли. Филпот позвонил к себе и велел кому-то из слуг тоже отправиться искать Элли. А мы с ним пошли по тропинке через рощу, по которой Элли ездила чаще всего, и оттуда вышли в низину.

Сначала ничего не приметили. Но когда двинулись вдоль опушки к месту, где сходилось еще несколько тропинок, мы ее нашли. Сначала нам показалось, что лежит кучка одежды. Рядом паслась вернувшаяся к ней лошадь. Я не помня себя помчался к ней. Филпот бросился вслед за мной с такой прытью, какую трудно было ожидать от человека его возраста.

Элли лежала, запрокинув лицо к небу.

Филпот склонился к ней. И тотчас выпрямился.

— Надо немедленно разыскать доктора Шоу, — сказал он. — Он живет ближе остальных. Только.., боюсь, это бесполезно, Майк.

— Вы хотите сказать… Она умерла?

— Да, — ответил он. — Не будем тешить себя напрасной надеждой.

— О Господи! — простонал я и отвернулся. — Нет! Только не Элли.

— Хлебните-ка. — Он вынул из кармана фляжку, открутил пробку и протянул фляжку мне.

— Спасибо, — сказал я одеревеневшими губами и отхлебнул большой глоток.

Подъехал конюх, и Филпот послал его за доктором Шоу.

### Глава 10

В старом побитом «лендровере» прибыл Шоу. В этой машине он, наверное, ездил, в непогоду по отдаленным фермам. Едва на нас взглянув, он сразу подошел к Элли и наклонился над ней. Потом приблизился к нам.

— Она умерла по меньшей мере часа три-четыре назад. Как такое могло случиться?

Я объяснил ему, что, Элли, как обычно, поехала после завтрака кататься.

— Ну а раньше во время таких прогулок с ней не случалось никаких неприятностей?

— Нет, — ответил я, — она превосходная наездница.

— Да, я знаю. Сам не раз видел ее верхом. Насколько мне известно, она еще ребенком умела сидеть на лошади. Не случилось ли с ней на этот раз чего-то такого непредвиденного? Например, лошадь испугалась и понесла…

— Почему лошадь должна испугаться? Это очень спокойное животное…

— У этой лошади на редкость спокойный нрав, — подтвердил майор Филпот. — Она всегда хорошо себя вела, исключительно спокойна. У Элли что-нибудь сломано?

— Я ее еще не осматривал, но, по-моему, никаких физических повреждений у нее нет. Конечно, может быть внутреннее кровоизлияние, а может, и шок.

— От шока не умирают, — заметил я.

— Иногда умирают. Если у нее было плохое сердце.

— Ее американские родственники утверждали, что у нее что-то такое было, какой-то там порок…

— Гм, я этого что-то не заметил, когда ее осматривал. Правда, кардиограммы мы не делали. Ладно, что толку об этом говорить. Узнаем потом. После дознания.

Он окинул меня пытливым взглядом и потрепал по плечу.

— Идите домой и прилягте, — посоветовал он. — Вот у вас-то самый настоящий шок.

В деревне люди каким-то непостижимым образом появляются ниоткуда, и к этому времени вокруг нас уже собралось человека три: один подошел с дороги, где стоял в ожидании попутного транспорта, затем краснощекая женщина, которая, срезая путь, шла на ферму, и дорожный рабочий.

Они охали и обменивались репликами.

— Бедняжка.

— Совсем еще молоденькая. Ее что, лошадь сбросила, да?

— От лошадей только и жди беды.

— Это миссис Роджерс, что ли? Американка из «Тауэрса»?

Только когда они вволю напричитались, старик дорожник, качая головой, сказал:

— Я, кажись, видал, как это случилось. Да, видал.

— Что именно вы видели? — резко обернулся к нему доктор — Как лошадь скакала.

— А как дама упала, вы не видели?

— Нет, этого не видал. Я видел, как она ехала по опушке леса, но потом я повернулся и принялся снова разбивать камни. А потом слышу — стук копыт, ну и увидел, как скачет лошадь. Мне и в голову не пришло, что случилось неладное. Я решил, что дама зачем-то слезла с лошади и отпустила ее. Лошадь бежала не ко мне, а в противоположную сторону.

— И что дама лежит на земле, вы тоже не видели?

— Нет. Я плохо вижу издалека. Я и лошадь заметил только потому, что она оказалась на фоне неба, где светлее.

— Дама ехала одна? С ней рядом никого не было?

— Никого. Одна она была. Вон туда поехала, прямо к лесу. Нет, кроме нее и лошади, я больше никого не видел.

— Наверное, ее напугала цыганка, — вдруг сказала краснощекая женщина.

Я круто повернулся к ней.

— Какая цыганка? Когда?

— Это было… Это было часа три-четыре назад, когда я утром шла по дороге. Примерно без четверти десять я увидела цыганку. Ту, что живет в коттедже на краю деревни. По крайней мере, мне показалось, что это была она. Но точно не скажу — она шла от меня далеко по дорожке среди деревьев. Но только она носит у нас в округе красную накидку. Мне рассказывали, что она и раньше говорила гадости бедной молоденькой американке. Угрожала ей. Твердила, что случится беда, если она отсюда не уедет. Грозила вовсю.

— Цыганка! — сказал я. И с горечью пробормотал про себя, но так, чтобы все слышали:

— Цыганское подворье! Лучше бы нам никогда не видеть этого места.

## Книга третья

### Глава 1

Удивительно трудно восстановить в правильной последовательности события, происшедшие после смерти Элли. До этого момента, как вы сами могли убедиться, я все прекрасно помнил. Только сомневался, с чего начать рассказ, — вот и все. Но смерть Элли словно острый нож разрезала мою жизнь пополам. К тому, что произошло потом, я оказался совсем не подготовленным. Я стал путаться в появлявшихся вокруг меня людях, в сменявших друг друга событиях. Я вообще не очень понимал, что происходит. Словно это происходило не со мной, а с кем-то другим.

Все были очень добры ко мне. Это мне запомнилось лучше всего. Я спотыкался на каждом шагу и совершенно не знал, что делать. Грета же была в своей стихии. Она обладала присущим только женщинам удивительным умением взять ситуацию под контроль. Все эти мелкие, вроде бы пустяковые проблемы, которые нужно кому-то решать. Я на это был совершенно не способен.

По-моему, первое, что я отчетливо помню после того, как Элли унесли и я вернулся к себе домой — к нам домой, в наш дом, — был визит доктора Шоу, который пришел побеседовать со мной. Я не помню точно, когда это было. Разговаривал он спокойно, ласково, рассудительно, стараясь объяснить мне, как теперь обстоят дела.

Приготовления. Я помню, как он несколько раз употребил это слово. До чего же оно противное! И все, что за ним стоит. А все, что стоит за громкими понятиями, такими как любовь, секс, жизнь, смерть, ненависть, — чепуха. Вовсе не они определяют наше существование. А множество других, мелких, унизительных вещей, о которых вы и не думаете, пока они не возникнут перед вами, и от которых вам никуда не уйти. Явились агенты из похоронного бюро, и начались приготовления к похоронам. Слуги ходили по комнатам, опуская шторы на окнах. Почему из-за того, что умерла Элли, нужно опускать шторы? Какие глупости!

Именно поэтому, помнится мне, я и испытывал благодарность к доктору Шоу. Потому что он терпеливо внушал мне, что следует делать, говорил он очень медленно, ибо хотел быть уверенным, что его слова до меня доходят.


Я и понятия не имел, что представляет собой дознание коронера, обязательное при невыясненных обстоятельствах смерти. Я никогда в такой процедуре не участвовал, а потому она показалась мне удивительно надуманной и в высшей степени непрофессиональной. Коронер, суетливый коротышка в пенсне, предложил мне опознать погибшую, рассказать, как мы в последний раз виделись за завтраком, как Элли по своему обыкновению уехала кататься верхом и как мы договорились встретиться за обедом у «Джорджа». В тот день она была такой, как всегда, сообщил я, и не жаловалась на самочувствие.

Доктор Шоу излагал свои показания спокойным тоном, но как-то неубедительно. Серьезных повреждений нет, сломана ключица, есть ушибы, какие бывают в результате падения с лошади, не очень серьезные и полученные в ту же минуту, когда наступила смерть. Она лежала на том же месте, где, по-видимому, и упала. По его мнению, смерть была мгновенной. Причина смерти — не телесные повреждения, а паралич сердца в результате шока. Насколько я сумел уразуметь из длинной вереницы медицинских терминов, Элли погибла просто из-за остановки дыхания, от чего-то вроде удушья. Все внутренние органы у нее были жизнеспособными, содержимое желудка подозрений не вызывало.

Грета тоже давала показания, но более настойчиво, чем доктор Шоу, утверждала, что у Элли три-четыре года назад были проблемы с сердцем. Ничего определенного ей не известно, но родственники Элли иногда говорили, что у нее неважное сердце и что ей нельзя себя перетруждать. Но ничего более определенного она никогда не слышала.

Затем допрашивали свидетелей, которые были поблизости от того места, где разыгралась трагедия. Первым говорил человек, который укладывал торф. Он видел, как дама проехала мимо него; она была на расстоянии примерно пятидесяти ярдов. Он знал, кто она, хотя прежде никогда с ней не разговаривал. Это была хозяйка нового дома.

— Вы узнали ее по внешнему виду?

— Нет, не совсем. Я узнал ее лошадь, сэр. Над копытом у нее белая метина. Она раньше принадлежала мистеру Кэри из Шеттлгрума. Говорили, что это смирная лошадь и вполне годится даме для верховой езды.

— Как вела себя лошадь, когда вы ее видели? Не слушалась?

— Да нет, вроде бы не баловала. Утро выдалось славное, продолжал он. Люди поблизости почти не проходили. Во всяком случае, он не приметил. По этой дороге через пустошь вообще не часто ходят, только если нужно было срезать путь к одной из ферм. Другая дорога пересекала эту через милю. Утром ему попались на глаза один-два человека, но он не обратил на них внимания — один был на велосипеде, другой шел пешком Они были от него слишком далеко, чтобы он сумел разглядеть их, да и вообще он многого не заметил. До того как он увидел даму в седле, он видел старую миссис Ли, так, во всяком случае, ему показалось. Она шла по дороге в его сторону, а потом свернула в лес. Она часто ходит на пустоши, то зайдет в лес, то выйдет на тропинку.

Коронер спросил, почему в суд не доставили миссис Ли. Насколько ему известно, ей послали повестку. Выяснилось, что несколько дней назад миссис Ли уехала из деревни — когда именно, никто не знал. И куда — тоже. Она часто уезжала и приезжала, никого не ставя в известность, поэтому ничего необычного в этом не было. Двое-трое из присутствующих добавили, что в тот день, когда случилось несчастье, ее в деревне не было. Коронер снова обратился к старику дорожнику:

— Вы, однако, считаете, что видели миссис Ли?

— Не могу сказать наверняка. Зря говорить не буду. Я видел высокую женщину, которая шла широким шагом, и на ней была красная накидка, какую часто носит миссис Ли. Но я особенно не приглядывался, я ж работал. Может, это была она, а может, и нет. Откуда мне знать?

А потом повторил то, что уже рассказал нам. Он видел, как дама проехала мимо него, ему и раньше приходилось видеть ее верхом на лошади, а потому особенного внимания на нее не обратил. Позже он увидел ее лошадь, вроде чем-то напуганную. «По крайней мере, так мне подумалось», — сказал он. Он не знал, во сколько это случилось. Часов в одиннадцать, а то и раньше. Позже он опять видел лошадь, только уже гораздо дальше. Она бежала к лесу.

Потом коронер вызвал меня и задал несколько вопросов насчет миссис Ли, миссис Эстер Ли, которая проживает в коттедже на окраине деревни.

— Вы и ваша жена знали миссис Ли в лицо?

— Да, — ответил я, — довольно хорошо.

— Вы с ней разговаривали?

— Да, несколько раз. Точнее, — добавил я, — это она разговаривала с нами.

— Она когда-нибудь угрожала вам или вашей жене? Я ответил не сразу.

— В некотором смысле, пожалуй, да, — признал я, — но мне и в голову не приходило…

— Что именно?

— Мне и в голову не приходило, что она говорит всерьез, — ответил я.

— В ее словах была обида на вашу жену?

— Моя жена как-то упомянула, будто ей кажется, что миссис Ли что-то против нее имеет, но она не может понять, что именно.

— Может, вы или ваша жена когда-нибудь позволили себе выгнать ее из своего поместья, угрожали ей или грубо с ней обращались?

— Грубила только она.

— Не создалось ли у вас впечатления, что она человек душевно неуравновешенный?

— Пожалуй, — подумав, ответил я. — По-моему, она решила, что земля, на которой мы построили себе дом, принадлежит ей или ее племени, или как они там себя называют. Своего рода навязчивая идея, — добавил я, — и, похоже, эта мысль овладевала ею все больше и больше.

— Понятно. Она никогда не угрожала вашей жене физической расправой?

