# Рука в перчатке

Рекс Стаут

## Глава 1

Не было ничего удивительного в том, что Сильвия Рэфрей в эту сентябрьскую субботу смогла поупражняться в красноречии перед разными мужчинами, далеко не ординарными, и одной замечательной молодой женщиной, как не удивительно и то, что это далось ей без особого труда: она была богата, в высшей степени индивидуальна, сирота и до полных двадцати одного года ей недоставало всего шести месяцев. В интеллектуальном плане особенно не выделялась, но и пустышкой ее назвать было нельзя; внешне вполне могла бы стать предметом чьих-то грез, хотя и не до такой степени, чтобы при виде ее у мужчин перехватывало дыхание. Впрочем, в Оксфорде некий виконт чуть было не потерял от нее голову. В финансовом отношении Сильвия была достаточно независима, хотя и не из тех, чьи состояния стали притчей во языцех.

В субботу около десяти часов утра она вышла из лифта на двадцать восьмом этаже здания на Тридцать девятой улице, больше известного как Дом химикатов; ее хорошенькие губки кривила беспокойная гримаска, а в прелестных карих глазках сквозила неприкрытая тревога, правда, не та, что снедает душу, явно сна она не лишилась, и когда Сильвия повернула направо и направилась по широкому коридору, то ее походка была уверенной и упругой и ноги она вовсе не волочила, как свойственно тем, кого одолевают заботы.

Футах в двадцати от лифта она внезапно остановилась, столкнувшись лицом к лицу с человеком, который торопливой походкой шел из противоположного конца коридора. Он тоже замер.

Сильвия не смогла скрыть удивления:

— Ну и ну! Привет! Я не знала, что вы так далеко, аж досюда, забрались на юг. — Она окинула взглядом коридор и, вновь обратив на него глаза, продолжила: — Полагаю, вы здесь оптом закупаете аспирин?

Мужчина замялся. Он тоже окинул взглядом коридор, оглянулся и промямлил:

— Мисс Рэфрей. Не ожидал. Да, по-моему, они аспирин не выпускают?

— Надо думать, нет, — покачала она головой. — Увидела вот, как вы оттуда выходите. Конечно, дело это не мое, только я не знала, что они начали изготовлять препараты для мозгов. — Тут она слегка запнулась. — Похоже, шутка не получилась. Но как бы то ни было — рада встрече с вами. — Она сделала шаг, намереваясь идти своей дорогой.

Он протянул было руку, чтобы задержать ее, но не решился дотронуться.

— Мисс Рэфрей! — Голос его прозвучал как-то громко, в нем звучали мольба и тревога. Она застыла от удивления, вновь устремив на него взгляд своих карих глаз. Всегда бледный, он, казалось, еще более побледнел от ее взгляда. Она заметила, что его тонкие волосы, слишком жидкие для мужчины, которому не исполнилось и сорока, как обычно, спутались у него на лбу, что большие ноздри слегка подрагивали от сильного душевного возбуждения, создавая неприятное впечатление, а его бледные пытливые глаза, казалось, чуть не вылезали из орбит в попытке увидеть больше, проникнуть глубже, заметить все. Но ничего из этого так не поразило ее, как его голос и его рука, протянутая к ней. Брови у нее удивленно поползли вверх.

Он глубоко вдохнул воздух.

— Мисс Рэфрей! Я… не хочу показаться назойливым…

Она рассмеялась:

— Ну, законом это не возбраняется. Вот только я опаздываю.

— Да, вы собираетесь увидеться с мистером Сторсом? Я не ошибся?

— Нечто подобное было у меня в голове.

— Но… — Мужчина плотно сжал губы и вновь заговорил: — Я хотел бы просить вас… Не надо вам с ним встречаться. Я имею в виду сейчас. Потом увидитесь. Он не… — Тут он замолчал и нахмурился. — Вот черт! Увидитесь с ним потом. Вот и все.

Сильвия смотрела на него в упор:

— В чем дело? Он не в себе? Вот было бы здорово! Питер Льюис не в себе. У Пи Эл крыша поехала.

А может, это вы не в себе, профессор Циммерман?

— Нет, я не профессор. Я всего лишь преподаватель психологии.

— Но вы ассистент профессора. Мартин расхваливал мне вашу книгу. А я так и не успела поздравить вас. Но еще не поздно. Что же там такое с Пи Эл? Вы проводили с ним сеанс психоанализа и он еще не отошел? — Она мельком глянула на часы. — Боже праведный! Я опаздываю уже на двадцать минут! А может, это просто вы на мне опыт ставите?

Проверяете у меня реакцию или еще что-нибудь?

— Пожалуйста! — Мужчина вновь поднял руку, но тут же опустил. — Я просто думал, что вы поймете, если я попрошу повременить… Но, конечно, вам пока не понять. Впрочем, позже вы поймете. Поймете, мисс Рэфрей, на какой вред, почти смертельный вред… поймете, на какие жертвы меня толкнула моя преданность, то, что я так беззаветно предан. — Он замолк, нахмурился и наконец покачал головой. Затем пробормотал: — Нет. Все хорошо. Дьявол! Идите, — развернулся и быстрым шагом направился к лифту.

Сильвия хотела возразить, но ей лишь осталось с удивлением взирать на его удаляющуюся фигуру. Затем, с отвращением пробормотав: «Ну, совсем чокнутый!» заторопилась в конец коридора, где широкие двойные двери возвещали золотыми буквами «Корпорация коммерческих химикатов», и вошла. Таким вот кратким оказался ее первый в этот день важный разговор, хотя ей и в голову не пришло, насколько он важен.

Второй случай показать себя представился уже в силу договоренности и имел место в кабинете самого Питера Льюиса Сторса, президента «Корпорации коммерческих химикатов». Когда Сильвию ввела туда и представила молодая женщина с тихим приятным голосом, деятельность которой, судя по ее глазам, губкам и щечкам, не ограничивалась только техническими аспектами, Пи Эл Сторс обжег посетительницу горящим взглядом из-за микрофона телефонной трубки, кивком указал на кресло и продолжал говорить по телефону. Она села и стала разглядывать его, закусив губу. Сильвия не заметила ничего внушающего тревогу, что могло бы подтвердить идиотские предположения профессора Циммермана, сделанные в коридоре. Все было совершенно нормальным: его неторопливый басок, лицо, покрытое загаром, полученным на поле для игры в гольф, и увенчанное сверху густой копной седых волос, цветной платочек в нагрудном кармашке пиджака. Обычная картина. Да, еще слегка покрасневшие глаза — верный признак сенной лихорадки. Но когда он закончил телефонный разговор и отодвинул аппарат от себя, произошло нечто из ряда вон выходящее. Он не сказал ни слова. Сидел и молчал, секунд десять смотрел на нее и молчал, поджав губы.

Наконец медленно покачал головой, встал из кресла и обошел стол, затем приблизился к ней и стал смотреть на нее сверху вниз. Она в свою очередь недоуменно уставилась на него, не зная, что и думать.

Наконец он снова покачал головой, шумно вздохнул и вернулся на свое место, сел, положил руки на письменный стол и, сцепив пальцы, стал разглядывать Сильвию. Все это выглядело просто удивительно. Он не укорял ее за опоздание, не предложил воды и совсем не выказывал свойственного ему нетерпения. Сильвии даже во сне не могло присниться, что по какой-то причине, пусть даже важной, он может быть до такой степени выбит из колеи. Она было вновь закусила губу, но спохватилась и изобразила улыбку:

— Я встретила кое-кого в холле. Стива Циммермана. Он сказал, что я не должна видеть вас. Сказал, мне нужно выждать и зайти к вам позже.

Сторс поморщился:

— Так прямо и сказал?

Она кивнула:

— Он запинался. Это смешно само по себе, вы ведь знаете, как он может говорить, особенно если дать ему такую возможность. Я была удивлена, встретив его здесь… Мне казалось, что вы его настолько терпеть не можете…

— Что еще он сказал?

— Больше ничего. О, правда, еще лепетал что-то о смертельном вреде, о преданности и жертвах… Вам не кажется, что он чокнутый? Мне, например, да. Я ожидала, что найду вас… Ну, не знаю. Он просто сумасшедший. Я думала, вы терпите его из-за Мартина. Мне казалось, он вам просто противен.

— Это точно. — Сторс поджал губы и продолжил: — Циммерман просто мерзок. Он моральный и эмоциональный выродок. И это называется современная психология! Фу! — Свои слова он сопроводил коротким, но красноречивым жестом. — Что еще он поведал?

— Ничего.

— Ты что-то говорила про смертельный вред?

— Он нес чепуху, так мне показалось. — Сильвия снова закусила губу, задумалась, потом выпрямилась. — Но я опоздала и задерживаю вас. Прошлым вечером мы долго разговаривали с Дол.

Строе кивнул:

— Ты собиралась, и я сказал…

— Я в курсе. Но послушайте, Пи Эл. Пожалуйста, послушайте. Я понимаю, что нет смысла спорить с вами о Дол, мы только поссоримся. Но я должна передать вам суть нашего разговора. Три основных момента. Подождите-ка. — Сильвия открыла свою сумочку из страусиной кожи и стала рыться в ней в поисках записи. Она развернула ее и нахмурилась. — Ну, во-первых, об огласке. Дол согласна. Эта заметка во вчерашней «Санди газетт» всего лишь недоразумение, да я вам уже говорила вчера. Лен Чишолм…

— Бесполезно, — коротко бросил Сторс. — Нет, в самом деле, Сильвия…

— Подождите, Пи Эл. — Сильвия повысила голос. — Можете минутку помолчать? И потом, вы должны рассуждать здраво. Лен достал эти карточки и дразнил нас. Мы думали, что он всего лишь шутит. И вдруг редактор «Санди» предложил ему за них две сотни долларов, а ему нужны были деньги.

Дол говорит, — она кивнула на записку, — что может дать письменное ручательство, что ничего подобного впредь не повторится. Это первое. Теперь по поводу того, что я слишком много провожу там времени. Мне кажется, что это глупо, какая разница, где я околачиваюсь, там или в другом месте, лишь бы не в тюрьме. Впрочем, это ничуть не вульгарней, чем собачья выставка, по крайней мере не так воняет. Вот и Дол пишет: «Мисс Рэфрей будет приходить в офис не чаще трех раз в неделю, для участия в совещаниях», — так что все решено. А вот третье, и последнее, ну, это огромная уступка с моей стороны. Дол меня убедила. Не думаю, что прежнее название фирмы «Боннер и Рэфрей» звучало как-то не так — меня оно вполне устраивало, но Дол настояла на своем. Теперь мы будем именоваться «Детективное агентство Боннер, инкорпорейтед».

Мы с Дол будем иметь в нем равные паи, как раньше. Она станет президентом, а я буду вице-президентом и казначеем… Слушайте, да прекратите вы качать головой!

Голова у Сторса подрагивала, как у китайского болванчика. Медленно, с присущей ему методичностью покачивалась из стороны в сторону. После ее протеста всякое движение прекратилось, и Сторс мрачно воззрился на нее. Наконец он умоляюще произнес:

— Сильвия… дорогое дитя, дорогая Сильвия.

— О боже мой! — Она раздраженно замахала руками. — Это предел. Пи Эл пытается воздействовать на меня лаской. Лучше уж как мужчина с мужчиной. А то нечестно.

— Конечно нечестно. — Он снова покачал головой и едва подавил вздох. — Я не пытаюсь на тебя воздействовать. Я просто думал о… нет, не сейчас… нет, сейчас не могу. — Его Голос внезапно помрачнел. — Думаешь, я только играю сцену? Это не так. Впервые в жизни я понял убийцу. Вот сейчас я мог бы убить, — он сжал кулаки, — вот этими руками, без сожаления. И почувствовать, что сделал доброе дело, и с большой охотой… — Внезапно он замолчал и отшвырнул от себя тяжелое пресс-папье, заскользившее по полированной крышке стола и врезавшееся в корзину для бумаг. Он бросил взгляд на корзину и перевел его на Сильвию. — Я проклятый дурак.

Сейчас не могу. Полагаю, увижу тебя за городом сегодня вечером вместе с нами?

Она пристально смотрела на него. Затем с недоверием сказала:

— Не знала, что вы можете до такой степени выйти из себя.

— Вовсе нет! — Казалось, он взял себя в руки. — А это все… забудь. Увидимся вечером. Ты будешь в Берчхевене?

Сильвия кивнула:

— Попозже. У меня партия в теннис с Мартином, а потом обед. Я приеду с Джэнет. Это из-за денег?

Я имею в виду задумку про убийство? Потому что, как я полагаю, их у меня еще осталось предостаточно…

— Нет. Не из-за денег. — Он смущенно глянул на нее. — Благослови тебя Бог, моя дорогая, и спасибо тебе…

— Прекратите! Опять эти слюни! Вам не к лицу.

— Я вовсе не млею. Просто вспомнил, что ты настояла купить две тысячи акций нашего казначейства, именно тогда, когда…

— Ни к чему вспоминать. Да я ничего и не потеряла, разве не так?

— Нет. Слава богу, акции на рынке поползли в гору…

— Так оставим это. — Сильвия улыбнулась ему. — Пи Эл, дорогой, не думайте об убийстве. — Тут она поднялась, и улыбка ее стала еще очаровательней. — Впервые я вижу, как вас довели до бешенства… причина должна быть серьезной. Сомневаюсь, чтобы мы с Джэнет успели приехать до десяти. Вы же знаете, каково обедать у Мартина. А от фазана меня просто тошнит. Когда мы поженимся, придется ему обойтись без фазанов! — Тут она взглянула на свои часики. — Боже правый! Я испортила вам все утро. — Она заторопилась к двери, помахав на прощание рукой. — Скажу Дол, что по всем трем пунктам — полный ажур.

— Сильвия! — рявкнул из кресла Сторс. — Вернись!

Она вскинула недоуменно брови:

— Что?

Вернись. Он смотрел на нее пылающим взглядом. — Ты хорошо знаешь, что меня на мякине не проведешь. Ты не скажешь мисс Боннер ничего подобного. Я еще не согласился на это и не соглашусь никогда. Ты знаешь, что было сказано вчера.

Твоя связь с этим отвр… ну, скажем так, предприятием должна быть прекращена раз и навсегда!

Сильвия напряглась и нахмурилась.

— Пи Эл, мне не нравится ваш тон, знаете ли. Он был уместен, пока я была ребенком, но теперь, когда я уже выучила таблицу умножения… в конце концов, через шесть месяцев…

— Я знаю. В марте тебе исполнится двадцать один год. — Сторс ударил кулаком по столу. — Черт побери! Сильвия! Мне что, снова повторять? Мой тон не имеет отношения к делу. Я отказываюсь от права влиять на твою жизнь, хотя до твоего совершеннолетия еще полгода. Только взгляни на себя! Все эти три года я понимал, что быть твоим опекуном — это… величайшая глупость с моей стороны! История и литература полны примеров, когда престарелые опекуны влюблялись в…

— Вы совсем не престарелый.

Он смотрел на нее горящими глазами.

— Мне пятьдесят три. Это что, по-твоему, средний возраст? Какая разница, когда пожилой опекун влюбляется в свою подопечную. Я еще в тебя не влюбился, но дойдет и до этого, если моя идиотка жена с дочерью отправятся в Индию, где им и место, и предоставят мне шанс заняться чем-либо еще, кроме продажи этих проклятых химикатов. Я пока еще не влюблен в тебя по уши, но ты знаешь чертовски хорошо, что, кроме тебя, в целом свете мне никто так не дорог. Тебе было пять лет, когда умерли твои родители. Я был довольно-таки хороший опекун. Ты здорова, прекрасна, ни разу не попала под машину, не была похищена с целью выкупа, и ты стоишь более трех миллионов долларов. Что еще более важно, это то, что твои мозги все еще доминируют над прочими органами. Тогда в чем же дело?

— Ну, хорошо, Пи Эл, вряд ли есть для вас необходимость…

— А дело в том, что некий игрок с Уолл-стрит проигрывается в пух и прах и кончает жизнь самоубийством, и потому, что его дочь твоя старая подруга, ты хочешь помочь ей выкарабкаться. Пусть так, это еще терпимо! Но, оказывается, она еще большая ловкачка, чем ее папаша, и уговаривает тебя стать ее партнером…

— Она не уговаривала меня…

— Чтобы на пару учредить детективное агентство.

Это само по себе уже плохо. Почти невыносимо. Затем ей втемяшилось, что она нуждается в некоторой рекламе. Еще бы. Ах! В результате весь этот ушат с помоями выплескивается в газету.

— Это не она…

— Да еще с каким треском? Ты же сама видела. Не только ее снимок и подноготная, но и твой снимок.

Плюс биография, и в довершение всего прочего, как будто этого мало, мое фото и в качестве сопроводиловки — история моей жизни в качестве опекуна леди-детектива. Тебе, должно быть, небезразлично, что я угрожаю «Газетт» судом за клевету и буду по меньшей мере удовлетворен, если узнаю, что тот, кто дал это в печать, вылетит с работы.

— Не может быть, Пи Эл! Это же Лен Чишолм!

Я же объяснила, что ему нужны были…

— Вот пусть и дальше нуждается. Тебе, Сильвия, не нравится мой тон. А мне нисколько не нравится опекать тебя. Я не претендую на благодарность за то, что оказался на высоте. Более того, мне нравилось быть опекуном. На правах старого друга могу поведать, что как-то раз соорудил своими руками детский плавательный бассейн и затем, надев плавки, залез в него вместе с тобой. Говорю тебе это как на духу.

Поэтому повторяю: если ты будешь поддерживать какие-либо связи с этим проклятым детективным агентством, то поступишь вопреки моей воле и желанию, несмотря на мое глубочайшее неодобрение и негодование. Могу только добавить, что в любом случае, как бы ты ни поступила, я буду всегда наслаждаться твоим обществом, когда ты уделишь мне время, и буду любить тебя по-прежнему.

Сильвия, нахмурившись, окинула его взглядом.

— Это все? — требовательно спросила она.

— Абсолютно все! — насупился он. — Только через мой труп.

— Проклятие! — Она поджала губы и пожала плечами. — Вы мне не по зубам! Следовало бы знать вас лучше. Надеюсь, к концу недели сенная лихорадка даст себя знать! Пока, до вечера!

Она вышла от него, внешне не изменившись, хотя на душе у нее кошки скребли.

Оказавшись на улице, когда погожее сентябрьское утро почти сменил великолепный день, Сильвия решила пройтись. Сначала на восток, к Пятой авеню, потом на север и далее, с хмурым видом. Себя она рассматривала как жертву стечения обстоятельств, и, кроме как на черта, пенять больше было не на кого.

Она еле кивнула двум молодым женщинам, проходившим мимо и пытавшимся заговорить, а еще через квартал — пожилому джентльмену, отвесившему ей поклон. Она наперед знала, как отнесется к случившемуся Дол, хотя попреков там не последует.

Авеню искрилась от солнца, и субботняя толпа, хотя в массе своей и производила обычное неприглядное впечатление, все же не в пример настроению Сильвии радовала глаз улыбками на лицах отдельных прохожих и опрятной одеждой.

Около Сорок четвертой улицы она внезапно остановилась, сделала шаг в сторону и преградила путь мужчине, продиравшемуся сквозь прохожих как трактор. Ее нос пришелся на целый фут ниже его открытого, с крупными чертами лица, и Сильвия улыбалась ему, задрав голову, пока он поднимал ручищу и неуклюже сдергивал старый черный котелок.

— Делк! Не чаяла тебя здесь встретить! На работе?

— Да уж! Есть работенка.

— Висишь на хвосте?

— Нет. Кое-что вынюхиваю.

— Мелочовка?

— Да, одна дама не получила свое платье.

— Звучит не очень впечатляюще. Конечно, смотря какое платье. Ну, не буду тебя задерживать. Просто увидела и воспользовалась возможностью сказать, как мне было приятно общаться с тобой… я имею в виду, как было здорово…

Мужчина широко открыл глаза и спросил, скривив рот:

— Было?

— Да, но, конечно, мне не следовало говорить этого, пока… ладно, все поймешь потом… эй, Барт, — последовал рывок в сторону. — Барт!

И Сильвия вернулась, таща за руку молодого человека.

— Барт! — Судя по всему, бедолага чувствовал, что рукав придется по меньшей мере гладить, если не вшивать заново — с такой силой она его тянула.

Сильвия выпалила: — Хочу, чтобы вы познакомились. Мистер Делк — мистер Тревистер! Барт, ты дурак! Вы двое должны действовать сообща. Оговорите это… Пока!

Она ушла не оглянувшись. На Сорок седьмой улице свернула направо, а на Парк-авеню вошла в вестибюль огромного, напоминающего по своей деловой активности улей здания, дождалась лифт и поднялась на тридцать второй этаж. Долго шла по коридору, два раза свернула и остановилась перед дверью. Застыла как вкопанная, рассматривая подпись:

«БОННЕР И РЭФРЕЙ, ИНК.

Детективы»

— Черт, — пробормотала она, открыла дверь и вошла.

## Глава 2

Приемная, маленькая, но уютная, выглядела привлекательно. Стены были зеленовато-кремового цвета, свет не слепил глаза, кафель на полу под резиновым ковриком — цвета темного каштана, стулья и маленький стол, вешалка для одежды покрыты черным и красным лаком с хромированной отделкой, так же как стол на другом конце и казавшийся игрушечным селектор, установленный на нем. На один этот селектор, сделанный по специальному заказу, ухлопали сотню долларов из денег Рэфрей. По углам дальней стенки, напротив входа, были еще две двери. На стеклянной панели одной из них, слева, золотыми, изящными заглавными буквами было выведено: МИСС БОННЕР. На другой двери значилось: МИСС РЭФРЕЙ.

— Привет, — сказала Сильвия.

Девушка, сидевшая за столиком, судя по внешности, уроженка Средиземноморья — у нее было смуглое приятное лицо и гладкие черные, зачесанные назад волосы, — кивнула в ответ профессионально приветливо:

— Доброе утро, мисс Рэфрей.

— Мисс Боннер у себя?

Девушка кивнула еще раз:

— В своем кабинете. У нее мистер Фольц и мистер Пратт.

— О? Приехал мистер Фольц? Я думала… — Сильвия прошла к левой двери, постучала и вошла.

— Привет, Сильвия, — произнесла при виде ее Теодолинда Боннер, для друзей Дол, сидящая в кресле за письменным столом. Кресло с таким же успехом можно было заменить на стул, так как Дол сидела выпрямившись и, как всегда, почти не касалась спинки. Ее любопытные глаза золотистого цвета метнули вспыхнувший взгляд на подругу и партнершу из-под угольно-черных ресниц, казавшихся еще чернее на фоне бледной, с кремовым оттенком гладкой кожи ее несколько продолговатого лица.

— Сильвия! Ты где ходишь… — Это спросил уже Мартин Фольц, вскочивший при виде Сильвии, чтобы взять ее за руки. Кисти у него были робкие и нервные, в серых глазах сквозила нерешительность.

Его жест, впрочем, был и обещающим, и в то же время ни о чем не говорящим и уж точно уверенности не внушал. Сильвия высвободила одну руку и погладила его по голове.

Приветствие Силки Пратта прозвучало как невнятное мычание. Силки как сидел в небольшом кресле на краю стола, так и остался сидеть. Был он маленьким и невзрачным, старался быть незаметным. Только очень наблюдательный человек мог почувствовать пытливый ум по искоркам в его острых маленьких глазах.

Мартин Фольц придвинул Сильвии стул, уселся сам и сразу ответил на ее незаданный вопрос:

— Да, я знаю, знаю, говорил, что приеду в понедельник, но у меня изменились планы… решил приехать сегодня. — Его глаза, нервные и растерянные, метались от Дол Боннер к своей возлюбленной. — Они… он приехал прошлой ночью. Это опять случилось.

— Что? — выдохнула Сильвия, в ее тоне звучал испуг. — Мартин! Не может быть!

Он кивнул. Дол Боннер сказала, гортанно и четко выговаривая слова:

— Да. Мы как раз обсуждаем случившееся. Пратт только что приехал. Я поручу ему это дело… ну, если у тебя нет возражений…

— Кролики или фазаны? — требовательно спросила Сильвия.

— Четыре фазана, монгольских. В своей вольере.

— Ужасно! — Сильвия сидела на краешке стула. — Я говорила тебе, Мартин, единственное, что следует сделать, — провести систему сигнализации, нанять охрану. Или это, или нужно избавиться от них.

Фольц покачал головой, не соглашаясь.

— Ты же знаешь… избавиться от них… или установить сигнализацию… это влетит в копеечку. Да мы уже об этом говорили. Тем не менее тот, кто это делает… он законченная бестия…

— Но боже мой! Нельзя же это терпеть без конца.

Это… отвратительно! Конечно, они все равно пойдут на вертел, но в этом есть что-то ужасное…

Вмешалась Дол Боннер:

— Вот это мы и обсуждаем. Ты хочешь послушать, как я инструктирую Пратта? Мне было бы интересно узнать твое мнение.

— Но, Дол! У тебя ведь есть Делк… и еще этот мужчина… с золотыми зубами… — Сильвия замолчала. — Ну, хорошо, валяй.

Дол Боннер подняла руку и кончиком указательного пальца дважды слегка дотронулась до маленькой черной родинки на нежной коже щеки, чуть ниже правого уха. Это была не какая-нибудь старомодная пластиковая мушка, а ее собственная и считалась скорее достоинством, чем недостатком. Потом она повернулась к коротышке, сидевшему в конце стола.

— Пратт, где ваш блокнот? Записывайте: Мартин Фольц. Вот он перед вами. Две мили к северо-западу от Оуговока, по Каслтонской дороге. Вольфрам де Руде. — Имя она произнесла по буквам. — С одиннадцати вечера до пяти утра начиная с сегодняшнего вечера. Все.

Она повернулась в кресле, чтобы получше его рассмотреть.

— В усадьбе, кроме всего прочего, Фольц держит зайцев и фазанов. Раньше держал для развлечения, теперь делает на этом деньги или пытается делать, что будет вернее. У него четыре приходящих работника и шофер, да еще Вольфрам де Руде, это запомните, который ими всеми командует. Однажды утром в мае один из работников нашел у фазаньего домика во дворе двух мертвых птиц. Кто-то подвесил их на кусках проволоки, привязанных к трубе, поддерживающей ограждающую сетку. Их намеренно задушили. Узел был достаточно тугим, чтобы птицы не пикнули, и достаточно свободным, чтобы продлить их мучения, судя по тому, сколько перьев они потеряли, пока трепыхались. Фольц и де Руде пытались узнать, кто это сделал, но безуспешно. Им помогал некий Циммерман, друг Фольца, который гостил в усадьбе. Через неделю все повторилось снова, на этот раз с тремя фазанами. Тогда Фольц выставил по ночам охрану…

У Силки Пратта оказался высокий тенор.

— А Циммерман все еще находился там, когда это случилось?

— Да. Не старайтесь, дедукция мне не нужна, просто понаблюдайте. Циммерман старый и добрый друг Фольца, с детства. Через две недели сторожить перестали. Спустя десять дней сам де Руде нашел шесть удавленных фазанов, картина прежняя, вплоть до деталей. Они навесили…

— А на какой проволоке их вздернули?

Дол Боннер покачала головой:

— Пожалуйста, не надо. Я ведь уже сказала — это не для вас. Все следы ведут в тупик. На домиках навесили замки, сообщили в полицию. Полиция покрутилась вокруг и дала отбой. В начале июля повесили двух зайцев. Для этого требуется сноровка. Зайцы!

Зайцы верещат хоть днем, хоть ночью. Но никто не услышал ни звука. Не надо заниматься статистикой.

Я только хочу, чтобы вам была ясна общая картина.

Тогда навесили замки на все клетки с зайцами и на выгулы. Через три недели убили еще четырех фазанов да еще трех зайцев на следующую ночь. Не спрашивайте про ключи. Они их прятали там, где даже посторонний легко мог найти, если занимался наблюдением. Это мог сделать любой из рабочих. Де Руде мог, а мог и сам Фольц. Что, Мартин?

Ее золотистые глаза внимательно глянули из-под черных ресниц. Фольц не улыбнулся. Он раздраженно сказал:

— Да, я мог. Если бы только бродил во сне. Кошмар какой-то! — Он пожал плечами, а Сильвия потянулась и похлопала его по плечу.

Дол Боннер снова взялась за Силки Пратта:

— Как раз прошло шесть недель, как мы открыли нашу фирму. Мисс Рэфрей убедила Фольца позвонить нам. Я потратила на это дело уйму времени и ничего не добилась. Наконец я взяла Делка, наняла еще одного человека и поставила их наблюдать за усадьбой. Это нелегко, часть клеток и вольер переносные и занимают нескольких акров. Это обошлось недешево, поэтому, когда ничего не случилось в течение месяца, я отозвала своих людей. Все было тихо до ночи в прошлый четверг. В пятницу утром нашли двух задушенных фазанов. Поменяли замки, старые выкинули. Прошлой ночью убили еще четырех фазанов. В проволочной сетке кто-то прорезал дыру, в которую вполне мог пролезть человек. Фазанов нашел де Руде. Он вам их покажет сегодня ночью, если вас мучит любопытство.

Глаза Пратта засветились.

— Мне хочется побольше узнать о Циммермане, — чуть ли не жалобно произнес он.

— Забудьте о Циммермане и обо всем прочем. Я же сказала, что ухлопала на это уйму времени. Это дело — единственная неудача нашей фирмы. Вы поедете за счет агентства, потому что Фольц угрохал кучу денег и ничего не получил взамен… Нет, Мартин, не надо спорить. Мы должны поймать его… или, может быть, ее… а вы уже все оплатили. Поезд отправляется от Гранд-Сентрал в 8.48, в Оуговок прибывает в 9.40, засветло. Де Руде встретит вас на станции в Оуговоке. В коттедже, где живет де Руде, есть чердачное окно, откуда прекрасно видны все клетки, фазаньи вольеры и выгулы. Конечно, в кромешной тьме вы ничего не увидите, но в светлую ночь или не очень темную, надеюсь, движущегося человека сможете различить. Никто, кроме де Руде, не будет знать, что вы там. Утром будете уходить с чердака, до того как встанут работники. Спите хоть весь день, но ночью будьте начеку. Оплата за ежедневный восьмичасовой день, плюс сто долларов, когда его поймаете.

Пратт нахмурился и облизал губы.

— Но, босс. Хорошо сказать, из окна чердака. Допустим, засеку его, что дальше? Какая тактика? Может, он окажется далеко от меня.

— Стреляйте! — взорвалась Сильвия.

Он развел руками:

— В темноте, мисс? Я не чемпион.

Фольц предложил:

— Спуститесь вниз и растолкайте де Руде.