— Нет, — поколебавшись, отозвался я. — Этого я сказать не могу. Просто запугивала ее, знаете все эти трюки, которые цыгане используют во время гадания: «Тебя ждет беда, если ты отсюда не уберешься». Или: «Тебя настигнет проклятие, если ты останешься здесь».

— Фигурировало ли в ее угрозах слово «смерть»?

— Пожалуй, да. Но мы не воспринимали это все всерьез. Я, по крайней мере, — уточнил я.

— А ваша жена?

— Боюсь, она — да. Старуха, как вам известно, умеет наводить страх. Но не думаю, чтобы она соображала, о чем говорит и что делает.

Дознание было отложено на две недели. Все обстоятельства свидетельствовали о том, что смерть Элли была несчастным случаем, но не хватало фактов, чтобы определить, чем именно она вызвана. Коронер отложил расследование, чтобы выслушать показания миссис Эстер Ли.

### Глава 2

На следующий день после дознания я навестил майора Филпота. Сообщив ему, что в то утро некто, кого старик дорожник принял за миссис Эстер Ли, шел через лес, я спросил его:

— Как по-вашему, способна ли эта старуха совершить убийство? Вы ведь хорошо ее знаете.

— Не думаю, Майк, — ответил он — Чтобы совершить подобное преступление, нужно иметь серьезный повод, например, отомстить за нанесенный ущерб или обиду А что ей сделала Элли? Ничего.

— Да, мое предположение кажется невероятным, я знаю. Но почему она то и дело возникала словно из-под земли и донимала Элли угрозами, требуя, чтобы она уехала отсюда? Словно у нее была причина затаить злобу на Элли, но из-за чего? Она никогда раньше не видела Элли, ведь та приехала из другой страны… Между ними не было ничего общего…

— Знаю, знаю, — отозвался Филпот, — и тем не менее, Майк, меня не покидает чувство, что есть что-то такое, чего мы не знаем. Например, бывала ли ваша жена в Англии до вашей женитьбы? Быть может, какой-то отрезок жизни она провела в здешних местах?

— Нет, я уверен, что никогда. Но мне о многом трудно судить. Я, по правде говоря, так мало знаю про Элли. Понятия не имею, с кем она была знакома, где бывала. Мы ведь познакомились совсем недавно. — Боясь сказать лишнее, я замолчал, но потом все-таки продолжил:

— Знаете, как мы встретились? Ни за что не догадаетесь. — И вдруг я, сам не зная почему, расхохотался. Но тотчас взял себя в руки. Я чувствовал, что вот-вот впаду в истерику.

Я видел, что он терпеливо ждет, пока я приду в себя. Он, несомненно, был человек, деликатный.

— Мы встретились здесь, на Цыганском подворье, — сказал я. — Я прочел объявление о продаже «Тауэрса» и пошел по дороге, ведущей на вершину холма, потому что мне хотелось посмотреть, что представляет собой это поместье Вот как я впервые ее увидел. Она стояла под деревом Я ее напугал — или скорей она меня напугала. Во всяком случае, именно с этого все и началось. А потом мы приехали жить сюда, в это проклятое Богом и людьми место.

— Вы уже тогда чувствовали, что вас здесь ждет беда?

— Нет. Да… По правде говоря, не знаю. Я никогда в этом даже себе не признавался. Не хотел признаться. А вот Элли, по-моему, с самого начала боялась жить здесь. — И не очень уверенно добавил:

— По-моему, кто-то умышленно старался ее напугать.

— Что вы хотите этим сказать? — довольно резко спросил он. — Кто хотел ее напугать?

— Может быть, эта цыганка. Она искала встреч с Элли, чтобы внушить ей, что это место принесет ей несчастье. Убеждала ее уехать.

— Почему же вы сразу не сказали мне об этом? — сердито спросил он. — Я бы поговорил с Эстер. Велел бы ей попридержать язык.

— Но зачем она это делала? — допытывался я. — Что ею двигало?

— Подобно многим людям, — ответил Филпот, — она любит напускать на себя важность. Вот и пристает ко всем: одним пророчит беду, другим — прямо-таки рай земной. Короче, любит изобразить из себя настоящую гадалку.

— А что, если ей за это заплатили? — предположил я — Мне сказали, что к деньгам у нее слабость.

— Да, к деньгам она очень неравнодушна. А кто вас навел на эту мысль?

— Сержант Кин, — ответил я. — Сам я до такого никогда бы не додумался.

— Понятно… И все-таки я не могу поверить, — он в сомнении покачал головой, — что она умышленно старалась напугать вашу жену до такой степени — довести ее до того, что случилось…

— Может, она и не предполагала, что все.., так вот кончится. Возможно, она чем-то напугала лошадь, — сказал я. — Ну не знаю.., выпустила шутиху или взмахнула чем-то ярким… Порой мне кажется, что она затаила обиду на Элли, но почему? Понятия не имею.

— Ну какая у нее может быть обида на вашу Жену?

— А это место никогда ей не принадлежало? — спросил я. — Земля то есть.

— Нет. Цыган, правда, несколько раз прогоняли оттуда. Их всегда гонят, но не думаю, что они всю жизнь пребывают в обиде на новых владельцев земли.

— Да, едва ли… И тем не менее меня все время гложет мысль, что мы здорово кому-то помешали.

— Но чем? Чем конкретно?

Я стал рассуждать вслух:

— Возможно, это может показаться слишком надуманным… Но предположим, сержант Кин прав: ей действительно кто-то заплатил, чтобы она донимала нас своими гнусными предсказаниями. Чего же этот некто добивался? Чтобы мы оба убрались отсюда? Изводила она главным образом Элли. Это понятно: женщину запугать куда легче. Рассчитывали, что я в свою очередь начну за нее волноваться, и в конце концов мы отсюда сбежим. Если мои рассуждения верны, то этот некто хочет, чтобы земля снова поступила в продажу. Потому что сам жаждет заполучить нашу землю.

— Что ж, ваше предположение вполне логично, — отозвался Филпот, — только я не могу понять, кому и зачем так понадобилась эта земля?

— Может, кто-то обнаружил там полезные ископаемые, о которых никто и не подозревает?

— Едва ли. — Он энергично покачал головой.

— Или тут где-то клад? Я понимаю, это звучит глупо, но кто знает: вдруг здесь спрятали деньги после ограбления большого банка.

Филпот снова покачал головой, но уже менее энергично.

— Мы ничего не поймем, — продолжал я, — пока не выясним, кто прячется за спиной миссис Ли. Может, у Элли есть какой-то неведомый нам враг?

— И что же, вы кого-то подозреваете?

— Да нет. Она же здесь никого раньше не знала. В этом я твердо уверен. — Я встал. — Спасибо, что выслушали меня.

— Жаль, что ничем не сумел вам помочь. Выйдя за дверь, я сунул руку в карман и нащупал твердый округлый бочок. Затем, все-таки решившись, повернулся и снова вошел в гостиную.

— Мне хотелось бы вам кое-что показать. Вообще-то я нес это сержанту Кину, чтобы услышать его мнение, — добавил я и вынул из кармана камень, завернутый в измятый кусок бумаги, на котором печатными буквами было кое-что написано.

— Это бросили в окно за завтраком сегодня утром, — сказал я — Я спускался по лестнице, когда услышал звон разбитого стекла. Когда мы с Элли только приехали сюда, нам тоже бросили в окно камень. Может, и второй раз швырял тот же самый человек. А может, и нет.

Я развернул бумагу и протянул ее Фил поту. Обрывок грязной оберточной бумаги. На ней были какие-то печатные буквы, выведенные выцветшими чернилами. Филпот надел очки и стал вчитываться в написанное. Там было всего несколько слов: «Вашу жену убила женщина».

Филпот поднял глаза.

— Поразительно! — пробормотал он. — А первая записка, которую вы получили, тоже была написана печатными буквами?

— Не помню. Я даже не помню, что там было написано. Мы тогда не сомневались, что это дело рук местной шпаны. Но это уже не похоже на хулиганскую выходку.

— Вы считаете, что камень бросил человек, который что-то знает?

— Скорее, кто-то решил надо мной поглумиться. Знаете ведь, как любят в деревнях писать анонимные письма, — одно из лучших развлечений.

— По-моему, вы правы, — сказал он, протягивая мне обрывок, — эту записку надо отнести сержанту Кину. В анонимках он разбирается куда лучше меня.

Сержант Кин был явно заинтригован.

— Странные тут творятся дела, — заметил он.

— Что, по-вашему, все это значит? — спросил я.

— Трудно сказать. Может, просто со злобы хотят кого-то подставить?

— А может, намекают на миссис Ли?

— Нет, не думаю. Скорее… Скорее дело было так… Возможно, кто-то что-то видел или слышал — шум, крик или лошадь промчалась мимо, — и сейчас же после этого наткнулся на какую-то женщину. Но тогда выходит, что та женщина не была цыганкой, про цыганку не стали бы писать — все и так уверены, что именно она все это устроила. Нет, здесь же, похоже, говорится о совершенно другой женщине.

— А что насчет цыганки? — спросил я. — Есть какие-нибудь новости, нашли ее?

Он медленно покачал головой:

— Нам известно несколько мест, куда она обычно ездит. В восточную Англию. У нее там друзья — среди цыган. По их словам, нынче она туда не приезжала, но особенно верить им нельзя. Они всегда предпочитают помалкивать. Мы опросили местных жителей — они ее там довольно хорошо знают. Они тоже говорят, что в последнее время миссис Ли не появлялась. Да, по правде говоря, я и не думаю, что она отправилась.., в восточную Англию. Последние слова он произнес с особенным нажимом.

— Я не совсем вас понимаю, — признался я.

— Логично было бы допустить, что она боится. Оснований для этого вполне достаточно. Она угрожала вашей жене, пугала ее, а сейчас, скажем, не без ее участия, произошел несчастный случай, и ваша жена умерла. Конечно, она смекнула, что полиция бросится ее разыскивать. Поэтому она уж постаралась скрыться. Она попытается убежать от нас как можно дальше. Не будет показываться в общественных местах и пользоваться общественным транспортом.

— Но, надеюсь, вы ее найдете? У нее такая приметная внешность.

— Разумеется, найдем. Только на это требуется время. То есть если все произошло именно так.

— По-вашему, все могло произойти иначе?

— Видите ли, меня все время смущает одна мысль. Не давал ли ей кто-нибудь денег, чтобы она доводила вашу жену угрозами?

— В таком случае она приложит еще больше усилий, чтобы исчезнуть, — сказал я.

— Но тогда существует и еще кто-то, заинтересованный в том, чтобы она исчезла. Об этом тоже следует помнить, мистер Роджерс.

— Вы имеете в виду того, кто ей платил?

— Да.

— А если этот человек — женщина?

— И похоже, кто-то ее вычислил. Вот и посыпались анонимные записки. Теперь эта женщина тоже затаится. Она-то точно не ожидала, что такое случится. Как бы она ни хотела, чтобы ваша жена уехала отсюда, она никак не думала, что угрозы подкупленной ею цыганки обернутся смертью миссис Роджерс.

— Да, — согласился я, — о таком исходе она наверняка не думала. Все делалось только для того, чтобы запугать нас с Элли и заставить уехать отсюда.

— А кто, по-вашему, должен теперь бояться больше всех? Тот, по чьей вине произошел этот несчастный случай. То есть миссис Эстер Ли. И она может чистосердечно во всем признаться. Сказать, что это была вовсе не ее затея. Повиниться, что ей за это заплатили. И назвать того, кто ей платил. И кому-то это может очень не понравиться, а, мистер Роджерс?

— Вы имеете в виду того, кого мы с вами вычислили?

— Главное, мы вычислили, что кто-то цыганке платил. Вот этот кто-то и постарается заставить ее замолчать как можно быстрее.

— Вы полагаете, цыганки уже нет в живых?

— Не исключено, — сказал Кин. И вдруг совершенно для меня неожиданно спросил:

— Вам известно, что в самой чаще вашей рощицы есть причудливый павильон? Его называют «Каприз».

— Да, — ответил я, — а что? Мы с женой его отремонтировали и обставили. Мы иногда заходили туда, но не очень часто. А почему вы спрашиваете?

— Мы, знаете ли, прочесали все вокруг. И заглянули в «Каприз». Он не был заперт.

— Да, — подтвердил я, — мы его не запирали. Там ничего ценного не было. Всего лишь немудреная обстановка. Диван, шкафчик, стулья.

— Мы подумали, не скрывается ли старая миссис Ли там, но никаких следов ее пребывания не обнаружили. Однако мы нашли вот что. Я как раз собирался показать эту вещь вам. — Он открыл ящик и вынул изящную, отделанную золотом зажигалку. Это была дамская зажигалка, и на ней брильянтами была выложена буква «К». — Эта вещица не принадлежит вашей жене?

— Нет, раз на ней буква «К», — ответил я. — У Элли вообще такой не было. И у мисс Андерсен тоже. Ее зовут Грета.

— Мы нашли зажигалку в «Капризе». Кто ее там оставил? Вещица примечательная, наверное, стоит немалых денег.

— «К»? Не знаю никого, чье имя начиналось бы с этой буквы. За исключением Коры, — задумался я. — Это мачеха моей жены, миссис Ван Стивизант, но я просто не представляю, чтобы она сумела отыскать «Каприз», ведь к нему ведете крутая и сильно заросшая тропинка. И, кроме того, она давно не была у нас. Около месяца. Да я и не видел, чтобы она когда-нибудь пользовалась зажигалкой. Конечно, может, я просто не обратил внимания, — добавил я, — Мисс Андерсен, вот кто у нас всегда все знает.

— Что ж, возьмите зажигалку с собой и покажите ей.

— Хорошо. Но если это действительно зажигалка Коры, странно, что мы с Элли ее не увидели. Там не так много вещей, и мы сразу бы ее заметили. Кстати, мы совсем недавно заходили туда… Зажигалка валялась на полу?

— Да, возле дивана. Но туда мог зайти кто-то еще. Местечко очень удобное — например, для любовного свидания. Я, конечно, имею в виду местных жителей. Но у них вряд ли нашлась бы такая вещь.

— Есть еще Клодия Хардкасл, — вспомнил я. — Но и у нее вряд ли имеются такие дорогие вещи. И что ей делать в «Капризе»?

— Она ведь дружила с вашей женой, правда?

— Да, — подтвердил я, — она была здесь самой близкой подругой Элли.

— Вот как? — удивился сержант Кин. Я пытливо на него посмотрел.

— Не хотите же вы сказать, что Клодия Хардкасл была.., врагом Элли? Нет, это полная чепуха.

— В принципе, я с вами согласен, но, видите ли.., женщины.., никогда не знаешь, чего от них ожидать.

— Мне кажется… — начал я, но тут же замолчал, потому что то, что я хотел сказать, могло показаться крайне нелепым.

— Да, мистер Роджерс?

— Мне кажется, что Клодия Хардкасл была когда-то замужем за американцем… За американцем по фамилии Ллойд. А главного попечителя капитала моей жены в Америке зовут Стэнфорд Ллойд. Конечно, на свете сотни Ллойдов, и это может оказаться случайным совпадением. Однако какое все это имеет отношение к смерти Элли?

— По-видимому, никакого. Но тем не менее…

— Самое забавное, что в тот самый день, когда произошел.., несчастный случай, я видел Стэнфорда Ллойда у «Джорджа» в Бартингтоне… Я ездил туда на ленч.

— Он домой к вам не приезжал?

Я покачал головой и добавил:

— Он был с дамой, которая мне показалась похожей на мисс Хардкасл. Но скорей всего я ошибся. Вы, наверное, знаете, что архитектор, построивший наш дом, — ее брат?

— Она интересовалась вашим домом?

— Нет, — ответил я. — По-моему, она довольно сдержанно относится к творчеству своего брата. — Я встал. — Не стану больше отнимать у вас время. Постарайтесь найти цыганку.

— Могу вас заверить, что поиски будут продолжаться. Коронеру она тоже очень нужна.

Я попрощался с ним и вышел из участка. И, тут, как говорится, легка на помине — из почтового отделения выходит Клодия Хардкасл. Как раз в тот момент, когда я шел мимо. Мы остановились. С некоторой неловкостью, которую испытываешь, когда обращаешься к человеку, только что похоронившему кого-то из близких, она сказала:

— Я очень переживаю смерть Элли, Майк. Больше я вам ничего не скажу. Я понимаю, как.., как тяжко вам выслушивать все эти соболезнования. Но это… Но я должна была это вам сказать.

— Я знаю, — отозвался я. — Вы ведь любили Элли. Вы помогли ей почувствовать себя здесь как дома. Я очень вам благодарен.

— Я хотела задать вам один вопрос и, думаю, лучше спросить вас сейчас, пока вы не уехали в Америку. Я слышала, вы скоро уезжаете?

— Как только разберусь с делами.

— Я хотела спросить вас.., не хотите ли вы продать ваш дом? Я подумала, что вы решите дать объявление о его продаже до отъезда… И если да, то мне хотелось бы первой услышать ваши условия.

Я смотрел на нее во все глаза. Вот уж от кого не ожидал подобного вопроса.

— Вы хотите сказать, что не прочь его купить? Но мне казалось, что современная архитектура вас не привлекает.

— Мой брат Рудольф сказал мне, что это его лучшая работа. А кому знать, как не ему? Вы, конечно, пожелаете получить за него большие деньги, но я готова их заплатить. Да, мне хотелось бы иметь этот дом.

Признаться, я был ошарашен. До этого наш дом явно не вызывал у нее восхищения. Интересно, подумал я — не в первый, кстати, раз, — каковы на самом деле их с братом отношения? Может, она поклонница его таланта? Иногда мне казалось, что она его не любит, даже ненавидит. Отзывалась она о нем очень странно. Но каковы бы ни были ее истинные чувства, Сэнтоникс значил для нее немало, в этом я не сомневался.

— Вы полагаете, что я продам дом и уеду отсюда — потому что здесь погибла Элли, — сказал я и медленно покачал головой. — Вы ошибаетесь. Мы с ней были здесь счастливы, и где, как не здесь, мне легче всего хранить память о ней. Нет, я не стану продавать Цыганское подворье — ни за какие деньги, уверяю вас!

Наши взгляды скрестились в безмолвном поединке. Она опустила глаза первой.

Я набрался храбрости и спросил:

— Вы когда-то были замужем. Меня это, конечно, не касается, но не зовут ли вашего бывшего мужа Стэнфордом Ллойдом?

Она молча на меня посмотрела, потом отрывисто произнесла:

— Да, — и отвернулась.

### Глава 3

Полная неразбериха — вот все, что я помню о том кошмарном времени. Репортеры, задающие вопросы, требующие подробностей, огромное количество писем и телеграмм, и Грета, которая каким-то непостижимым образом со всем этим справляется…

К моему крайнему изумлению, родичи Элли оказались в тот момент вовсе не в Америке. Я был потрясен, узнав, что большинство из них здесь, в Англии. То, что Кора Ван Стивизант оказалась в Англии, это понятно. Она была женщиной неугомонной и металась по всей Европе: из Италии в Париж, оттуда в Лондон, из Лондона обратно в Америку — сначала в Палм-Бич[35], а потом на Запад, на свое ранчо. В день смерти Элли она была всего в пятидесяти милях от нас, пытаясь подыскать подходящий дом в Англии. Она прилетела на два-три дня в Лондон, нашла новых агентов по торговле недвижимостью, известила их о своих условиях, разъезжая по округе, осмотрела с полдюжины домов. В тот самый день Стэнфорд Ллойд, как выяснилось, прилетел в Лондон на том же самолете на какое-то деловое свидание. И узнали они о смерти Элли не из телеграмм, отправленных нами в Соединенные Штаты, а из газетных сообщений.

По поводу похорон возник ожесточенный спор. Я считал, что Элли следует похоронить там, где она умерла. Там, где мы с ней жили.

Но ее семейство было категорически против. Они пожелали перевезти ее тело в Америку, чтобы похоронить там, где покоятся ее предки: дед, отец, мать и прочие родственники. В их желании, если вдуматься, не было ничего противоестественного.

На переговоры со мной явился Эндрю Липпинкот.

— Она никогда не высказывала никаких пожеланий относительно того, где ее похоронить, — весьма резонно заметил он.

— А с какой стати она должна была высказывать такие пожелания? — разозлился я, — Сколько ей было? Двадцать один! В двадцать один год никто не задумывается о смерти и о том, где и как его похоронят. Наверное, она захотела бы, чтобы нас похоронили рядом. Но кто думает о смерти в расцвете лет?

— Совершенно справедливое замечание, — согласился мистер Липпинкот. — А затем сказал:

— Боюсь, вам тоже придется съездить в Америку. Есть много деловых вопросов, которые требуют вашего внимания.

— Деловых вопросов? А какое я имею отношение к бизнесу?

— Самое прямое, — ответил он. — Разве вам не известно, что, согласно завещанию, вы являетесь основным наследником состояния, принадлежавшего Элли?

— В качестве ближайшего родственника?

— Нет. Согласно ее завещанию.

— Разве Элли оставила завещание?

— Конечно, — ответил мистер Липпинкот. — Элли была деловой женщиной. Это и неудивительно, ведь она с малых лет жила среди бизнесменов. Поэтому, как только она стала совершеннолетней, то есть незамедлительно после регистрации брака, она составила с помощью своего лондонского адвоката завещание, один экземпляр по, ее распоряжению переслали мне. — Помолчав, он сказал:

— Если вы приедете в Штаты, настоятельно рекомендую вам передать свои дела в руки хорошего адвоката.

— Зачем?

— Потому что при наличии огромного капитала, большого количества недвижимости, ценных бумаг и пакетов акций в различных отраслях промышленности вам потребуется правовая помощь.

— Я ничего не смыслю в таких вещах, — признался я. — Ничего.

— Я понимаю, — отозвался мистер Липпинкот.

— А не мог бы я передать все это в ваши руки?

— Отчего же…

— Тогда почему бы нам так и не поступить?

— Тем не менее я полагаю, что вам не обойтись без услуг другой фирмы. Я ведь уже действую от имени отдельных членов семьи, и вполне может случиться так, что их и ваши интересы столкнутся. Если вы мне доверяете, я постараюсь сделать так, чтобы вас представлял исключительно компетентный адвокат.

— Спасибо, — сказал я. — Вы очень любезны.

— Если вы позволите мне быть несколько бестактным… — Он выглядел чуть смущенным. Я втайне торжествовал — оказывается, и Липпинкот умеет быть бестактным.

— Разумеется, — сказал я.

— Я бы посоветовал вам быть крайне осторожным, когда вы будете что-либо подписывать. В особенности деловые бумаги. Прежде чем подписать, прочтите документ очень внимательно.

— А пойму я что-нибудь в этом самом документе, а?

— Если вам что-либо будет непонятно, вы передадите его своему юрисконсульту.

— Вы даете мне понять, что я должен кого-то опасаться? — спросил я с внезапно вспыхнувшим интересом.

— Я полагаю, что с моей стороны было бы не совсем уместным отвечать на подобный вопрос, — ускользнул от ответа мистер Липпинкот. — Кроме этого, я ничего не могу вам сказать. Там, где речь идет о больших суммах денег, желательно не доверять никому.

Итак, он намекнул, что я должен кого-то опасаться, но имени назвать не пожелал. Это я понял. Кого же? Коры, что ли? Или у него есть давнишние подозрения относительно красномордого банкира Стэнфорда Ллойда, этого богатого и беззаботного балагура, который недавно приезжал сюда «по делу»? Или он имел в виду дядю Фрэнка, который может подсунуть мне какие-нибудь фальшивые документы? Внезапно я увидел себя со стороны: несчастный, наивный простачок, угодивший в болото, кишащее крокодилами, которые скалят в улыбке зубы, прикидываясь добрыми друзьями, а сами готовы разорвать меня на куски.

— Миром правит зло, — предупредил меня мистер Липпинкот.

Этого он мог бы и не говорить. Но именно после этой фразы я вдруг спросил:

— Смерть Элли была кому-то выгодна?

Он пристально посмотрел на меня.

— Весьма любопытный вопрос. Почему вы его задали?

— Не знаю, — ответил я. — Просто потому, что это пришло мне в голову.

— Больше всех вам, — сказал он.

— Разумеется, — отозвался я, — но сейчас речь не обо мне. Я в самом деле хочу знать, кому еще выгодна ее смерть? Мистер Липпинкот сосредоточенно молчал.

— Если вас интересует, — наконец заговорил он, — упомянула ли Фенелла в своем завещании каких-то конкретных лиц, отказав им некоторую сумму, то должен вам ответить: да, но суммы эти весьма незначительны. В завещании фигурируют несколько старых слуг, ее бывшая гувернантка, два-три благотворительных заведения, но ничего такого, что представляло бы интерес. Есть завещательный отказ на имя мисс Андерсен, но также небольшой, поскольку, как вам, наверное, известно, Элли уже отблагодарила мисс Андерсен, и довольно щедро.

Я кивнул. Да, Элли мне об этом говорила.

— Вы были ее мужем. Других близких родственников у нее не было. Но, насколько я понял, вы спрашивали не об этом.

— Я даже сам толком не знаю, о чем я спрашивал, — сказал я. — Но так или иначе, вам удалось, мистер Липпинкот, внушить мне подозрения, правда, я не очень понимаю, на чей счет. Только смутные подозрения. Что же касается финансов, то я мало в них разбираюсь, — твердо добавил я.

— Я вам верю. Но позвольте заметить, что никакими конкретными сведениями я не располагаю. Когда человек умирает, обычно производится оценка его финансовых дел. Это может растянуться на долгие годы. Или произойти совсем скоро.