Пратт по-прежнему сомневался:

— Эти фокусы в темноте…

Дол Боннер предложила:

— Следить за ним. Вы наверняка заметите его на подходе, поэтому немного времени у вас будет. Держите наготове веревку, чтобы вылезти из окна, а также фонарик и пистолет. Подберитесь к нему насколько можно незамеченным. Если он побежит, стрелять не возбраняется, но цельтесь ниже.

— Если я буду целиться ниже, то наверняка попаду ему в живот.

— Не вздумайте сделать это. — Глаза Дол сверкнули. — И вообще не нужно никуда попадать. Просто напугайте его. Потом подбегите и хватайте. Должно быть, это ужасный трус, раз он душит беззащитных тварей под покровом ночи… — содрогнулась Дол. — Поймать-то его вы сможете? Или нет?

— Попробую. — Силки тяжело вздохнул и встал. — Не нравится мне это — всю ночь сидеть на нашесте, сроду этим не занимался. — Он пошел к выходу, но остановился. — Имение Фольца, это не рядом ли с домом Сторса в Берчхевене, куда я ездил тогда за чемоданом?

— Да, по соседству. Но пока что не делайте из этого никаких выводов. — Дол встала с кресла и подошла к нему. Положила руку на плечо. — Поймайте его! О'кей, Пратт?

— О'кей, босс. Пока.

— Минутку. — Дол повернулась. — Что скажешь, Сильвия? Это нам влетит в копеечку. Ты ведь казначей.

— О боже мой! — Сильвия выглядела встревоженной и беспомощной. — Ох, Дол… это как раз то, что я должна сказать тебе… Дол, дорогая! Но тогда… есть ли у нас деньги на счете в банке?

— Конечно есть. Та тысяча, которую ты положила в среду, — ответила Дол.

— Хорошо. Тогда порядок. Если только… да нет, порядок!

Дол взглянула на партнершу, поколебалась мгновение, повернулась к Силки и кивнула ему, что можно идти. Когда за ним захлопнулась дверь, она снова вернулась на свое место за столом. Когда она двигалась, то казалось, что скользит по воздуху, а не проходит сквозь него. Подсознательно, заметив, как она двигается, или услышав, как говорит, люди усаживались на стульях поудобнее, настолько было приятно наблюдать исходящую из нее энергию, излучаемую ею, казалось, без усилий и не без грации. Она села, держа спину прямо, дотронулась кончиком пальца до родинки на щеке и опустила руку на стол.

— Ну, наши три пункта не сработали?

— Нет. — Сильвия внезапно стиснула перчатки и швырнула их на пол, следом за ними полетела и сумочка из страусиной кожи, только в другую сторону и с большей силой. Фольц бросился поднимать перчатки, затем встал и направился за сумочкой, потом сел, держа их в руках. — Я его была готова изжевать! — с горечью добавила она.

— Но… — Дол была озадачена. — Разве может он лишить тебя… твоих собственных денег? Разве не так?

— Конечно нет. Я даже не знаю, похоже, он и сам этого не желает. Дело вовсе не в деньгах.

— Тогда, — Дол махнула рукой, — порядок, а чего он требует?

— Много чего.

— Например?

— Я должна прекратить финансовые и другие отношения с проклятым детективным бизнесом.

— Понимаю. Вот в чем дело. — Мгновение Дол сидела молча, сжав губы и настолько тихо, что казалось, перестала дышать. — Ну, тогда ты больше не детектив. Должно быть приятно, когда есть мужчина, который наставляет на путь истинный. Знаешь, вот только я не смогу вернуть тебе вложенный капитал… во всяком случае, не сейчас.

— Ох, Дол. — У Сильвии был жалкий вид.

— Если всему помехой я… — вскочил со своего места Фольц.

Сильвия успокаивающе махнула ему рукой. Дол сказала:

— Нет еще, Мартин. Еще не настал твой черед указывать ей, что надо делать. Успокойся и насладись добродетелью послушания.

— Дол Боннер! — покраснела Сильвия. — Как ты смеешь это говорить? Я не подчиняюсь ни одному мужчине.

— Я мужчин не люблю.

— Я тоже. По крайней мере многих. Но что касается Пи Эл, то он вовсе не указывал мне, что я должна делать. Он подчеркнул, что если я вопреки его воле и неодобрению поступлю по-своему, то он никак не отреагирует… а любить меня будет ничуть не меньше. Вот дьявол! — В ее голосе звучала горечь. — Он чертовски умный. Хорошо знает, что я не потерплю приказов, даже от него. Он еще сказал, что я ему ничем не обязана и не ждет от меня признательности и даже не примет ее, если у меня в душе и есть что-то подобное, хотя и сильно сомневается в этом.

Но, — тут она пришла в ярость, — он также знает, что был чрезвычайно добр ко мне все эти пятнадцать лет и что у меня достаточно здравого смысла сознавать это, и знает, что у меня доброе сердце и хорошие помыслы. Надо признать, что это его фото… этот кусок в «Газетт» для него были большим ударом.

Дол Боннер сухо спросила:

Хорошие помыслы? И в отношении меня тоже? — И тут же добавила: — Нет, этот упрек я беру назад. Хорошими помыслами вымощена дорога в ад… Я не в претензии, а если кого-то виню, так только себя, за то, что позволила тебе убедить меня… Ты же знаешь, я хотела начать детективный бизнес одна, в маленьком помещении в дешевом здании.

Тут робко вмешался Фольц:

— Можно мне… конечно, это не мое дело… но я часто размышлял… почему вы занялись детективным бизнесом? Девушка с вашими способностями… с вашими связями… вы смогли бы заняться чем угодно…

— Я знаю, Мартин, — терпеливо ответила Дол. — Я могла бы стать стилистом, секретарем-референтом или открыть шляпный магазин. Могу просто сказать, что мне не захотелось. Могу добавить: я не хочу, чтобы у меня был босс — не важно, мужчина или женщина, и даже составила целый список того, чем я смогла бы заняться. Все эти занятия казались скучными и отвратительными, кроме двух-трех. Я бросила монетку, чтобы выбрать между детективным агентством и дизайном. Пришлось поступиться гордостью и просить помощи у одного мужчины, чтобы получить лицензию.

У меня не было семьи, мой отец умер должником, и вместо того, чтобы занять у Сильвии тысчонку долларов для начала, я оказалась достаточно слабой, чтобы позволить ей войти в долю за все за это. — Она обвела рукой симпатичный кабинет, играющий красками и сверкающий хромом, пожала плечами и взглянула на прежнюю партнершу. — Все как корова языком слизнула, Сильвия, дорогая. Финал!

Сильвия горестно съежилась.

— Ох, Дол…

— О'кей, — коротко бросила Дол, — я на четыре года тебя старше, должна была знать наперед. — Тут она выдвинула ящик стола и вынула из него напечатанный на машинке лист бумаги. — Меня не застали врасплох, я такая же умная, как Пи Эл Сторс. И тебя люблю ничуть не меньше. Вот я все подсчитала сегодня утром. Мы предполагали, что ты вложишь в дело пятнадцать тысяч долларов, ты успела внести девять тысяч, которые пошли на мою зарплату, мебель для офиса, ренту, вот здесь все разложено по полочкам. Я дам тебе копию. Мы должны…

— Дол, перестань. — Сильвия покраснела. — Зачем ты сыплешь соль на рану!

— Ничего подобного, просто я отчитываюсь, как президент корпорации. Нам заплатили 712,82 доллара. Да чеков мы получили на 949,10 доллара, ни одного просроченного. Могли ускорить получение по ним денег, только вот все знают, что тебе они особенно не нужны. Наш баланс в банке 1164,35 доллара. Сейчас мы стоим 7217,86 доллара. Правда, сюда входит стоимость мебели, но когда мы ее продадим…

— Продать мебель! — возмутилась Сильвия. — Дол, продать эту прекрасно подобранную…

— Придется продать. Сильвия, дорогая, ты не знаешь счета деньгам, не представляешь, откуда они берутся. Тебе кажется, что их приносит аист и бросает в каминную трубу, только в нашем случае понадобится целая стая аистов. Ты думаешь, мне по карману содержать эту контору? Одна рента обходится в тысячу восемьсот долларов. Я, правда, не знаю, во что обойдется банкротство, но за ликвидацию корпорации придется платить нотариусу… кошмар! Убирайся вон отсюда!

Фольц с Сильвией, казалось, испугались, но тут же поняли, что последняя фраза обращена не к ним, а к посетителю. Дверь широко распахнулась, и в кабинет ввалился ни дать ни взять олимпийский чемпион, причем не негр, а белый. Был он высокий, ладно скроен, голубоглазый и загорелый, как нудист, если на того натянуть одежду. Игнорируя присутствующих, он широким шагом подошел прямо к креслу Дол, остановился и с чувством продекламировал:

Не испугался он когтей тигрицы,
Как и зубов в раскрытой пасти львицы.

Наклонился, обхватил Дол за плечи, приподнял высоко над креслом, подержал пару секунд и посадил обратно.

Она даже не пыталась сопротивляться. Сказала тихо, но весьма выразительно:

— Ты проклятый садист. Знаешь ведь, что я не терплю, когда ко мне кто-нибудь прикасается.

Молодой человек посмотрел на нее сверху вниз и сказал:

— Я садист? Знаю, откуда у тебя такие мысли.

Из-за задушенных фазанов Фольца. Клянусь, я бы мог тебя с легкостью задушить в своих объятиях, не сомневайся. Если ты так ненавидишь, когда к тебе прикасаются, то должна скрывать это, ибо так ты только усиливаешь искушение, которое и без того почти непреодолимо. Впрочем, дело в технике, я знаю, и в один прекрасный день женщина, которую ты в себе подавляешь, вырвется наружу. — Тут он соизволил обратить внимание на остальных. — Привет, Фольц. Привет, Сильвия. Будет ли тебе интересно узнать, что когда я начну душить всерьез, то первой жертвой станет твой душка опекун Сторс, — не думайте, что я шучу. Эта грязная рептилия заставила редакцию меня уволить. — Он снова повернулся к Дол. — Мне нужна работа. Я хочу работать здесь. — Тут он приметил кресло, на котором раньше сидел Силки, уселся на него и продолжил: — Мне все равно, кем быть, — сыщиком или убийцей.

— Катись отсюда, Лен. — Дол не шутила. — У нас разговор.

— Обо мне?

— Нет. Ты ко всему еще и эгоист. Убирайся.

— А куда? Только если к чертям собачьим. Или, может быть, в «Армию спасения»? Ты что, не расслышала? Меня уволили.

— Откуда?

— Из «Газетт», ясное дело. Из-за рекламы, которую я тебе сделал. Так старался…

— Из-за денег, которые ты за это получил. Так, значит, мистер Сторс нажаловался?

— Поднял страшный хай. Угрожал привлечь к суду за клевету всю нашу шайку, вот они и сделали из меня козла отпущения. — При этих словах он ударил себя кулаком в грудь. — Леонард Чишолм — козел. Я вконец убит и жажду крови гораздо сильнее, чем можно судить по моему виду.

— Да, похоже, что ты с трудом подавляешь свои эмоции. Это тебе во вред. — Дол пригладила свои волосы. — Мистер Сторс приятный старый увалень.

Мстительности у него не больше, чем у таракана.

— Конечно, — вмешалась Сильвия. — Он совсем не злопамятный. Просто он взбесился, и есть из-за чего. Ты сама, Дол, говорила, что Лену впору работать только на подземке. А между тем Пи Эл очень любит Лена. — Тут она вздохнула. — По крайней мере любил. — Она на минуту задумалась. — Послушай, Лен, мы с Мартином сегодня играем в теннис, а потом обедаем. Потом едем в Берчхевен играть в бридж. Поедем с нами, ну, если только Мартин…

Фольц закивал:

— Какие разговоры, едем с нами, Лен.

Сильвия продолжала:

— Поедем в Берчхевен, а там будет видно. Если ты сможешь выдать себя за хомо сапиенс, все обойдется. Пи Эл совсем не злопамятен.

Чишолм с сомнением уставился на нее, долго смотрел, потом покачал головой:

— Да, будет буря.

— Ну Лен! Статья в «Газетт» была просто ужасной.

— Я опозорен. Запятнал свой мундир.

— Да нет. С тебя все как с гуся вода. Кроме того, в Берчхевене не требуется мундир. — Сильвия резко встала, подошла к нему и потянула за рукав. — Сделай это ради меня, Лен. Я чувствую себя виноватой.

— То ли еще будет. Убирайся. — Чишолм с негодованием повернулся к Дол. — Боже мой, даже это не вызывает у тебя ревности? Посмотри только, как она обрабатывает и меня, и своего любезного! — Затем обратился к Сильвии: — Ладно, сядь и успокойся. Я приеду, только не мешает тебе знать зачем. Слышала, я обещал задушить старого трепача? Вот и представилась возможность. Я его пихну под карточный столик и буду использовать как подставку для ног.

— Лучше будь с ним любезен. — Сильвия, нахмурившись, снова расположилась в своем кресле. — И гляди в оба, а то как бы он сам тебя не придушил. Сегодня утром он мне сказал, что с удовольствием убил бы кого-нибудь.

— Вряд ли это буду я, — убежденно ответил Чишолм. — Он и так меня доконал. Опозорил, а это для меня хуже смерти. Неужели взаправду старина Пи Эл жаждет крови? Чьей, посыльного из офиса? Что-то не похоже на него. Скажи, бьюсь об заклад, что он охотится за Дол? Я ее буду защищать.

— Уж не знаю за кем. — Сильвия все еще хмурилась. — Разве что за Стивом Циммерманом.

Фольц удивился:

— За Стивом? При чем тут Стив?

— Да так, к слову пришлось. Ты же знаешь, Пи Эл не желает выносить Стива даже ради тебя, Мартин.

Сегодня утром я встретила Стива у кабинета Пи Эл, он странно вел себя…

— Стива? Ты встретила там Стива? — недоверчиво переспросил Фольц.

— Почему бы и нет? Я имею в виду, что наши пути-дорожки пересеклись: он выходил оттуда, куда я направлялась. Мы не могли не встретиться. Хотя, должна признаться, я тоже удивилась. Он нес какую-то чепуху, с ним это частенько случается. Чего от него ждать — настоящий ученый, помешан на своей гениальности. Мне показалось, он бредит. Все время твердил о смертельном вреде, о жертвах и преданности. И как-то сразу исчез, я так и осталась стоять с открытым ртом. А когда вошла в кабинет Пи Эл, он был чуть ли не в трансе, даже воды мне не предложил. Потом сжал кулаки и сказал, что мог бы убить человека вот этими руками.

Лен Чишолм кивнул:

— Одно из двух, либо своего рассыльного, либо Циммермана. Мартин на эту роль не подходит. Мартин для Пи Эл — все равно что пузырьки в бокале шампанского. Я тоже не гожусь: он знает, что я легко могу свернуть ему шею. Что тебя гложет, Мартин?

— Ничего. Хоть Стив мне старый друг, иногда он бывает очень странным, вот я и размышляю…

— Что тут размышлять? Он зашел к Сторсу, врезал ему как следует, вот старик и мечтает вернуть ему должок. Все правильно. Такие вещи рано или поздно достигают высшей точки. Взять хотя бы мою работу.

Целый год я из кожи лез, чтобы пробиться в «Газетт». Эх, да что там говорить! — Он повернулся к Дол Боннер. — Пошли, время подзаправиться.

Она покачала головой:

— Ты ведь банкрот.

— Ну, я малость сгустил краски. Во всяком случае, пока мне открыт кредит у «Джорджа и Гарри», а нынешним вечером мне светит выиграть в бридж целое состояние, если ты будешь моим партнером.

Она опять покачала головой:

— Я занята. Вы все можете выметаться отсюда.

Копию бумаги я пришлю тебе по почте, Сильвия.

— Ну, хватит! — вскочила с места Сильвия. — Знаешь, Дол, не будь такой эксцентричной. Как ты добирался сюда, Мартин, на поезде? Хорошо, что я на большом автомобиле. Перекусим все вместе и поедем к Мартину. Пошли, камарады!

Все встали, только Дол Боннер осталась сидеть.

— Валяйте, и жмите на всю катушку! — Она помахала им рукой.

Сильвия повернулась.

— Дол… дорогая Дол, а ты разве не поедешь с нами?

— Нет. В самом деле.

— Ты меня ненавидишь?

— Конечно нет. Я тебя обожаю. Ты мне нравишься. Я не могу поехать в Берчхевен, потому что веду Дика на дневной спектакль. Он уезжает в Грешэм в понедельник. По крайней мере… — она пожала плечами и улыбнулась, — так мне кажется. Тьфу, типун мне на язык. Конечно, он уедет.

Сильвия внезапно как бы спохватилась, она стояла поджав губы. И наконец сказала:

— Боже мой! Ну какая я дрянь! Про Дика я даже не вспомнила. Но Дик уже определенно к детективному бизнесу никакого отношения не имеет, вот и нет причины, чтобы…

— Нет, Сильвия. — Глаза у Дол вспыхнули. — Знаешь, в самом деле… нет даже от тебя.

— Ну почему нет? — потребовала ответа Сильвия. — Почему я не могу? Не будь эгоисткой! Только потому, что у тебя есть маленький брат и ты гордишься этим в пику мне, у кого вообще никого нет… ты собираешься оплачивать эту ужасную школу из своей зарплаты, так ведь теперь, когда в Грешэме все на мази, надеюсь, ясно, что я в такой же степени, как и ты, ответственна…

— Нет, — резко возразила Дол. — Нет, он мой брат и ничей больше, и определенно я эгоистка. Не стоило напоминать об этом. Управлюсь сама.

— Пожалуйста! — протянула к ней руки Сильвия. — Ну пожалуйста!

Дол покачала головой.

— Даже тебе я должна отказать, Сильвия. Ты же знаешь, какой пинок получила моя гордость два года назад, и мне надо вернуть к себе уважение. Нет и еще раз нет, Сильвия!

Похоже, это был финал. Сильвия стояла, беспомощно взирая на нее. Дол заторопилась:

— Вам, ребята, лучше поторопиться. А Сильвии, пожалуй, следует сказать последнее «прости» своему кабинету.

— Да я на него даже не гляну. Я… — Сильвия подошла к столу и долго смотрела в золотистые глаза партнерши. Потом вдруг спросила: — Дол, я стерва? — И, не дожидаясь ответа, выругалась: — Черт! — Затем повернулась и ринулась из комнаты, Фольц бросился ей вдогонку.

Дол окинула взглядом незадачливого газетчика и сказала:

— Давай, Лен! Уходи.

— Я без тебя не пойду. Поедем, ленч ждет.

— Лен Чишолм. — В голосе Дол звучала горечь. — Тебе нужна работа. Тоже мне прагматик! Догоняй.

Лен зашагал к двери, но на пороге оглянулся, протянул руку, словно нищий, и загнусавил:

— Сестрица, подайте десять центов на пропитание, — распахнул дверь и был таков.

Дверь захлопнулась за ним, и Дол едва заметно моргнула. Она сидела выпрямившись и вслушиваясь в затихающий звук его шагов в приемной, дожидаясь, когда захлопнется входная дверь.

Только тогда она положила руки на голубую лакированную поверхность стола и уронила на них голову. Но, судя по всему, она не плакала, так как ее плечи под шерстяным платьем и светло-каштановые волосы — все, что бросалось в глаза, — не вздрагивали.

Прошло десять минут, а она все еще сидела в этой позе, когда в дверь слегка постучали и стали осторожно открывать.

Дол встрепенулась:

— Войдите.

Это была девушка со Средиземноморья.

— Да? — спросила Дол.

Девушка сказала:

— Какой-то мужчина спрашивает, будете ли вы здесь в час. Сейчас уже без двадцати.

— Что за мужчина?

— Он не пожелал назвать свое имя. Голос у него… солидный.

— Может, он и сам такой. Не имеет значения. Я дождусь.

Девушка вышла. Когда дверь закрылась за ней, Дол встала и, подойдя к окну, стала смотреть вниз на крыши домов и провалы между ними. Потом она разгладила платье и стала бродить по комнате. Глядела на то, дотрагивалась до этого и наконец остановилась около картины, висевшей на стене в оконном проеме, — прекрасная гравюра с изображением скученных зданий и надписью: «НОВЫЙ СКОТЛЕНД-ЯРД». На самом деле Дол не вглядывалась в картину по той простой причине, что она не нравилась ей.

Дол считала ее претенциозной или даже нелепой, а может, и то и другое сразу, — и уж явно казавшейся здесь не у места. Это была идея Сильвии, и она настояла, чтобы картина висела здесь, как бы символизируя направление их работы. Дол придерживалась другого мнения, она просто не желала тратить время как на идеалы, так и на украшения в кабинете.

Она внезапно повернулась, направилась к двери, вышла в приемную и подошла к столу, который стоял в углу.

Дол сказала девушке:

— Марта, должна сообщить вам. Даю вам неделю на поиски новой работы. Или вам понадобится две?

— Но… — Девушка поперхнулась. — Вы хотите сказать… мисс Боннер… — Лицо ее покрылось румянцем. — Я думала…

— Мы закрываем офис. Увольняемся. Распускаем фирму. Если вам потребуется две недели, мы их оплатим. Вы хорошо работали и заслуживали большей оплаты, чем получали здесь. Да и будете зарабатывать гораздо больше в любом другом месте. У меня много знакомых, хотите, могу замолвить за вас словечко.

— О, работу я найду в любое время, — был ответ.

Значит, слезы появились на глазах у Марты по другой причине. — Мне так хорошо здесь было, с вами и мисс Рэфрей… может, вам… не понадобится ликвидировать фирму…

— Только не изойдите слезами… А впрочем, если вам от этого легче… Мне, например, такого не дано.

Как удобно, наверное, держать слезы наготове, чтобы выплеснуть вместе с ними все эмоции… Да что вы в самом деле…

Дол повернулась и заторопилась в свою комнату.

Ей стало не по себе. Она была раздражена, но до депрессии было далеко — так ей казалось. В конце концов, нет худа без добра! Ей было больно расставаться с Сильвией, она очень любила ее, но зато теперь она сама по себе, а это тоже неплохо. Дешевый и обшарпанный офис, конечно, будет не подарок. Всю свою жизнь она привыкла иметь дело с красивыми вещами, даже элегантными, но детективное агентство и не должно смотреться как салон красоты. Возможно, ей придется, прежде чем встать на ноги, занять деньги уже не у Сильвии, а у кого-нибудь еще, но если это окажется лицо заинтересованное, то не возникнет ощущения, что ты на положении бедной родственницы, кроме того, все ее обязательства прекратятся после выплаты долга и процентов. Дик должен поехать в Грешэм и находиться там на ее иждивении — этого требуют ее гордость и интересы единственного брата, который есть У Дол. Она сидела, поглощенная этими мыслями и Другими, вытекающими из них, вместо того чтобы переключиться на проблемы некоторых клиентов фирмы «Боннер и Рэфрей», как-то: о платье стоимостью в четыреста фунтов, исчезнувшем самым непонятным образом на полпути от салона Элизабет Хоус до апартаментов Аниты Гиффорд на Пятой авеню; о местонахождении призера Силихема, чье продолжительное отсутствие довело до белого каления полковника Фэтерзи; об отношениях певицы Лили Ломбард с неким юношей по имени Гарольд Ивес Битон. Но она настолько была далека от вышеупомянутых проблем и так увлеклась своими мыслями, что не услышала, как в приемную кто-то вошел.

В дверь, постучав, вошла Марта. Глаза у нее были красными.

— К вам мужчина, мисс Боннер, тот самый, что звонил.

— А он вспомнил свое имя?

— Я… я его не спросила. Может, узнать?

Дол покачала головой:

— Пригласите его сюда.

Марта вышла, оставив дверь открытой, и через минуту вошел мужчина, а Марта следом, держась за ручку двери. При виде посетителя Дол широко открыла глаза от удивления. Но голос ее оставался бесстрастным.

— Как поживаете, мистер Сторс?.. Марта, можете идти. Вы мне не понадобитесь.

— Если хотите, я могу остаться, мисс Боннер.

— Нет, не хочу. Не забывайтесь. Увидимся в понедельник.

Марта вышла, прикрыв дверь. Пи Эл Сторс подошел к столу. Он снял свое красивое пальто, положил на стул, бросил сверху шляпу, придвинул кресло и пророкотал своим басом:

— Полагаю, вы удивлены моим появлением здесь.

Я не назвался по телефону, потому что знаю ваш темперамент. Вы вполне могли сбежать.

— Сбежать? — Брови у Дол удивленно поползли вверх. — От вас?

Сторс кивнул:

— Горечь. Раздражение. Полагаю, Сильвия пришла к вам, после того как побывала у меня в офисе утром. Естественно, вы в гневе.

Дол слабо улыбнулась:

— Так уж и в гневе! Я думаю, вы вмешались не в свое дело, но это значит…

— Эта заметка в «Газетт» — не мое дело? — Сторс слегка порозовел. — Это возмутительно! — Он внезапно умолк. — Впрочем, мы только теряем время.

Я пришел по другому поводу.

Дол лукаво заметила:

— Вы сами начали. Темперамент, гнев, раздражение…

— Оставим это. Я пришел не ссориться и не извиняться. Мое отношение к Сильвии, к этому позорному пасквилю не имеет ничего общего с моим восхищением вашими способностями. Я достаточно видел вас в деле, чтобы понять, насколько вы компетентны. Я хочу нанять вас. Есть работа.

— Работа? — Тут Дол в самом деле удивилась. — Я сыщик.

— Это работа для сыщика, трудная и конфиденциальная.

Дол с подозрением посмотрела на него.

— Ничего не выйдет. — Она покачала головой. — Я вас вижу насквозь, мистер Сторс. Поверьте, я восхищаюсь, что у вас доброе сердце. Вы подумали, что слишком сурово поступили с бедной девушкой, пробивающей себе дорогу в этом мире. Решили это как-то компенсировать. Нет уж, спасибо! Я не против благотворительности, но только для тех, кто в ней нуждается. Но если я приму ее, то стану презирать себя. — Она улыбнулась ему и закончила: — Большое спасибо.

Не нужно меня благодарить, — поморщился Сторс. — И не забегайте вперед. Думаю, ваши мозги не привыкли к дисциплине. У меня и в мыслях ничего подобного не было. Даже если бы и были какие-то поползновения на этот счет, то в настоящее время мне настолько самому не до себя, что где уж там думать о других. Я никогда и ни с кем не говорил о своих личных делах, возможно зря. Не исключено, что этим я избавил бы себя от некоторых потрясений. И других тоже. Думаю, настало время для меня кое-чем поделиться… Правда, сомневаюсь, что в том, что сейчас поведаю, есть особый секрет. Например, известно ли вам, что моя жена круглая дура?

Дол холодно кивнула:

— Конечно, это все знают.

— Вот черт! — Сторс стиснул зубы, затем взял себя в руки и продолжил: — Полагаю, что это действительно общеизвестно. Мне нравится ваша прямота. Я знаю, вы умеете хранить тайны. Без всякой там благотворительности прошу вас выполнить для меня одну работу. Можно задать несколько вопросов?

Дол кивнула. Сторс спросил:

— Что вам известно о «Лиге поклонников Шакти»?

— Не много. — Дол покопалась в памяти. — Поклонение Шакти связано с почитанием одной из многочисленных богинь, жен бога Шивы. У них прекрасные имена: Дурга, Кали, Парвати. Шива — бог наивысшей триады, он олицетворяет разрушение, одновременно с воспроизведением и возрождением.

Потому что разрушение несет в себе возрождение.

Он покровитель искусств, особенно танцев. Безусловно, все это старинная восточная чепуха; деятельность «Лиги поклонников Шакти» вдохновляется человеком по имени Джордж Лео Рэнт. Вы знакомы с мистером Рэнтом?

— Да, — помрачнел Сторс. — Его я знаю. Кажется, вы мне не подойдете, мисс Боннер. Судя по вашим словам, у вас тоже рыльце в пуху?

— Пока еще нет. Мистера Рэнта я видела только у вас дома, где он объяснял свое видение жизни, вселенной и все такое.

— Вы свободны от его влияния?

— Боже мой, да. — Она слегка вздрогнула.

— Когда я говорю, что хочу нанять вас для работы, я не имею в виду пешек, которые вам служат.

Только вас лично. Вы будете работать над этим сами?

— Если я соглашусь и мне подойдет цена.

— Подойдет. Вы согласны, что сохранение в тайне информации, сообщенной клиентами, непременное условие вашей деятельности?

Она вскинула брови.

— Мистер Сторс… неужели? — И пожала плечами. — Да.

— Хорошо. Тогда я могу вам сказать о том, с чем столкнулся сегодня в полной мере. Что-то невероятное! Это заставило меня пошевелить мозгами. Меня осенило: если я хочу вычистить эту клоаку, то мне понадобится хотя бы чистая метла. Мне задали-таки встряску. Пришла моя очередь тоже кое-кого тряхануть. Вот то, что касается вас. В прошлом году этот Джордж Лео Рэнт вытянул у моей супруги порядка тридцати тысяч долларов для своей проклятой Лиги.

Жена настолько глубоко заглотила крючок с его наживкой, что теперь, иначе как вырезав крючок, ее не освободить. Я заявил ей неделю назад, что ее банковский счет закрыт и наличных ей больше не видать и что я сам буду оплачивать ее счета, но мужчина не может поступать подобным образом с женщиной, на которой женат, — черт меня побери, есть целая куча баб намного хуже моей жены, если бы только она научилась не совать нос в эту хиромантию! Я не могу приказать Рэнту, чтобы он держался подальше от моего дома, потому что в этом случае моя жена будет слушать его проповеди где-нибудь на стороне — таких дур, как она, у него хватает! Так вот, жена заявила мне вчера, что раз она не сможет давать деньги на Лигу, то облачится в сари и станет совершать паломничества в места, находящиеся отсюда за много миль, и я ни на йоту не удивлюсь, если она закажет эти тряпки у Бергдорфа Гудмена, а мне предъявят счет. Вы знаете ее достаточно хорошо, чтобы не согласиться со мной.

Дол кивнула:

— Да, на нее это похоже.

— Ладушки. Но это еще не все, только половина. — Сторс замолк на полуслове. Он пристально глянул на Дол, вздернул подбородок и, решившись, продолжил: — Я полагаюсь на вас, мисс Боннер.

Рэнт собирается жениться на моей дочери Джэнет.

Моя жена угрожала мне этим вчера вечером. Угрожала мне!

— Да?

— Да. Полагаю, я был дураком, но этого… Как будто мало мне и того, о чем вы услышали, и на тебе, чуть ли не в самый последний момент такая новость… Я бессилен что либо предпринять…

— Вы уже говорили с Джэнет?

— Она присутствовала при моем разговоре с женой… большей его части. Можно считать, что слышала. Моя жена угрожала, что свадьба может быть в следующем месяце, на следующей неделе, завтра.

Джэнет уже двадцать шесть. Она сидела и смотрела на мать с тем преданным выражением… словом, это надо было видеть! С дочерью мне толковать бесполезно — я обречен на неудачу. Мы говорим с ней на разных языках — и я только из тщеславия продолжаю убеждать себя, что она в здравом уме. А ведь ее стихи печатают в журналах и она закончила колледж… Хотя, как я замечал, и считать-то толком не умеет. Но она моя дочь, и не для этого я растил ее и воспитывал, чтобы она выскочила замуж за такого проходимца, как Рэнт. А ведь такое возможно, чуть ли не завтра! Боже правый, вполне возможно! Вы знаете мою жену. Не могу же я запереть их на пару в подвале и кормить через отдушину в двери. Ничего другого мне на ум не приходит! — Он развел руками: — Я полный пас, мисс Боннер. У меня голова разламывается — вот поэтому и пришел к вам. Хочу, чтобы вы удалили этого Рэнта. — Он сел.

Дол спросила без видимой улыбки:

— Вы хотите сказать — предложить ему прокатиться? И где-нибудь выбросить? И причем это сделать предстоит мне самой?

Сторсу было не до юмора. Он немного расслабился.

— Ну, если ему суждено быть убитым, тогда без меня никак не обойтись. — В голосе его прозвучали искренние нотки. — Готов довольствоваться меньшим — избавьте меня от него! Есть же и другие способы помимо убийства! Пусть моя жена и витает в облаках, но в вопросах морали она настоящая пуританка. В прошлом Рэнта должно быть немало грешков, откопайте что-нибудь и опозорьте его. Может, он сидел — это узнать нетрудно. Внешне он похож на грека, дай Бог, чтобы он им и оказался: моя жена считает греков негодяями — они расколошматили персов и разрушили их храмы. Все это звучит смешно, но это не так, мне это втемяшилось в голову давно, и уверяю: как один из вариантов вполне может подойти. Вот мое предложение: пусть кто-нибудь еще займется его досье, а вы выходите непосредственно на Рэнта — берите его в лоб. Вы можете это сделать.

Повесьте ему лапшу на уши, что вы заинтересовались этой, будь она неладна, Шакти, пусть он и думать забудет о Джэнет, причем в самое короткое время; скажите, что унаследовали миллион долларов, — словом, отвлеките его на себя… ну да не мне вас учить, и так знаю, что вы толковая женщина. Может, вам удастся подорвать его репутацию, независимо от того, откопаем мы на него компромат или нет. Приезжайте ко мне домой этим вечером и начинайте, он всегда у нас околачивается по субботам.

Сторс замолчал и насупился.

Дол сидела, глядя на него во все глаза. Затем он же прервал затянувшееся молчание:

— Ну… может, вам нужны наличные, задаток?

— Нет. Спасибо. — Дол еще больше выпрямилась. — Итак, Рэнт переиграл. В качестве зацепки для начала сгодится и это. Конечно, мистер Сторс, работа грязная. Но если я собираюсь остаться детективом, то на святых и праведников рассчитывать не приходится. Я сделаю для вас эту работу, но выставлю за нее крупный счет.

— Я заплачу.

— Да, знаю, за вами не пропадет. Мне вот кажется… Раз уж вы меня нанимаете, то вправе извлечь пользу не только из того, что я сделаю, но и из того, что знаю. Ваша жена блефует.

— Блефует? — поразился Сторс. Хмыкнул. — Начало не из лучших, мисс Боннер. Клео Одри Сторс?

Да если она закусила удила, то на холке у нее не усидишь! Блефует, как же!

— А вот и да, — покачала головой Дол. — Я могла бы разбогатеть, если бы получала хотя бы по десять центов всякий раз, когда вы ей уступаете, причем совершенно напрасно. Вы всю жизнь идете у нее на поводу и совершенно не понимаете свою жену, как, впрочем, и дочь. У миссис Сторс есть и хорошие качества, конечно, тут вы правы, хотя она витает в облаках и пускает ваши денежки на ветер, и все же она блефует, и притом по-крупному. Я усекла это давным-давно, еще во время своего второго визита к Сильвии.

Сторс смотрел на нее во все глаза.

— Я не верю.

— А придется. И это будет только на пользу.

Возьмем, к примеру, ее угрозу, что Рэнт женится на Джэнет. Она не может эту угрозу воплотить в жизнь, даже если захочет, и понимает, что это так. По крайней мере, пока не выйдет замуж Сильвия. Потому что Джэнет глубоко и страстно влюблена в Мартина Фольца. А она как раз из тех, для кого надежда умирает последней.

Строе на этот раз потерял дар речи от удивления.

Он вытаращился на Дол и, заикаясь, еле выдавил из себя:

— М-м-мартин? Джэнет?

Дол кивнула:

— Этому вы тоже не верите.

— Боже мой! Нет! — Он весь подался вперед, чуть не падая с кресла. — Но это… и Сильвия… да это похлеще, чем с Рэнтом!..

— Ну что вы, мистер Сторс, — профессионально утешала его Дол, придав голосу искренние и задушевные нотки. — Что ни делает Бог — все к лучшему! Ваша дочь из тех, кому пойдет на пользу даже безответная любовь! Когда умрет надежда, она найдет утешение в стихах. Конечно, вы думаете о счастье Сильвии. Вы одобряете ее выбор, Мартина, я тоже, даже если он человек… Впрочем, это уже из другой оперы… Мартин и Сильвия поженятся и будут счастливы, а Джэнет отнюдь не лишится аппетита и будет стремиться к тому, чтобы попасть в антологии. Нет, ее чувство страстное и искреннее, но люди все разные, и чувства тоже.

Сторс пробормотал:

— Джэнет. Страсть. — Затем, нахмурившись, с неожиданной яростью обрушился на Дол: — А вы-то откуда знаете? Уж не имеете ли в виду, что Мартин был с ней?..

— О боже! Нет, конечно. Мартин тут ни при чем.

Да если всех женщин, кроме Сильвии, прикует к постели лихоманка, он никому цветочка не пришлет.

А откуда я знаю — это не столь уж важно. Знаю, и все. Так что отставка Рэнта — вовсе не вопрос жизни и смерти, как вам кажется. Вы все еще настаиваете, чтобы я приступила к работе сразу же нынешним вечером?

— Полагаю, что да. Именно настаиваю. — Сторс резко поднялся. — Я слишком много… слишком многие… — Он смотрел на Дол и не видел ее. Повернулся, взял шляпу и пальто. И Дол в свою очередь удивленно уставилась на него, так как внезапно в голосе Сторса зазвучали патетические нотки. — Собирался на гольф сегодня днем. Не смогу. О чем думал Бог, создавая этот мир, когда в нем черт-те что творится? — Он замолк, затем продолжил: — Извините, мисс Боннер. Сам удивляюсь, что на меня нашло. Увидимся позже вечером у меня дома. Я хотел бы встретиться с вами, когда вы прибудете.

Она кивнула:

— Около шести.

Сторс ушел. Когда за ним захлопнулась входная дверь, Дол подошла к картине-гравюре с изображением нового Скотленд-Ярда и сказала, обращаясь к ней:

— Видал-миндал. То ли еще будет!

## Глава 3

Когда-то в Берчхевене было сто девяносто акров, теперь осталось восемьдесят пять. Когда спад химической индустрии достиг критической отметки в 1932 году, Пи Эл Сторсу пришлось пойти на крайние меры — одной из них было то, что он позволил Сильвии на ее страх и риск выкупить часть акций корпорации, другой — то, что продал больше половины своей земли строительному синдикату. К счастью, те так и не удосужились что-либо на ней построить, и он теперь вел переговоры, пытаясь выкупить землю обратно. Та часть усадьбы, что осталась в его владении, была самой удобной и привлекательной и включала в себя покрытый лесом холм, на котором располагались постройки, рассыпанные по склону по обе стороны широкого ручья, живописный въезд, парк и цветники с вьющимися и вечнозелеными растениями, разведением которых занимался еще его отец, а теперь и он сам, пруды, один для купания, другой декоративный, с золотыми рыбками и лилиями, конюшни, псарни, лужайки и теннисный корт.

С конька крыши его дома, если вам удастся туда залезть, можно увидеть в отдалении холмистую гряду, с востока расслышать гул Нью-Йорка, а на юге увидеть, как равнина плавно сливается с виднеющимися на горизонте городом и океаном. Сама усадьба представляет собой бесконечный лабиринт полян и опушек, за исключением восточной части, где сразу за холмом тропинка, петляя между деревьями, минут за десять ходьбы приведет вас к границе более скромных владений Мартина Фольца.

Когда Дол Боннер в шесть часов вечера в субботу вела свое купе (между прочим, собственность «Боннер и Рэфрей, инк.», подлежащую ликвидации вместе с фирмой) по извилистому подъездному пути и затем покрытой гравием дорожке, идущей вдоль террасы и отделенной от нее густым кустарником, она очень удивилась, услышав голоса, доносившиеся со стороны теннисного корта. Она решила пойти туда, чтобы не теряться в догадках. Кивнула дворецкому Белдену, хлопнула дверцей автомобиля и двинулась по дорожке, петлявшей по склону холма. На ней было все то же шерстяное платье светло-коричневого цвета, свободный красный жакет и маленькая коричневая шляпка, чем-то напоминавшая тирольскую.

Она остановилась у стульев и столов, никем не замеченная. На корте сражались Сильвия Рэфрей и Лен Чишолм. У них уходило больше энергии на крики и перебранку, чем на саму игру. Джэнет Сторс стояла у сетки и крутила в руках стебелек одуванчика. Мартин Фольц развалился в кресле, погруженный в раздумье, в руках у него был полупустой бокал с крепким напитком. В другом кресле Стив Циммерман рассматривал заходящее на западе солнце сквозь остатки шерри в стакане. То ли любовался игрой красок, то ли смотрел, сколько вина еще осталось.

Дол подошла и встала рядом с Фольцем.

— Хэлло, Мартин! Что у тебя, ирландское виски?

Фольц взглянул на нее без тени удивления и намека на приветствие, словно погруженный в прострацию, отгородившую его от окружающих, и уныло покачал головой:

— Бурбон. Был ирландский, да вышел. Стив подсуетился.

— Лихо, — одобрительно сказала Дол.

Раздался крик:

— Эй! Теодолинда!

Конфликт на корте, выдаваемый за игру, внезапно прекратился, мячик полетел в дальний угол. Сильвия помчалась к ней, Лен Чишолм побрел следом.

Сильвия закричала еще издали:

— Дол, дорогая! Ты соскучилась по нас? А я вот тут разделала Лена под орех.

Лен был легок на помине. Он приблизился, пошатываясь, и сразу объявил:

— Теодолинда, любовь моя, ты опоздала. Если бы ты приехала часа два назад, я бы так не набрался.

Я так стражду.

— Слушай ты его, — презрительно сказала Сильвия. — Это он придуривается!

Дол кивнула:

— С ним всегда так. У меня жажда, мне бы ирландского да чуток воды? — Засим все пошли к столу, уставленному бутылками и стаканами. Дол заговорила с Циммерманом: — Хэлло, Стив! Как головка — бо-бо? — Сильвия наливала ей бокал, а она продолжала: — Я думала, что вы, ребята, будете у Мартина.

Разве не так было задумано? Что до меня — так я здесь из вежливости. Около часа дня Пи Эл сменил гнев на милость и пригласил меня сюда, позвонив в офис по телефону…

— Дол! Это правда? — Сильвия протянула ей бокал. — Он взял назад свои слова, те, что сказал мне утром?

— Ну, ты плохо о нем думаешь! Сторс не пошел на попятную, просто проявил терпимость, но раз он пригласил меня в Берчхевен, то я сочла необходимым заехать сюда, прежде чем присоединиться к вам у Мартина. Я досмотрела спектакль с Диком, отправила его на такси к Ферпосонам, а сама прикатила сюда, как валькирия, только на колесах. — Она сделал пару приличных глотков, одобрительно кивнула и отпила еще. — А теперь мне надо почтить своим присутствием миссис Сторс хотя бы из все той же вежливости, раз уж я пью из ее посуды. А что, к Мартину вы вовсе не ездили?

— Да мы… — Сильвия прикусила губу и махнула рукой. — Мы были здесь. Мужчины, конечно, дураки, тут я с тобой согласна, но и мне до умной, как верблюду до балерины… Лен вел себя не лучшим образом, а Мартин тоже завелся. Мы ушли, потом пришел Мартин. Полагаю, мы с ним не разговариваем, но это ненадолго.

Лен завопил во всю глотку:

— Он просто тупица! Сильвия пыталась утешить меня. Еще бы, я вылетел с работы, ты меня бросила.

Я отбивался от Сильвии как мог, Мартин стал шипеть и корчиться. А поскольку я только приехал…

— Лен, ты горилла, — возмутилась Сильвия. — Мартин не шипел и не корчился, просто разозлился…

Лен завопил еще громче:

— …только приехал, чтобы пасть ниц перед Пи Эл Сторсом, я направил свои стопы прямо сюда. В доме его не было, да и в округе я его не нашел. Пока тут слонялся, явилась Сильвия. Соблазнила обещанием, что проиграет мне в теннис, распорядилась насчет выпивки. — Он натянуто ухмыльнулся Дол. — Я тебе все это рассказываю, чтобы не разбить твое сердце.

Если только ты разочаруешься во мне, наш роман лопнет как мыльный пузырь. У меня даже в мыслях не было… подтвердите, мисс Сторс! Вы ведь здесь уже с полчаса, каждый раз, когда я наливал себе выпить…

— Заткнись, Лен. — Дол отступила на шаг. — Как вы, Джэнет? Не обращайте на него внимания. Какое великолепное платье… и шарф так идет к нему. Это работа Коры Лейн?

Джэнет ответила «да». Она была выше Сильвии и Дол. Довольно симпатична, вот только нос немного великоват, то ли из-за аденоидов, то ли из-за примеси патрицианской крови. Ее серые глаза казались не то сонными, не то отрешенными, подбородок не слишком очерченным, шея и плечи излишне напряжены, но весьма впечатляющие, движения медлительны, но исполнены достоинства. Ей удавалось казаться загадочной: при кратком знакомстве трудно было определить, кто она — валькирия, випера[1] или просто неработающая молодая женщина, привыкшая подолгу по утрам валяться в постели. Голос ее, высокое сопрано, был не слишком приятен для слуха, но его переливы привлекали к ней внимание.

Три девушки болтали. Лен Чишолм втихую подкрался к столу и сделал себе ерш. Он стоял, крепко держа бокал, разглядывая с высоты своего роста лицо Стива Циммермана. Тот подарил ему ответный взгляд, лишенный на этот раз присущего Стиву интереса к разглядыванию чужих физиономий. Лен старательно и нарочито подмигнул ему, пожал широченными плечами, залпом проглотил половину коктейля и снова подмигнул Циммерману. Тот, не изменившись в лице, явственно произнес:

— Параноик.

Лен прорычал в ответ:

— Меланхолия. Деменция прекокс. Шизо и так далее. Раздвоение личности. Растроение, расчетверение и прочее. Я тоже знаю много слов. Пойди-ка запрыгни на ветку, в тебе еще слишком много от обезьяны. — Он повернулся к Стиву спиной и стал взбалтывать лед в бокале.

Мартин Фольц, в своем кресле вдали от всех погруженный в прострацию, не двигался и не говорил.

Но настало время и его вызывать из небытия. Послышались звуки шагов на дорожке из гравия и голоса. Появились мужчина и женщина. А поскольку женщина была хозяйкой имения Берчхевен, Фольц поневоле заставил себя принять вертикальное положение. Он сделал несколько шагов, заговорил, взял миссис Сторс за руку и поклонился. С мужчиной был краток:

— Привет, Рэнт.

Тут парочка подошла к остальным, и Мартин с облегчением снова уселся.

Миссис Сторс поприветствовала всех. Даже умудрилась представить Чишолма Рэнту. Она была вежлива, вела себя по-светски, но ее голос вызывал у всех беспокойство — в нем чувствовалась постоянная напряженность. И не из-за того, что ей не хватало дыхания. Казалось, наоборот, ее грудная клетка работает настолько интенсивно, что горло просто не в состоянии обеспечить такой ритм дыхания. Во взгляде также ощущалась напряженность: ее глаза ни на что не взирали в обычном ракурсе, все, что оказывалось в поле зрения, они рассматривали так, словно видели впервые. Однако и глаза и голос в этот раз, по мнению Дол Боннер, даже для миссис Сторс были чересчур напряжены, и ей только оставалось надеяться, что по прибытии домой ее муж не проговорится.

Дол заставила себя не думать об этом. Ее больше интересовал Джордж Лео Рэнт, раз уж ее подрядили вывести его на чистую воду. С виду он вовсе не походил на мошенника. Доведись с ним встретиться в театре или на улице, его вполне можно было принять за торговца оливками или миндалем, от силы — за продавца обуви с Пятой авеню. Роста он был чуть выше среднего, лет сорока — пятидесяти, смуглый, хорошо одетый, с женщинами предупредителен, с мужчинами держится с достоинством. Однажды Дол была свидетелем, как за обедом Пи Эл Сторс обращался с ним далеко не лучшим образом, но Рэнт сумел сохранить свое достоинство, причем наблюдать за тем, как ему это удалось, было весьма приятно.

Теперь она, незаметно приглядываясь к нему, отметила, как деликатно он отвязался от Чишолма (одно это уже говорило о многом), подал коктейль миссис Сторс и стал беседовать сразу с Сильвией, Джэнет и Циммерманом. Дол поняла, что, воздав себе хвалу перед картиной Скотленд-Ярда на стене у себя в офисе, поторопилась. Операция предстояла не из легких.

Тут ей пришло в голову, что провал обеспечен, если у Джорджа Лео Рэнта возникнет повод подозревать о существовании заговора против него, и что она играет в этом первую скрипку, и хотя ее присутствие в Берчхевене в любом случае нельзя было считать необычным, но обстоятельства, которые привели ее сюда сегодня, были таковы, что любая случайная реплика могла дать Рэнту пищу для размышлений. Она, да и Сторс тоже, были слишком беспечны. Возможно, уже ее объяснение для Сильвии о том, что якобы Сторс пригласил ее сюда по телефону, дало трещину после того, что он сказал своей жене или дочери. Еще Сторс сказал, что хотел бы увидеть ее сразу, как только Дол прибудет.

Он мог в любой момент появиться и присоединиться к остальным. Ей следует увидеть его первой и перекинуться парой слов наедине. Приняв решение, она залпом допила бокал.

Сильвия кивнула, и Дол потихоньку смылась. Мимо Мартина, по петляющей вниз дорожке, мимо своей машины на стоянке, покрытой гравием, через террасу, прямо в дом. В прихожей молоденькая горничная, тащившая огромную вазу с гладиолусами, уступила ей дорогу. В столовой дворецкий накрывал стол с печальной миной на лице. Сие означало, что он толком не знает, сколько приборов поставить и когда его просветят на этот счет.

Дол спросила:

— Не знаете, где найти Сторса, Белден?

— Нет, мисс Боннер, — повернулся к ней лицом дворецкий. — В доме его нет. Ушел два часа назад.

— Уехал? Взял машину?

— О нет. Пошел пешком. Разве его нет на корте?

— Нет.

Дворецкий покачал головой:

— Тогда не знаю. Может, у собачьих будок… или в саду.

Дол поблагодарила его, открыла дверь и прошла через холл на террасу с противоположной стороны дома. Окинула взглядом заросли кустов и деревья, зеленую аллею, ведущую к пруду. Это досадно, но она непременно должна его найти. Если он ушел на прогулку, да еще так давно, то скоро должен вернуться. Скоро семь часов. С этой стороны она может пройти к псарне и конюшне, ее не заметят с корта. Она стала спускаться.

Около будок не было никого, за исключением самих собак. В конюшне кормили лошадей, конюх собирался закрывать их на ночь, но Сторса не было и там. Дол торопливо вышла. Не станет же она прочесывать все имение! Лучше подождет, пока не появится сам. Впрочем, по дороге к дому можно было заглянуть в пару укромных мест. Она знала, как Сторс гордится своим огородом, свернула в сторону и пролезла через дырку в живой изгороди из тиса, пробежалась взглядом по помидорам и бобам, сельдерею и кукурузе, тыквам, терпеливо дожидавшимся заморозков. Сторса не было. Снова пролезла в дырку и вспомнила про самое любимое местечко Сторса — укромный уголок возле пруда с золотыми рыбками, в тени кизилового дерева, рядом с мастерской и навесом для мульчи. Она снова свернула с дорожки и пошла вниз по склону. Дол обогнула пруд, посадки рододендронов и на любимом местечке Пи Эл Сторса нашла того, кого искала. Когда она увидела его, то встала как вкопанная и окаменела. Хотела вскрикнуть и, чтобы сдержаться, прокусила губу до крови.

Сначала ей показалось, что он отплясывает какой-то нелепый танец в воздухе, дюймах в трех над поверхностью, пытаясь пальцами ног дотянуться до земли.

Тонкая проволока, петлей обвивавшая его шею и перекинутая через корявый сук кизила, была туго натянута и почти незаметна.

Дол пошевелилась, сделала шаг и замерла. Она в ярости и отчаянии повторяла про себя: «Просто ты должна владеть собой, просто обязана». Она стояла, закрыв глаза и решив про себя, что откроет их, как только пройдет оцепенение, охватившее все ее тело.

Ею овладело навязчивое желание сесть на землю, но она боялась потерять сознание, если попробует расслабиться. Да и сесть было не на что, кругом ничего подходящего… а вдруг есть, если хорошенько посмотреть… Дол открыла глаза. Шевельнулась и убедилась, что ноги слушаются и даже не дрожат, затем сделала пять широких шагов к Пи Эл Сторсу, к месту, где он исполнял свой страшный танец, и заставила себя взглянуть на него.

Сомнений не было: он мертв. Если бы в нем теплилась жизнь, можно было попытаться снять его, сделать искусственное дыхание, но, конечно, он был мертв.

Его рот был слегка приоткрыт, между зубами торчал распухший и багровый кончик языка. Глаза наполовину вылезли из орбит, лицо казалось распухшим и было цвета баклажана. Конечно, он мертв. Она сделала еще три шага, остановилась и протянула руку. Жест бессмысленный, потому что до него еще оставалось футов пять. Она пробормотала вслух:

— Я слишком брезглива — в этом все дело, вот медсестры, например, они каждый день возятся с мертвецами.

Дол удивилась: ее голос не дрожал, и это придало ей сил. Она подошла поближе, взяла безжизненную руку, свисавшую вдоль тела Сторса, сжала и пощупала пульс. Да, мертв, вне всякого сомнения. Дол отступила на шаг и снова громко сказала:

— Вот, значит, как. И кроме меня — никого. Не вздумай сбежать, выкинь это из головы!

Пульс у нее стал более ровным, но по всему телу побежали мурашки. Дол оглянулась. Осмотрела проволоку, тянувшуюся от петли на шее Сторса к суку кизилового дерева, футов на восемь над землей, далее она была перекинута через сук, шла по диагонали к развилке другого сука, растущего ниже, перехлестывалась через нее и была намотана спиралью несколько раз на ствол дерева. Конец проволоки был заправлен под один из витков спирали. Дол нахмурилась при виде спирали: так проволоку не закрепляют. Она осмотрела землю под деревом. От края бетонной дорожки, которая вела к мастерской, все вокруг, включая уголок под кизилом, поросло травой. На ее внимательный, но недостаточно искушенный взгляд, трава была как трава. Впрочем, кое-что она нашла. Чуть позади за болтавшимися в воздухе ногами Сторса лежала скамья, длинная, широкая и массивная. Она была перевернута, а у ее конца на траве виднелся какой-то белый предмет. Дол сделала круг, чтобы подойти к нему вплотную… да, это был скомканный клочок бумаги. Она склонилась и протянула руку, но в последний момент отдернула пальцы, вспомнив, что ни к чему прикасаться нельзя.

К сожалению, бумага была скомкана так, что невозможно было разобрать, что на ней, не взяв в руки.

Дол выпрямилась и вздохнула. Скоро все здесь будет кишеть опытными сыщиками, среди них будут знаменитости. Но она ведь тоже детектив, ей стало не по себе при одной этой мысли. Дол снова взглянула на бумажку, которую так и оставила нетронутой. Еще раз все осмотрела кругом на всякий случай, заведомо зная, что больше ничего не найдет. Повернулась и пошла прочь от этого печального места, снова обогнув пруд, стала подниматься вверх по тропинке.

Не успела она дойти до дома, как у нее родилась одна мысль. Не входя в дом, она обошла его, остановилась в тени деревьев, открыла сумочку и посмотрелась в зеркало. Хотя шла она довольно быстро, но лицо у нее не раскраснелось, впрочем, и бледным не казалось. Дол спустилась по тропинке к корту, на ходу пытаясь успокоиться. Если бы только она могла увидеть, как будет выглядеть, когда начнет действовать.

С лицом, очевидно, было все в порядке. Казалось, никто не заинтересовался ее отсутствием, даже Лен Чишолм. Он стоял с Джэнет Сторс у края корта и что-то показывал ей. Сильвия сидела на ручке кресла Мартина Фольца. Они, казалось, снова разговаривали друг с другом, по крайней мере она. Циммерман оставался в прежней позиции. Миссис Сторс прервала свой разговор с Рэнтом при приближении Дол.

— Дорогая моя, мы с мистером Рэнтом говорили о вас. Мистер Рэнт учит, что сущность непреходяща.

Она присутствует в равной степени и в скрюченной ветке, и в стройном молодом побеге. Ах, если бы вы оказались избранной, как я в свое время. Но мистер Рэнт полагает, что это вряд ли. Они там пытаются решить, где обедать, и, конечно, Сильвия задает тон.

Как же, у нее есть кем командовать — Мартином.

Шива губит мужей, выбрав жен орудием своим, и наоборот. Мистер Рэнт говорит, что у вас нет внутреннего видения. Вы слишком горды, поэтому одиноки.

Дол запротестовала:

— Ну, раз уж сущность непреходяща, то мне остается только ждать. Может быть, мистер Рэнт, вы не знаете, как некоторые люди умеют ждать и надеяться.

Только не всуе, мисс Боннер. — Мистер Рэнт был вежливым, но непреклонным. — Ожидание не напрасно — для избранных. Капли дождя всегда сливаются, когда касаются друг друга, но единению всегда предшествует отторжение. — Он поднял указующий перст. — Рвение миссис Сторс иногда таково, что мне за ним не угнаться. Я бы поколебался, прежде чем разрушить ваше блаженное неведение.

— Блаженство всегда сопутствует неведению. — Дол спохватилась, что сморозила какую-то глупость.

Да еще во всеуслышание! Она поежилась. — Думаю, выпить мне не помешает… нет, спасибо, я позабочусь о себе сама…

Она плеснула себе ирландского виски, заметив, что Стив Циммерман наблюдает за ней искоса, не поворачивая головы. Дол посмотрела на него в упор, потом повернулась к нему спиной и бросила взгляд на миссис Сторс и Рэнта, на всю остальную компанию. Она осознала тщетность своей маленькой задумки, которая родилась у нее в голове, пока шла сюда от любимой лужайки Пи Эл на пруду. Если Сторса и убил кто-то из присутствующих, вряд ли он выдаст себя случайным словом и жестом, хотя и не подозревает, что она уже обнаружила труп, и мучится в ожидании, когда все откроется. «Кто-то из них» — это в первую очередь относится, конечно, к Джорджу Рэнту. Но он ведет себя так естественно. И Лен Чишолм тоже, громко насмехающийся над Джэнет, которая чем-то встревожена. И Стив Циммерман, который то тих и уныл, то шумен и красноречив. Да, похоже, и Мартин Фольц тоже, несчастный от насмешек и приставаний Сильвии, от вспышек ее ревности. Словом, все ведут себя как обычно. Дол глотнула неразбавленного виски, вздрогнула и еще раз обвела всех взглядом. Начала с Рэнта и закончила им же. Нашла? Да ни черта!

Она поставила стакан. Ну, тогда… только не все из них. Конечно, дорогая Сильвия и Лен Чишолм не могли этого сделать… Дол поджала губы. Она теперь одна.

Может рассчитывать только на себя. Ей не нужна чужая помощь, ей хватит сил и на мелочи, и на главное.

Дол внезапно повернулась и быстро направилась к дому. Миссис Сторс говорила что-то вдогонку, Сильвия звала ее, но она шла все быстрее, не отвечая. Почти бежала, когда достигла террасы.

Дворецкого не было ни в прихожей, ни в столовой. Она поискала кнопку, нажала. В тот же момент дверь распахнулась, и он возник на пороге. Дол всмотрелась в его лицо:

— Белден, случилось ужасное. Я говорю вам, потому что вы единственный мужчина в доме. Вам предстоит мужская работа. Звоните в полицию… можно патрульным штата, сойдет… И скажите им, что мистер Сторс убит.

Белден напрягся и округлил глаза.

— Боже мой, мисс Боннер!

— Да, будьте мужчиной… вы ведь сможете? Когда приедет полиция, пошлите их на лужайку, около пруда с рыбками. Там его и убили. Вы знаете эту лужайку?

— Но боже мой! Когда?

— Перестаньте трястись, Белден! Будьте мужчиной. Звоните им сейчас же, шлите к пруду. Потом можете сказать миссис Сторс и остальным… не упадите в обморок. Постараетесь?

— Я… не упаду. Нет.

— Хорошо. Я пойду на пруд и буду там.

Она оставила его и бросилась на выход через боковой холл. Солнце клонилось к закату, и пока Дол быстро спускалась по крутому склону холма, ее длинная причудливая тень прыгала и меняла очертания впереди нее.

Она бежала и думала, что надо было быть идиоткой, чтобы не заглянуть в ту бумажку, валявшуюся на траве.

## Глава 4

Теперь заветный уголок Сторса казался мрачным.

Ночь раньше наступала здесь, чем на склоне холма под открытым небом. Дол вздрогнула, когда вошла в тень, старалась не смотреть на Сторса. Все равно она чувствовала его присутствие, хотя и не сходила с бетонной дорожки, пока не оказалась вблизи перевернутой скамьи, где ей пришлось сойти на траву. Мгновение она стояла, размышляя об отпечатках пальцев на бумаге, потом подошла к месту, где валялся скомканный листок, и наклонилась, чтобы поднять его. Дол бережно разгладила его и стала рассматривать. Это была долговая расписка. Печатный бланк, заполненный от руки. Хороший почерк, легко различимый. Написана в Оуговоке, штат Коннектикут, датирована 11 июля 1936 года. Дальше шел текст:

«По первому требованию я обещаю выплатить Джорджу Лео Рэнту наличными или выписать чек на сумму пятьдесят тысяч долларов ровно, без процентов. Сумма получена мной.

Клео Одри Сторс».

Дол перечитала бумагу несколько раз, перевернула и осмотрела обратную сторону, она была чиста.

Расписку она снова скомкала и положила там, где та валялась раньше, выпрямилась, напуганная непонятным звуком, и только тогда поняла, что это плещутся рыбки в пруду. Она вернулась на бетонную дорожку и, немного поколебавшись, пошла к мастерской, находящейся ярдах в пятнадцати в сторону.