— Вы хотите сказать, — сообразил я, — что кто-то из членов семьи может незамедлительно предпринять кое-какие меры, и тогда наступит полная неразбериха, которая кончится тем, что меня заставят подписать, например, документы об отказе от правомочий, или как там вы это называете.

— Если бы дела Фенеллы не были, так сказать, в отрегулированном состоянии, как им и положено быть, то в таком случае.., да, возможно, ее преждевременная кончина могла бы.., м-м.., оказаться кое для кого весьма благоприятной — не будем называть имен, — кто сумел бы — поскольку ему пришлось бы иметь дело с таким, извините, дилетантом, как вы — очень умело замести следы. Я сказал вам все, что могу, больше на эту тему мы разговаривать не будем. Это было бы неэтично.

В маленькой церкви отслужили скромную панихиду. Если бы можно было не присутствовать, я бы ни в коем случае туда не пошел. Я ненавидел всех этих людей, которые выстроились перед церковью и не спускали с меня глаз. Любопытных глаз. Грета спасла меня от многих неприятных моментов. До сих пор я не сознавал до конца, какой это сильный и надежный человек. Она все приготовила, заказала цветы, предусмотрела все до мелочей. Теперь я лучше стал понимать, почему Элли во всем полагалась на Грету. Таких, как Грета, на свете раз-два, и обчелся.

В церкви в основном были наши соседи, некоторых мы почти не знали. Но мне на глаза попалось лицо, которое я когда-то видел, только не мог вспомнить — где. Когда я вернулся домой, Карсон доложил, что в гостиной меня ждет посетитель.

— Я не могу сегодня его принять. Пусть уходит. Его не следовало впускать!

— Извините меня, сэр, но джентльмен сказал, что он родственник.

— Родственник?

И мне сразу вспомнился человек, которого я видел в церкви.

Карсон протянул визитную карточку.

Сначала я ничего не понял. Мистер Уильям Пардоу. Повертев карточку в руках, я покачал головой. И отдал визитку Грете.

— Вы случайно не знаете, кто это? — спросил я. — Лицо его мне показалось знакомым, но, где я его видел, не могу вспомнить. Может, это кто-то из приятелей Элли?

Грета взяла у меня визитку и посмотрела на нее.

— Ну конечно, — сказала она.

— Кто это?

— Дядя Рюбен. Кузен Элли, помните? Она вам наверняка про него рассказывала.

Теперь я понял, почему его лицо показалось мне знакомым. У Элли в гостиной висели фотографии ее родственников. Вот почему. Пока я видел его только на фотографии.

— Иду, — сказал я.

Я вошел в гостиную. Навстречу мне поднялся мистер Пардоу.

— Майкл Роджерс? Возможно, мое имя вам незнакомо, но ваша жена была мне кузиной, хотя и называла дядей Рюбеном. Нам с вами не довелось встретиться. С тех пор как вы поженились, я впервые в Европе.

— Разумеется, я про вас слышал, — сказал я. Не знаю, как получше описать Рюбена Пардоу. Рослый, плотного телосложения, с крупными чертами и рассеянным выражением на лице, как будто его мысли витали где-то далеко-далеко. Но, поговорив с ним несколько минут, вы начинали понимать, что он знает, что к чему, лучше, чем можно было предположить.

— Мне незачем говорить вам, как я был потрясен и расстроен, услышав о смерти Элли, — сказал он.

— Не надо об этом, — взмолился я. — Я не в силах вести подобные разговоры.

— Конечно, конечно. Я вас прекрасно понимаю. Он был сама любезность и дружелюбие, но вместе с тем было в нем нечто такое, что вызвало у меня смутную тревогу. Вошла Грета, и я спросил:

— Вы знакомы с мисс Андерсен?

— Разумеется, — ответил он. — Как поживаете, Грета?

— Стараюсь бодриться, — сказала Грета. — Вы давно приехали?

— Недели две назад. Вот, путешествую.

— Я уже встречал вас, — вдруг вспомнил я и уточнил:

— Я видел вас на днях.

— Правда? Где именно?

— На аукционе в поместье Бартингтон Мэнор.

— А, конечно, — сказал он, — да, да, по-моему, я вас тоже заметил. Вы были с человеком лет шестидесяти, у него темные усы.

— Да, — подтвердил я, — это майор Филпот.

— Вы оба, по-моему, пребывали в отличном настроении, — заметил он.

— Лучше не бывает, — отозвался я и повторил, хотя меня не покидала странная тревога:

— Лучше не бывает.

— Ну разумеется. Вы ведь еще и понятия не имели о том, что произошло. Это было как раз в тот день, когда Элли погибла, да?

— Мы ждали Элли к ленчу, — сказал я.

— Какая трагедия! — воскликнул дядя Рюбен. — Настоящая трагедия для каждого, кто…

— А я и не знал, — перебил его я, — что вы в Англии. И Элли, наверное, не знала. — Я замолчал, ожидая, что же он мне на это ответит.

— Да, — подтвердил он, — я ей не написал. Дело в том, что я не знал, сколько времени сумею здесь пробыть, но вышло так, что я завершил все свои дела раньше, чем предполагал. Я надеялся, что после аукциона у меня будет время повидаться с вами.

— Вы прилетели из Штатов по делу? — спросил я.

— И да, и нет. Кора хотела со мной посоветоваться по двум вопросам. Один из них — касательно дома, который она намерена здесь купить.

Именно от него я и узнал, что Кора в Англии.

— И об этом мы не знали, — сказал я.

— В тот день она была совсем недалеко отсюда, — заметил он.

— Недалеко? В отеле?

— Нет, она остановилась у приятельницы.

— Оказывается, у нее здесь есть друзья?

— У некой дамы по фамилии — как ее? — Хардкасл.

— У Кладии Хардкасл? — удивился я.

— Да. Они с Корой большие приятельницы. Кора познакомилась с ней еще в Штатах. Разве вы об этом не слышали?

— Мне мало что известно о вашей семье, — сказал я и посмотрел на Грету. — Вы знали, что Кора знакома с Клодией Хардкасл?

— Первый раз слышу, — ответила Грета. — Вот почему Клодия в тот день так и не появилась.

— Правильно! — воскликнул я. — Она ведь собиралась поехать с вами в Лондон. Вы должны были встретиться на станции в Маркет-Чэдуэлле…

— Да, но ее там не оказалось. Она позвонила сюда уже после моего ухода. Сказала, что к ней неожиданно приехали из Америки, и поэтому она не может со мной поехать.

— Значит, это к ней Кора приезжала?

— Конечно, — подтвердил Рюбен Пардоу и покачал головой. — До чего же все запутано. — Он вздохнул. — Насколько я понимаю, дознание отложено?

— Да, — ответил я. Он допил чай и встал.

— Не хочу вас больше беспокоить. Если смогу быть чем-нибудь полезен, я остановился в «Маджестике» в Маркет-Чэдуэлле.

Я поблагодарил его и сказал, что вряд ли он нам сможет помочь. Когда он ушел, Грета спросила:

— Интересно, что ему нужно? Зачем он приходил? — И вдруг резким тоном добавила:

— Пусть все они убираются туда, откуда явились.

### Глава 4

Больше у меня забот на Цыганском подворье не было. Я оставил дом на Грету, а сам отправился на пароходе в Нью-Йорк расквитаться там со всеми делами и принять участие в похоронах Элли. Я с ужасом предчувствовал, что это будет нечто отвратительно пышное, с большим количеством позолоты.

— Ты едешь в джунгли, — предупредила меня Грета. — Будь осторожен. Не дай им возможности содрать с тебя живьем шкуру.

Она оказалась права. Я действительно очутился в джунглях. И сразу это понял. Ох и плутал я в этих джунглях! У меня было такое ощущение, словно меня вытащили из норы. Я был не охотником, а дичью, и на меня со всех сторон из-за засады были наставлены ружья. Вполне возможно, что порой я несколько преувеличивал грозившую мне опасность. Но иногда мои страхи подтверждались. Помню, как я был у адвоката, рекомендованного мне мистером Липпинкотом (исключительно любезный человек — обращался со мной как врач, к которому пришел на прием больной). Ранее мне посоветовали поскорее избавиться от земельных участков, где стояли буровые вышки, поскольку мои права на эту землю были несколько сомнительны.

«Врач» спросил меня, кто дал мне этот совет. Стэнфорд Ллойд, ответил я.

— В таком случае придется этим заняться, — сказал он. — Такой человек, как Стэнфорд Ллойд, знает толк в подобных делах.

Однако чуть позже сообщил мне следующее:

— Ваши права на эту собственность в полном порядке, у вас нет никаких оснований для срочной продажи. Пока придержите ее.

Я понял, что мои страхи не напрасны: я у них под прицелом. Им было известно, что в финансовых делах я абсолютный профан.

Похороны были величественные и, на мой взгляд, ужасные. С позолотой, как я и предполагал. На кладбище, больше похожем на городской парк, было множество цветов и памятников из мрамора, свидетельствовавших о богатстве усопших. Элли точно бы не понравились такие похороны. Но бал правили ее родственники.

Через четыре дня после моего прибытия в Нью-Йорк я получил письмо из Кингстон-Бишопа.

В заброшенном карьере с другой стороны холма нашли тело старой миссис Ли. К тому времени она уже была мертва несколько дней. Там и прежде бывали несчастные случаи, а потому давно твердили, что карьер следует обнести забором, но разговоры так и остались разговорами. Коронер вынес вердикт: смерть от несчастного случая, и деревенской администрации было рекомендовано незамедлительно огородить карьер. В коттедже миссис Ли под досками обнаружили триста фунтов стерлингов в однофунтовых купюрах.

В постскриптуме майор Филпот добавил: «Вы будете огорчены, но должен сообщить, что вчера на охоте погибла, упав с лошади, Клодия Хардкасл».

Клодия погибла? Не может быть! Какой ужас! Не прошло и двух недель, как второй человек погибает, упав с лошади. Неужто бывают такие странные совпадения?


Не хочется останавливаться на том времени, которое я провел в Нью-Йорке. Я чувствовал себя инопланетянином, задыхающимся в чуждой мне атмосфере. Я постоянно был начеку, боясь что-то не то сказать или сделать. Той Элли, которую я знал и которая принадлежала мне, больше не существовало. Она превратилась в американку, наследницу огромного состояния, окруженную друзьями, знакомыми и дальними родственниками, в представительницу клана, прожившего в Штатах уже пять поколений. Как яркая комета, она пролетела над моей страной и надо мной. А потом вернулась к себе домой, чтобы быть похороненной рядом со своей родней. Что ж, так оно и лучше. Мне было бы очень тяжко, если бы она лежала на аккуратном маленьком кладбище у подножия заросшего соснами холма на окраине деревни. Да, мне было бы куда тяжелее.

«Вернись туда, где твой дом, Элли», — сказал я про себя. Время от времени мне вспоминалась песенка, которую она любила петь, подыгрывая себе на гитаре. Я видел ее пальцы, ласково пощипывающие струны:

Темной ночью и чуть свет
Люди явятся на свет.
Люди явятся на свет,
А вокруг — ночная тьма.
И одних ждет
Счастья свет…

«Все верно, — думал я. — Тебя действительно ждал Счастья свет — на Цыганском подворье. Только он быстро погас. Ты вернулась туда, где, быть может, у тебя не было столько света, где ты не была счастлива. Но зато ты дома, среди своей родни».

И вдруг в моей голове мелькнуло: «А где буду покоиться я, когда придет мой черед умереть?»

На Цыганском подворье? Возможно. Моя мать приедет навестить мою могилу — если, конечно, сама к тому времени не умрет. Но я почему-то не мог представить свою мать мертвой. Легче было думать о собственной смерти. Да, она приедет и увидит мою могилу. И ее строгий взгляд вряд ли смягчится. Но хватит думать о ней. Я вовсе не хочу о ней думать. Не нужна мне она, не хочу ее видеть.

Нет, это не правда. Дело вовсе не в том, хочу или не хочу я ее видеть. Дело в том, что, когда она смотрит на меня, ее глаза видят меня насквозь, и мною овладевает страх. «Матери, они все чуют! — думал я. — Но почему они непрестанно следят за своими детьми? И почему они уверены, что знают о детях все? Ничего они не знают! Ничего! Она должна гордиться мною, радоваться за меня, радоваться, что я достиг таких высот. Она должна…» Я с трудом заставил себя отвлечься от этих мыслей.

Сколько времени я в Штатах? Почему-то я был не в состоянии вспомнить. Казалось, будто я сто лет брожу среди людей, которые следят за мной с фальшивой улыбкой на губах и враждебностью во взгляде. Каждый день я твержу себе: «Я должен через это пройти. Я должен через это пройти, и тогда…» Вот эти два последних слова и были мне надеждой. Я твердил их и твердил. По несколько раз в день. И тогда… В этих словах таилось мое будущее. Я твердил их так же, как когда-то повторял два других слова: я хочу…

Все лезли из кожи вон, стараясь угодить мне, потому что я был богат! Согласно условиям завещания Элли, я стал сказочно богатым. К этому нелегко было привыкнуть. У меня были капиталы, о которых я и понятия не имел: акции, ценные бумаги, недвижимость, — и не знал, что со всем этим делать.