Дверь была распахнута настежь, ей осталось только войти. В помещении было чисто и царил порядок, хотя поначалу глаза разбегались, столько здесь всего было: тачки, газонокосилки, садовые инструменты всех сортов и размеров, мешки с удобрениями, коробки с лампочками, пакля и шпагат, корзинки, полки с молотками и клещами, тяжелые ножницы… Дол прошла глубже, присматриваясь к чему-то. Это был большой проволочный моток красного цвета, висевший на стене. Нити тонкой проволоки были сплетены в жгут, напоминавший миниатюрный кабель.

Рассматривая его, Дол удовлетворенно кивнула.

Внутри нее что-то шевельнулось, она почувствовала удовольствие и возбуждение одновременно. Она ведь зашла сюда просто так, по наитию, и, однако, почти сразу обнаружила существенный и убедительный факт: проволока была такой же, вне всякого сомнения. Убийца заходил в сарай, он знал о проволоке, отмерил, сколько ему потребовалось, откусил кусачками, положил их на полку, прошел к пруду и…

Мысль Дол уцепилась за факты и стала увязывать их воедино. Как он накинул петлю на шею Сторсу? Или тот сам ее надел? Дол с ужасом подумала, что мысль о самоубийстве Сторса ни разу не пришла ей в голову… а почему? Потому что Сторс, как казалось ей, был не из тех, кто может покончить с собой. Вот почему об этом Дол даже не подумала. А следовало бы, возможно, она выставила себя круглой дурой, когда сказала Белдену, что это убийство.

Дол вышла из мастерской и вернулась к пруду. Но с бетонной дорожки старалась не сходить. Глаза у нее стали более острыми из-за злости на собственную глупость и теперь взирали на подвешенное тело Сторса без содрогания. Ей показалось, что оно стало больше — вероятно, из-за сумерек. Вот только ответа на мучивший ее вопрос оно не давало. Снова осмотрела траву, увидела притоптанные стебельки, они еще не распрямились там, где она наступала, чтобы дотянуться до бумаги. Дол взглянула на опрокинутую скамью и прикинула на глаз расстояние от ее края до ног Сторса… ярда два, не меньше. Дол занялась расчетами, пытаясь сделать какие-нибудь выводы, но поняла, что у нее не хватает ни знаний, ни опыта. Тогда она переключилась на проволоку.

Оттуда, где она стояла, было не различить узла на шее Сторса. Она не стала подходить ближе, вместо этого проследила взглядом по проволоке, сначала вверх до сука, затем по диагонали вниз к стволу дерева через развилку нижнего сука и на спираль. Дол пыталась представить, как выглядел подсунутый под виток спирали конец проволоки, который не удосужилась как следует разглядеть при свете. Она, нахмурившись, все еще всматривалась и вспоминала, пока ее не отвлек какой-то звук. Послышались приближающиеся шаги по траве, и под суком кизилового дерева появился мужчина. Он приблизился:

— Мисс Боннер, что… Ох! — Тут он выкрикнул пару слов, которые Дол не знала. Потом запрокинул вверх голову, как вспугнутый зверь, и застыл в этой позе. Он смотрел на танец Пи Эл Сторса, а Дол наблюдала за ним. Прошло несколько секунд, пока Джордж Лео Рэнт медленно сказал, не двигаясь с места:

— Разрушение и возрождение. Цикл. Но душа…

Мисс Боннер! Как вы узнали, что он мертв?

— А вы на него взгляните.

Рэнт пошевелился, а она воскликнула:

— Не ходите туда! Конечно, он мертв! Вы что, не видите?

Ее окликнули, голос прозвучал откуда-то из окружавшей лужайку зелени. Это был Лен Чишолм, еще немного, и он показался.

— Какого черта, Дол, что ты надумала…

Дол произнесла:

— Там…

Лен повернулся. Наклонился вперед, всматриваясь.

— Боже мой! — вырвалось у него, и он резко выпрямился. — Что ж такое? Пи Эл, дорогой! И ты его нашла? Господи, Дол, что ты здесь делаешь? Уже прохладно, а? Даже меня пробирает. Белден сказал нам.

Я подумал, что мне почудилось спьяну. Сначала он вызвал полицию. Я его осмеял. Схватил Сильвию, чтобы она сюда не бегала, так Фольца всего перекосило, он ее у меня вырвал. Если бы не ты… — Лен внезапно замолчал, словно ждал, что она скажет в ответ на то, что он сказал, затем снова повернулся взглянуть на висящее тело. Пробормотал: — Ну и нервишки у тебя, Дол, не удивлюсь, если окажется, что они у тебя покрепче моих. Ступай-ка лучше в дом, к Сильвии. Я сам подожду здесь копов.

Дол покачала головой:

— Сильвия переживет. И я тоже.

— Ну, хорошо, а мне не по себе. Ох, черт, еще как не по себе! — Он глядел на Сторса при тусклом свете быстро наступающих сумерек, сморщившись, как от зубной боли. — Смотри-ка, я и не увидел… это что же, он сам сделал? Как его угораздило? Ноги до земли не достают… что…

Он повернулся, но увидел лишь спину Дол. Она произнесла низким ледяным тоном:

— Мистер Рэнт, положите эту вещь назад, откуда ее взяли.

Рэнт стоял на бетонной дорожке. Его голос был столь же холоден, как и ее:

— Что положить обратно, мисс Боннер? Не понимаю, о чем вы?

— Я об этом клочке бумаги. Видела, как вы подняли его. Вы думали, что я стою спиной к вам, но это не так. Положите… нет, дайте мне.

— В самом деле? — Рэнт сделал шаг по направлению к ней: она стояла у него на пути. — Не понял, возможно, вам что-то показалось впотьмах. Я ничего не брал. — Он снова шагнул. — Раз уж мистер Чишолм здесь, мне хотелось бы увидеться с миссис Сторс…

— Мистер Рэнт! — Она преградила ему дорогу. — Не будьте глупцом. Отдайте мне бумагу.

Он холодно покачал головой:

— Вы ошиблись, мисс Боннер.

Рэнт хотел идти, но она не отступала, и он заколебался. Не спуская с него глаз, Дол потребовала тоном, не допускавшим возражений:

— Лен, заставь его отдать бумагу. Сможешь?

— Будь уверена. — Лен стал рядом с ней. — Из-за чего сыр-бор?

— Там, около скамейки на траве, валялся клочок бумаги. Я его рассмотрела и положила назад. Рэнт только что подобрал и сунул в карман. Мне нужна эта бумага.

— О'кей. — С высоты своих шести футов роста Лен глянул вниз на Рэнта. — Давайте ее сюда. Она ей нужна.

Рэн ответил, не повышая голоса:

— Мисс Боннер ошибается или лжет, когда говорит, что я что-то подобрал. Это неправда.

— Это правда, Дол?

— Конечно, я своими глазами видела.

— Значит, правда. Давайте сюда, Рэнт. Не глупите! И поторопитесь, через четыре секунды я ее у вас отниму.

— Как я могу отдать то, чего нет. — Голос Рэнта, казалось, убеждал. — Если вы попытаетесь применить силу…

— Да не попытаюсь, а применю. Сначала отправлю в нокдаун, чтобы сберечь время. Давайте бумажку сюда. Считаю до четырех. — Лен сжал кулак. — Минутку, внесем сначала ясность. В каком кармане, Дол?

— В правом кармане пиджака.

— Вот и ладушки. Отодвиньтесь на ярд. Не шевелитесь. — Все еще сжимая правый кулак, Лен залез левой рукой в указанный Дол карман пиджака. Рэнт не шевельнулся. Лен пошарил, наконец его рука вынырнула из кармана, сжимая в пальцах бумагу. Он отвел руку в сторону и спросил, не поворачивая головы: — Эта?

Дол взяла. Ей хватило одного взгляда, чтобы ответить:

— Да, та самая. Спасибо, Лен! Я горжусь тобой — чистая работа.

Рэнт заговорил, пожалуй впервые, на полутонах:

— Эта бумага моя собственность, мисс Боннер.

Она так и была у меня, пока сейчас ее не отобрали.

Если вы хотите сказать, что видели, как я подобрал ее, то это ложь.

— Да? — прорычал Лен. — А как насчет нас двоих? Если мисс Боннер лжет, то мне сам Бог велел!

Я сам видел, как вы ее подобрали. Ну как звучит?

Дол покачала головой:

— Тебе не придется делать это, Лен. Но все равно спасибо. Все будет в порядке… О, они идут.

Она стояла вслушиваясь. Рэнт сделал пару шагов и замер. Лен открыл было рот, но тут же закрыл. Мужские голоса раздавались все ближе, чужие голоса, знакомым был только голос Белдена. Дворецкий запыхался от спешки и говорил прерывисто. Остальные продирались сквозь заросли карликового кустарника, безжалостно ломая ветки кизила. Первым показался Белден, за ним трое в форме полиции штата, в широкополых шляпах, с патронташами на поясах и пистолетами. Белден в ужасе громко выругался при виде открывшейся его глазам картины, и это было единственное неприличное слово, которое от него услышали за тридцать лет службы. Один из полицейских потянул его за руку:

— Отойдите в сторону. Не подходите близко, — затем обратился к остальным: — Дьявольщина! Да здесь совсем темно.

— Там дама.

— О, извините, мэм!

Трое полицейских застыли, рассматривая висящий труп. Молча, без комментариев. Потом один из них спросил:

— Убийство? Кто сказал, что это убийство?

Другой ответил:

— Не подходи близко, если это убийство, то это не наша работа. Наше дело выполнять приказы.

Может, остались следы ног, впрочем, там трава. Надо было сообразить, захватить фонари. Сгоняй, Джейк, да поживее.

Один из них рысью бросился выполнять приказ.

Говоривший повернулся к Лену и спросил:

— Как ваше имя?

Лен ответил.

— Вы что-нибудь знаете об этом?

— Ничего, я играл в теннис и бухал.

Тогда полицейский повернулся к Рэнту:

— А вас как зовут?

— Джордж Лео Рэнт. У меня жалоба, офицер. Я хочу, чтобы вы ее приняли. Этот человек только что силой отобрал у меня мою собственность, документ, который принадлежал мне. Из моего кармана, где…

Что? Какой человек?

— Леонард Чишолм. Он взял…

— Забудьте на время. Вашей бумажкой займемся потом.

— Но говорю вам, он отнял бумагу, а эта женщина лгала…

Патрульный обратился к Лену:

— У вас его бумага?

— Нет. Он поднял ее…

— Забудьте на время, — еще раз с отвращением сказал полицейский. — Вы люди или нет? Стоит ли поднимать шум из-за такой мелочи, когда здесь покойник болтается на проволоке? Все идите в дом и носа оттуда не высовывайте. Не знаю, как долго. Надеюсь, что не очень. Вы, Белден, идите с ними.

Рэнт начал:

— Но…

— Послушайте, мистер! Не заставляйте меня быть невежливым.

Рэнт смешался, затем подчинился и пошел, не удостоив взглядом своих противников. Белден уже пристроился в хвост колонны, наступая Рэнту на пятки.

Лен хотел взять Дол под руку, но она вырвалась и пошла вперед. Он последовал за ней через заросли кизила, на залитый лунным светом склон холма. У дальнего конца пруда она внезапно остановилась и повернулась.

— Иди вперед, Лен. Я хочу отдать бумагу этому человеку.

Он обиженно посмотрел на нее:

— Пошли со мной, потом отдашь. Пошли.

— Нет, я возвращаюсь.

— Да? О'кей. Я тоже.

— Нет. У меня есть что сказать ему. А у тебя — нет.

Кроме того… тебе не мешает вспомнить, что ты газетчик. Там в доме несколько телефонов. Или можно пройти на конюшню и позвонить оттуда. «Газетт» вовек тебя не забудет, если узнает об убийстве первой.

— Не женщина, а святая, — уставился на нее Лен. — И я у ее ног! Вместо плоти — желе, а по жилам струится не кровь, а морозильная жидкость, как по трубкам рефрижератора! В конце концов, гостеприимство…

— Чепуха! — нетерпеливо отмахнулась Дол. — Чье гостеприимство? Мистера Сторса? Он мертв. Миссис Сторс или Джэнет? Дудки! Меня сюда пригласил Сторс… по своим делам. Я здесь оказалась только из-за этого. Что касается звонка в «Газетт», то в любом случае через час или чуть позже это станет всеобщим достоянием, а ты останешься с носом… Впрочем, поступай как знаешь. Ты что же думаешь, убийство Пи Эл Сторса замнут, чтобы пощадить чувства Сильвии? Единственное, что ей может помочь и действительно поможет…

— А при чем тут Сильвия? — поморщился Лен. — Разве я хоть словом о ней обмолвился?

— Ну, это я.

— Нет, ты ее подруга?

— Представь себе, да.

— О'кей. Значит, и я ей друг. Раз ты настаиваешь, чтобы я позвонил в «Газетт», позвоню. Я, как и ты, никому в этом доме ничем не обязан. Но вот сейчас, когда голова у меня вроде бы проясняется, мне сдается, что Сторса никто не убивал. Не понимаю, как бы это кому-то удалось. Больше смахивает на самоубийство. А если я толкану это «Газетт» как убийство…

— А ты им ничего не толкай. Скажи просто, что с ним, где он и что он мертв. Если они захотят, чтобы ты сделал для них статью, скажи, что не можешь, так как сам ходишь в подозреваемых. А если они…

В подозреваемых? Ну-ка повтори еще раз?

Что за?..

— Конечно, ты подозреваемый. Впрочем, как и каждый, кто здесь. Все мы, усек? Ты же слонялся вокруг да около этого дома в одиночестве в поисках Пи Эл Сторса. Хотел пасть ниц перед ним, ты сам говорил или это не твои слова? Сегодня утром у меня в офисе ты грозился, что приедешь сюда и задушишь его. Было? Я-то знаю, что ты просто кривлялся, но ты был зол на Сторса, а Мартин Фольц слышал твои угрозы. Я знаю, что Мартин порядочный человек, если только такие вообще существуют. Но он ревнив как черт, особенно сегодня, когда Сильвии взбрело, что ты нуждаешься в утешении. У Мартина богатое воображение. Сильвия, кстати, тоже слышала твои угрозы, а она любила Пи Эл Сторса. Ну чем ты не подозреваемый? Как и все мы, впрочем… если только… Есть одна вещь, которая может помочь. Если хочешь позвонить в «Газетт», ступай лучше на конюшню и звони только оттуда или вообще не звони. Потом иди в дом и будь паинькой. Я скоро приду, может, даже слишком скоро, если этот человек, по причине занятости, не захочет меня выслушать. — Она собралась идти.

Лен взял ее руку.

— Да, мозги у вас, конечно, работают, леди. Класс.

Соображаешь, что к чему. А я тебе не нужен?

— Не сейчас, Лен. Спасибо еще раз, что отнял бумагу у Рэнта. На это стоило посмотреть. Мне бы это не удалось. Увидимся в доме.

Дол повернулась и пошла к проклятому кизилу.

Лен смотрел ей вслед, пока она не скрылась в зарослях, затем повернулся и заторопился по склону, забирая вправо к конюшне. Теперь сумерки окутали все вокруг, солнце село, в воздухе стало прохладно.

Дол не пошла прямо на полянку. Она взяла на несколько футов левее, бесшумно пролезла под ветками, прошла по траве и затаилась за французскими ивами, корни которых нависали над водой пруда. Она едва могла разглядеть трех патрульных в сумерках, да еще сквозь листву. Тот, кого назвали Джейком и отправили за фонарями, уже вернулся, сидел на корточках на бетонной дорожке и курил сигарету. Другой патрульный, с расплющенным носом, очевидно главный, стоял и высвечивал место происшествия фонарем. Неясно, правда, зачем. Третий задумчиво жевал травинку.

Говорил тот, что с расплющенным носом:

— Конечно, вы этого сделать не сможете, пока не приедут док Флэннер, фотограф и, полагаю, Шервуд.

Наверняка не утерпит, захочет взглянуть. Жаль, трогать ничего нельзя, а то можно было бы попробовать.

Возможно, скамья стояла чуть ближе и он мог оттолкнуть ее ногами, когда спрыгивал, но она кажется тяжелой, и я не представляю, как он мог отпихнуть ее ногами так далеко. Если он стоял на ее конце, взобрался на дерево, спрыгнул оттуда и брыкнул ее ногами, она могла бы отлететь так далеко, но это оставило бы следы на траве, и потом, прыгая с такой высоты, он должен был сломать этот сук, ведь весу в нем, судя по всему, около ста шестидесяти фунтов, — он указал лучом фонаря, — видите, сук не толще запястья. Черта с два уцелел бы сук, если бы он бросился вниз с высоты шести футов! Дьявол их подери, пора бы уже сюда добраться. Шервуд всего отсюда за двадцать миль, а если док Флэннер досиживает за ужином, то не мешало бы подпалить ему штаны.

Патрульный, жевавший травинку, покачал головой:

— Я одно скажу, ты попробуй-ка затянуть так проволоку вокруг шеи, как у него. Разве что сначала оглушили, дав как следует по кумполу. На нем ни синяков, ни ссадин. В руководстве Кроудера «Пособие по расследованию преступлений», которое мы все читали, сказано, что нельзя принимать гипотезу, если ей противоречит хоть один факт. Да вот хотя бы взять то дело в Буффало, когда в стенке было две дырки от пуль, а парень утверждал, что в него стреляли два раза до того, как он выстрелил в ответ, и женщина это подтверждала. Да что толку, с помощью науки баллистики им доказали, что если стрелять… Эй, кто там?

Дол, убедившись из увиденного и услышанного, что вряд ли оторвет их от важных дел, не выдержала и вышла из укрытия. Она остановилась у края полянки, лицом к патрульным, раздраженно заморгав, когда луч фонаря, описав полукруг, ослепил ее.

Она загородила глаза рукой и потребовала:

— Уберите эту штуковину.

Луч от фонаря скользнул прочь, а патрульный с расплющенным носом спросил:

— Ну? Разве я не велел вам идти в дом? Вы что хотите?

Дол подумала, не мешало бы улыбнуться. Но ей было не до улыбок. И в голосе у нее также не слышалось веселья.

— Я вам кое-что хотела рассказать. Мне в голову не пришло, что вы здесь рассиживаетесь в ожидании доктора и фотографа. Мое имя Боннер, я детектив.

Куривший фыркнул и поперхнулся дымом, а тот, который с расплющенным носом, вежливо удивился:

— Кто вы? Детектив? Откуда?

— У меня частное агентство в Нью-Йорке. Лицензированное сыскное агентство.

— Вы говорите… руководите агентством? Это… ну конечно… Вы сказали, ваше имя Боннер? Выходит, вы нашли этого мужчину? Вас искали по всему дому.

Вы заявили дворецкому, что это убийство. Откуда это вам известно?

Дол подошла поближе.

— Вот об этом я и хотела бы рассказать. Вот только кому, вам? Вы собираетесь что-то предпринять?

— Сделаем все, что сможем. Сначала надо выяснить, не покончил ли он с собой. Здесь, под открытом небом, это не так просто установить. Расскажите все, что знаете. Я слушаю.

— Ну хорошо. Во-первых, проволока. По этой дорожке, футах в пятидесяти отсюда, есть мастерская.

Там на стене моток проволоки, похожей на эту, на полках пассатижи, кусачки, которыми ее можно откусить. Вот откуда проволока.

— Хорошо, — в голосе патрульного послышался сарказм, — если бы не приказ — никуда не отлучаться, мы это обнаружили бы первым делом. Но этот факт сам по себе еще не доказывает, что произошло убийство.

— На кусачках или ножницах могли остаться отпечатки пальцев.

— Спасибо. Продолжайте.

Дол напряглась.

— А вот теперь о том, чего бы вы тут не нашли.

Не знаю только, какое это имеет отношение к убийству. Когда я пришла сюда без четверти семь и обнаружила труп, то осмотрелась, но ничего не трогала. У торца скамейки на траве валялась скомканная бумажка. Я вернулась сюда в начале восьмого, следом за мной пришли Рэнт, затем Леонард Чишолм.

Когда я разговаривала с Чишолмом, то заметила:

Рэнт подобрал бумажку и сунул себе в карман. Я просила его положить ее туда, где она была, а он стал доказывать, что ничего не поднимал. Я попросила Чишолма взять бумагу у Рэнта. Он сначала его предупредил, а потом вынул ее у него из кармана и отдал мне. Рэнт заявил, что бумага все это время была у него, что я никогда не смогу доказать, что она валялась, а он подобрал ее с земли. По-моему, это глупо. — Дол открыла сумочку и вынула бумагу. — Вот она, если захотите взглянуть.

Патрульный взял листок, разгладил его и осветил фонариком. Джейк подошел поближе и заглянул ему через плечо. Им понадобилось время, чтобы уяснить написанное. Патрульный оторвался от бумаги, чтобы в тусклом свете взглянуть на Дол.

— Кто такая Клео Одри Сторс?

— Миссис Сторс. Жена мистера Сторса, теперь — вдова.

Патрульный что-то проворчал себе под нос, расстегнул пуговицу на нагрудном кармане, аккуратно сложил бумагу и положил ее в карман.

— Почему вы думаете, что это не имеет отношения к убийству?

— Я этого не говорила. Сказала только, что не знаю, имеет отношение или нет.

— О, вы так сказали? Тогда не эта бумага заставила вас прийти к выводу, что это убийство. Или все-таки она?

— Нет, я… — Дол колебалась. Потом решилась: — Знаете, ведь я сама вам все это рассказываю. Но вы так держитесь, ваш голос, манера спрашивать… можно подумать, что вы чуть ли не под пыткой вырываете у меня показания. Вам не кажется?

— Да уж. Извините, сила привычки. Продолжайте. Вы собирались объяснить мне, почему сказали дворецкому, что это убийство.

— Пожалуйста. Я сказала ему, что это убийство, потому что была абсолютно уверена: Сторс совсем не из тех людей, которые кончают с собой. Ни при каких обстоятельствах он не стал бы этого делать, и уж точно не при тех, которые, насколько мне известно, сложились. Я его прекрасно знала.

— И это все?

— Все.

— Не так уж много, — сухо процедил патрульный. — Это, в конце концов, не шутка — утверждать, что человека убили. А вы детектив. Его могли вынудить к самоубийству и обстоятельства, о которых вы не знаете.

Дол кивнула:

— Я поняла это. Когда я вернулась сюда, сказав Белдену, чтобы он звонил в полицию, то поняла, что поспешила с выводами, не имея на то достаточных оснований, поэтому еще раз все осмотрела. Именно тогда я нашла моток проволоки в мастерской. Затем я вновь пришла сюда, смотрела, смотрела и нашла настоящее доказательство.

— Доказательство, что это убийство?

— Да.

— Здесь, на этом месте? — В его голосе слышался скептицизм.

Дол кивнула:

— Да. Это только подтвердили ваши разговоры… ну, прыжки со скамьи, отталкивание ее ногами и так далее. Я подумала, что вы не сможете с уверенностью сказать о чем-либо, пока не испробуете. Но есть что-то еще, в чем можно убедиться сразу. Можно мне фонарик?

Он выполнил ее просьбу. Дол направила фонарь на ствол дерева, ярдах в четырех от них, и медленно провела лучом вверх-вниз. Потом сказала:

— Посмотрите на эту спираль… как намотана проволока. Вы уже видели?

— Да. Я смотрел.

— Ну, мне показалось, что проволоку так не закрепляют. Даже человек, который никогда прежде этим не занимался, и то не стал бы так делать.

Я подумала, что мне и карты в руки, ведь никогда в жизни не крепила проволоку к стволам деревьев.

Вот я и попыталась вообразить, как стану это делать. Представьте меня с проволокой, на которой я хочу повеситься. Пропускаю один конец через сук нужной длины — пусть свешивается — и собираюсь другой конец закрепить за ствол. Он гораздо длиннее, чем нужно. Что я делаю? Могу пропустить через эту развилку сука и обмотать несколько раз и затем прикрутить оставшийся конец к уже намотанной проволоке, чтобы он не соскользнул, или могу закрепить за сук, который ниже — вот этот, — или обмотать вокруг ствола и оставшийся конец прикрутить, но в этом случае я намотаю ее на ствол по прямой, как и каждый на моем месте.

Полицейский пробормотал:

— Значит, не каждый.

Дол нетерпеливо кивнула:

— Но только не человек, который собирался повеситься. Не человек, у которого лишний конец проволоки и есть время закрепить его так, как ему захочется. Только взгляните. Вообразите, что вы возле дерева с проволокой в руках: она пропущена через развилку и дальше вверху перекинута через сук и спускается вниз, где петлей накинута на шею человека, которого вы собираетесь убить. Человек вскочил на ноги и пытается скинуть петлю. Может, бросается на вас. Что вы делаете? Вы изо всех сил потянете проволоку. Может быть, в отчаянии жертва по глупости пытается подпрыгнуть и схватиться за сук. Вы тянете за проволоку и захватываете его в воздухе на полпути в нескольких дюймах от земли.

И он ваш. Но сейчас проволока тянет со страшной силой, потому что держит человека в воздухе, и вам приходится тянуть ее изо всех сил. Но ведь ее нужно как-то закрепить. Что вы делаете? Натягиваете ее вокруг ствола и начинаете ходить вокруг дерева, продолжая натягивать проволоку, и, когда вы обошли четыре раза, намотанная на ствол проволока принимает вид спирали и тяжесть висящего тела уже почти не ощущается, так что теперь легко заправить конец проволоки под последний виток спирали и прикрутить его там.

Дол отдала фонарик патрульному. И сказала с дрожью в голосе:

— Вот вам и доказательство. Так закрепит проволоку только человек, у которого на ней висит большой груз. Он вынужден будет так поступить. Иначе ни один мужчина в здравом уме проволоку крепить не станет. И даже женщина.

Патрульный, который чуть не задохнулся дымом, когда услышал, что Дол детектив, подошел поближе, чтобы послушать. Теперь он пробормотал с удивлением и отвращением:

— Это кем же надо быть!

Джейк не сказал ничего. Полицейский с расплющенным носом взял фонарик, подошел к дереву и посветил на проволочную спираль на стволе. Двое других наблюдали за ним. Он обошел вокруг ствола ровно четыре раза, освещая проволоку фонарем.

Особенно долго он рассматривал последний виток, под который был заправлен конец проволоки. Потом щелкнул выключателем, подошел к Дол в темноте и сказал:

— Хорошая работа. Вы описали это так, словно стояли рядом и все видели сами. Не обижайтесь, у меня такая уж манера разговаривать. Я имел в виду только то, что описали все так, как это должно было быть на самом деле. Вы заметили: кора повреждена в трех местах. Убийце пришлось повозиться — ведь проволока туго врезалась в ствол под тяжестью тела, — когда он подсовывал оставшийся конец под последний виток, чтобы закрепить его.

— Я так близко не подходила.

— Похоже на то. — Патрульный замолчал. Дол едва различала его лицо в полумраке. Наконец он нарушил молчание: — Вы говорите, ваше имя Боннер? Вы не знакомы с Дэном Шервудом, прокурором этого округа?

— Нет.

— Я думал, может, вы его знаете. Он приедет с минуты на минуту. Я надеюсь. У вас еще какие-нибудь доказательства или улики есть?

— Нет. — Дол почувствовала странную слабость в животе. Больше часа назад, когда она нашла здесь Пи Эл Сторса висящим на проволоке, уже тогда ей захотелось на что-нибудь, присесть. Но она так до сих пор и не присела. Живот терзали спазмы, и, похоже, она ничего не сможет с этим поделать. Дол сказала: — Я… думаю, мне лучше пойти в дом… — И с облегчением почувствовала, что ноги слушаются ее — их можно переставлять. Она повернулась и сделала шаг. Слышала, как патрульный сказал что-то, очевидно не ожидая ответа, и вполне благополучно сделала еще несколько шагов. Когда она вышла на склон холма, то немного постояла и стала подниматься по тропинке вверх.

Услышав голоса и не желая ни с кем встречаться, Дол свернула направо, и ей пришлось сделать приличный крюк. Сверху спускалась большая группа людей, а за ней меньшая из нескольких человек, двух или трех, неразличимых для нее в темноте. Они быстро прошли вниз, не обратив на нее внимания.

Дол направилась к дому, где сейчас в окнах горел свет и на террасе сбоку тоже.

На резной скамейке, стоящей в левом конце террасы, сидел патрульный в форме. Дол мельком бросила на него взгляд и прошла в дом. В прихожей было пусто, в гостиной тоже никого не было. Нигде не раздавалось ни звука. Дол повернулась и пошла в столовую, там горел свет и суетился Белден. Стол был соответствующим образом накрыт на восьмерых.

Но занято было только два места. За дальним концом стола сидел Лен Чишолм, с кислой миной поливающий картофель мясным соусом, а напротив него Стив Циммерман с набитым ртом, торопливо прожевывающий пищу.

Белден подошел к ней, поклонился, а двое мужчин встали со своих мест. В животе у Дол вновь начались спазмы. Она спросила:

— Где миссис Сторс?

— Я не знаю, — отрезал Лен, — полагаю, наверху.

Присоединяйся, съешь что-нибудь.

— Не хочу… не сейчас. А где Сильвия?

— Спроси, что полегче.

Заговорил Циммерман:

— Она наверху с Мартином. В комнате, где много растений.

— Да поешь, пока все горячее, — вмешался Лен. — Смотри, а то ноги протянешь.

Дол покачала головой, повернулась и вышла, оставив их одних. В холле, у подножия широкой лестницы, она остановилась. Сверху не доносилось ни звука, затем прошла через другую комнату, чтобы попасть в переднюю часть дома. В оранжерее на кушетке под сенью пальм сидели Сильвия и Мартин Фольц.

Сильвия вскочила и подбежала к ней:

— Дол, Дол, что же это? Ты где была? — Она схватила Дол за руки.

Мартин тоже поднялся. Он выглядел вымотанным и беспомощным. В его голосе слышалась мольба:

— Боже мой! Почему же ты оставила ее? Почему не сказала ей сама? Она хотела пойти туда, вниз!

Я не мог этого позволить! Ради Бога, Дол, что происходит?

Дол отвела Сильвию назад к кушетке. Наконец-то можно было сесть! Голос ее, всегда ясный, сейчас звучал глухо:

— Сильвия, дорогая, держись! Ты тоже, Мартин!

Все ужасно, а будет еще хуже! Делать нечего, придется пережить.

## Глава 5

Дэниел О.Шервуд был хорошим политиком, розовощеким и упитанным. Его компетентность как прокурора не вызывала никаких сомнений, хотя иногда беспристрастному отправлению правосудия мешала его неизлечимая слабость — благоволение к лицам, занимающим высокое положение в обществе. Сама его комплекция и врожденное добродушие говорили о том, что он не склонен к излишней строгости, конечно, за исключением тех случаев, когда этого требовали интересы справедливости и суровая кара была заслуженной и не вызывающей сомнений, но его жизненный опыт и благоразумие подсказывали ему, что те, кто держит слуг и имеет три автомобиля, редко заслуживают суровой кары. Ему было за сорок, и он всерьез подумывал о том, чтобы занять в один прекрасный день пост губернатора.

В девять утра в воскресенье он сидел в игральной комнате в доме в Берчхевене. Комната была большая, с пианино в одном углу и многочисленными полками с книгами, но вместо библиотеки или музыкальной, комната носила название игральной. Все из-за того, что пианино стояло в основном для мебели, книгами почти не пользовались, а вот карточной игры ее стены насмотрелись вдоволь. Шервуд сидел за столом на стуле с прямой спинкой. Рядом с ним притулился человек средних лет, в очках, с большими ушами, вероятно из хороших адвокатов, но не из тех, что могут претендовать на пост губернатора. Напротив него расположился полковник Брисенден из полиции штата, загорелый, крутой на вид, не утративший еще военной выправки. На легком стуле у входа сидел полицейский.

Шервуд говорил:

— Я понимаю это, мисс Боннер. Само собой, я вам верю. Думаю, Рэнт лжет, когда говорит, что ничего не поднимал. Как вы говорите, откуда бы вам знать, что у него бумага в правом кармане пиджака, если бы вы не видели, как он ее туда положил? Но вы должны помнить, мы расследуем преступление, нам мало установить факт, нам еще надо его доказать. Присяжные могут поверить, что вы видели, как Рэнт что-то поднял, но адвокат уверенно продемонстрирует нашу неспособность доказать, что именно то, что он поднял, оказалось тем самым, что было вынуто у него из кармана. Связь налицо, но и сомнение тоже.

Дол выглядела усталой. Белки ее золотистых глаз помутнели, в ней не чувствовалось уверенности. Она сидела в торце стола, лицом к мужской троице, и, казалось, размышляла над словами Шервуда. Наконец она вяло ответила:

— Очень хорошо. Я не врубилась по поводу этого пунктика, что бумага в его кармане та же самая, что он поднял. Но мне-то это известно, потому что видела ее. Держала в руках, разгладила, читала, потом снова скомкала и положила на место.

Полковник Брисенден прорычал:

— Вы этого не говорили.

— Кажется, я сказала об этом полицейскому.

— Нет.

— Я думаю, что да. А если даже и нет, какая разница? Главное, что все было так, как я рассказала, и вот почему я знаю, что это та самая бумага.

Шервуд спросил:

— Вы можете показать под присягой?

— Конечно, могу.

— Бумага на траве была долговым обязательством Джорджу Лео Рэнту, подписанным миссис Сторс?

— Именно так.

— Хорошо, мы верим вам на слово. Подтвердить это некому. Вас никто не видел с этой бумагой.

Шервуд открыл картонную папку, лежавшую на столе, и стал перебирать содержимое, вытащил одну бумагу из середины пачки и откинулся на стуле.

— Вы, по-видимому, не лишены наблюдательности, и в уме вам не откажешь, мисс Боннер. Не могу не сказать, что этой ночью вы нам существенно помогли. У вас оказался этот клочок бумаги, изъятый у Рэнта, и вы передали его сержанту Квилу. Вы обратили внимание сержанта на то, как прикреплена проволока к дереву, и это было блестяще! Просто блестяще! Переоценить это невозможно! С вами я вчера ограничился коротким разговором и занялся другими свидетелями. Ведь вы приехали около шести часов вечера, и весьма вероятно, что вас здесь не было, когда произошло убийство. Потом я задал вам ряд вопросов, и вы меня разочаровали. Вот почему сегодня я начал с вас. Вы утверждаете, что приехали сюда вчера по приглашению мистера Сторса, чтобы обсудить с ним его дела. Вы отказались сказать, что за дела. Вы признали, что они, возможно, связаны с убийством. Ваша ссылка на конфиденциальность информации, сообщенной клиентом, — чушь, вы не адвокат и на вас это не распространяется.

Дол устало ответила:

— Я это знаю. И перестаньте убеждать. Я расскажу вам.

Полковник Брисенден удовлетворенно хрюкнул, а Шервуд воскликнул:

— О, да вы передумали!

— Да, вернее, обдумала все как есть. Я объясню…

У меня нет ни малейшего представления, кто убил Сторса. Я нашла эту бумагу там, это долговое обязательство, и заставила Рэнта отдать ее, когда он попытался с ней улизнуть. Но я отчетливо представляла: это еще не доказывает, что он убил Сторса. Рэнт мне теперь до лампочки, и все уже в прошлом, но мне показалось, что вряд ли будет справедливо по отношению к Рэнту, если я расскажу вам, зачем меня просил приехать Сторс.

Брисенден прорычал:

— Правосудие здесь представляем мы. И решать, что справедливо, тоже нам.

Шервуд поторопил:

— Ну?

— Ну, как вы знаете, я детектив. У меня лицензированное детективное агентство. Вчера в час дня Сторс приезжал ко мне в офис. Заявил, что Рэнт слишком много вытянул денег из его жены и что желает с этим покончить. Он нанял меня, чтобы я покопалась в досье Рэнта и дискредитировала его, если это возможно, еще хотел, чтобы я лично занялась им и вывела Рэнта на чистую воду. Сторс поставил задачу избавиться от Рэнта, отлучить от него миссис Сторс любыми способами, исключая убийство. Он сказал, что если дело дойдет до убийства, то с удовольствием прикончит его сам. Ну, конечно, это выражение чисто мужских эмоций и не более того. — Дол перевела взгляд с прокурора на полковника и снова на прокурора. — И вы должны понять, что его недовольство Рэнтом было вызвано в основном тем, что тот залез к нему в карман через миссис Сторс, и в меньшей степени тем, что запудрил его жене мозги восточной мистикой, — дело в том, что Рэнт — основатель и идейный вдохновитель некой «Лиги поклонников Шакти», она приносит ему доход…

Шервуд нетерпеливо кивнул и взмахнул рукой:

— Да знаю я все это. И раньше был наслышан о Рэнте. Часть его досье у нас есть, а скоро получим и остальное. — Он прищурился, рассматривая Дол. — Так вы говорите, Сторс хотел нанять вас, чтобы избавиться от Рэнта?

— Он меня уже нанял.

— И за этим вы вчера приехали? Что собирались делать?

— Не знала. Ничего определенного, — пожала плечами Дол. — Просто для начала хотела взглянуть на него.

— Но вы его и раньше встречали?

— Конечно. Несколько раз.

— И все же захотели взглянуть еще разок. — Шервуд медленно потер рукой свою пухлую щеку. — Разумеется, вы понимаете, мисс Боннер, что любые соглашения любого рода — кстати, это общепринятая практика — заключаются на бумаге, то есть в письменном виде, на случай разногласий. Да вы сами знаете.

Вот, к примеру, раз Сторс нанял вас, то, полагаю, он выплатил вам аванс? Наличными или выписал чек?

— Нет. Ни то и ни другое. Он предлагал, но я отказалась.

Брисенден хмыкнул, а когда Дол взглянула на него, то поняла по его глазам, что он ей не верит.

Шервуд продолжал:

— Скверно. Кто-нибудь присутствовал при вашем разговоре со Сторсом?

— Нет. Мы с ним были одни в моем офисе. Моя секретарша ушла домой.

— Понятно. Что еще вы обсуждали со Сторсом?

Кроме того, что он вас нанимает, чтобы избавиться от Рэнта.

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— Поройтесь-ка у себя в памяти, мисс Боннер, — наклонился к ней Шервуд. — Не забывайте, мы расследуем убийство и первое доказательство, что это именно убийство, было обосновано не кем-нибудь, а вами. Вы не пытались прикрыться щитом женской растерянности и страха. Вы предложили нам две серьезные зацепки за Рэнта: бумагу — вчера и ваш сегодняшний рассказ о том, что Сторс был враждебно к нему настроен. Если убийца Рэнт, мы его достанем.

Все, что можно сделать, уже делается. Но мы не можем позволить себе ничего упустить и не собираемся что-либо оставить без внимания. Как вы знаете, прошлым вечером я пять часов занимался тем, что задавал вопросы всем, кто оказался под рукой, и в результате всплыли вещи, которые нуждаются в объяснении. И я ожидаю, что вы объясните их, если сможете. Вы уверены, что Сторс не сказал вчера ничего о визите в его офис тем же утром Стива Циммермана?

— Уверена. Он ничего мне не рассказывал.

— Ну, может, упомянул?

— Нет.

— А вы уверены, что он ничего не говорил вам об угрозах расправиться с ним со стороны Леонарда Чишолма?

— Угрозах? — Дол была поражена. Затем появилось презрительное выражение на ее лице. — Какая ерунда!

Шервуд холодно согласился:

— Возможно. Мужчины постоянно провозглашают свою готовность укокошить ближнего, это у нас своего рода отдушина, чтобы выпустить пар. Я сам это практикую. Вся штука в том, что Сторса действительно убили. Вот почему, возможно, это не такая уж ерунда. Я информирован, что Чишолм даже специально уточнил, что придушит Сторса, и что вы слышали это собственными ушами, это так?

— Так. Только все равно я думаю, что это не имеет отношения к убийству.

— Тоже может быть. Вчера в вашем офисе Сторс не упоминал об этих угрозах?

— Нет. — Дол стала раздражаться. — Откуда Сторсу было знать о них? Он же их не слышал. Если только Мартин Фольц не сообщил ему по телефону сразу же, как вышел от меня, вернее, из моего офиса вместе с Чишолмом и мисс Рэфрей, но это ни в какие ворота не лезет. Есть вещи, которые некоторые мужчины никогда не станут делать. Мартин Фольц из числа таких мужчин, это уж точно.

— Но разве Чишолм не мог угрожать лично самому Сторсу? Он мог позвонить ему или нанести визит.

Или все-таки не мог?

— Нет… Впрочем, полагаю, что мог. А что он сам говорит?

— Говорит, что нет. Ну, если и угрожал лично Сторсу и кто-нибудь слышал, мы, конечно, узнаем об этом. Без труда. Нью-йоркская полиция с нами в одной упряжке. Что я хочу узнать от вас, так это не говорил ли вам Сторс о таких угрозах? Или еще что-нибудь о Чишолме?

— Нет. Чишолма мы не поминали.

— Вижу. Вы ожидаете, что я вам поверю?

Дол открыла было рот и тут же закрыла его. Через минуту она полностью взяла себя в руки.

— Да, мистер Шервуд. Я ожидаю, что вы верите всему, что я вам рассказываю.

Брисенден внезапно взорвался и пролаял:

— Отправьте ее вниз! И остальных тоже! Задайте им жару! Вы теряете время, Дэн! — Мужчина средних лет вздрогнул и резко вскинул голову, да так, что очки оказались на кончике носа. В этот момент в дверь постучали, и стало тихо. Полицейский впустил грузного мужчину в синем костюме со шляпой в руке. По его виду сразу можно было определить, что это местный сыщик. Подошел к столу, поздоровался с полковником и прокурором.

— Ну? — спросил Шервуд.

Голос вошедшего звучал хрипло, ровно и без эмоций:

— Есть у меня одна мыслишка, хотел ею поделиться с вами.

— Кажется, вы что-то нашли?

— Нет, сэр, почти ничего. Я обшарил с Маллинсом все эти местечки к северу и востоку, как вы приказали. Ничего особенного мы не откопали. Есть один парень, владелец коттеджа по дороге к Сумс-Ноллс, чокнутый, как филин. Но он был на виду весь день. Что я хотел вам сказать: мы с Маллинсом поговорили с парочкой итальяшек, они работают в имении Мартина, у подножия холма на севере.

Фольц держит кучу фазанов и зайцев, и все лето там происходило что-то странное. Все началось в середине мая…

Шервуд заставил его замолкнуть нетерпеливым жестом руки:

— Знаю я это все наизусть. Задушенные фазаны.

Что еще?

— Ну, итальяшки говорят, что это не случайно.

Все лето душили птиц, правда, с перерывами, а теперь вот пришла очередь человека. Похоже, здесь чем-то пахнет, есть какая-то связь… ниточка, за которую можно потянуть… — Сыщик умолк и растерялся еще больше, чем когда вошел в комнату. Он невнятно пробормотал: — Если хотите, мы с Маллинсом расследуем…

— Это и есть ваша мыслишка?

— Она самая.

Настал тот случай, когда «надо было власть употребить», и Шервуд не заставил себя ждать. За неимением времени — расследование такого сложного убийства дело не шуточное — прокурор кратко, но убедительно высказал доморощенному пинкертону все, что о нем думает. Тот воспринял втык как должное, видно было, что ему не привыкать, кивком дал понять, что уяснил, чем следует заниматься — строго следовать инструкциям начальства, и удалился, даже не изменившись в лице.

Вот с кем приходится работать, полковник.

А вы говорите о компетенции. Но мы своего добьемся, вот увидите. — Шервуд повернулся к Дол: — Не сердитесь на полковника Брисендена. Он, как и любой военный человек, не любит ходить вокруг да около. Слышит, как вы рассказываете вещи, в которые не может поверить… и, если откровенно, я с ним согласен. — Затем снова наклонился к Дол, заглядывая ей в глаза. Причем его не смутило изумительное сочетание золотистых, как карамель, зрачков с угольной чернотой ресниц и не произвело никакого впечатления. Это правда, что вы оскорбили мистера Сторса?

Дол не моргнула глазом.

— Вот в чем дело. Значит, Сильвия… впрочем, почему бы ей вам это и не рассказать? Естественно, ее это волнует… сейчас бедняжка вне себя от горя.

— Ясное дело. Так каков ответ, мисс Боннер?

— Да, мистер Сторс обиделся на… меня, на свою подопечную, мисс Рэфрей, на нас обеих, но это не важно.

— Нет, это важно. — Голос Шервуда стал колючим. — Между мистером Сторсом и мисс Рэфрей вчера утром произошла ссора. Она ее нам описала.

Сторс говорил с Циммерманом, посетившим его до этого, грозился, что уволит Чишолма из редакции, и с ненавистью отзывался о вас…

— Я не верю, — выпалила Дол, — что мисс Рэфрей выложила все это вам. Она здесь, наверху, вызовите ее.

— Вам не понравилось выражение «ненависть»?

Можете заменить его «неодобрением», «раздражением», любым, которое вас устроит. Факт остается фактом: мистер Сторс требовал весьма настойчиво, чтобы мисс Рэфрей прервала с вами все отношения, и она…

— Этому я тоже не верю. Такого она вам не могла сказать. Он настаивал, чтобы она порвала с детективным бизнесом.

— Что ж, хорошо. Пусть так! Он очень разозлился, что его имя и имя его подопечной попало в газету в связи с вашим агентством. Он потребовал, чтобы она немедленно оставила этот бизнес, перестала быть вашим партнером. Сторс поставил это требование во главу угла и, судя по всему, не очень стеснялся в выражениях. В свете всего этого, — Шервуд погрозил ей пальцем, — вы ожидаете, чтобы я поверил, что спустя два часа после этой сцены с мисс Рэфрей Сторс нагрянул в вашу контору, чтобы просить вас выполнить для него конфиденциальную работу, и даже не упомянул о том ущербе, который вы ему причинили? Вы сказали, что обсуждали с ним вопрос найма вас для того, чтобы избавить его от Рэнта, и других тем не касались вовсе. — Шервуд возвел руки. — И вы еще удивляетесь, почему это полковник Брисенден говорит, что мы должны сбить с вас спесь.

— О боже мой, — с отвращением сказала Дол. — Вот к чему вы ведете, мистер Шервуд. Вам должно быть стыдно!

— Не позволяйте ей тут умничать, — прорычал Брисенден.

— А я не огород горожу, — с пафосом заявил Шервуд. — Вам от этого не отвертеться. Сторс загубил на корню ваш бизнес, лишив его финансовой поддержки, а вас партнерши с весьма ценными связями. Я вовсе не фантазирую. Не предполагаю, что ради работы и ради того, чтобы устранить его со своего пути, вы явились сюда и убили Сторса. Но я твердо верю, что вы и он обсуждали кое-что еще, помимо его предложения нанять вас для работы, и я хочу знать, что это было.

— Понимаю, — Дол окинула его оценивающим взглядом, — я все еще не отказалась от мысли, что вам следовало бы постыдиться самого себя, но теперь вижу, в каком направлении работают ваши мозги. Только из-за того, что я сказала, что мы больше ничего, кроме моей работы, не обсуждали, и из-за того — это кажется маловероятным, — что ни словом не обмолвились о скандале вокруг мисс Рэфрей, вы заподозрили меня в преднамеренной лжи.

Возможно, в этом и есть какая-то логика, но это чертовски глупо. Не исключаю, что мы в разговоре коснулись погоды. Вкратце затронули и разразившийся скандал. Он обвинил меня в том, что я затаила обиду, и я ответила, что зла на него не держу.

Он пропустил это мимо ушей и сказал, что тот факт, что он не одобряет занятие детективным бизнесом мисс Рэфрей, нисколько не умаляет его восхищения моими способностями и моей компетентностью, поэтому и желает, чтобы я занялась его делом. Затем мы перешли к обсуждению самой работы. Честно, мистер Шервуд, мне жаль, что вы напрасно тратите на меня время. — Дол подалась к нему и сказала искренне: — Ведь у вас столько дел! Начинает казаться, что убийца все предусмотрел, не допустил ни единой оплошности, и ему вдобавок повезло. Если вы собираетесь найти его, добыть улики, займитесь вплотную этим, а не мной.

Шервуд задумчиво посмотрел на нее. Потом повернулся к полковнику Брисендену и вопросительно поднял брови. Брисенден был краток:

— Никогда не верьте женщине, когда ее загнали в угол.

Дол вложила в свой голос весь доступный ей сарказм:

— Вы порете чушь, полковник. Я не люблю мужчин вообще, а мужчин в форме и имеющих воинское звание — особенно, ненавижу все, что имеет отношение к войне. Меня не загнали в угол. Однажды мужчина поймал меня в ловушку — больше этого не будет. — Она перевела взгляд на Шервуда и продолжала, уже обращаясь к нему: — Я вправе предполагать, что вы уже выяснили всю подноготную по каждому, кто замешан в этом деле. Что до меня, то вы откопаете, если уже не сделали этого, что история, приключившаяся со мной, была трогательной, но, увы, банальной. Стара как мир! Меня любил и желал мужчина, и я испытывала к нему такие же чувства. Носила кольцо — его подарок — и была счастлива и горда, дожидаясь заветного дня. Этот день так и не настал: отец разорился и покончил с собой, — и я из богатой невесты превратилась в нищую. Кольцо он получил обратно. Банальность случившегося не делает его менее болезненным, хотя, возможно, вы не видите в моей истории ничего трагического. Все это я говорю затем, что вам все равно это станет или уже стало известным, и еще для того, чтобы пояснить, что я все еще выбираюсь из своей западни — и больше ни один мужчина меня туда не загонит.

Равно как и в любую другую. Поэтому, бога ради, не тратьте время понапрасну, пытаясь припереть меня к стенке. Вы, полковник Брисенден, особенно мне неприятны. Вы, как северный ветер, берете наскоком. Кроме порывистости, в вас ничего нет; там, где требуются более утонченные методы, вы скорее помеха… А вот с вами, мистер Шервуд, я могла бы сотрудничать, если вы, конечно, пожелаете. Мне кажется, я неглупа. Правда, по молодости может оказаться, что во мне говорит тщеславие, и если это так, тогда для моей гордости это станет большим ударом, но все же я думаю, что умна. И постараюсь оказаться на высоте.

Можно было ожидать, что Брисенден взорвется, но он, по-видимому, кроме порывистости, умел себя еще и сдерживать. Он бросил испепеляющий взгляд… но на Шервуда; тот ответил взглядом понимающим, но необещающим. Если в глазах полковника читалось: «Протрепись только кому-нибудь про северный ветер, и останешься без скальпа», то во взгляде Шервуда: «Как шутку можно и повторить — сказано не в бровь, а в глаз».

Шервуд первым прекратил эту игру в гляделки — и вернулся к тому, чем занимался, то есть к Дол. Он обернулся к ней, явно пребывая в нерешительности, хотя и не без одобрения. Однако вопросу, принять или отвергнуть декларацию Дол о готовности служить верой и правдой, суждено было остаться открытым:

Дверь, охраняемая полицейским, внезапно распахнулась, и топот ног и гул голосов возвестили о том, что грядет депутация. Страж бросился навстречу, но замешкался, когда увидел во главе группы миссис Сторс, хозяйку дома. Она шествовала уверенно и целенаправленно в игральную комнату; за ней следовали: дочь Джэнет, Сильвия Рэфрей, Леонард Чишолм, Мартин Фольц, Стив Циммерман и Джордж Лео Рэнт. Она остановилась в центре комнаты, и ее пронзительные глаза охватили всех четверых сидящих за столом — сразу, всех разом, — как нечто уникальное и незабываемое.

Ее голос с характерной для него напряженностью приобрел еще и полуистерические нотки, когда она осведомилась:

— Кто здесь главный, могу я узнать? Вы… Вы, сэр? Тогда я к вам!

## Глава 6

Мужчины вскочили. Шервуд вышел, чтобы приветствовать миссис Сторс и представить ей своего помощника, а затем полковника Брисендена. Фольц и Циммерман придвинули к столу стулья для себя и всех остальных. Рэнт, слегка побледневший, стоял, держа руки в карманах брюк, видимо полностью контролируя свое поведение. Джэнет отказалась от стула, предложенного Чишолмом, и прошла к стулу, находящемуся в другой части комнаты. Дол вышла из-за стола навстречу Сильвии, и бывшие партнерши молча пожали друг другу руки. Брисенден, нахмурившись, вернулся на свое место и уселся на стул.

Шервуд тем временем говорил:

— …ради бога, миссис Сторс, если вы предпочитаете сидеть там… то конечно. Я только думал… вы же говорили, что пришли ко мне…

Миссис Сторс, усевшись и пристально глядя на него, кивнула. Наряд у нее ничем не выделялся: жакет и юбка из джерси, светло-желтая блузка, туфли на низком каблуке, но ее лицо — всегда необычное, не говоря уже о глазах, — обрело печать бледной торжественности и непоколебимой внутренней убежденности. Пальцы она сцепила, руки лежали на коленях, по телу прошла едва заметная дрожь, но вот она справилась с собой и спросила:

— Значит, вы здесь главный?

Шервуд подтвердил:

— Я прокурор этого округа. И возглавляю расследование. Полковник Брисенден здесь для того, чтобы оказать любую помощь…

— Да, вы уже это говорили. — Она так и сверлила его глазами. — Мне жаль, что я была не в состоянии встретиться с вами вчера вечером. Не знаю, то ли меня оставили физические силы и я упала в обморок, или, может быть, дух отказался признать свое бренное тело и покинул его. Если это и так, — напряженность в ее голосе усилилась, — то дух вернулся в свою обитель. Мне было сказано, что, как выяснилось, мой муж был повержен.

Она остановилась.

Шервуд смешался:

Ну… в некотором роде выяснилось, миссис Сторс. Кажется… вероятно, ваш муж был убит. В настоящее время мы убеждены, что так оно и есть. Во вторник дело будет разбираться коронером. Если только доктор Флэннер управится в срок. Свидетельством насилия… доказательством, что он не убивал себя, является…

Она нетерпеливо покачала головой:

— Не надо, я все это знаю.

— Ах, вы знаете?..

— Я знаю, что он себя не убивал. Импульс разрушения или возрождения — это выше вашего понимания и не зависит от вас. Я пришла кое-что сказать вам и привела с собой этих людей, потому что они были здесь, и хотя им тоже пока не дано понять, по меньшей мере они услышат, что означает сие предзнаменование. Вы должны знать, все вы, что смерть моего мужа означает и мою смерть. Он никогда не мог достичь моего уровня понимания и оставался на низшей стадии познаваемого, но на этой стадии он был моим единственным компаньоном, он был моим единственным мужем, и только в той сфере я могу пережить его. В этой же сфере я связана с ним воедино и должна умереть. Это мой долг, ибо его разрушение никогда не было мне предначертано.

Джордж Лео Рэнт, не шевельнувшись, резко окликнул ее:

— Миссис Сторс! Вы совершенно все представили в извращенном свете. Сэр… и все вы будьте свидетелями, я протестую…

— Не перебивайте, — отрезал Шервуд. — А впечатление исправите потом. Итак, мадам?

Миссис Сторс покачала головой:

— Не имеет значения. Я приношу извинения, но мое подлинное извинение никто сейчас не услышит — никто, даже моя дочь… его дочь. — Она взглянула на Джэнет, сидящую поодаль, и снова покачала головой. — Нет! Я хочу поговорить с вами… совсем по-другому, на вашем уровне. Я могу это сделать. Мой муж знал, что я могу, и восхищался мною из-за этого. — Она замолчала, это продолжалось несколько секунд. Ничто не изменилось в ее выражении, никаких видимых усилий вернуть самообладание — она сидела молча и неподвижно, и все кругом не шевелились. Затем продолжила: — Первое, я должна быть уверена, что не сделано никаких ошибок и не будет сделано в будущем. Я хочу знать, почему ваши люди вторгаются во все участки моих владений, ломают посадки, рушат цветники.

— Понимаете, миссис Сторс… — Шервуд откашлялся, спохватился и коротко ответил: — Они ищут.

— Что именно?

— Улики. А именно пару перчаток.

— Чьих перчаток? Я не протестую, а просто спрашиваю. Хочу знать, какие предприняты шаги, каково объяснение фактам и, наконец, сами факты. Имею я на это право?

Шервуд кивнул:

— Имеете. Привилегию скорее, чем право, но мы готовы вам ее предоставить. Если только вы сможете… хотите услышать про эти детали…

— Могу и желаю. Непременно!

— Ну что ж. Прошлой ночью мы пришли к выводу, что кто-то убил вашего мужа, накинув ему на шею проволочную петлю, и затем вздернул его на воздух и оставил в таком положении, закрепив другой конец проволоки, перекинутый через сук, за ствол дерева. Казалось возможным, что петлю накинули после того, как на вашего мужа напали и, возможно, оглушили, но врач так и не смог найти никаких признаков удара. Мы обсуждали и другую версию, что ваш муж уснул на скамье и петлю на него накинули на сонного. Опросив слуг и всех остальных, мы убедились, что эта скамейка — как раз то место, где ваш муж любил подремать летом. Мы проверили возможность накинуть такую петлю на шею спящему человеку так, чтобы его не разбудить.

Выяснили, что при некоторых положениях тела это совсем нетрудно. Конец проволоки можно пропустить под шеей, даже не коснувшись спящего, продернуть, сколько надо, сделать на конце проволоки малую петлю, скрутив конец проволоки в два оборота, что, кстати, и было сделано, пропустить через эту малую петлю другой конец проволоки, сделав большую петлю. Мгновение требуется, чтобы добежать до дерева и, схватившись за свободный конец проволоки, перебросить его через сук кизила, потянуть за конец, захлестнуть петлю на шее, как аркан.

Почувствовав петлю, Сторс, естественно, должен был вскочить на ноги, предоставив убийце шанс, натянув проволоку, удерживать его в этом положении. Сторс, видимо, попытался забраться на скамейку и опрокинул ее. Если бы он попробовал кинуться к убийце, его удержала бы проволока. Если попытался подпрыгнуть и ухватиться за сук, это означало конец…

Раздался крик, исполненный боли:

— Боже мой, боже мой, почему мы должны…

Дол Боннер крепко вцепилась в плечо Сильвии Рэфрей:

— Держись.

Мартин Фольц мгновенно оказался рядом:

— Сильвия, дорогая, пожалуйста, дорогая…

Миссис Сторс, не отводя глаз, пристально смотрела в лицо Шервуду. Сказала голосом проповедника, провозглашающего догму:

— Мой муж непременно постарался бы дотянуться до человека, тянувшего за проволоку. Он обязательно достал бы до него.

Шервуд покачал головой:

— Нет, мадам. Мы это тоже пробовали… но вы спросили про перчатки. Было очевидно, что так сильно тянуть проволоку и не порезать при этом ладони невозможно — на них должны остаться следы. Вот почему прошлой ночью мы осмотрели руки у всех здесь присутствующих, кроме вас. Мы осмотрели также руки у всех, кто был поблизости. Но я могу сказать здесь, прошу понять мои слова правильно, — Шервуд обвел взглядом всех находящихся в комнате, — что нам так и не удалось найти доказательства того, что вчера здесь находился хоть один посторонний. Довольно хорошо установлено, что никто не приближался к этому месту извне. Вот наши соображения по этому поводу: невероятность того, что кто-то мог оказаться на месте убийства, не зная, где оно находится, сложность пробраться туда, оставшись незамеченным для чужого, тот факт, что в бумажнике Сторса было свыше трехсот долларов и они остались нетронутыми, да и сам метод убийства. Нет, мы склоняемся к тому, что посторонний исключается.

Все зашевелились, пронесся шепот. Миссис Сторс сказала:

Только Шива разрушает. Но избранный его орудием — находится здесь. Это вы хотите сказать.

Я верю вам. А что перчатки?

— Должны быть перчатки. Ни у кого на руках нет следов, что возможно, только если убийца был в перчатках. Мы рассмотрели все перчатки, которые удалось найти. Прошлой ночью один из моих ребят вздернул на сук этого дерева мешок весом в сто семьдесят фунтов на проволоке, пропущенной через сук дерева. Он был в рукавицах из оленьей шкуры, и на них остались глубокие порезы. — Шервуд еще раз обвел всех взглядом. — Где-то должны быть спрятаны перчатки с такими точно отметинами. Должны быть. Вот что искали мои люди. Я понимаю, в таком большом имении найти перчатки практически невозможно… но вдруг… Между прочим, миссис Сторс, хочу вас попросить. Хотел подойти к вам с утра, но раз уж мы все здесь собрались, это только на руку.

Пока суд да дело, я хочу приказать моим людям обыскать дом. Вы позволите?

Миссис Сторс без запинки ответила:

— Я думаю, это не обязательно.

Шервуд нахмурился:

— Вам придется это объяснить. Не хотите же вы сказать, что знаете, где перчатки?

— О нет. Я имею в виду… ну конечно, вам нужны улики. В вашей сфере… Вам потребуются улики?

— Улики? Непременно.

— Ну хорошо. Вы можете обыскать дом.

Шервуд посмотрел на Брисендена. Полковник кивнул и распорядился:

— Петерсен!

Тотчас явился патрульный и отдал честь. Брисенден проинструктировал его:

— Скажите Квилу, пусть берет пять человек и перероет дом снизу доверху. Только не переусердствуйте. Ничего не ломать. Эту комнату вы уже проверили, я надеюсь? Хорошо. Скажите Квилу, пусть займутся остальными. Искать тщательно. Все перчатки, которые найдут, пусть несут сюда, с ярлыком, где найдены. Кругом, бегом, ясно?