Накануне моего возвращения в Англию у меня состоялся долгий разговор с мистером Липпинкотом. Я даже в мыслях не позволял себе называть его иначе. Он так и не стал мне дядей Эндрю. Я сказал ему, что намерен забрать у Стэнфорда Ллойда ту часть капитала, которая находится под его опекой.

— Вот как! — На его обычно бесстрастном лице взлетели вверх колючие брови. Он взглянул на меня хитрыми глазками, и я стал отчаянно соображать, что означает это его «вот как!».

— По-вашему, я напрасно хочу это сделать? — забеспокоился я.

— У вас есть для этого основания, я полагаю?

— Нет, — ответил я, — никаких оснований у меня нет. Мною руководят исключительно эмоции. Надеюсь, я могу быть с вами откровенным?

— Обещаю вам, что этот разговор останется между нами.

— Ладно, — кивнул я. — По-моему, он мошенник.

— Ага. — Вид у мистера Липпинкота был явно заинтересованный. — Что ж, вполне, возможно, что ваше чутье вас не подводит.

Теперь я знал, что был прав. Стэнфорд Ллойд жульничал с акциями Элли, капиталовложениями и всем прочим. Я подписал доверенность и вручил ее Эндрю Липпинкоту.

— Вы согласны, — спросил его я, — взять все на себя?

— Что касается финансовых дел, — ответил мистер Липпинкот, — тут можете полностью мне доверять. Буду делать все, что в моих силах. Не думаю, что вы разочаруетесь во мне.

Интересно, что он хотел этим сказать? А что хотел, я не сомневался. По-моему, он давал мне понять, что я ему не нравлюсь и никогда не нравился, но, поскольку я был мужем Элли, он готов всячески мне помогать. Я подписал все нужные бумаги. Он спросил, каким видом транспорта я возвращаюсь в Англию. Лечу? Нет, сказал я, не лечу, а плыву.

— Мне хочется побыть некоторое время наедине с самим собой, — объяснил я. — Морское путешествие, надеюсь, пойдет мне на пользу.

— И где же вы собираетесь жить?

— На Цыганском подворье, — ответил я.

— Ага. Значит, вы решили жить там?

— Да, — подтвердил я.

— А я-то думал, что вы намерены продать это поместье.

— Нет, — ответил я, и мое «нет» прозвучало чуть резче, чем следовало. Я вовсе не собирался расставаться с Цыганским подворьем. Цыганское подворье было частью той мечты, какую я лелеял еще с юности.

— Кто-нибудь присматривает за домом, пока вы здесь, в Штатах?

Я ответил, что поручил это Грете Андерсен.

— А, да, — отозвался мистер Липпинкот. — Грете. По тому, как он произнес «Грете», было очевидно, что он имел в виду нечто особое, но я не стал ловить его на слове. Если она ему не нравилась, то это его дело. Он всегда ее недолюбливал. Наступило какое-то неловкое замешательство, и я решил, что мне следует что-то сказать.

— Она очень хорошо относилась к Элли, — начал я. — Ухаживала за ней во время болезни. Специально приехала к нам, чтобы помочь Элли. Поймите, я.., я чувствую себя в неоплатном долгу перед ней. Вы просто не представляете, как она мне сочувствовала и какое проявляла участие. Не знаю, что бы я без нее делал.

— Разумеется, разумеется, — откликнулся мистер Липпинкот, но весьма сдержанно.

— Поэтому я очень многим ей обязан.

— Весьма способная девица, — заметил мистер Липпинкот.

Я распрощался с ним и еще раз поблагодарил его.

— Вам не за что меня благодарить, — еще более сухо отозвался мистер Липпинкот, добавив:

— Я написал вам небольшое письмо и отправил его авиапочтой в Цыганское подворье. Раз вы возвращаетесь пароходом, то по прибытии оно, вероятно, уже будет вас ждать. — И пожелал:

— Счастливого путешествия.

И тут я все-таки рискнул и спросил, не был ли он знаком с женой Ллойда — Клодией Хардкасл.

— Вы имеете в виду его первую жену? Нет, никогда с ней не встречался. По-моему, они очень скоро разошлись. Он потом снова женился. Второй брак тоже был недолгим.

Значит, Клодия действительно была женой Стэнфорда Ллойда…

В отеле меня ждала телеграмма. Просили срочно прибыть в одну из калифорнийских больниц. Мой друг Рудольф Сэнтоникс хотел, чтобы я приехал. Ему осталось жить недолго, и перед смертью он пожелал повидать меня.

Я перекомпостировал билет на более поздний срок и полетел в Сан-Франциско. Сэнтоникс был еще жив, но силы его были явно на исходе. Мне сказали, что, возможно, он даже не придет перед смертью в сознание. Но накануне он был очень настойчив в желании повидать меня. Я не отрываясь смотрел на него. От человека, которого я когда-то знал, осталась только оболочка. Он и раньше-то не выглядел здоровяком, была в нем какая-то прозрачность, хрупкость, болезненность. А сейчас он и вовсе превратился в высохшую мумию — как те, что в музее. Я сидел и думал: «Хорошо бы он поговорил со мной. Пусть скажет хоть что-нибудь, хоть слово, перед тем как умрет».

Мне было так одиноко, так одиноко и страшно. Я сумел уйти от врагов и пришел к Другу — к единственному моему другу. Только он, кроме матери, знал обо мне все, но про мать мне сейчас думать не хотелось.

Раза два я заговаривал с медсестрой, спрашивал, нельзя ли что-нибудь сделать, но она только качала головой и дипломатично уходила от ответа:

— Может, он придет в сознание, а может, и нет. Вот я сидел и ждал. Вдруг он зашевелился и застонал. Сестра тихонько его приподняла. Он смотрел на меня, но я не понял, узнал он меня или нет. Он смотрел сквозь меня куда-то в стену. Но вдруг его взгляд стал осмысленным. «Узнал! — подумал я. — Он меня видит». Он что-то проговорил, но так тихо, что, мне пришлось наклониться над ним. Нет, он шептал какие-то бессмысленные слова.

Потом вдруг тело его задергалось в конвульсиях и, откинув голову, он выкрикнул:

— Глупец, почему ты не выбрал другой путь?..

И, рухнув на подушки, скончался.

Я не понял, что он хотел сказать и сознавал ли, что говорит.

Вот так я встретился с Сэнтониксом в последний раз. Интересно, услышал бы он, если бы я что-нибудь ему сказал? Мне хотелось еще раз сказать ему, что дом, который он построил, — лучшее, что у меня когда-либо было, и он мне дороже всего на свете. Забавно! Наверное, этот дом был олицетворением моих желаний, тех страстных желаний, которые нельзя выразить словами. А он их распознал и осуществил. У меня есть свой дом. Я возвращаюсь к себе домой.

Возвращаюсь домой. Только об этом я и был способен думать, пока плыл на теплоходе…

Сначала мною владела смертельная усталость, но потом откуда-то из глубины хлынуло ощущение счастья… Я плыву домой. Плыву домой…

Домой вернулся моряк,
Домой вернулся с морей,
И охотник вернулся с холмов.[36]

### Глава 5

Да, вот так я и плыл. Все позади. Битва окончена, борьба завершена. Последний этап путешествия.

Далеко позади осталась моя неугомонная молодость. Дни, когда я мечтал: «Я хочу, я хочу». А ведь это было не так давно. Меньше года назад…

Я лежал на койке и вспоминал, вспоминал былое.

Встреча с Элли, наши свидания в «Риджентс-парке», регистрация брака в мэрии. Дом — его строит Сэнтоникс, строительство завершено. Мой дом, целиком мой. Я стал тем, кем хотел стать, кем всю жизнь мечтал стать. Я получил все, что желал, и теперь плыву домой.

Перед отплытием из Нью-Йорка я написал письмо и отправил его авиапочтой, чтобы оно пришло в Англию раньше, чем приплыву я. Я написал Филпоту. Я почему-то чувствовал, что Филпот в отличие от других меня поймет.

Писать легче, чем рассказывать. А он должен знать. Все должны знать. Некоторые, быть может, не поймут, но он.., он поймет. Он видел, как близки были Элли и Грета, как Элли во всем полагалась на Грету. По-моему, он понимал, что и я привык полагаться на Грету, и как мне будет невыносимо трудно жить одному в доме, где я жил с Элли, если не найдется человека, который меня поддержит. Не знаю, сумел ли я его убедить. Я старался изо всех сил.

Мне бы хотелось, — писал я, — чтобы вы первым узнали нашу новость. Вы были добры к нам, и, по-моему, вы единственный способны нас понять. Я не могу жить один в Цыганском подворье. Все время, пока я был в Америке, я думал об этом и вот что решил: как только вернусь домой, я попрошу Грету стать моей женой. Только с ней я могу говорить об Элли. Она меня поймет. Возможно, она мне откажет, но я почему-то думаю, что согласится. И тогда получится, что нас по-прежнему в доме трое.

Я трижды переписал письмо, прежде чем мне удалось выразить именно то, что я хотел сказать. Филпот должен был получить его за два дня до моего возвращения.

Когда мы приближались к Англии, я поднялся на палубу. И смотрел, как земля плывет нам навстречу.

«Хорошо бы рядом был Сэнтоникс», — подумал я. Я и в самом деле этого хотел. Мне хотелось, чтобы он знал, что сбываются мои мечты, что сбывается все, что я замышлял, все, о чем грезил.

С Америкой я покончил. Больше я никогда не увижу всех этих мошенников и лизоблюдов, всех, кого ненавидел я и кто, несомненно, ненавидит меня и смотрит как на выскочку из низов. Я возвращался домой с победой. Возвращался к моим соснам и к петляющей, полной опасностей дороге, которая шла через Цыганское подворье к дому на вершине холма. К моему дому! Я возвращался к тому, чего хотел больше всего на свете. К моему дому — дому, о котором мечтал, который задумал обрести, который мне дороже всего. И к необыкновенной женщине… Я всегда знал, что в один прекрасный день встречу ее. И встретил. Я увидел ее, и она увидела меня. И мы сошлись. Необыкновенная женщина. С той минуты, когда я впервые ее увидел, я понял, что Принадлежу ей, принадлежу целиком и навсегда. Я был ее собственностью. И теперь наконец я ехал к ней.

Никто не видел, как я прибыл в Кингстон-Бишоп. Уже наступили сумерки, я приехал поездом и со станции пошел пешком окольной дорогой, чтобы не встретить никого из местных жителей. В тот вечер я никого не хотел видеть.

Солнце уже совсем село, когда я ступил на дорогу, ведущую к Цыганскому подворью. Я уведомил Грету о времени моего прибытия. Она ждала меня в доме на холме. Наконец-то! Мы покончили с ложью и притворством — теперь я могу не делать вид, что не люблю ее, думал я, смеясь в душе над той ролью, что мне довелось играть, над ролью, которую я тщательно разыгрывал с самого начала, изображая человека, которому Грета ненавистна и который не хочет, чтобы она приехала и жила с нами. Да, я старался изо всех сил. Ни у кого не должно было возникнуть ни малейшего сомнения в моей искренности. Я припомнил разыгранную нами ссору, которую Элли не могла не подслушать.

С первой же минуты нашего знакомства Грета поняла, что я собой представляю. Мы никогда не имели никаких иллюзий относительно друг друга. Она рассуждала точно так же, как я, у нее были те же желания, что и у меня. Мы хотели завладеть миром, не меньше! Мы хотели чувствовать себя счастливее всех на свете. Мы хотели удовлетворить все наши честолюбивые замыслы. Мы хотели жить, ни в чем себе не отказывая. Я вспомнил, как излил ей душу во время нашей первой встречи в Гамбурге, рассказывал о своих ненасытных желаниях. От нее не нужно было скрывать моей чрезмерной жажды удовольствий. Ей была свойственна такая же жадность.

— При таких аппетитах прежде всего нужны деньги, — сказала она.

— Ясное дело, — согласился я, — только я не знаю, откуда их взять.

— Одной работой, — заметила Грета, — даже если работать не покладая рук, их не наживешь. Да ты и не из тех, кто любит трудиться.

— Работать! — возмутился я. — Я и так всю жизнь работал! Я не хочу ждать. Не хочу ждать до старости. Ты когда-нибудь слышала про человека по фамилии Шлиман[37]? Как он работал, скопил целое состояние, чтобы осуществить мечту всей его жизни, а потом отправился в Трою на раскопки, где нашел захоронения троянцев. Мечта его сбилась, но ему пришлось ждать до сорока лет. Я же не хочу ждать до старости, когда окажусь одной ногой в могиле. Я хочу заполучить все сейчас, пока я молод и здоров. И ты тоже, правда? — спросил я.

— Да. И, кроме того, я знаю, каким способом можно этого добиться. Сделать это нетрудно. Интересно, как это ты сам не додумался? Ты ведь пользуешься успехом у жен-шин, верно? Я сразу это почувствовала.