Патрульный вышел. Миссис Сторс вещала на всю комнату:

— Я знаю, что поиски доказательств для глупцов — это дерзость по отношению к Шиве и его основам. Это уступка с моей стороны, и, если мне придется поплатиться за нее, — что ж, я готова. Даже Шива должен неукоснительно соблюдать договор, если он его заключил, а разрушение моего мужа не было предначертано свыше. Я страдаю из-за этого. — Ее голос внезапно сорвался на полуистерический крик, слова с трудом вырывались из-за спазм горла. — Я говорю вам, что я из-за этого страдаю!

Джэнет Сторс, сидевшая крепко стиснув руки, тихо вскрикнула:

— Мама! Мама!

— Да, Джэнет. Ты тоже страдаешь, дитя мое! — Миссис Сторс кивнула дочери. Она оглянулась на Шервуда и совладала с голосом: в нем звучала напряженность, но не больше, чем обычно. — Вы говорите, посланник Шивы здесь? Вы уверены? Знаете его?

Мне хотелось бы услышать, что вам известно.

Прокурор пристально рассматривал ее.

— Было бы лучше, мадам, если бы вы рассказали, что вам известно, — предложил он. — Вас я еще не допрашивал…

— Можете допросить. Но вы гарантировали мне привилегию. Вы знаете, кто убил моего мужа?

— Нет, но думаю, вы поможете мне его найти.

— Я сделаю это. Но сначала мне надо знать… я не пытаюсь разрушить ваши факты. Только Шива может создавать факты и разрушать их, и это Шиву я предаю ради своего мужа. Но мне надо знать факты, которые у вас. Вы знаете, посланник здесь, среди этих людей. Что вам известно о них?

Шервуд глянул на Брисендена и по тому, как тот свирепо нахмурился, понял, что безнадежно увяз, вспомнил о расписке на пятьдесят тысяч долларов, подписанной Клео Одри Сторс и находящейся среди его бумаг, и решил, что сам он, Шервуд, и ломаного гроша не поставит на то, что угадает: то ли перед ним искушенная преступница, то ли кающаяся грешница, то ли законченная идиотка. Он подумал и повернулся к миссис Сторс, изобразив симпатию на лице.

— Отвечу вам, миссис Сторс. Нам кажется вполне вероятным, что человек, убивший вашего мужа, находится в этой комнате. — Он сделал вид, что не обратил внимания на вскрик Сильвии Рэфрей и ропот собравшихся, и продолжал: — Мы сузили число подозреваемых до пятнадцати, каждый из них мог при желании проникнуть на место преступления незамеченным. У нас нет никаких подозрений против слуг, как работающих в доме, так и приходящих, — полное отсутствие даже намеков на мотив. Один из работников Фольца мог бы добраться сюда по тропинке через лес, но нет причины не верить остальным работникам, а они все подтверждают алиби друг друга, кроме старшего, Вольфрама де Руде. Он, кажется… но это еще на стадии проверки. Из восьми оставшихся подозреваемых четверо женщины, включая вас, хозяйку дома. Не то чтобы мы их полностью исключили из списка, но кажется маловероятным, даже невозможным, чтобы женщина могла натянуть проволоку. Никто из четверых мужчин не может предоставить убедительное алиби.

Прокурор стал перебирать бумаги и вытащил одну.

— Ваша дочь сказала нам, что в четверть четвертого вчера вечером ваш муж вышел из дому через боковую террасу. Биссел, помощник садовника, говорит, что в это же время он видел, как тот спускался вниз по склону холма, к пруду с золотыми рыбками. Больше никто вашего мужа не видел до того времени, как мисс Боннер нашла его мертвым, около семи вечера. Но, как я уже сказал, нам не удалось найти также ни одного человека, у которого не было бы возможности совершить убийство. Рэнт выходил из дому около четырех часов, вернулся через двадцать минут и… как он говорит, прошел к вам в комнату. Ваша дочь Джэнет выходила из дому на два часа до появления гостей. Леонард Чишолм пришел сюда один пешком из имения Фольца в четыре сорок, по тропинке через лес, возможно, чуть раньше.

Говорит, что искал Сторса, но не нашел. Сильвия Рэфрей тоже пришла одна, минут через пятнадцать после Чишолма, а примерно через час явился Фольц.

Циммерман расстался с ними в имении Фольца без четверти четыре, пошел гулять в лес. До половины шестого его никто не видел. В это время он неожиданно появился возле конюшен, поговорил немного с одним из конюхов и пошел на теннисный корт. Это все их рассказы. Я составил временной график их перемещений с трех пятнадцати до шести сорока пяти — и это ничего не доказывает и ни с кого не снимает подозрения.

Шервуд отложил бумагу в сторону, медленно обвел взглядом лица собравшихся и снова обратился к миссис Сторс:

— Нам, конечно, намеренно чинят препятствия.

Мы этого ждали. Эти препятствия должны быть устранены. Нам рассказывают вещи, в которые невозможно поверить, отказываются дать информацию, которую мы вправе требовать. Мы не удовлетворены объяснениями мисс Боннер относительно ее странного поведения. Вот она нашла тело — и что сделала? Пришла на теннисный корт, провела там десять минут с вами, прежде чем отправилась в дом и попросила Белдена вызвать полицию. Нас не устраивает заявление Чишолма, что он не мог найти мистера Сторса, хотя и искал его, как и не внушает доверия объяснение причины, по которой он его разыскивал.

Мы с недоверием относимся к противоречивым утверждениям де Руде относительно последовательности событий, имевших место вчера вечером в имении Фольца. Не удовлетворены разъяснением Фольца, как его пиджак оказался на спинке стула в приемной, когда дворецкий нашел его там, а затем застал самого Фольца в столовой, наливавшего себе выпить.

Раньше Фольц говорил нам, что вошел через оранжерею. Нас абсолютно не устраивает отказ Циммермана сообщить нам содержание своего разговора со Сторсом в его офисе вчера утром, хотя и утверждает, что это была не ссора. Нас также не устраивает упорное отрицание Рэнтом того, что он поднял листок бумаги с травы у перевернутой скамьи на месте преступления и пытался унести с собой, хотя мисс Боннер утверждает обратное…

Миссис Сторс резко спросила:

— Какую бумагу?

Шервуд в раздумье смотрел на нее какое-то время, потом вынул из пачки на столе расписку, тщательно расправил ее и, наклонившись к миссис Сторс, протянул ей бумагу:

— Вот эту, мадам.

Она взяла, посмотрела, кивнула и вернула расписку прокурору. Встретилась с ним глазами.

Так вы говорите, мистер Рэнт подобрал ее на траве?

— Да. Мисс Боннер видела самолично. Он положил ее в карман, а потом Чишолм отобрал ее у него.

Миссис Сторс посмотрела на Рэнта, который стоял подобравшись, словно зная, что сейчас последует, и ожидая этого. Внешне ничем себя не выдавал, выдержал ее взгляд и ничего не сказал. Она выдохнула:

— Дважды, мистер Рэнт?

Рэнт продолжал молчать, тогда она повернулась к Шервуду:

— Дважды вчера у мистера Рэнта отбирали эту бумагу… как будто это имеет какое-то значение. Это мой долг Шиве, и я его заплачу. Мы поспорили с моим мужем… мой муж, Рэнт и я. Поругались. Муж ушел из дому… вы сказали, дочь видела, как он уходил. Мистеру Рэнту было видение от Шивы, вам этого не понять. Он тоже вышел из дому, чтобы догнать моего мужа, настоять на правомочности долга; я согласилась с этим. Скоро он вернулся, и его ярость передалась мне. Я прониклась ею, когда он рассказал, что мой муж отказался от подношения Шиве.

Оставил у себя расписку, оскорбив основы нашего учения о святости долга. Но Рэнт не сказал мне, что Шива завершил цикл разрушения, и мой муж мертв.

Рэнт произнес ледяным тоном:

— Я вам этого не говорил, миссис Сторс, потому что это не правда. Ваш муж был жив и невредим.

Шервуд накинулся на него:

— Но вы сказали ей, что Сторс оставил у себя бумагу?

— Сказал.

— Вы, виделись со Сторсом на том самом месте, где его нашли убитым? И вы ссорились с ним?

— Да, так и было.

— Вы солгали, когда говорили, что вас там не было и вы не виделись с ним, что расписка всегда была при вас и вы не подбирали ее с травы? Солгали, что не пытались спрятать ее? Вы лгали, когда рассказывали нам все это?

— Да, я солгал.

Полковник Брисенден облизал губы. Остальные зашевелились. Сильвия так вцепилась своими сильными пальцами теннисистки в руку Дол, что Дол пришлось разжать ее пальцы. Лен Чишолм встал и снова сел. Шервуд, вобрав голову в плечи, мягко сказал Рэнту:

— Не соизволите ли рассказать нам, как все происходило на самом деле?

Рэнт взглянул на миссис Сторс и обратился к ней:

То, что я вам рассказывал вчера, истинная правда. Я нашел вашего мужа на этой укромной лужайке и сказал ему о нашем решении. Он не уступал. Я показал ему подписанную вами расписку, он выхватил ее у меня и отказался вернуть. Я потребовал ее назад. Он стал… он не желал ничего слушать.

Я оставил его там. Вы знаете, что мой дух отрекся от насилия.

Миссис Сторс ответила, не спуская с него глаз:

— Шива для свершения насилия нуждается в орудиях. Вы орудие Шивы!

Рэнт поднял обе руки и медленно, но твердо прижал ладони к груди.

— Нет. Я частица Шивы, а у Шивы много таких, как я. Я знаю, в вас говорит слабость, и я прощаю вас. — Он повернулся к Шервуду. — Да, я лгал, чтобы защитить вселенское учение, которому служу. Я знаю, что перед неверующими я в опасности. Знал, что вы можете доказать, что я получал деньги от миссис Сторс, а Сторс пытался это прекратить. Я знал, что вы докажете: теперь, когда Сторс мертв, а миссис Сторс унаследовала его собственность, процветание мне обеспечено. Да, я понял все это вчера, как только Белден сказал, что мистера Сторса убили. И когда я пошел на то место и увидел, что его повесили, то подумал, что я не дурак, но оказался им дважды: первый раз, когда пытался подобрать расписку, думая, что меня никто не видит, а второй, когда оказался неспособным предвидеть, что миссис Сторс в ужасе от шока оставит надежду, которую я в нее вселил, и отречется от истины, провозглашаемой мною. Вот почему я солгал вам, и это тоже моя глупость. Я не орудие насилия и не могу им быть.

Шервуд посмотрел на Брисендена и на своего помощника рядом с ним. Полковник взял с места в карьер:

— Предъявим ему обвинение!

Человек в очках поджал губы и поднял брови, покачивая головой в нерешительности. Но миссис Сторс уже закусила удила.

— Я могла бы разделить вину, если бы она была моя или вообще была вина, которую с кем-то нужно разделить. Но вина — только там вина, где ее чувствуешь. Шива ее не ощущает, предоставив это мне.

Я знаю, что ритуал Шакти, Камакша, который включает в себя панкамакару, требует человеческих жертв.

Шива, бог-разрушитель, должен исполнять предначертание, но я не Дурга и не Парвати. Я не созрела.

Они несли в себе зачаток жизни и мира, а я всего лишь женщина. Шива это хорошо знает. Мистеру Рэнту это тоже известно. Цикл разрушения и возрождения в моей душе еще не завершился, и хотя я многое принесла в жертву ради этого, но окончательно оставить сферу я еще не могу…

Шервуд слушал ее вполуха, а в уме делал прикидки:

«Она будет ошеломляющим свидетелем, с этой ее чушью о цикле разрушения… я смогу всучить это в суде, приписав всю эту галиматью влиянию Рэнта, задавшегося целью подчинить себе волю миссис Сторс, — вот вам и мотив для убийства… присяжные проглотят это за милую душу — им даже придется по вкусу… да, надо предъявлять ему обвинение, думаю…»

Но полковник Брисенден был уже на ногах. Реакция у него была отменной. Он обогнул стол и миссис Сторс, продолжавшую испытывать долготерпение космоса, изливая свои мелкие горести, предстал перед Джорджем Лео Рэнтом весь красный и брякнул, задрав подбородок:

— Ну, давайте на чистоту. Выкладывайте как на духу — вам же будет легче. Где перчатки?

Рэнт отступил на шаг. Брисенден последовал за ним, грудь в грудь, нависая над беднягой как скала:

— Ну, говорите же! Где перчатки? Мы вас поймали. Вы хоть понимаете это? Закончим…

— Подождите минутку!

Все обернулись. Брисенден застыл с огнем во взоре. Лен Чишолм, не торопясь, с уверенностью на лице, встал со стула и сварливо повторил:

— Подождите минутку с этой чушью. — Он отвернулся от Брисендена и обратился к Шервуду: — Вы сказали, что Рэнт ушел из дому около четырех часов и вернулся минут через двадцать? Так?

Но полковник уже кипел как чайник и не желал ничего слушать. Из него так и хлынули слова:

— Сядьте, мы ответим, что так и что не так, когда настанет ваш черед. Хватит лапшу вешать на уши…

— О'кей, — отмахнулся от него Чишолм. — Продолжайте совать вашу ногу и дальше, и если вам сломают копыто, то поделом. Я только хотел вам кое-что сказать.

Вмешался Шервуд:

— Пожалуйста, полковник, потерпите минутку. — И обратился к Чишолму: — Продолжайте.

Чишолм огрызнулся:

— Скажите на милость, сделали одолжение. Ладно, если я правильно понял, то Рэнт вернулся в дом в четыре двадцать, до этого ухлопав Сторса, так вот — ничего подобного. Сторс был на том самом месте живехонький в четыре сорок. Я сам видел его там, на той скамье. юз Брисенден уставился на него горящим взглядом.

Со всех сторон послышался шепот. Шервуд сказал как отрезал:

— Вы заявили нам, что искали Сторса и не смогли найти.

— Да, знаю, — поморщился Лен. — Каюсь, соврал! Это, конечно, прибавит вам работенки, но факт есть факт: без двадцати пять Сторс еще дрых на скамье.

## Глава 7

Как раньше Джордж Лео Рэнт не выказывал отчаяния, попав в беду, так и сейчас по нему не было видно, что он рад наступившему избавлению. Правда, он позволил себе сесть, впервые с тех пор, как вошел в комнату. Мгновение он вглядывался в решительное и мужественное лицо Чишолма, а затем ретировался, но в полном боевом порядке, и сел на стул позади Циммермана и Фольца. Только Дол Боннер не удержалась от удивленного восклицания, все другие настороженно молчали. Брисенден, нахмурившись, вперил взор в удаляющуюся спину Рэнта, как коршун вслед кролику, удравшему в кусты. Потом он продефилировал к прокурору и потребовал:

— Всех вон отсюда, кроме этой птички Чишолма.

С ним лучше разобраться без свидетелей.

Шервуд покачал головой:

— Рано. — Он обратился к Чишолму явно не по-дружески: — Застали нас врасплох — этого вы хотели?

Лен подошел к нему:

— Я не партизан и, как вы, в бутылку не лезу.

Только пытался вам сказать…

— Да. Я уже слышал. Садитесь… Пожалуйста, сядьте.

Лен пожал плечами, подошел к стулу, который до этого освободила Дол Боннер, и сел. Шервуд обратился ко всей аудитории:

— Вот что я хотел бы сказать вам, ребята. Всем без исключения. Я верю в откровенность. Именно так мне нравится работать. Я не ставлю ловушек. Не собираюсь ничего скрывать, что обнаружу в ходе расследования.

Если один из вас виновен, навару ему от этого будет не много, как и мне, если буду водить за нос остальных.

Как и вам, в конце концов, тоже ничего не даст игра в прятки со мной. Сколько веревочка ни вейся… — Он резко повернулся к Чишолму. — Когда вас осенило?

Прошлой ночью вы сказали, что обыскались Сторса везде, да так и не нашли. Затем вы вспомнили, что помощник садовника видел, как вы шли в сторону пруда где-то между половиной пятого и пятью часами, и вы знали, что я его допрашивал, поэтому решили опередить события и, не дожидаясь, пока я уличу вас во лжи, поторопились признаться, что солгали сами. Как по-вашему, могу я верить вам сейчас или нет?

— Не знаю, — виновато произнес Лен. — Помощник садовника — для меня это новость. А выступил только потому, что понял: хотите из Рэнта сделать козла отпущения. И пусть я его терпеть не могу, но подлянку не терплю еще больше.

— И вы не знали, что вас вчера вечером видел помощник садовника?

— Нет.

— И вы его не заметили?

— Я высматривал не садовников. Я был слишком зол, чтобы его заметить.

— На кого злы? На Сторса?

— Нет. Впрочем, на него тоже. На всех. Вчера без Двадцати пять я пылал праведным гневом на всех и вся.

— Но на Сторса вы были настолько злы, что вчера в присутствии трех человек угрожали приехать сюда и задушить его.

— Правда? — Лен поднял одну бровь. — Может быть и так, не спорю, но соотношение угроз убить к убийствам как таковым составляет примерно миллион к одному. Вот и прикиньте шансы насчет того, чтобы раздуть из этого кадило. В любом случае я признаю, что у вас есть все основания взять меня за шкирку. Вчера я вам солгал, хотя делать этого не следовало. Теперь мне предстоит объясняться по этому поводу, а это намного сложнее, когда висишь на крючке. В моем объяснении нет ничего как заслуживающего доверия, так и ничего не заслуживающего.

Тогда мне было просто лень говорить правду.

Брисенден издал звук, похожий как на хрип, так и на рычание.

— Вы что, пытаетесь выкрутиться, Чишолм? Не стоит, — сказал Шервуд.

— С чего вы взяли? Вчера, когда я встретил мисс Рэфрей на теннисном корте, она спросила меня, говорил ли я со Сторсом. Мне было лень пускаться в объяснения, что я застал его спящим на скамейке и не захотел будить. Поэтому я и сказал, что его не нашел. Потом, когда мисс Боннер задала мне тот же вопрос, то, естественно, получила тот же самый ответ в присутствии остальных. А отвечая вам прошлой ночью, решил упростить дело, чтобы из меня не тянули душу, выясняя, почему я сам себе противоречу.

Вряд ли это подходит под выражение «выкручиваюсь», в действительности, это скорее мой финт ушами — теперь все на меня таращатся, вопят всыпать мне по первое число.

— И это единственная причина, которую вы в состоянии указать? Нелепое объяснение преднамеренной лжи, особенно когда речь идет о важном свидетельском показании властям при расследовании убийства. И причем убийства человека, которому вы угрожали в тот самый день, когда его убили.

Лен кивнул:

— Да, единственная. Вы чертовски ловко въехали мне под дых своим вопросом. Но ведь я сам вам сказал, объяснение будет не ахти.

— Вам нечего добавить к сказанному?

— Ни капли. Теперь упрусь на этом.

— Итак, согласно вашему рассказу, вы застали Сторса на том месте, где его нашли мертвым, и он спал на скамейке?

— Все верно. Вчера я выложил вам все как на духу, за исключением того, что видел Сторса. Я вышел из дома Фольца в полпятого, сюда притопал по тропинке, через лес. Хотел встретиться со Сторсом, поплакаться в жилетку, авось сменит гнев на милость и поможет, глядишь, получить назад мою работу.

Ведь это он настоял, чтобы меня вышибли. Дворецкий сказал, что Сторс вышел из дому. Я поискал его в саду перед домом, а потом вспомнил, что мисс Рэфрей говорила, он частенько любит вздремнуть на лужайке возле пруда с золотыми рыбками. Тогда я двинулся туда. Он был там, лежал на скамейке в отрубе для всего мира, то есть спал без задних ног. Я подошел к нему на несколько футов, пошевелил мозгами и решил не будить. Еще неизвестно, с какой ноги встанет. Я глянул на часы, потому что в голове у меня крутилась мыслишка попросить кого-нибудь подбросить меня в Оуговок, к поезду на Нью-Йорк.

Было без двадцати пять. Я поднялся по холму, обогнул дом и встретил там мисс Рэфрей, она только что пришла от Фольца и предложила мне помахать ракеткой на теннисном корте.

Шервуд изучающе смотрел на него.

— Сторс спал на скамейке, он был в таком положении, что вы могли просунуть проволоку ему под шею так, чтобы его не разбудить.

— Не знаю, не пробовал.

— У вас были с собой перчатки?

— Нет.

— Вы заходили в мастерскую?

— Нет.

— Вы знали, что там есть моток проволоки?

— Я не знал ничего про эту мастерскую, а если бы и знал, то думал не об этом. Я плохо знаком с имением. Был здесь всего несколько раз.

— В какую сторону была обращена голова Сторса?

— Направо, если подойти лицом к скамье.

— Вы не заметили листок бумаги на траве?

— Что?.. Ох, нет. Вы часом не ловите меня? Как бы то ни было, бумаги я не заметил.

— Ловить я вас не собираюсь. Может, листок был у него в руках?

— Не заметил.

— Больше вы ничего не заметили? Или опять что-то утаили?

— Нет. Чист как стеклышко.

— В прошлый раз вы нас обманули.

— О'кей. Я извинился.

С минуту Шервуд сидел, пощипывая мочку уха, не отрывая глаз от Чишолма. Наконец взялся за него снова:

— Что касается ваших вчерашних угроз Сторсу.

Вы ведь весьма вспыльчивый человек?

Лен сухо ответил:

— Да, эмоциональный! Прорабатываете очередную версию? Вы имеете в виду, могу ли я озвереть настолько, чтобы убить человека? Спящего — нет! Он должен сначала проснуться.

— Полагаю, вы правы. Но насчет угрозы… Как я понимаю, мужчины часто угрожают убить друг друга, но в этот раз произошло печальное совпадение.

Вы не говорили, что застрелите Сторса или отравите, вы обещали его задушить. Что вы думаете по этому поводу?

— Не знаю, что и сказать, — вздохнул Лен. — Может, потому что раньше я уже задушил одного человека… в колледже. Правда, в пьесе. Только проволока мне не понадобилась, обошелся собственными руками… Послушайте, как вас там, Шервуд? Нет смысла толочь воду в ступе — и все затем, чтобы достать меня. Я имею в виду всю эту волынку с моими угрозами Сторсу. Ну выведете вы меня из себя, я взорвусь — и что вы на этом выиграете? Наброшусь на вас, и что тогда?

Прокурор снова заворковал:

— Выйти вам не удастся, мистер Чишолм, как из себя, так и вообще. Остальным тоже. В настоящее время никто из находящихся здесь не имеет права покидать усадьбу без особого разрешения. Всем понятно?

Что же касается того, что вы разозлитесь, меня это не колышет. Я расследую убийство — и для меня пока ясно одно: вы угрожали убитому, пытались ввести нас в заблуждение и, наконец, согласно вашему утверждению, последним видели Сторса живым. Я не собираюсь обвинять вас в убийстве, а иначе посоветовал бы вам пригласить адвоката. Но мне не верится, что вы не пожелаете отвечать на вопросы.

— Буду отвечать, — пробормотал Лен, — только хватит мне напоминать, что я обещал задушить Сторса.

Я чертовски хорошо знаю, что угрожал убить, как и то, что не убивал. Что вы еще хотите узнать от меня?

— Я хочу знать все. — Шервуд поочередно вглядывался в лица всех присутствующих. — Прошу всех уяснить одну вещь. Если среди вас убийца — естественно, я от него ничего не ожидаю или от нее. Но для остальных нелишне услышать, что если я буду знать наверняка, что каждый из вас делал или видел вчера вечером от половины четвертого до шести часов пятнадцати минут, это подскажет мне, кто убийца. Я говорю «шесть пятнадцать» потому, что в это время вы все находились на теннисном корте, кроме мисс Боннер. Я говорю «полчетвертого» потому, что в это время Сторса видел дворецкий, видел, как тот выходил из дому, и несколькими минутами позже Сторса видел помощник садовника. Если верить тому, что утверждает Чишолм, тогда мы знаем, что Сторс был в живых в четыре часа сорок минут. Следовательно, вместо трех часов тридцати минут поставим четыре часа сорок минут. Это предполагает, что Сторса убили за те девяносто пять минут, что составляют интервал от четырех часов сорока минут до шести часов пятнадцати минут. Хорошо, ну а теперь то, что мне нужно от вас. Пусть те, кто не виновны, объяснят, что делали или заметили в это время.

Шервуд неожиданно ткнул рукой чуть ли не в лицо Стива Циммермана:

— Возьмем вас. На корте вы появились в пять часов сорок пять минут. Что вы делали целый час до этого?

По вашим словам, гуляли по лесу. Тут мне крыть нечем! Но вот что вы делали в кабинете Сторса вчера утром? Это ведь не прогулка в одиночестве? Вы отказались мне сообщить. Если вы не виновны, тогда это ваш долг — отвечать честно и открыто, долг перед Богом и людьми. Я прокурор округа и представляю закон, а закон предполагает право каждого на защиту его жизни или справедливое возмездие за его насильственную смерть. Кто из вас может утверждать, — Шервуд театрально обвел всех рукой, — кроме убийцы, конечно, что Сторс заслужил, чтобы убийца избежал заслуженного возмездия со стороны закона?

Наступило молчание.

Шервуд откинулся на спинку стула.

— Словом, каждый из вас, кто по тем или иным причинам уклоняется от дачи показаний, вольно или невольно покрывает убийцу. Надеюсь, теперь все поняли? — Он вновь оглядел всех поочередно, затем обрушился на Чишолма: — Значит, будем отвечать?

Вы сказали, что вчера вечером были злы на Сторса, а также на всех и вся? Почему?

Лен поморщился:

— Причины очень разные. Вы хотите, чтобы я перечислил все? Это пустой номер. Впрочем, как вам угодно. Я был зол на Сторса, потому что из-за него вылетел с работы, зол на своего шефа, что он не заплатил мне причитающегося двухнедельного пособия, на мисс Рэфрей, из-за того, что позволила Сторсу оставить на бобах мисс Боннер, и еще потому, что стравила меня с Фольцем, чтобы вызвать его ревность, считая, что я принимаю ее заигрывания за чистую монету. Зол на Фольца за то, что он такая тряпка и позволяет ей водить себя за нос, и еще за то, что у нас с ним несовместимость. Он оптимист, а я пессимист. Хотите знать — еще на кого? Зол на мисс Боннер, потому что она осталась в Нью-Йорке, а больше всего злился на самого себя. Ведь я явился сюда без нее только потому, что думал, все эти люди — ее друзья. — Лен воинственно оглянулся вокруг. — Если думаете, что вам это поможет, могу рассказать, почему я был зол на каждого из нашей шайки.

Шервуд кивнул:

— Да, вы уже говорили, что гнев ваш праведный и распространяется на всех. Похоже, что так оно и есть. Почему вы хотели просить, чтобы кто-нибудь подбросил вас на нью-йоркский поезд, ведь мисс Боннер должна была приехать к шести?

— Я не знал, что она приедет. Она говорила, что даже не собирается.

— Когда она приехала, то сказала, почему изменила свои планы?

Глаза у Чишолма недобро блеснули.

— Да вот она сама. Спросите ее.

Раздался голос Дол:

— Не глупи, Лен. Отвечай!

— О'кей. Она сказала, что Пи Эл Сторс позвонил ей и пригласил.

— Она говорила, что Сторс приезжал к ней в офис?

— Не припоминаю, вроде нет. А блокнота больше с собой не ношу, раз никакую газету не представляю.

— Да. Вас уволили. Вы говорили, что злились на себя, потому что дали себя уговорить приехать сюда без мисс Боннер. Вы ее давний друг?

— Очень давний. — Лен посмотрел туда, где сидела Дол, держа Сильвию за руку и щурясь от яркого солнечного света, бьющего в окно, и покосился на прокурора-. — Я влюблен в мисс Боннер. Пытаюсь убедить ее, что она платит мне взаимностью. — Он помолчал и свирепо закончил: — Она единственная женщина, на которую мне не наплевать. Спросите через год, я скажу то же самое.

— Сомневаюсь, что мне придется задавать вам вопросы через год. Надеюсь, что к этому времени управимся, но раз уж вы были злы на всех присутствующих, то зачем все же приехали сюда, тем более без мисс Боннер?

— Я вам уже ответил. Мисс Рэфрей предложила, чтобы я приехал и поплакался в жилетку перед Сторсом. Я хотел получить назад свою работу.

— Но вы не говорили, что хотите поплакаться, говорили, что хотите…

— Сбавьте обороты, — поднял ладонь Лен. — Я же сказал, хватит толочь воду в ступе, напоминая без конца, что я обещал задушить Сторса. И я также уверяю вас, что чем больше вы будете валять дурак? со мной, тем дальше окажетесь от цели. Согласен, раз вчера соврал вам, то вы вправе на мне отыграться, но моему терпению приходит конец.

Шервуд не успел ответить. Брисенден наклонился через стол к прокурору и потребовал:

— Отдайте его мне на минутку. Я бы хотел кое-что испробовать.

И вновь Шервуду не дали ответить. Постучали в дверь, вошел патрульный. Тот самый, с расплющенным носом. Именно ему вчера вечером Дол демонстрировала, насколько важно то, что проволока была закручена в спираль вокруг ствола дерева. Шервуд кивнул ему, тот подошел и выложил на стол свою добычу: корзинку, полную разных перчаток. Поставил ее от греха подальше точно посередине, между прокурором и своим начальством. Перчатки были всех цветов и размеров, мужские и женские, разных фасонов, из различного материала. Брисенден вылупился на них и рявкнул:

— Это еще что за черт?

Патрульный объяснил:

— Перчатки, сэр. Те, что с края, — из комнат слуг, все другие принадлежат членам семьи. Кроме двух пар, они помечены ярлыками, их мы обнаружили в шкафу, в центральном холле. Их не смогли опознать ни дворецкий, ни горничная. Похоже, проволоку в них не тянули, я имею в виду все пары. Конечно, на перчатках для верховой езды есть следы, но не от проволоки. Ребята еще роются наверху: дворецкий не смог открыть кое-какие ящики и чемоданы. Как мне поступить, отпустить их?

Брисенден с горечью пробормотал:

— Это к мистеру Шервуду, он здесь за главного.

Прокурор ответил:

— Нет. Я думаю… — он указал пальцем на корзинку, — раз вы проверили все эти перчатки, если только полковник не желает на них глянуть, то можете всю эту бутафорию вернуть. — Он поднял голову и взглянул на миссис Сторс. — Вы не хотите открыть все эти сундуки и баулы, мадам, и присутствовать, пока их не закроют? Или, может, поручите дочери? Мне кажется, в ваших интересах, чтобы обыск был тщательным.

Миссис Сторс даже ухом не повела. Только объявила:

— Бесполезно. И я вас предупреждала: доказательство для дураков. Конечно, я сделаю, как вы просите, но это бесполезно. Все эти глупости я уже слышала. Вы хотите устроить ловушку Шиве из пары обыкновенных перчаток? Что значат эти жалкие факты перед лицом его великой мудрости, когда он сам создает все факты? Что значат стрелки часов или глаза глупого юноши? Я знаю одно: цикл завершен!

Шервуд нетерпеливо кивнул:

— Хорошо! Миссис Сторс. предоставьте зло нам.

Мы знаем, что цикл мог завершиться после четырех часов сорока минут, а мог и раньше. Это понятно даже непосвященным дуракам вроде нас. Не могли бы вы пойти с сержантом и вручить ему ключи… И, Квил!

Пусть придет де Руде, это тип из дома Фольца!.. Хорошо, пришлите его, а потом я хочу увидеться с помощником садовника… Да. — Он посмотрел на Лена. — С вами хочет побеседовать полковник Брисенден.

Пройдите, пожалуйста, с ним в соседнюю комнату.

Лен недоуменно пожал плечами:

— Да он только будет лаять на меня, а я на него.

— Вы пойдете?

— Конечно. Думаю, намордник мне не понадобится.

Шервуд повернулся к остальным:

— Хотел бы увидеть вас, мистер Циммерман, через полчаса. Пожалуйста, будьте в пределах досягаемости.

Я пришлю за вами. — Потом повернулся к Фольцу. — Вы можете ехать домой, мистер Фольц, если хотите.

Но не дальше! С вами я побеседую позже. Остальные останутся здесь. Не знаю, как долго… И вот еще, Квил!

Скажите репортерам, что я передумал, гоните их отсюда и больше не пускайте. Пусть дожидаются у меня в офисе. Вы не возражаете, миссис Сторс?

## Глава 8

Дол Боннер не выспалась, ее мучила головная боль. Приятным солнечным сентябрьским утром она шла по тропинке, огибающей восточный склон холма. Надеялась, что свежий воздух прогонит головную боль. Прошлым вечером ей так и не удалось поесть, утром она умирала от голода и на завтрак съела два огромных персика из берчхевенского сада, овсянку, копченую треску, сдобные булочки и выпила кофе.

Она еще сидела за чашкой, когда ее вызвали в игральную комнату к Шервуду. У Дол даже не было возможности выйти на террасу, взглянуть на солнце.

А вот теперь, во время прогулки, оно напекло ей голову, и та разболелась еще сильнее.

Она заставила себя помнить о том, что она детектив.

Именно в этом качестве она явилась в Берчхевен, ее нанял Сторс как сыщика, и дух противоречия не позволял плюнуть на все, как того хотелось. Дол не могла не осознавать всю нелепость того, что молодая привлекательная женщина — из ложной скромности она не желала признавать того, что красива, даже зеркало не могло ее в этом убедить, — вдруг решила избрать себе такую карьеру, и всю первую неделю существования «Боннер и Рэфрей» эта мысль не выходила у Дол из головы. Она была в достаточной степени реалисткой, и ей было вполне очевидно, что или она будет трудиться в поте лица, чтобы доказать, что достойна избранной профессии, или приготовится к тому, чтобы признать свое фиаско. Последнее для Дол Боннер было неприемлемо. Поэтому она с такой яростью набрасывалась на проблемы, которые ей подсовывали, чтобы она их разрешила, даже такие запутанные, как дело Лили Ломбард и Ван Битона.

И вот теперь она по уши в деле об убийстве. Не по своей воле, и не ее это дело, но тем не менее…

Дол в раздумье шла по тропинке мимо огромного и пышного куста орешника, как вдруг ее глаза заметили отсвет чего-то темно-коричневого, не подходящего, чужеродного по своей окраске как зелени листьев, так и сучьям и веткам. Похоже на коричневую кожу. Она сошла с тропинки и стала продираться, раздвигая кустарник, чтобы получше взглянуть, и наконец убедилась, что это брошенное птичье гнездо. И такой пустяк чуть не заставил выскочить сердце из груди, мягко упрекнула она себя. Совершенно бессознательно ей померещилась пара перчаток, каково? Похоже, она, сама того не сознавая, занимается их поисками. Ничего себе работенка, в имении, раскинувшемся на много акров, даже для шеренги полицейских и сыщиков, которые его прочесывают, не то что для одинокой молодой женщины. Впрочем, с профессиональной точки зрения такое желание вполне оправданно. Попытаться стоило, как бы безнадежна ни казалась эта попытка.

Она решила посмотреть, как выглядит полянка и дерево при дневном свете, и решительным шагом двинулась вниз по склону. Но на полянку ей попасть так и не удалось. Во-первых, там караулил полицейский. Он стоял под низко свисавшими ветвями кизила, жевал резинку. Настоящий цербер. Во-вторых, ее глазам предстало занятное зрелище. Около злополучного пруда раздавались голоса, расхаживали мужчины. Она подошла вплотную к самому берегу, но на Дол даже не обратили внимания. Все были заняты другим делом, со стороны наблюдать за этим было весьма любопытно.

Пруд был полностью осушен, в нем бились тысячи рыбешек, в основном карпы и караси, а по тине и илу бродили все в поту, чертыхаясь, мужчины и ворошили граблями дно. На противоположном берегу стоял седовласый мужчина в выгоревшем на солнце комбинезоне, расстроенный и негодующий, он нервно попыхивал трубкой. Это был Ватру, старший садовник имения, большой чин в Берчхевене.

Дол стала взбираться вверх по склону. Очевидно, не ей одной пришло в голову, что убийца запросто мог сунуть по камню в каждую перчатку и бросить их в пруд. Но, Боже праведный, сколько хлопот!

Впрочем, Берчхевен содержался в образцовом порядке, камни где попало на земле не валялись. А если вы только что вздернули человека, вряд ли у вас осталось время, чтобы их искать по всей округе. Можно было, конечно, камни и грузила заготовить заранее, но это маловероятно.

Проходя по обширному и ухоженному саду, где росли розы, она заметила двух людей в темных костюмах и котелках, ковырявших то тут, то там заступами почву, видимо, в поисках свежекопаной земли.

Она прошла на конюшню, поздоровалась с конюхом и получила разрешение потрепать по холке лошадей.

На одной из них она ездила много раз. Наверху раздавались приглушенные восклицания и перебранка: вилами ворошили и перекладывали сено на чердаке.

Дол прислушалась и пробормотала:

— Ищут иголку в стоге сена. — Затем повернулась и вышла наружу.

Пройдя по своим следам, свернула в сторону и через проход в кустах живой изгороди проникла на огород и пошла вдоль центральной борозды, посыпанной торфом. Сомнений не было — она видела следы тщательных поисков и здесь: пучки сельдерея были погнуты, стебли арбузов раздавлены, перцы и баклажаны печально поникли к земле. Хотя кругом не было ни души. Дол прошла в дальний конец огорода. Там располагались обложенные кирпичом компостные кучи. Она остановилась и стала рассматривать верхний слой, уже начинавший гнить: початки, ботва моркови, гнилые помидоры, кучка мякоти арбуза, чуть розовая, незрелая…

Ей подумалось: «Только что были живы, росли — и вот теперь валяются, ни на что не годные, никому не нужные, пока не сгниют…» Дол приложила руки к вискам и слегка стиснула. Да, солнце явно не пошло на пользу ее голове. Она пошла назад, к дому.

В прихожей сержант Квил буквально вырос как из-под земли, преградил ей дорогу:

— О, мисс Боннер, я вас искал. Багажник вашего автомобиля заперт. Если не возражаете…

— Что? — От головной боли Дол едва соображала. — Ах да, конечно. Ключ в отделении для перчаток.

— Я знаю, видел его там. Но будет лучше, если вы со мной пройдете.

Дол пожала плечами и вышла за ним из дому через парадную террасу на посыпанную гравием стоянку. Он распахнул дверь ее машины и отошел в сторону. Дол открыла ящик на приборной панели, выудила из него ключ и протянула Квилу. Она обошла автомобиль и стояла, наблюдая, как он открывает багажник и начинает вынимать оттуда вещи. Свитер, фотоаппарат «Кодак», два теннисных мяча, кожаный жакет Сильвии, книгу Огдена Нэша, третий том гибсоновского «Закат и падение Римской империи»… Потом сержант вынул кожаный чемоданчик, небольшой, из свиной кожи, красиво отделанный, с блестящими хромированными уголками и замочками. Под ручкой была золотая гравировка: «Т.Б.» Боясь поцарапать чемоданчик о гравий, он расстелил на дорожке свитер и только тогда его раскрыл. Дол чувствовала, что краснеет, и ничего не могла с собой поделать. Изнутри к крышке чемоданчика были пристегнуты вороненый автоматический пистолет «холкомб» и коробка патронов к нему.

Сержант уважительно прокомментировал:

— Ну конечно, вы. ведь сыщик.

Дол огрызнулась:

— У меня на него разрешение. На этот пистолет.

Он кивнул, продолжая рассматривать оружие.

Одобрительно заметил:

— Вещь стоящая.

Дол почувствовала, что еще мгновение — и она не выдержит, пнет его ногой. Чемоданчик не принадлежал «Боннер и Рэфрей». Это была ее собственность.

Подарок от Сильвии. Та даже проконсультировалась у двух нью-йоркских инспекторов полиции, прежде чем его укомплектовать. Как обычно, Сильвия немного переборщила, но это в ее стиле…

Сержант продолжал перечислять содержимое кожаного чемоданчика: тальк, муравьиная кислота, лупа, порошок для снятия отпечатков пальцев, блокноты, копирка, конверт… это для ключей… пустые пузырьки, никогда не знаешь, когда они могут понадобиться… пробки, изоляция, фонарик… Он взглянул на нее:

— Да, этот набор, конечно, штука полезная, но зачем держать его в багажнике, лучше при себе, раз речь идет об убийстве?

— Когда закончите, положите ключи назад в ящик, — сказала Дол и пошла прочь.

Всю дорогу к корту она убеждала себя, что это незначительный инцидент, хотя и неприятный, и придавать ему значения не стоит, все равно она мужиков давно уже терпеть не может, и это как раз тот случай, подтверждающий, что она в своей оценке их права. Решила не обращать внимания.

На двух ярко-желтых стульях в углу теннисного корта сидели Мартин Фольц и Сильвия Рэфрей. Когда Дол подошла, Сильвия сидела откинувшись назад, прикрыв рукой глаза, а Мартин разговаривал с мужчиной, стоявшим перед ним и взиравшим на него с высоты собственного роста. Мужчина выглядел довольно занятно. По первому взгляду его вполне можно было принять за огромную обезьяну, одетую в костюм и обутую в туфли. Это впечатление складывалось из-за широченных плеч, нависающих над грудью, бедер, кое-как приклепанных к туловищу, словно у гигантской куклы, и мышц, протянувшихся по всему телу. Казалось, вертикальное положение дается ему с большим трудом. И только взглянув на его лицо, живое и озабоченное, и глаза, умные и выразительные, вы с изумлением начинали понимать, что имеете дело с хомо сапиенс лет шестидесяти. Учитывая, что он сгибался под тяжестью плеч, человек, пожалуй, был не выше Мартина Фольца.

Мартин прервал свой разговор с незнакомцем.

— Пришла Дол, Сильвия… Я рад, что ты пришла, Дол. Де Руде хотел расспросить о мужчине, которого ты послала…

— Дол, дорогая, ты непоседа. — Сильвия открыла глаза и поудобнее уселась в кресле. Глаза у нее прояснились, агрессивность прошла, но лицо казалось бледным и носило печать пережитых страданий. — Ты всегда куда-то ускользаешь. Какого черта тебе не сидится на месте?

Дол опустила руку на плечо Сильвии и взглянула ей в глаза.

— У меня головная боль. Впрочем, наверное, она у всех нас. — Тут она выпрямилась и оглянулась на Мартина. — Вы имеете в виду Силки Пратта, караулящего фазанов. Я думала о нем вчера вечером. Это все кажется… смешным. Он приехал, де Руде? Вы встретили его в Оуговоке?

Мужчина кивнул:

— Да, мисс. — Голос у него был глубокий и хриплый. — Только мне не удалось провести его на чердак незаметно, как было договорено. Потому что, когда мы с ним приехали, там была полиция. Здешняя. Они расспрашивали работников. Допросили вашего человека. Но он следил всю ночь. Я предупредил, что вы свяжетесь с ним сегодня. Кажется, теперь эта затея бесполезна, все о ней знают.

— Действительно, — наморщила лоб Дол. — А ты что думаешь, Мартин?

Мартин колебался:

— Ну… я не знаю… поскольку ты не разрешаешь мне платить за…

— Ты хочешь сказать, что это мои деньги летят на ветер. А точнее, деньги Сильвии. Ладно, я хочу, чтобы он продолжал наблюдать. Мы тут все сейчас словно но после землетрясения, но уж раз работу начали, надо ее продолжать. — Она взглянула на де Руде. — Я позвоню, чтобы он приехал к вам вечером. Встречайте его в Оуговоке с тем же поездом.

Сильвия взорвалась:

— Дол, но это же глупость! После того, что случилось… человек сидит и всю ночь караулит фазанов… — Она умолкла и вдруг снова заговорила: — Да в этом нет никакого смысла. Мы с Мартином говорили сегодня утром и решили немедленно избавиться от них.

— Надо еще подумать, — пробормотал де Руде.

— Нечего тут думать, — негодующе посмотрела на него Сильвия. — Достаточно глупостей, де Руде, вы слишком упрямы. Мартин стал с этими дурацкими птицами почти неврастеником. О, я знаю, вы служите его семье пятьдесят лет, а может, даже сто. Вы носили Мартина на руках, готовы были себе отрубить эти руки, только бы он не простудился. А меня вы ненавидите. Но если уж вам так нравятся фазаны, разводите их где-нибудь еще.

— Я не испытываю к вам ненависти, мисс Рэфрей. — Лицо де Руде исказилось, как от боли. — Но вы слишком юная, конечно, я не должен мешать вам совать нос…

— Де Руде!

— Да, мистер Мартин.

— Не спорьте с мисс Рэфрей.

— Да, сэр! — По телу де Руде пробежала едва заметная дрожь, но он взял себя в руки. — Не я начал спорить, сэр.

Сильвия упорствовала:

— Вы начали. Сказали, что еще стоит посмотреть.

Смотреть нечего. Все решено.

— Да, мисс Рэфрей… Это решено, сэр?

— Святые угодники! — воздел к небу руки Мартин. — Убирайтесь. Ступайте домой. Там я с вами договорю.

Де Руде перевел глаза на Дол:

— А насчет этого человека, мне его встречать сегодня?

— Да, — сказала Дол. — Если ничего не переменится. Но тогда я вам дам знать.

Де Руде повернулся и ушел, неспешно, но совсем не потому, что с возрастом ослабли его мускулы, время было невластно над его телом. Он уходил, а Дол смотрела ему вслед, на широкие мускулистые плечи, могучие бедра.

Она сказала, ни к кому не обращаясь:

— Странный зверюга этот человек. — Потом обратилась к Мартину: — На твоем месте я бы отослала его вместе с фазанами. Он безумно ревнует тебя к Сильвии, и вместе им не ужиться под одной крышей. Он становится все хуже. — Она пожала плечами. — Ты так долго был его кумиром, что в его жизни теперь образовалась пустота. — Она опустилась на подножку возле стула Сильвии и погладила ее по колену. — Ну, так что, Рэфрей? Как дела?

— Спасибо, Боннер. Отвратительно!

— Я так и думала. Ты молода и была совсем ребенком, когда лишилась матери и отца. Это первый настоящий удар, который тебе нанесла жизнь…

— Не только поэтому. — Сильвия собралась с духом, ее голос дрогнул. — Пи Эл был отличный малый… ты знаешь, кем он был для меня… ужасно, что он мертв. — Она закусила губу, посмотрела на свои дрожащие пальцы, потом на Дол. — «Ужасно» — это не то слово, хуже. — Она снова закусила губу и взорвалась: — Разве они не догадываются, кто его убил?

Почему его не заберут отсюда? Почему нас не отпускают? Я ненавижу это место!

К ней наклонился Мартин:

— Право, Сильвия, не надо так!

Дол сказала, поглаживая ей колено:

— Ты капризный ребенок, Сильвия. Я тоже когда-то была такой. Даже тебе пора понять, что не все происходит по мановению твоей руки. Бывают лекарства, которые приходится безропотно глотать, даже если ты баловень судьбы. Однажды мне пришлось глотнуть, и я чуть было не подавилась.

— Но разве можно так издеваться над нами, заставлять сидеть и выслушивать его и эту сумасшедшую женщину…

Дол покачала головой:

Ты принимаешь желаемое за действительное, они не могут поручиться, что это сделал Рэнт. Даже если бы знали…

— Конечно, они знают. Кто еще мог это сделать?

Конечно, знают!

Нет, дорогая Сильвия, — мягко произнесла Дол. — Они не знают. Они в тупике. Подозревают в убийстве Рэнта из-за того, что у него налицо мотив для убийства. Но сейчас, после того, что рассказал Лен, у них нет ни одного доказательства. И есть кое-что, свидетельствующее в пользу Рэнта. Если он возвращался туда после четырех часов сорока минут и убил Пи Эл, конечно, он не оставил бы там ту бумагу валяться на траве. Она ему была так нужна. Не исключено, что он мог в панике сбежать с места убийства, хотя это маловероятно.

Сильвия смотрела на нее во все глаза:

— Но я полагала, это он… А если это не он…

— В том-то и дело, — поддакнула Дол, — что не он. Может, это сделал совсем незнакомый нам человек. Но Шервуд убежден в обратном. Это мог оказаться любой: ты, я, Джэнет и миссис Сторс, но он не допускает, что это женщина. Лен мог убить, потеряв голову от гнева, Мартин — приняв ошибочно Сторса за соперника, Стив мог — в познавательном плане, как психолог. Осади назад, Рэфрей. Я говорю не затем, чтобы свалить все в кучу или насладиться своим красноречием. И я приехала сюда не к тебе в гости. Пи Эл пригласил меня. — Внезапно Дол переключилась на Фольца: — А что ты думаешь, Мартин? Какое у тебя сложилось впечатление от прошлого вечера?

— Никакого, — медленно покачал головой Мартин. — Надеюсь, у меня ничего серьезного с нервами.

Но ничего не могу с собой сделать. Вчера вечером я был в таком шоке, что ничего не соображал и делать ничего не мог. Когда патрульные хотели, чтобы я пошел туда и взглянул… на Пи Эл… я не захотел. Они сразу заподозрили меня. Но мне было все равно. У меня слишком богатое воображение… Совсем ни к чему было идти туда и смотреть. — Он поднял руки к глазам и стал массировать надбровья. Потом снова взглянул на Дол. — Ну почему я такой мягкотелый! Немного мужества мне бы не помешало.

Сильвия замахала на него руками:

— Оставь, пожалуйста, Мартин. Ты — это ты. Я люблю тебя такого, как есть.

Он посмотрел на нее и пробормотал:

— Видит Бог, так оно лучше.

Дол не трогали их любовные признания, наоборот, они бередили еще не зажившую ее душевную рану, и она быстро прервала парочку:

— Вот именно такого, как ты есть, я и хотела кое о чем спросить. Можно?

— Спросить меня? — Взгляд Мартина неохотно оторвался от Сильвии.

— Вообще-то вас обоих. Но сначала тебя. Что стряслось вчера у тебя в имении?

— Что стряслось? — удивленно поднял брови Мартин. — Ничего. Мы немножко поиграли в теннис…

— Что-то все-таки произошло, не зря вы поодиночке добирались сюда пешком через лес. С большими интервалами. Сильвия сказала, что Лен преотвратно себя держал. Лен сказал, что Сильвия дразнила тебя, а ты вел себя как осел… Нет, нет, потерпи, полагаю, мне следует поставить вас в известность, что я расспрашиваю не из праздного любопытства.

Я расследую убийство Пи Эл Сторса.

Сильвия изумленно уставилась на нее. Мартин стал заикаться:

— Ну конечно… если тебе необходимо знать…

Сильвия оборвала его:

— Не шути с ней, Мартин. Она чудесная, и я люблю ее, но она примадонна… Дол Боннер, это… дурной вкус.

— Наоборот, — холодно возразила Дол. — Высокий класс. Я не хочу, чтобы Мартин неправильно понял меня и рассказал мне как частному лицу, а информацию, сообщенную конфиденциально, разглашать нельзя. А мне надо знать, что же у них там все-таки вчера случилось.

— И все-таки это отдает дурным вкусом. Все, что произошло там, не имеет никакого отношения к убийству Пи Эл Сторса.

— Хорошо, замнем. — Дол резко встала. — Не думай, что я хочу произвести на вас впечатление, Сильвия. Нет, фирма «Боннер и Рэфрей» пока еще не развалилась и ведет расследование убийства Пи Эл Сторса. Если это тебе не нравится, то прошу прощения. Что касается вчерашнего дня, то я могу расспросить и Лена Чишолма. — Тут она собралась уходить.

— Подожди минутку, Дол! — застонал Мартин. — Боже мой, девочка! Какая разница, дружеское это любопытство или что-то еще. Вчера ничего особенного не случилось, просто все мы вели себя как дураки. Мы приехали ко мне в имение около трех часов. Я забыл про Стива. Он был уже на месте, когда мы приехали, и очень раздражен. С полчаса я унимал его. Когда я наконец выбрался из дому, Сильвия решила, что я ею пренебрегаю. Решила преподать мне урок и стала делать вид, что, кроме Лена Чишолма, для нее никого не существует. Мне кажется, я показал ей, что не люблю, когда меня учат. Лен сказал пару колкостей, я ответил.

Лен надулся и ушел один по тропинке. Потом мы сцепились с Сильвией. Признаюсь, я вел себя как осел, и довольно скоро она ушла. Я подождал немного, поискал Стива. Не нашел и заторопился за Леном и Сильвией. Услышал, что они на корте, но не решился присоединиться к ним, поэтому обошел вечнозеленый кустарник и вошел в дом с юга. Прошел через оранжерею, очутился в столовой и налил себе выпить. Появился Белден, сказал, что напитки есть и на теннисном корте, а мне здесь оставаться нельзя — будут накрывать на стол. Я вышел, сел на голубой стул, вот этот, выпил еще для бодрости и сидел там, пока вы не появились.

Дол кивнула:

— И Стив тоже был там.

— Когда я пришел, его еще не было. Он появился на несколько минут позже. За четверть часа до твоего прихода.

— Чем был так недоволен Стив, когда ты приехал к себе в имение, а он уже дожидался там? Если можешь, расскажи мне.

— Ничем в частности. Ты знаешь Стива. Он очень ранимый, думал, что я забыл о его приезде. Так, впрочем, и случилось.

— Он сказал тебе, что делал вчера утром в офисе у Сторса?

— Нет, об этом он не упомянул. Я собирался его спросить, потому что мне было любопытно, что ему там понадобилось в такое время. Но забыл в этой суматохе.

— Вчера в котором часу ты пришел на теннисный корт?

— Не знаю. Должно быть, минут за двадцать до твоего прихода.

— Это было в шесть. Стало быть, ты пришел туда в пять сорок?

— Около того.

— По пути нигде не останавливался? В роще вечнозеленых деревьев, например, послушать щебет с теннисного корта?

Мартин слегка покраснел.

— Да, я постоял там одну, от силы две минуты.

— И ты пошел в дом выпить. Тогда… посмотрим…

Где был де Руде, когда ты уходил? Ты его видел?

— При чем здесь де Руде? — возмутился Мартин.

— Я просто спросила.

— Ну, где-то там поблизости, слуги едят в пять тридцать. Я его не видел.

Дол искоса посматривала на Мартина, но продолжала стоять молча. Наконец она заговорила:

— Спасибо, Мартин, за то, что внес ясность. Я надеюсь, убийцей окажется Рэнт. Вряд ли это ты. Лена в роли убийцы я себе не представляю. Если это окажутся Циммерман или де Руде, это будет для тебя большим ударом. А мне на этом свете если и хочется пожелать мира и счастья кому-то из мужчин, то это только тебе.

Чтобы ты мог разделить их с Сильвией. — Она сжала губы и, затаив дыхание, посмотрела на младшего партнера фирмы «Боннер и Рэфрей». — Не сочти за обиду, Сильвия, но теперь твоя очередь просветить меня.

Даже если считаешь, что я тут примадонна. Я хочу знать, что было вчера утром. Циммерман или Сторс сказали тебе, о чем у них шел разговор?

Сильвия заглянула в золотистые глаза Дол и прикусила язык. Она протянула к ней руку и безвольно опустила ее.

— Дол… скажи мне, что ты делаешь? Зачем ты это делаешь? Это ведь не игра… расспрашиваешь всех нас…

— Я не в игры играю, работаю. — Дол внезапно шагнула вперед и, наклонившись, положила Сильвии руки на колени и стала смотреть ей прямо в глаза. — Бедный ребенок. Черт возьми, я понимаю. Тебя все ранит, потому что раньше не приходилось испытывать ничего подобного. А я это я. И этим все сказано. Если я своей работой причиняю тебе боль, то лучше пойду на террасу, почитаю о падении Римской империи. Хочешь, я все брошу? — Тут она выпрямилась.

— Нет, — покачала головой Сильвия. — Этого я как раз не хочу. Делай, что считаешь нужным.

— О'кей. Умница. Я хочу задать тебе несколько вопросов. Сказали тебе Стив или Сторс…

— Нет.

— Но вы со Стивом говорили о каком-то вреде…

— Он — да. Я думала, кривляется. Ничего определенного он мне не сказал.

— И Сторс не обмолвился?

— Нет, — вздохнула Сильвия. — Теперь все как в тумане. Кажется, это было год назад…

Дол кивнула:

— Ну хорошо. Я надеюсь, это был Рэнт. — Тут она прижала ладони к вискам. — Пойду в дом, приму аспирин. Да еще надо шляпу найти или вовсе не появляться на солнце. — Она повернулась к Мартину. — Я позвоню Пратту и скажу, чтобы сегодня вечером он не приезжал. Может, мы позже попытаемся, если только у тебя еще останутся фазаны…

Мартин согласился: так оно, пожалуй, и к лучшему. Сильвия выразила озабоченность, что у Дол болит голова, а когда та ушла, то снова откинула голову на спинку стула и закрыла глаза. Мартин сидел и не сводил с нее глаз…

## Глава 9

Пересекая главную террасу, чтобы войти в дом, Дол увидела, что дверь ей открыл патрульный в форме.

Надо же, значит, они узурпировали все функции в доме. В прихожей стоял еще один полицейский, скорее для мебели. Она предположила, что передвижение всех находится более или менее под наблюдением, и это возмутило ее, пока, оправившись от шока, не поняла, что и сама бы поступила так же на их месте.

Она обошла балюстраду лестницы и остановилась, глядя на закрытую дверь, ведущую в игральную комнату, из-за которой слышался едва различимый гул голосов. Дол нахмурилась — из-за того, что не могла разобрать слов, а также оттого, что из ее памяти что-то ускользало. Словно лицо, которое она знала, но вот никак не могла припомнить — чье оно. Какой-то факт, который был ей нужен и вертелся в голове, но ухватиться за него никак не удавалось. Это было что-то тривиальное и важное одновременно. Это «что-то» она слышала или видела сегодня утром, подсознательно поразилась как противоречию, требовавшему объяснения, да вот вспомнить никак не удавалось. Она не могла найти это «что-то» в закоулках своего ума. Что-то кто-то сказал… или же странный жест… или какая-то вещь, которую она видела…

Она сдалась, хотя понимала, что эта мысль будет неотступно мучить ее. Кто-то окликнул Дол по имени.

Это был Белден, согнувшийся в поклоне, с листками бумаги в руке. Принес записи телефонных звонков мисс Боннер. Мистер Тревистер, узнав из газет о несчастье в Берчхевене, спрашивал, не может ли он быть ей чем-нибудь полезен. Она может застать его в квартире до полудня, а после полудня в Бисквит-клубе.

Мисс Элдора Оливер… аналогичное послание. Мистер Малколм Браун хотел передать мисс Боннер, что проведет уик-энд в своем доме в Вестпорте, откуда может добраться до Берчхевена за двадцать минут.

Дол поблагодарила Белдена и спросила, нет ли поблизости телефона, так как единственный аппарат, который она знала, находился в игральной комнате, и Белден проводил ее в кладовую. Она стала искать в записной книжке, которую вынула из сумочки, телефон Силки Пратта. Нашла, позвонила и сказала ему, чтобы он пока забыл о фазанах и присоединился к Джилу Делку и занялся вместе с ним поисками платья Аниты Гиффорд.

Она вернулась в прихожую с мрачной миной на лице. Какого черта, что именно она не может вспомнить? Какой-то мелкий, пакостный факт все время ускользал из памяти. От отчаяния Дол даже тряхнула головой, слишком поздно сообразив, что голова ее не в том состоянии, чтобы ею трясти, и пошла вверх по лестнице.

Широкий коридор на втором этаже в самом центре пересекался с другим — узким. Сразу за углом, у первой двери справа, Дол остановилась и осторожно постучала. Подождала и постучала еще раз. Дверь открылась, и на пороге перед ней предстала Джэнет Сторс. Джэнет, как это еще раньше заметила Дол, не горевала по отцу. Или, скорее, ее горе не сопровождалось слезами и причитаниями. Она не выказывала скорби, а может, затаила ее внутри себя. Трудно было сказать, лицо ее казалось застывшей бледной маской, на которой невозможно было ничего прочесть. Ее серые глаза казались то ли сонными, то ли обращенными в себя, как и раньше.

Дол сказала:

— Я хотела бы увидеть миссис Сторс. Буквально на минуту.

Прежде чем Джэнет успела ответить, из комнаты раздался голос:

— Кто там?

— Это Дол Боннер, мама.

— Пригласи ее.

Джэнет отступила в сторону, и Дол вошла внутрь.

Она сделала три шага и остановилась от удивления.

Открывшаяся ее глазам сцена не была экстраординарной… или все-таки была? Миссис Сторс с обнаженными руками и ногами, одетая лишь в майку для тренировок из спортивного джерси и шорты, стояла на подставке мудреного гимнастического тренажера, манипулируя резиновыми ручками. Была она уже немолода, но тело ее сохранило стройность и подтянутость. Не замечая открытого от удивления рта Дол или не желая обращать на это внимания, она сказала будничным голосом, как всегда в первой фразе выказав характерную для него напряженность:

— За три года я не пропустила ни одной тренировки. Но сегодня утром мне было не до упражнений.

После этой сцены… внизу я поднялась к себе и легла, но мне не лежалось. Вы что-то хотели, моя дорогая?

Дол испытывала желание выйти из комнаты, не говоря ни слова. Эта женщина определенно сумасшедшая. Или, по крайней мере, закомплексованная.

Пришлось пренебречь вопросами, которые Дол приготовила заранее, задавать их было бесполезно. Но молчать тоже было нельзя. Она приблизилась к тренажеру:

— Мне ничего не нужно, спасибо, миссис Сторс.