— Ты считаешь, что меня интересуют женщины или когда-либо интересовали? Есть только одна женщина, которая мне нужна, — сказал я. — Это ты. И ты это знаешь. Я — твой, и только твой. Я понял это в ту минуту, когда увидел тебя. Я всегда знал, что встречу такую, как ты. И встретил. Я принадлежу тебе.

— Да, пожалуй, я готова тебе поверить.

— И к тому же мы оба хотим от жизни одного и того же, — сказал я.

— Говорю тебе, это совсем нетрудно, — повторила Грета. — Все, что от тебя требуется, — это жениться на богатой девушке, на одной из самых богатых на свете. Я могу помочь тебе это сделать.

— Не говори глупостей, — засмеялся я.

— Никаких глупостей. Все очень просто.

— Нет, — отказался я, — это не для меня. Я не хочу быть мужем богатой жены. Она купит мне все, что мне захочется, но за это посадит меня в позолоченную клетку, а я вовсе к этому не стремлюсь. Не слишком веселенькая перспектива — стать рабом…

— Тебе это вовсе не угрожает. Твой брак продлится недолго. Совсем недолго. Жены ведь иногда умирают. Я уставился на нее.

— Что? Я тебя шокировала? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Ничуть.

— Я так и думала. Мне показалось, что ты, может быть, уже… — Она смотрела на меня вопросительно, но я не собирался ей отвечать. Во мне еще сохранился инстинкт самосохранения. Есть тайны, которыми не хочется ни с кем делиться. Не потому, что это уж такой большой секрет, а просто не хочется вспоминать… Особенно о самой первой. Глупость, конечно, чистое ребячество. Мною овладело страстное желание заполучить первоклассные наручные часы, которые подарили моему школьному приятелю. Как я их хотел! Такие же! Стоили они кучу денег. Ему их купил богатый крестный. Да, мне их очень хотелось, но я понимал, что у меня таких часов никогда не будет. Однажды мы вместе отправились на каток, хотя лед еще не устоялся. Нет, заранее я об этом не подумал. Просто случилось так, что лед треснул. Я подъехал к приятелю. Он провалился в полынью, но держался за кромку льда, обрезая в кровь пальцы. Я подъехал к нему — разумеется, чтобы помочь ему выбраться, но в ту секунду, когда я был уже рядом, блеснули его часы. «А что, если он уйдет под лед и утонет? — пришло мне в голову. — Это так легко устроить», — подумал я…

Почти непроизвольно я расстегнул ремешок, схватил часы и, вместо того чтобы попытаться вытащить его, ткнул его голову под лед… И подержал там. Сопротивляться он не мог — ведь он был подо льдом. Увидев нас, к нам подбежали люди. И решили, что я, наоборот, помогаю ему выбраться. Его с трудом вытащили, сделали ему искусственное дыхание, но было уже поздно. Я спрятал обретенное мною сокровище в потайном месте, куда время от времени клал вещи, которые хотел скрыть от глаз матери, потому что она обязательно стала бы допытываться, откуда я их взял. Однажды, проверяя, нет ли у меня прохудившихся носков — хотела их заштопать, — она все-таки наткнулась на часы. Естественно, спросила потом: чьи они, не Пита ли? Конечно нет, с чистой совестью ответил я.

Потому что теми часами я уже давно поменялся с одним мальчиком из нашей школы.

Я всегда побаивался матери — я чувствовал; что она слишком многое про меня знает. И когда она нашла часы, я испугался. По-моему, она что-то подозревала. Но наверняка ничего не знала. Никто не знал. Однако я заметил, что она как-то странно на меня поглядывает. Все вокруг были уверены, что я старался спасти Пита. Она же, по-моему, в этом сомневалась… Она догадывалась об истине. Она не хотела ее знать, но, на свою беду, слишком хорошо знала меня. Некоторое время я чувствовал себя виноватым, но потом это ощущение прошло.

А затем, когда я был в лагере военной подготовки, мы с одним малым по имени Эд очутились в игорном доме. Мне явно не везло, я спустил все, что у меня было, а Эд выиграл кучу денег. Когда перед уходом он обменял все свои фишки, оказалось, что он здорово разбогател. Карманы у него топырились от купюр. И вдруг из-за угла появились двое бандитов и напали на нас. У них были ножи, они ими ловко орудовали. Мне только поранили руку, а Эду досталось всерьез. Он упал. В этот момент послышались чьи-то шаги, и бандиты тут же смылись. И тут я понял, что если действовать быстро.., и принялся за дело. И даже не забыл обмотать руку носовым платком, прежде чем вытащить из Эда нож. Потом я ткнул его пару раз в самые уязвимые места, он охнул и отдал Богу душу. Сначала я перепугался, но тут же сообразил, что все будет шито-крыто. Я даже испытал некоторую гордость, оттого что сумел так быстро разобраться в ситуации и смекнул, что делать. «Бедняга Эд, — подумал я, — он всегда был глуповат». Я быстренько переложил все деньги из его карманов в свои! Вот что значит вовремя смекнуть, как надо действовать. Жаль, что возможности проявить свой талант подворачиваются крайне редко. Некоторые наверняка просто трясутся от страха, совершив убийство. Но я не испугался. Во всяком случае, в тот раз.

Но не подумайте, что мне так уж хотелось это делать. Только когда было очевидно, что игра на самом деле стоит свеч. Не понимаю, каким образом Грете удалось учуять во мне такие способности. И тем не менее учуяла. Нет, ей не было известно, что я уже отправил на тот свет двух людей. Но она догадывалась, что идея организовать убийство меня не испугает и не расстроит.

— Так что же, Грета? — спросил я.

— Могу тебя познакомить с одной из богатейших невест Америки. Я нахожусь при ней вроде как в услужении. Живу в ее доме. И она ко мне очень прислушивается.

— По-твоему, она снизойдет до такого человека, как я? — спросил я. Я ни на секунду не мог в это поверить. — С чего это богатая девица, которая может выбрать любого красивого и обаятельного парня, заинтересуется мною?

— У тебя тоже обаяния хоть отбавляй, — заметила Грета. — Девчонки к тебе липнут, верно? Я усмехнулся и сказал, что это правда.

— Романы она до сих пор не заводила. За ней слишком зорко присматривали. И разрешали встречаться только с молодыми людьми из определенных кругов — с сыновьями банкиров или миллионеров. Ее готовят к солидному браку с состоятельным человеком. И боятся, что она может встретить какого-нибудь смазливого иностранца, который, естественно, захочет прикарманить ее деньги. И, естественно, именно к таким авантюристам ее и тянет. Они непривычны для нее, она таких никогда не видела. Тебе придется разыграть перед ней целый спектакль. Ты должен будешь влюбиться в нее с первого взгляда и поразить в самое сердце! Ну это-то совсем просто. За ней еще никто по-настоящему не ухаживал. Я имею в виду, по-мужски. Так что дерзай, у тебя все шансы.

— Надо попробовать, — осторожно сказал я.

— Мы могли бы все хорошенько продумать, — воодушевляла меня Грета.

— А потом вмешаются ее родичи, и все будет кончено.

— Нет, не вмешаются, — сказала Грета. — Не вмешаются, потому что не будут об этом знать. А когда узнают, то будет поздно. Ты к этому времени втайне женишься на ней.

— Вот, значит, что ты затеяла?

Потом мы обговорили задуманный нами спектакль, так сказать, распланировали мизансцены. Естественно, примерные, учитывая неизбежность импровизации. Грета вернулась в Америку, но мы с ней переписывались. А я продолжал скакать с одной работы на другую. Написал ей про Цыганское подворье и про мое желание его заполучить, на что она ответила: лучшей декорации для романтической истории просто и не придумаешь. Мы скорректировали наши планы так, чтобы моя встреча с Элли произошла именно там. Грете предстояло настроить Элли на боевой лад: покупка дома — непременно в Англии, уход из семьи, как только она станет совершеннолетней.

Дело пошло, Грета оказалась великой мастерицей плести интриги. Я вряд ли сумел бы так лихо все закрутить, но не сомневался, что свою роль сумею сыграть как надо. Я всегда любил кого-нибудь из себя изображать. Вот так все и получилось. Так я и встретился с Элли.

Забавно все это было. Безумно забавно, потому что, конечно, во всех моих действиях всегда был элемент риска — того и гляди, дело сорвется. Особенно меня пугало, что мне придется встретиться с Гретой. Предстояло вести себя так, чтобы ни единым взглядом не выдать себя. Я старался не смотреть на нее. Мы договорились, что самое лучшее — сделать вид, что она мне не нравится, что я ревную к ней Элли. Я играл свою роль без единого промаха. Помню день, когда она приехала к нам. И как однажды мы инсценировали ссору — ссору, которую Элли должна была слышать. Не знаю, не перестарались ли мы. Вроде нет. Иногда я боялся, а вдруг Элли догадается, но, по-моему, она так ничего и не поняла Хотя не знаю. Правда, не знаю. Иногда Элли ставила меня в тупик.

Притвориться влюбленным в нее мне ничего не стоило. Она была такой милой, такой прелестной. Я, правда, иногда ее побаивался, потому что иногда она поступала так, как считала нужным, не предупредив меня. Я и не догадывался, что ей кое-что обо мне известно. Но она любила меня. Да, любила. Порой и мне казалось, что я люблю ее…

Конечно, совсем не так, как Грету. Я был целиком во власти Греты. Она обладала необыкновенной женской притягательностью. Я сходил по ней с ума, с трудом себя сдерживал. Элли же была совсем другой. Но с ней я чувствовал себя счастливым, как ни странно это звучит теперь. Очень счастливым.

Я рассказываю об этом, потому что именно такие мысли посетили меня в тот вечер, когда я вернулся из Америки и был на седьмом небе. Ведь я добился всего, о чем мечтал, несмотря на риск, на опасность, несмотря на то что совершил очередное убийство, в чем откровенно признаюсь!

Да, тут потребовалась хитрость. Не раз меня одолевали сомнения, но я понимал, что никому не догадаться, как мы это проделали. Теперь все страхи были позади, и я шел на Цыганское подворье — совсем как в тот день, когда впервые прочел объявление на стене и отправился поглядеть на руины старого дома. Дорога поднималась вверх, вот и поворот…

И тут я увидел ее. Элли, я хочу сказать. Как только я вышел из-за поворота в том месте, где случались автокатастрофы. Она стояла там же, где стояла тогда, — в тени разлапистой ели. Там же, где стояла в тот раз, когда чуть испугалась, увидев меня, и я испугался, увидев ее. Именно там мы посмотрели друг на друга, а потом я подошел и заговорил с ней, играя роль молодого человека, влюбившегося с первого взгляда. Сыграл вполне удачно. Я же говорю, что из меня вышел бы неплохой актер!

Но сейчас я вовсе не ожидал ее увидеть… Да и как я мог сейчас ее увидеть? Но я ее видел… И она смотрела.., смотрела прямо мне в лицо. Только на этот раз взгляд ее был таким, что мне стало страшно. Очень страшно. Она смотрела так, будто не видела меня. Да, собственно, я ведь знал, что ее там нет. Я знал, что она умерла, — но видел ее. Она умерла, ее тело покоится на кладбище в Соединенных Штатах. И тем не менее она стояла под разлапистой елью и смотрела на меня. Нет, не на меня. У нее был такой вид, будто она ждала меня, и в ее лице светилась любовь — та самая любовь, которую я увидел однажды, когда она, легонько трогая струны, спросила: «О чем ты задумался?», а я вместо ответа сказал: «Почему ты спрашиваешь?» И она ответила: «Ты смотришь на меня так, будто любишь меня». И я произнес какую-то глупость, вроде: «Конечно, я тебя люблю».

Я остановился как вкопанный. Я остановился как вкопанный посреди дороги. Меня била дрожь.

— Элли! — громко позвал я.

Она не двинулась с места. Стояла и смотрела… Смотрела сквозь меня. Вот что напугало меня, потому что я знал, что если хоть на секунду задумаюсь, то пойму, почему она меня не видит, а понимать этого я не хотел. Нет, не хотел. Я был совершенно уверен, что не хочу этого понимать. Она смотрела туда, где я стоял, — и не видела меня. Тогда я бросился бежать. Как последний трус мчался я по дороге туда, где светились огни моего дома, пока не прошел охвативший меня бессмысленный страх. Я одержал победу. Я вернулся домой. Я был охотником, вернувшимся с холмов домой, к той, другой женщине, чья любовь была для меня дороже всего на свете, к необыкновенной женщине, которой я был предан душой и телом.

Теперь мы поженимся и будем жить в нашем доме. Мы получили все, за что боролись! Мы победили… Теперь можно отпустить поводья!

Дверь была не заперта. Я вошел, нарочно громко топая ногами, и прошел прямо в библиотеку. Грета стояла возле окна, поджидая меня. Она была изумительна. Такой изумительной, такой красивой женщины я в своей жизни не видел. Она была Брунгильдой[38], главной из валькирий, с отливающими золотом волосами. Меня буквально одурманил ее аромат, вкус ее кожи… Мы так долго были лишены близости, если не считать коротких встреч в «Капризе».

Я, моряк, возвратившийся с морей домой, в объятья своей единственной. Да, это была одна из самых упоительных минут в моей жизни.

А потом мы вернулись на грешную землю. Я сел, и она протянула мне небольшую пачку писем. Я машинально выбрал из них конверт с американской маркой. Это было письмо от Липпинкота. «Интересно, что в нем, — подумал я, — почему ему захотелось написать мне письмо?»

— Итак, — удовлетворенно и глубоко вздохнула Грета, — нам все-таки удалось.

— День победы настал, — отозвался я.

И мы расхохотались, мы хохотали как безумные. На столе стояло шампанское. Я откупорил его, и мы выпили друг за друга.

— Чудесный у нас дом, — заметил я, оглядевшись. — Он кажется мне сейчас еще красивее, чем раньше. Сэнтоникс… Я ведь не сказал тебе. Сэнтоникс умер.

— О Господи, — вздохнула Грета, — какая жалость! Значит, он и вправду был болен?

— Конечно, болен. Просто мне не хотелось думать об этом всерьез. Я навестил его перед смертью. Грета вздрогнула.

— Я бы не стала этого делать. Он тебе что-нибудь сказал?

— В общем ничего. Сказал только, что я глупец и что мне надо было выбрать другой путь.

— Что это значит — «другой путь»?

— Не знаю, что он имел в виду, — ответил я. — Он, наверное, бредил. Понятия не имею, о чем он говорил.

— Этот дом — превосходный ему памятник, — заметила Грета. — Я думаю, продавать его мы не будем, правда? Я недоумевающе на нее уставился.

— Разумеется. Ты что, думаешь, я захочу жить где-нибудь в другом месте?

— Но не станем же мы жить здесь постоянно, — заупрямилась Грета. — Круглый год. Похоронить себя в такой дыре?

— Но я хочу жить именно здесь. Всегда об этом мечтал.

— Да, конечно. Но, Майк, у нас ведь куча денег. Мы можем поехать куда глаза глядят. Можем объехать хоть всю Европу или отправиться на сафари в Африку. Нас ждут приключения. Мы будем ездить и собирать красивые вещи, картины, например. Можно поехать в Азию. Ты ведь хотел жить полной жизнью?

— Да, конечно… Но мы всякий раз будем возвращаться сюда, ладно?

Меня охватило странное ощущение — странное ощущение, что что-то не так. Я ведь все время только и мечтал о доме и о Грете. Больше мне ничего не было нужно. А ей хотелось кое-чего еще. Я это видел. Она еще только входила во вкус. Начинала хотеть. Начинала понимать, что может иметь то, что хочет. Мною вдруг овладело до того дурное предчувствие, что меня бросило в дрожь.

— Что с тобой, Майк? Ты весь дрожишь. Не простудился ли?

— Дело не в этом, — сказал я.

— Что случилось, Майк?

— Я видел Элли, — ответил я.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Когда я шел по дороге и вышел из-за поворота, то увидел, что она стоит под деревом и смотрит на… Смотрит в мою сторону.

Глаза Греты чуть округлились.

— Не говори глупостей. Тебе показалось.

— Возможно, и показалось. Это ведь Цыганское подворье, тут все что угодно может примерещиться. Элли стояла там, и вид у нее был.., радостный. Как обычно, словно она.., никуда оттуда не уходила и не уйдет.

— Майк! — схватила меня за плечо Грета. — Перестань, Майк. Может, ты выпил лишнего, пока добирался сюда?

— Нет, ну что ты! Я знал, что ты приготовишь для нас шампанское.

— Ладно, забудем Элли и выпьем за нас.

— Это была Элли, — упорствовал я.

— Откуда ей там быть? Может, просто игра света?

— Это была Элли. Она стояла там. Она ждала меня и смотрела на меня. Но не видела. Грета, она меня не видела! — воскликнул я. — И я знаю — почему. Я знаю, почему она меня не видела.

— О чем ты говоришь?

И тогда я впервые произнес это, тихим-тихим шепотом:

— Потому, что это был не я. Меня там не было. Там не было ничего, кроме ночной тьмы. — И со страхом в голосе я выкрикнул:

— «Люди явятся на свет, и одних ждет Счастья свет, а других — Несчастья тьма». Меня, Грета, меня! Ты помнишь, Грета, — продолжал я, — как она сидела вот здесь на диване и тихо напевала эту песню, подыгрывая на гитаре? Помнишь? Ты должна помнить. Темной ночью и чуть свет, — еле слышно запел я, — Люди явятся на свет, а вокруг — ночная тьма. И одних ждет Счастья свет… Как Элли, например. Ее ждал Счастья свет, Грета. А других Несчастья тьма. Вот что всегда знала про меня мать. Она знала, что я рожден для ночной тьмы, для тьмы несчастья. И Сэнтоникс знал… Он знал, что я иду навстречу горькой судьбе. Но могло быть иначе. Одну минуту, всего одну минуту, пока Элли пела эту песню, я мог переломить судьбу и быть счастлив с Элли. И мог бы долго-долго жить с Элли.

— Прекрати выдумывать, — перебила меня Грета. — Вот уж никогда не ожидала, что ты такой трус, Майк. — И она опять затрясла меня за плечо. — Опомнись.

Я смотрел на нее во все глаза.

— Извини, Грета. Что я тут наговорил?

— Тебя, видать, порядком измочалили там, в Штатах. Но ты ведь сделал все как надо, да? Я спрашиваю про финансовые дела.

— Все в порядке, — ответил я. — Наше будущее обеспечено. Наше чудное, восхитительное будущее.

— Странно ты как-то разговариваешь. Интересно, что написал тебе Липпинкот?

Я взял письмо и разорвал конверт. Внутри был только снимок, вырезанный из газеты, причем довольно помятый. Явно побывавший не в одних руках. Я принялся его разглядывать. На снимке была улица. Я сразу узнал эту улицу с величественным зданием на заднем плане. Это была улица в Гамбурге. Навстречу фотографу шли люди, и впереди — парочка. Мы с Гретой. Значит, Липпинкот все знал… Он с самого начала знал, что мы с Гретой знакомы. Кто-то прислал ему вырезку, может, даже без каких-либо подлых намерений. Просто решил, что это довольно забавно: фото мисс Греты Андерсен, прогуливающейся по Гамбургу, в какой-то газете. Липпинкот знал, что я знаком с Гретой. И тут я вспомнил, как он настойчиво расспрашивал меня, знаю ли я или не знаю Грету Андерсен. Я, конечно, сказал, что нет, не знаю, и он понял, что я лгу. Вот с тех пор он и стал относиться ко мне с подозрением.

Мне вдруг стало страшно. Конечно, Липпинкот не мог знать, что я убил Элли. Но заподозрил что-то неладное. Может быть, он даже догадывался, кто убийца.

— Вот, взгляни. — Я протянул ей снимок. — Значит, он знал, что мы были знакомы. Знал с самого начала. Я всегда ненавидел эту старую лису, а он ненавидел тебя. Как только он узнает, что мы решили пожениться, он сразу все поймет. — Но тут я сообразил, что Липпинкот, наверное, уже давно подозревал, что мы собираемся пожениться, как только понял, что мы знакомы. И уж конечно не сомневался, что мы состоим в близких отношениях.

— Майк, да хватит тебе трястись от страха, как угодивший в силок кролик! Вот именно, как кролик! Я обожаю тебя. Я всегда восхищалась тобой. Но сейчас ты меняешься прямо на глазах. Ты всех боишься.

— Не смей так говорить!

— Но это же правда.

— Ночная тьма!

Больше я ни о чем не мог думать. Слова эти засели у меня в голове, и я только и думал о том, что они означают. Ночная тьма. Это значит мрак. Вот почему Элли меня не видела. Я могу видеть мертвых, а мертвые меня не видят, хотя я жив. Они не видят меня, потому что в действительности меня нет. Человека, который любил Элли, больше нет. Он предал самого себя и растворился в ночной тьме. Я опустил голову.

— Ночная тьма, — повторил я.

— Перестань, — завизжала Грета. — Будь мужчиной, Майк. Забудь про глупые суеверные вымыслы!

— Как я могу про них забыть? — упорствовал я. — Я продал свою душу, чтобы заполучить Цыганское подворье, верно? А здесь, оказывается, нас поджидала беда. И Элли, и меня. А может, и тебя.

— О чем ты говоришь?

Я встал. Подошел к ней. Я любил ее. Да, я все еще ее любил, вернее, меня все еще к ней влекло. Любовь, ненависть, влечение — в сущности, разве это не одно и то же? Все три чувства складываются в одно, а потом это одно делится на три. К Элли я никогда не испытывал ненависти, но Грету я ненавидел. Я наслаждался этой ненавистью, я ненавидел ее всем сердцем, которое было переполнено неистовым желанием, и это желание сулило ни с чем не сравнимое удовольствие. Нет, я не мог ждать, пока минует опасность, я не хотел ждать. Я подошел к ней вплотную.

— Грязная стерва! — выкрикнул я. — Проклятая золотоволосая стерва! Тебе тоже грозит беда, Грета. Берегись меня, понятно? Я научился получать удовольствие от убийства. Я радовался в тот день, зная, что Элли упадет с лошади и умрет. Я ликовал в то утро в ожидании смерти, но еще никогда я не предвкушал убийства с таким удовольствием, как сейчас, потому что у него совсем другой привкус. Я хочу не просто знать, что кому-то предстоит умереть от проглоченной за завтраком пилюли. Не просто столкнуть в карьер жалкую полоумную старуху. Я хочу приложить собственные руки.

Вот теперь испугалась Грета. Грета, которой я принадлежал с тех пор, как встретил ее в Гамбурге, ради которой, прикинувшись больным, бросил работу. Чтобы остаться с ней. Да, тогда я принадлежал ей и душой и телом. Но не сейчас. Сейчас я принадлежал только себе. Я уходил в другие владения, к той, о которой мечтал.

Да, Грета испугалась. Мне было страшно приятно видеть ее испуг, и я стиснул руки у нее на горле. Да, даже сейчас, когда я сижу здесь и пишу о своей жизни (должен заметить, что это тоже чрезвычайно приятное занятие), рассказывая, через что мне пришлось пройти, и какие чувства я испытывал, и о чем думал, и как обманывал каждого встречного, — да, даже сейчас, описывая этот момент, я получаю удовольствие. А когда убил Грету, я был поистине счастлив…

### Глава 6

Больше рассказывать вроде не о чем. Моя история достигла кульминации. Все, что могло свершиться, свершилось. Долго я сидел один и даже не помню, когда они пришли. И не помню, пришли ли они все вместе… Сидеть там в засаде они явно не могли, потому что тогда мне не дали бы убить Грету. Первым, заметил я, появился сам Бог. Не Господь Бог, конечно, что-то я совсем запутался Я говорю о майоре Филпоте. Мне он всегда нравился. И я ему, по-моему, тоже. Он и вправду был похож на Бога — если бы Бог «был человеком, я хочу сказать, а не каким-то сверхъестественным существом, обитающим где-то в заоблачной выси Майор был человеком справедливым. Справедливым и добрым. Он заботился о природе и людях. Старался всем помогать Чем мог, конечно.

Понятия не имею, что он знал обо мне, а что нет. Помню, как он с любопытством поглядывал на меня на аукционе, когда посоветовал умереть свою радость, сказав, что от нее недалеко и до беды. Интересно, почему именно в тот день он это сказал?

И потом, когда мы очутились там, где на земле лежала куча одежды, оказавшаяся потом Элли в костюме для верховой езды. Интересно, понял ли он прямо тогда или хотя бы заподозрил, что я имею некоторое отношение к случившемуся?

Когда Грета умерла, я, как уже сказал, долго сидел в кресле, уставившись на свой бокал. Он был пустым. Как и я сам. И вокруг была какая-то пустота. Горела только одна лампа в углу, которую зажгли еще мы с Гретой. Она давала мало света, а солнце… Солнце, должно быть, давно зашло. Я сидел и тупо ждал, что будет дальше.

Потом, кажется, начали собираться люди. А может, они пришли все вместе. И, наверное, совсем бесшумно, потому что я поначалу ничего не заметил и не услышал.

Будь рядом Сэнтоникс, он, наверное, сказал бы мне, что делать Но Сэнтоникс умер. И к тому же он избрал другой путь, совсем не тот, что я, поэтому он вряд ли сумел бы мне помочь. По правде говоря, мне уже никто не мог помочь.

В какой-то момент я вдруг заметил доктора Шоу. Он сидел так тихо, что сначала я вообще его не увидел. Он сидел рядом со мной и чего-то ждал. Я потом сообразил, что он, по-видимому, ждет, когда я заговорю.

— Я вернулся домой, — сказал я.

За спиной у него тоже были люди. И они пребывали в ожидании — ждали, наверное, каких-то указаний от доктора Шоу.

— Грета умерла, — сказал я. — Ее я убил. Вы хотите увезти ее тело, верно?

Где-то блеснул свет магниевой вспышки. Должно быть, полиция фотографировала убитую. Доктор Шоу повернулся, сказав кому-то:

— Пока нет.

И снова обернулся ко мне. Наклонившись к нему, я прошептал:

— Сегодня вечером я встретил Элли.

— Вот как? Где?

— На дороге. Она стояла под разлапистой елью. Знаете, в том же месте, где я увидел ее впервые. — И, помолчав, добавил:

— Она меня не видела… Не могла видеть, потому что меня там не было. — Я снова помолчал. — Это меня огорчает. Крайне огорчает.

— В капсуле был цианид. Вы его дали Элли в то утро?

— Это лекарство от сенной лихорадки, — ответил я. — У Элли была аллергия. Утром она всегда принимала одну капсулу, перед тем как ехать верхом. Мы с Гретой начинили пару капсул средством от ос, которое разыскали в сарае, разъединили их, а потом снова соединили половинки так, что ничего не было заметно. Все это мы проделали в «Капризе». Ловко, правда? — И я захохотал. Странный был смех, я сам слышал. Больше похожий на хихиканье. — Вы ведь, когда приходили смотреть ее ногу, проверили все лекарства, которые она принимала, верно? — спросил я. — Снотворное, антиаллергическое… Ничего опасного, верно?

— Верно, — подтвердил доктор Шоу. — Все они были очень мягкого действия.

— Ловко мы все проделали, правда? — спросил я.

— Ловко, но не очень.

— И все же не понимаю, как вы догадались.

— Мы все поняли, когда произошел второй случай — смерть, которую вы не планировали.

— Клодия Хардкасл?

— Да. Она умерла точно так же, как Элли. Упала с лошади на охоте. Клодия никогда не жаловалась на здоровье, а тут она вдруг падает с лошади и умирает. Произошло это на глазах у многих, а поэтому ее почти сразу подняли — и сразу почувствовали запах цианида. Если бы она пролежала, как Элли, на открытом воздухе хотя бы часа два, запах бы улетучился и никаких улик не осталось. Не знаю, каким образом эта капсула попала в руки Клодии. Возможно, вы забыли ее в «Капризе». Клодия иногда заходила в «Каприз». Там обнаружены отпечатки ее пальцев, и там она обронила зажигалку.

— Проявили беспечность! Утомились… Ведь это совсем непросто — запихнуть в маленькую капсулу цианид. А затем я спросил:

— Вы подозревали меня в смерти Элли, верно? Вы все? — оглядел я какие-то фигуры, которые видел словно в тумане. — Все до одного?

— Да, подозревали. Но не были уверены, сумеем ли доказать.

— Вам бы следовало меня предупредить, — упрекнул его я.

— Я не полицейский, — ответил доктор Шоу.

— А кто же вы?

— Врач.

— Мне врач не нужен, — сказал я.

— Это еще неизвестно.

Тогда я посмотрел на Филпота и сказал:

— А вы что здесь делаете? Пришли меня судить, председательствовать на моем процессе?

— Я всего лишь мировой судья[39], — отозвался он. — А сюда пришел как друг.

— Как мой друг? — удивился я.

— Как друг Элли, — ответил он.

Я ничего не понимал. Я вообще ничего не соображал, но казался себе весьма важной персоной. Вокруг меня метались люди. Полиция и врачи. Шоу и сам Филпот, такой почтенный и занятой человек. Вся процедура допроса была настолько сложной, что я вконец запутался. Я очень устал. Последнее время я стал ни с того ни с сего уставать и сразу засыпал…

А люди все приходили и уходили. Самые разные люди: адвокаты, поверенные в делах, еще какой-то юрист и врачи. Несколько врачей. Они меня раздражали своими вопросами, я не хотел им отвечать.

Один из них настойчиво спрашивал меня, хочу ли я чего-нибудь. Я сказал, что хочу. Мне нужно только одно, сказал я: шариковая ручка и побольше бумаги. Я хотел написать, как все произошло, как все случилось. Я хотел объяснить, что я чувствовал, о чем думал. Чем больше я думал о себе, тем больше мне казалось, что это будет интересно всем. Потому что я человек незаурядный. Я по-настоящему яркая личность, совершившая очень дерзкие, недоступные бездарям поступки.

Врачи — или кто-то один из них, — по-видимому, пришли к выводу, что это неплохая мысль.

— Вы ведь всегда даете людям возможность сделать заявление? Верно? — сказал я им — Так почему бы мне не изложить свое заявление в письменной форме? И в один прекрасный день все сумеют его прочесть.

Они предоставили мне такую возможность. Но подолгу я писать не мог. Я быстро уставал. Однажды я услышал, как кто-то произнес — «заниженное чувство ответственности», если я ничего не путаю, как кто-то другой с ним не согласился. Многое можно было услышать. Иногда они забывают, что их слушают. Потом мне пришлось появиться в суде, и я потребовал, чтобы мне принесли мой лучший костюм, потому что хотел произвести хорошее впечатление. Оказалось, за мной уже давно следили. Те новые слуги. По-моему, их нанял и велел следить за мной Липпинкот. Они узнали многое обо мне и Грете. Смешно, но после ее смерти я почему-то о ней почти забыл… После того как я убил ее, она перестала меня интересовать.

Я пытался вернуть себе то необыкновенное ощущение одержанной победы, которое испытывал, когда задушил ее. Но почему-то никак не удавалось…

Однажды совершенно неожиданно ко мне привели мою мать. Она стояла в дверях и смотрела на меня. Вид у нее был не такой тревожный, как обычно. Скорее — грустный. Нам нечего было сказать друг другу.

— Я старалась, Майк, — только и сказала она, — изо всех сил старалась оградить тебя от беды. Но ничего не получилось. Я всегда боялась, что не получится.

— Ладно, мама, не стоит себя казнить. Ты ни в чем не виновата. Я выбрал тот путь, какой хотел.

«Именно это и говорил Сэнтоникс», — вдруг пришло мне в голову. Он тоже боялся за меня. И тоже не смог ничего сделать. Никто не мог ничего сделать, кроме, наверное, меня самого… Не знаю, не убежден. Но время от времени мне приходит на память день, когда Элли спросила у меня: «О чем ты думаешь, когда вот так смотришь на меня?» И я ответил: «Как вот так?» Она сказала: «Будто любишь меня». Наверное, я и вправду любил ее. Мог бы любить. Она была такой ласковой, моя Элли, такой милой. Ее ждал Счастья свет… Главная моя беда, наверное, в том, что я всегда был чересчур жадным. Жадным до всего, а заполучить это все хотел даром, ничем себя не утруждая.

В тот день — помните? — когда я явился в Цыганское подворье и встретил Элли, мы шли по дороге и столкнулись с Эстер. Она велела Элли уехать из Подворья навсегда. Вот тогда мне и пришло в голову платить ей. Я понял, что за деньги она готова на все. И стал давать ей деньги. А она принялась пугать Элли, грозить ей, внушать чувство страха. Я решил, что, если Элли умрет от шока, угрозы сочтут неоспоримой уликой. В тот первый день, теперь я знаю, я уверен, Эстер и в самом деле испугалась. Она испугалась за Элли. Она уговаривала ее уехать, забыть про Цыганское подворье, не иметь со мной ничего общего. Я тогда этого не понял. Не поняла и Элли.

Может, Элли боялась меня? Вполне возможно, сама того не сознавая. Она чувствовала, что ей что-то грозит, знала, что ее поджидает опасность. И Сэнтоникс тоже чувствовал во мне зло, равно как и моя мать. Все трое они, наверное, это угадывали. Элли угадывала, но не придавала этому значения — никогда. Странно, все очень странно. Теперь-то я знаю, что мы были счастливы вдвоем. Да, очень счастливы. Хорошо бы мне тогда это понимать… У каждого есть шанс. Я же свой упустил.

Странно, не правда ли, что я не вспоминаю о Грете?

И даже мой красавец дом мне безразличен. Только Элли… Но с Элли нам больше не суждено встретиться. Я погружен в ночную тьму… Вот и конец моей истории.

«Конец твоего пути предопределен его началом» — так часто говорят. Но что это означает?

С чего же начинается моя история? Надо постараться вспомнить…

1

Авангард — условное название ряда направлений в искусстве XX века, для которых характерен отход от реалистических традиций.

2

Грудная жаба — обиходное название болезни сердца, сопровождающейся приступами сжимающих болей в области сердца, удушьем, нередко страхом.

3

Резервированная цена — цена, ниже которой продающая сторона отказывается продать свой товар с аукциона.

4

Тауэрс — башни (англ.)

5

Рододендрон — альпийская роза, род кустарника с неопадающими листьями и красными цветами, растущий в горных местностях Разводится также как и декоративное растение.

6

Азалия — декоративное кустарниковое растение семейства вересковых с крупными цветами яркой окраски.

7

Антибы — небольшой город на Лазурном берегу Франции к востоку от Канн.

8

…ни один герой не может оставаться таковым для своего камердинера. — Изречение принадлежащее француженке Анне Марии Корнюэль (1605—1694), хозяйке салона в Париже, известной своими остроумными и едкими афоризмами.

9

Литлхэмптон — порт и морской курорт в графстве Суссекс к юго-западу от Лондона.

10

Плимут — город на юго-западе Англии на берегу пролива Ла-Манш.

11

Лидо — приморский климатический курорт на северо-востоке Италии на берегу Адриатического моря.

12

Доломитовы Альпы — горный массив в Восточных Альпах на северо-востоке Италии, курорт и центр туризма.

13

Зальцбург — город в западной части Австрии, центр туризма, музыки и театрального искусства.

14

«Кларидж» — одна из самых известных лондонских гостиниц высшего класса в районе Мэйфер.

15

свершившийся факт (фр.)

16

Нассау — столица Багамских островов в Вест-Индии.

17

Лонг-Айленд — остров в штате Нью-Йорк в заливе Атлантического океана.

18

Урия — Имеется в виду Урия Хип, персонаж романа английского писателя Ч. Диккенса (1819—1870) «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим».

19

Валькирии — в скандинавской мифологии дочери бога Одина, главного божества скандинавов, которые реют над полями битв и уносят души павших во дворец Одина Валгаллу.

20

Сезанн Поль (1839—1906) — французский живописец, постимпрессионист.

21

«Сезам» — волшебное слово, с помощью которого открывалась пещера с сокровищами в арабской сказке «Али-Баба и сорок разбойников».

22

…как обычно в опере… — Имеется в виду опера немецкого композитора Рихорда Вагнера «Валькирия».

23

Елизавета I — королева Великобритании, правила в 1558-1603 годах.

24

…эпохи Георгов — Период правления четырех королей Георга I, Георга II, Георга III и Георга IV — с 1714 по 1830 год.

25

Гейнсборо Томас — английский живописец и рисовальщик, один из крупнейших портретистов.

26

Королева Анна (1665—1714) — королева Великобритании и Ирландии. Для архитектурного стиля ее эпохи характерны здания из красного кирпича с простым линиями в классической манере.

27

Строки из стихотворения Уильяма Блейка «Предзнаменования Невинности» (перевод В.Топорова) .

28

«Муха» — стихотворение Уильяма Блейка в переводе С.Маршака.

29

«Отца ввела в обман, тебе солжет» — Имеется в виду трагедия Вильяма Шекспира «Отелло, Мавр Венецианский» Приводимые ниже слова произносит отец Дездемоны Брабанцио (акт 1, сцена 3. Перевод Б. Пастернака).

30

«Крайслер» — дорогой легковой автомобиль, изготовляемый английским филиалом американского автомобильного концерна «Крайслер Корпорейшн».

31

Ромни Джордж (1734—1802) — английский живописец, портретист, близкий к классицизму.

32

Рейнольдс Джошуа (1723—1792) — английский живописец и теоретик искусства, модный в кругу английской аристократии.

33

Виндзорский замок — выдающийся исторический и архитектурный памятник в городе Виндзор, графство Беркшир на юге Англии, одна из официальных загородных резиденций английских королей.

34

Чиппендейл — стиль мебели XVIII века рококо с обилием тонкой резьбы (по имени краснодеревщика Томаса Чиппендейла, 1718—1779).

35

Палм-Бич — курортный город на юго-востоке американского штата Флорида.

36

Строки из стихотворения «Реквием» английского писателя и поэта Роберта Стивенсона (1850—1894).

37

Шлиман Генри (1822—1890) — немецкий археолог, во время раскопок в Малой Азии обнаруживший развалины древней Трои и доказавший, что гомеровский эпос имеет фактическую основу.

38

Брунгильда — героиня средневековых немецких преданий о Ннбелунгах, валькирия, которую герой Зигфрид освободил от чар.

39

Мировой судья — лицо, рассматривающее мелкие уголовные и гражданские дела, обычно не получая вознаграждения.