Но я хотела вам сообщить две вещи. Во-первых, я здесь не гость Сильвии. Меня просил приехать мистер Сторс. Он нанял меня, чтобы я дискредитировала мистера Рэнта. Мистер Сторс хотел избавиться от него. Я рассказала уже об этом внизу, поэтому подумала, что следует предупредить и вас тоже.

Джэнет стояла неподвижно, все с тем же безучастным выражением на лице. Миссис Сторс сказала так тихо, как только позволяло устройство ее голосовых связок:

— Спасибо, моя дорогая. Это так похоже на моего мужа. Я его хорошо понимала, впрочем, теперь это не имеет значения. Он существовал в своей сфере, его смерть заключила в нее и меня.

Дол мгновенно и горячо согласилась:

— Да, жалко, что вы не смогли… — Тут она сдержалась. — Второе, что я хотела сказать, я остаюсь в вашем доме, конечно, в силу необходимости. Но я не ваш гость и не друг вам. Я расследую убийство вашего мужа.

Джэнет чуть заметно шевельнулась и снова застыла. Миссис Сторс отпустила наконец ручки тренажера и заявила:

— Это звучит глупо. Что там расследовать?

— Многое. Например, кто убийца.

— Чепуха. — Миссис Сторс сошла с подставки. — Кто вы такая? И что можете знать? Я все рассказала тому человеку… а он говорит, что нужны доказательства. Вы помогаете ему? Сделайте милость, но знаете ли вы, что говорит Шива? Верблюд оставляет следы, а солнце — нет. Я могла сказать ему истину, но навязывать ее я не буду.

Дол почти не слушала ее. Она подумала, что любой, кто мог бы стоять вот так в льняных шортах с лейблом «Сакс» и говорить подобные вещи, должен был быть либо махатма, либо идиот, а в данный момент ее волновало совсем другое. Впрочем, неясным оставался один вопрос, на который неплохо было бы получить вразумительный ответ.

Она задала его:

— Если вы не возражаете, миссис Сторс, я хочу спросить одну вещь. Рэнт вернулся без двадцати пять и сказал, что мистер Сторс оставил у себя расписку. С того момента он оставался с вами? Весь вечер?

— Нет.

— А сколько он пробыл с вами?

— Минут десять. Может быть, пятнадцать.

— И вы знаете, куда он пошел?

— Да. Если Леонард Чишолм, как он говорит, видел моего мужа живым. Он вернулся к моему мужу.

— Он говорил, что собирается идти туда?

— Нет.

— Вы видели, как он пошел туда?

— Нет. Он сказал, что пойдет в игральную комнату писать письмо.

— А Джэнет была с вами?

— Нет, она ушла задолго до этого, примерно когда ушел мой муж.

Джэнет вмешалась, ее сопрано иногда звучало мелодично, а иногда превращалось в сплошной визг.

— Я срезала цветы и ставила их в вазы. Потом пошла в розовый сад и читала там в беседке. Разве самообладание моей матери дает вам основание мучить ее? Или меня? Вы злоупотребляете вашим правом на гостеприимство…

— Я знаю. Вежливость не всегда полезна, особенно при выяснении истины. — Голос Дол звучал твердо, но не грубо. — А вы не могли бы мне сказать, когда выходили или были в розарии, не видели ли кого-нибудь, кто шел к пруду с рыбками или оттуда? Лена Чишолма, например?

— Нигде и никого я не видела.

— О'кей… Миссис Сторс, теперь вы, пожалуйста, ответьте. Вы пришли с мистером Рэнтом на теннисный корт чуть после шести часов. Он присоединился к вам по дороге?

— Нет. Когда я спустилась вниз в шесть часов, он был на террасе, на боковой террасе. Мы вместе пошли на корт.

— Вы весь день провели наверху?

— Нет, я была с моим мужем.

Дол удивленно вздохнула:

— С кем вы были? Где?

— Я была с моим мужем, когда мы вышли из дому.

Я сидела рядом с ним, когда он спал. Я была с ним, когда его сокрушили. Я и сейчас с ним.

— Ах да. Конечно. — Дол почувствовала себя неуютно. Сумасшедшая эта женщина или нет, но она заслуживает сострадания. Стоит в шортах, руки-ноги голые… что говорил Сторс… сует свой нос в космос.

Дол торопливо сказала: — Спасибо вам обеим, большое спасибо. Надеюсь, мне удастся доказать, что я могу причинять не только неудобства. — Она повернулась и вышла из комнаты.

Спускаясь по лестнице, она корила себя, что не воспользовалась их любезностью и не попросила у Джэнет какую-нибудь шляпу. Ее собственный тюрбан совсем не защищал от солнца, а ей это было так нужно. В прихожей она спросила патрульного, где дворецкий. Разыскала его, поделилась своей бедой, и он проводил ее в чулан, что в боковом холле, сразу за столовой. Там она нашла полку старых соломенных шляп и пробковых шлемов. Ей удалось подобрать себе шляпку поприличней, в ней она и вышла на боковую террасу. Патрульный сказал ей, что Рэнт в игральной комнате, а Циммерман только что вышел оттуда и вообще ушел из дому. Она решила пощекотать Циммермана.

И тут ее ожидала крупнейшая за все утро неудача. Ассистента профессора психологии необходимо было найти, но лучше бы и не находить. Она обошла дом с двух сторон, уже хотела расспросить патрульного, с любопытством взиравшего на нее с крыши летней кухни — непонятно было только, зачем его туда занесло, — или другого, торчавшего словно напоказ посередине подъездной дороги, когда наконец наткнулась на самого Циммермана у собачьих будок. Он сидел на перевернутом ящике и сквозь сетку ограды наблюдал за доберман-пинчером, положившим голову на лапы и сонно моргавшим на солнышко. Он не поздоровался, не двинулся с места, хотя Дол подошла к нему на ярд. Молча встал и продолжал наблюдать за собакой.

Наконец она сказала:

— Его имя на табличке: «Галкин Принц Берч».

Ответа не последовало. Молчание затянулось. Дол подавила в себе раздражение и сказала:

— Стив Циммерман. Не будьте дураком. То, о чем вы говорили со Сторсом, связано с убийством или нет? Если нет, расскажите мне. Если связано и вы не можете рассказать мне, решитесь и изложите все этому Шервуду. Вы не понимаете, Шервуд способен вам причинить большие неприятности. Он может арестовать вас как главного свидетеля обвинения и держать под замком. Он может погубить вашу репутацию. Он знает, что, выйдя от Сторса, вы сказали Сильвии что-то про смертельный вред. Хочу вас предупредить: я тоже в деле, расследую убийство Сторса. Если вы не можете разгласить ваш со Сторсом разговор и он не имеет отношения к смерти Сторса, если не доверяете Шервуду и не надеетесь на его способность сохранить все в тайне, доверьтесь мне. Ваша игра в молчанку сойдет до вторника, когда начнется судебное разбирательство. Вот тогда они за вас возьмутся всерьез. Вам придется рассказать все или поплатиться за молчание… Но, может быть, я говорю слишком быстро? Вы только что от Шервуда, возможно, вы все ему рассказали?

Стив Циммерман повернул голову, поднял ее вверх и взглянул на Дол. Его редеющие жесткие волосы казались тусклыми при солнечном свете, широкие ноздри все время раздувались. Бледные глаза производили такое впечатление, будто не видели того, что их не интересовало. Они уперлись в Дол на минутку, потом скользнули прочь и вновь с интересом уставились на собаку.

Он сказал безразличным голосом, по которому было видно, что ему наплевать на все, что она говорит ему:

— Мне кажется, это не ваше дело. Однако… Я не рассказал Шервуду ничего о нашем разговоре со Сторсом. Вам тоже не скажу, и вообще никому.

— Рано или поздно скажете, придется.

Циммерман покачал головой:

— Нет, не скажу. — Его слова звучали монотонно, с холодной уверенностью приговора. — Человеческий мозг неоднократно давал доказательства своей способности к упорству. Я ничего не скажу из того, что решил скрыть, если только не приму другого решения. Это мое дело, защищаю ли я себя или еще кого-то, правого или виноватого. А может, это мой каприз. Как психолог я должен наслаждаться такой ситуацией, но она не доставляет мне удовольствия. Так я сказал Шервуду.

— Боже мой! — Дол уставилась на его профиль. — Вы самый настоящий дурак!

— Нет, я не дурак. — Циммерман подобрал валявшийся на земле кусочек сухаря и просунул его через сетку ограды. Собака, взглянув одним глазом, решила, что ради такого куска и подниматься не стоит. — Вы полагаете, мне стоит что-нибудь придумать, этакое соблазнительное, для Шервуда? Вы забываете, что я ученый и предан истине. Но полагаю, мне бы удалось разбудить в нем игровой инстинкт. Самый примитивный стимул для игры воображения. Может, сказать ему, что пришел к Сторсу как психиатр, проверить его рассудок? И результатом своего исследования обрек его на гибель? Или рассказать ему, как вчера я проник сюда незамеченным, накинул проволоку на шею спящему Сторсу, перекинул ее через сук и вздернул его, когда он, подпрыгнув, оказался на весу… вы этого хотите? Только я не знаю, где перчатки. Этого я не смогу ему сказать. А как я понимаю, закон не принимает признание человека в убийстве без доказательств. Закон всегда подозревает, что человек просто хвастается. Нужны доказательства. Сожалею, но вот я куда-то засунул перчатки…

Дол сказала:

— Вы добряк вроде мистера Сторса. И болтун. Или вы… — Она замолчала, рассматривая его прищуренными глазами из-под широких полей соломенной шляпы. — Я не способна воображать. А из вашей глупой болтовни при желании можно вывести что угодно.

Мне на нее наплевать. Но вы заслуживаете услышать мое мнение. Я не верю, что это вы убили Сторса и пытаетесь выгородить себя. Сомневаюсь, что ваш вчерашний разговор имел отношение к убийству. И у вас самого нет причин так думать. Вот когда вы упоминаете про свой каприз, тут вы попадаете в точку. Вы все время роетесь в мозгу у других людей, простая порядочность для вас ничто. И я действительно верю, что вы достаточно бессердечны, чтобы рассматривать все это… как возможность попрактиковаться.

— Когда вы закончите с соринкой в моем глазу, — вставил Циммерман, — я помогу вам заметить бревно в вашем. Кажется, вы тоже воспользовались случаем попрактиковаться в своей профессии.

Он подобрал еще кусочек сухаря и бросил его собаке. Дол безмолвно следила за его движениями, потом, не удостоив ответом, повернулась и ушла. Ее постигла полная неудача.

Пересекая газон, она пыталась горячо опровергнуть справедливость ответного выпада Циммермана.

Придумывала доводы: разве не она нашла тело убитого? Разве она здесь не по заданию человека, которого убили? Не она ли первая обратила внимание на то, как привязана проволока к дереву? А кто не дал Рэнту улизнуть с распиской? Да вот и Сильвия сказала, чтобы она продолжала…

Но, проходя по краю пруда, где двое мужчин все еще продолжали ковыряться в тине, она была вынуждена признаться, что все эти аргументы не то чтобы все лживые, но какие-то сомнительные. Они ей не нужны.

Кто их потребует от нее? Никто в мире, разве что Сильвия. Или она сама… Дол стояла и смотрела на словно пылающую в солнечном свете клумбу флоксов.

Потом пробормотала: «Детектив я или нет?» — на этом и закончила. Но смутное раздражение не покидало ее, как назойливая муха. Черт подери, что же случилось утром, что она никак не может вспомнить, хотя изо всех сил старается? Она попыталась сосредоточиться на этой мысли, но безуспешно. Тогда попробовала избавиться от нее…

Ей захотелось увидеться с Леном Чишолмом.

В доме она узнала, что полковник Брисенден давно отпустил того из оранжереи, и стала без особого успеха искать Лена на западном и южном склонах холма. Наконец она нашла его в розарии. Он сидел в беседке на скамейке, удобно вытянув ноги. Читал воскресную газету. Когда она подошла, поздоровался и подвинулся, уступая место. Голова у Дол больше не болела, зато ныли все до единой мышцы.

— Где ты взял «Газетт»?

— Один из патрульных сгонял в Оуговок.

— Есть новости?

— Да, на половину страницы. Есть фотография.

Фотография дома. Интересно, где они все это откопали? Хочешь взглянуть?

Дол замотала головой:

— Потом почитаю. Что этот тип в полковничьей форме с тобою сотворил? Был груб?

Лен скривился:

— Честно, как перед Богом, Дол, не знаю, как случилось, но эти дети получили хорошее ата-та даже от такого горе-злоумышленника, как я.

— Боже мой, Лен, ты его отколошматил?

— Нет, только собирался. Я учинил ему разнос на манер его дивизионного начальства. Но все в пределах конституции, я прямо ему высказал все, что накипело. Даже напомнил ему, что я американский гражданин. Не волнуйся, я вел себя, как подобает джентльмену.

— Да я и не волнуюсь, — поморщилась Дол. Белки его голубых глаз были налиты кровью, он был небрит, рубашка мятая, галстук съехал набок. Волосы были в беспорядке, большем, чем обычно. — Впрочем, это неправда, волнуюсь. Я пользуюсь случаем попрактиковаться в своем ремесле, расследую это убийство.

— Вот и отлично. — Лен развалился на скамейке и заложил руки за голову. — У тебя лучше получится, чем у этого солдафона. Проклятый придурок прикидывался, что подозревает меня.

— Может, он и в самом деле подозревает.

Лен проворчал:

— Только не пугай меня, как бы поджилки не задрожали.

— Я не пугаю. Хочу, чтобы ты хорошенько раскинул мозгами. Например, расскажи-ка мне, что случилось вчера у Мартина в доме. Как я понимаю, ты появился там в три часа. Что потом?

— Ага! — Лен привстал. — Вот в чем дело. Делаешь вид, что расследуешь убийство, а на самом деле пытаешься выяснить мои отношения с другими бабами? Наконец ты себя выдала! Твоя ревность дошла до точки, и тебе уже с ней не справиться. Вот-вот свихнешься. Я отказываюсь защищать…

— Пожалуйста, Лен, перестань. Мне надо знать, что произошло.

Он простер к ней руки:

— Ты настаиваешь? Хорошо, мы приехали туда в три часа. Мартин гнал как черт. На пороге застали Стива Циммермана. У него был такой вид, как будто его напичкали слабительным! Мартин извинился и смотался со Стивом в дом. А Сильвия откопала туфли, ракетки, мячи да этого, как его, который натянул нам сетку…

— Ты хочешь сказать, де Руде?

— Точно. Мы с Сильвией пошвыряли мяч туда-сюда недолго. Потом она захотела посидеть, якобы поговорить. Сказала, что о моей работе. На самом деле ей надо было меня заарканить. Когда вышел Мартин, она тут же взмахнула дирижерской палочкой, только и ждала этого мгновения. Но я был как гранит. Ни на дюйм не поддался, все время думал только о тебе. Мартин разнервничался, пошел вразнос, стал ко мне цепляться. Ну, парочку достойных комментариев он от меня схлопотал. Сильвия расстроилась, поперла в дурь. Я подумал: как бы не закончилось кровопролитием. Откланялся им и побрел сюда. Не было у тебя более преданного мужчины… продолжать?

— Только без шуток. Давай одни факты. Потом… как сказал Шервуду, ты пришел сюда и стал искать Сторса. Нашел его на скамейке спящим. Ушел, будить его не стал. Обошел дом с парадной стороны, встретился с Сильвией на теннисном корте. Все верно?

— Да ты же слышала, как я рассказывал, — недоуменно поднял брови Лен. — Опять Сильвия? Угу!

Но в этот раз интима не было, мы играли…

— Не кривляйся, пожалуйста. Когда ты поднимался по склону, обходил дом, ты видел кого-нибудь?

Джэнет или Рэнта, а может, и кого-нибудь еще?

— Дол, любовь моя! — Лен весь изогнулся, но сумел поставить ноги на землю. — Чем ты занимаешься, как тебе кажется?

— Да я сказала тебе. Расследую убийство Сторса.

— Но не… дорогая леди… не так это делается. Мне кажется, ты темнишь. Спрашиваешь меня про какие-то мелочи, о Мартине. Какого черта, разве может это все иметь отношение к убийству?

— Я сама не знаю. — Дол смотрела ему прямо в глаза. — Спрашиваю обо всем, что в голову взбредет.

Вот хорошо бы узнать, зачем Стив вчера с утра пошел в офис к Сторсу… да, хорошо бы. И еще меня удивляет, зачем ты сказал всем нам вчера, что искал Сторса, но не смог его найти.

Лен отмахнулся:

— У тебя крыша поехала. Перегрелась на солнышке. Послушать, так тебя это и взаправду колышет.

— Представь себе. Ох да. Я помню. Ты так естественно и убедительно объяснил свою ложь, но все равно мне надо знать. Я детектив, мистер Чишолм.

И я прекрасно знаю, как ты умеешь скрывать мысли и чувства, какой ты опытный и старый врун. После того как ты объяснил Шервуду, почему ты сказал, что не нашел Сторса, ты опять соврал ему сегодня утром. При всем честном народе.

— Я? Ты спятила. Я человек чести!

— Ты соврал, — покачала головой Дол.

— Что именно?

— Ты сказал, что любишь меня, единственную женщину на свете.

— Ну боже мой! — вскочил Лен. — Вот она, твоя благодарность. Только потому, что я не дарю открыточки и цветочки да не скулю возле тебя, как больной телок, ты думаешь, что можешь вот так сокрушить мою страсть? Дунуть, плюнуть, и нет ее? Ты так думаешь?

— Прекрати. — Его слова не произвели на Дол ни малейшего впечатления. — Перестань, Лен. Все эти чудачества хороши, пока просто помогают тебе скрыть то, что ты не хочешь показывать. Я не возражаю. Иногда мне это даже нравится. Но только не сейчас. Может, это и не имеет отношения к этому делу, только должна тебе сказать, что я все знаю. Ты влюблен в меня не больше, чем в китайскую императрицу.

— В Китае нет императрицы. Ты играешь с моим сердцем, как кошка с мышкой. Китай стал республикой…

— Лен, когда ты только заткнешься? Ты принимаешь меня за слабоумную? Воображаешь, я не знаю, что ты без ума от Сильвии?

Удар пришелся в цель. Он был совсем не готов к нему, по его лицу она видела это. Но он хорошо держал удары, быстро справился с собой. И в голосе его зазвучала беспечность.

— Скажи-ка еще разок! А то я не поверил. Неужели ты так ревнуешь? Тебя терзают те же демоны, что и меня…

Дол покачала головой:

— Не старайся, Лен. Я заметила это несколько месяцев назад. Ты влюбился в нее сразу же, как только увидел. В тот весенний день, у Гиффордов. Не знаю, почему ты не пробовал отвадить от нее Мартина и не занялся ею всерьез… А может, и пробовал, да ничего не вышло. Конечно, у тебя прекрасный набор фраз и жестов, которыми ты прикрываешься. Только я хорошо образованна, и меня трудно обмануть. Она приворожила тебя, да еще как. Ты не мог удержаться от желания увидеть ее, только взглянуть, послушать голос. Но ты не хотел выдать себя и сделал вид, что увлечен мной. Полагаю, ты решил, что мне все равно не сможешь причинить боль, несмотря на весь свой шарм.

Я привита, и у меня иммунитет к такого рода вещам.

Я благодарна тебе за твой расчет…

— Дол, ты проклятая дура…

— Тогда кто же ты? Если бы у меня не было иммунитета, я бы не так легко тебя раскусила. А почему, ты думаешь, я терпела всю эту клоунаду? Из-за чего еще, если не из сострадания? Мне жаль тебя. Конечно, будь это кто-нибудь другой, не Сильвия, я бы не беспокоилась. А она такая очаровательная и желанная, честная и нежная. Если бы я была мужчиной, страстно влюбленной в нее, как ты… если бы я хотела ее, как ты, и не могла получить… да, вот к чему я клоню. К чему такое самоунижение? Ты перед Мартином не в долгу.

Священность помолвки для тебя пустой звук. Ты использовал меня вместо вешалки для шляпы целых четыре месяца — я не брыкалась. Теперь я заслужила право знать правду. Почему у тебя не хватило мужества даже попытаться отбить ее?

Лен прорычал:

— При чем здесь мужество?

— Тогда почему?

Он покачал головой. Медленно встал, засунул руки в карманы и уныло уставился на Дол. Снова покачал головой, повернулся, отошел футов на шесть по тропинке, сорвал чайную розу, смял в ладони и бросил на гравий. Потом вернулся.

— Смотри-ка, ты заметила, что я малость того…

А что мне оставалось делать?

— А что ты пробовал, Лен?

— Ничего. Я думал, это со временем пройдет. Сначала я дурачился с ней. Мне казалось, что это так, но она меня оставила на бобах. В ней тысяча чертей.

Спрашивал, почему она тратит время на таких, как этот Фольц, когда рядом славные ребята вроде меня.

Я ее уверял, что она не любит его. Но она только смотрела на меня. Знаешь, как она может смотреть… и говорила: ох нет, не любит она мистера Фольца и выходит за него, только чтобы угодить своему опекуну. Очень уж нравится опекуну мистер Фольц.

И сразу начинала предлагать варианты, как мне добиться расположения опекуна и занять место Фольца. Для начала научиться играть на пианино, потому что Сторс без ума от музыки. Вот и все, чего я достиг своими выкрутасами.

— Ты мог попытаться просто рассказать о своем чувстве. Может быть, это заинтересовало бы ее.

— Ну да, конечно, — с горечью сказал Лен. — Раз попробовал. У нее хватило ума сделать вид, будто я снова разыгрываю ее. Она стала мечтать, какие письма будет от меня получать, когда с горя подамся в монастырь. Нет, ты не права. Я не втюрился в Сильвию, это у меня какой-то заскок. Сдвиг по фазе. Я на ней не женюсь, даже если она раздобудет алтарь на колесах и десять лет будет на нем за мной гоняться. Сколько она сейчас стоит? Три миллиона, четыре? Представь себе, какой мне светит титул — «Шталмейстер свадебного катафалка»! Я молю Бога, чтобы она быстрей заарканила Фольда и села ему на шею, а то как бы не получилось так, что теперь, когда опекун на нее не давит, возьмет да и передумает.

Лен пристально смотрел на Дол. Затем резко спросил:

— Почему ты обрушилась на меня со всем этим именно сейчас?

— Чтобы показать тебе, что знаю, какой ты законченный врун!

— А кто еще об этом знает?

— О твоей любовной горячке?

— Да.

— Полагаю, никто.

— А Сильвия?

— Не думаю. Сильвия легкомысленна, но скромна и о себе невысокого мнения.

— А Фольц?

— Сомневаюсь.

— Ты не говорила об этом… с ней?

— Конечно нет.

— Лучше не надо. Забудь. И не мучай себя состраданием. Мне оно и даром не нужно. Да и времени у тебя в обрез: ты расследуешь убийство. — Он повернулся и размашисто зашагал по тропинке.

Отойдя ярдов на десять, резко обернулся и крикнул ей: — А своим шутовством больше не буду тебе докучать! — И ушел.

Дол сидела и смотрела, как он уходит. Пиджак у него сзади был совсем мятый. Он свернул направо, на боковую дорожку, над аккуратно подстриженными кустами виднелись только его голова и широкие плечи, пока он не вышел через арку в конце дорожки.

Неделями Дол думала, как занятно будет однажды сказать Лену Чишолму, что видит его насквозь, и вот как оно вышло! Ничего веселого. Что же она этим доказала? Кто она в действительности? Детектив? Вздор.

Самая обыкновенная заурядная сплетница.

Дул легкий ветерок, и воздух вокруг нее благоухал розами. Дол посмотрела на «Газетт», валявшуюся на скамейке, хотела поднять, но передумала. Взглянула на растерзанную розу, сорванную и выброшенную Леном, и при виде измятых лепестков, валявшихся на дорожке, в ее мозгу возникла какая-то смутная связь с другим тривиальным фактом, который вот уже два часа ускользает от ее сознания. Там, в компостной куче…

Обрадовавшись зацепке, она тем не менее постаралась охладить свой пыл. Так вот оно что! Вряд ли овчинка стоит выделки! Скорей всего, этот факт ничего не значит. Хотя стоит пойти взглянуть еще разок. Дол встала и отряхнула юбку. И сразу почувствовала, как напряжены у нее нервы. Вздрогнула, услышав гонг, которым Белден оповещал о том, что ленч готов.

## Глава 10

Ленч явно не удался, как в плане общения собравшихся, так и с точки зрения чисто физиологической.

Блюда возвращали почти не тронутыми, а если что и пробовали, то главным образом из вежливости, да и то гораздо меньше, чем это требовали правила приличия. Еда как таковая во все времена больше, чем что-либо другое, предполагает согласие за столом и пристальное к себе внимание, и не только из-за того, что так принято в цивилизованном обществе, но в основном ради процесса пищеварения. Когда за столом царят враждебность, недопонимание или другие неприятные эмоции, принятие пищи превращается в мучительный и даже вредный для здоровья процесс.

Собрались все, включая миссис Сторс и Мартина, который, по-видимому, не воспользовался данным ему правом отправиться к себе в имение. Хозяйка сказала, что мистер Шервуд и полковник Брисенден отказались от ее приглашения и поехали в Оуговок, но должны скоро вернуться.

Над собравшимися витал дух смерти, хотя покойника давно уже не было под крышей этого дома. Тело Пи Эл Сторса отвезли в Бриджпорт для вскрытия.

Ленч завершился, и Дол в одиночестве вышла на свежий воздух. Угрюмо, не рассчитывая на успех, она тем не менее пыталась выудить из своей памяти тот досадный факт, который все еще ускользал из ее сознания. Тщетно! Она снова направилась к собачьим будкам, свернула и через проход в живой изгороди вышла в огород. По центральной дорожке дошла до конца, где были компостные кучи. Огляделась. Судя по всему, огород пока никого особенно не интересовал. Поблизости не было ни души.

Дол стояла и смотрела на компостную кучу, самую последнюю. Похоже, с тех пор, как она была здесь, три часа назад, в ней никто не копался. Все те же початки, гнилые помидоры, капустные листья и коренья, сельдерей и хвостики от морковки. И еще маленькая кучка розовой и неспелой мякоти арбуза…

Ей не хотелось лезть в малопривлекательную массу, ворошить ее. Подняв юбку, Дол влезла на край низенькой ограды из кирпичей и наклонилась, вглядываясь.

Она обошла кучу по периметру, рассматривая все до последнего дюйма, затем спрыгнула на землю с другой стороны ограды. Она стояла нахмурившись и размышляла: «Конечно, я дура. Наверное, они ворошили кучу вилами и закопали корку. Но факт есть факт, мякоти тут на четверть арбуза, и она незрелая. И ни кусочка корки. Если кто-то пробовал арбуз и выбросил… Черт, но что же мне делать?»

Дол вернулась по центральной дорожке, в середине свернула налево и остановилась, чтобы взглянуть на грядку с арбузами. Она походила на ковер из роскошных зеленых листьев, площадью футов в шестьдесят, среди которых то там, то сям ярко зеленели круглые бока арбузов. Конечно, не следовало принимать в расчет раздавленные петли и помятые листья, потому что такие следы погрома виднелись повсюду: люди утром, пришла она к выводу, бродили здесь, шарили в листве… словом, искали то же самое, что и она… хотя вряд ли нашли — ведь сама Дол пришла к мысли, где искать, путем логических умозаключений, а не вследствие случайного озарения… Она снова огляделась по сторонам, ничего не заметила, сошла с дорожки на грядку, раздвинула листья, чтобы открыть арбуз, подсунула под него пальцы и перевернула, чтобы взглянуть на обратную сторону.

Покачала головой и перешла к другому арбузу, потом к третьему. Она понимала, что нужно быть очень внимательной. Наклонялась и раздвигала листву, стараясь не пропустить ни одного арбуза. Минут через десять Дол почувствовала, что ведет себя глупо. Но упрямство пересилило, и она упорно продолжала поиски. Только раз выпрямилась, потому что затекла спина, и пробормотала про себя: «Не оставить ни одного неперевернутого арбуза!» Затем нагнулась и снова принялась за дело…

Она дошла до правого края бахчи, возле клубничной посадки. Не до конца перевернув большой арбуз и осматривая его белесое брюшко, вскрикнула, не веря своим глазам. Ощущение было такое, словно открываешь устрицы, лениво фантазируя, что ищешь жемчуг, а он на самом деле перед глазами. Дол села прямо на грядку, помяв листья, вне себя. Заметила, что дрожит, но ничего не могла с собой поделать. И вдруг ее сковала ужасная мысль: а что, если они уже были здесь и нашли… Но нет, они бы забрали арбуз. Она встала на ноги и огляделась. Вокруг никого не было. Ей был нужен какой-нибудь инструмент, хотя бы пилка для ногтей, а свою сумочку она оставила на дорожке. Тогда Дол вынула заколку из волос, вплотную подошла к арбузу, наклонилась, осторожно перевернула его набок и стала рассматривать неправильный четырехугольный надрез. Величиной он был с ладонь и вырезан ножом.

Она надавила на корку, та глубоко ушла внутрь. Тогда она воткнула в надрез по диагонали заколку и с легким хлопком вытащила ее из отверстия в арбузе. У нее тряслась рука, когда она засунула ее внутрь арбуза, — а вдруг там пусто? Может, кто-то просто пробовал, каков арбуз? Ответ был у нее в руке, когда Дол ее вытащила: пара тяжелых кожаных перчаток светло-коричневого цвета.

Она подумала: «Надо унять эту проклятую дрожь.

Хорош сыщик, нечего сказать!» Дол вставила кусок вырезанной корки в отверстие как можно глубже и откатила арбуз на грядку — положила, как лежал. Сев на листья, она подняла юбку и засунула одну перчатку под резинку правого чулка, а вторую — под резинку левого. Затем снова встала, оправила юбку, внимательно осмотрелась и, не заметив ничего подозрительного, неторопливой походкой пошла к своей сумочке. Потом выбралась на главную дорожку и пошла по ней к проходу в живой изгороди. Там Дол остановилась в нерешительности: куда направиться? К дому, конечно, к Шервуду, а если его нет, дождаться. Да нет, конечно же нет! Она поджала губы. Эти перчатки ее добыча, по крайней мере на время. Это ее личная находка, и она имеет право хотя бы рассмотреть их. Не здесь, ей нужны стены, защита от нескромных глаз. Не в доме, кишащем сыщиками и полицией. В конюшне? Подойдет.

Дол нырнула в проход и свернула направо.

В конюшне никого не было.

— Есть кто-нибудь? — громко спросила она. Никто не отозвался. Но любой из конюхов мог появиться с минуты на минуту. Она прошла в дальний угол, за ясли, к пыльному окошку, достала перчатки из их оригинального тайника, мокрые от арбузного сока. Перчатки были коричневые, выглядели новенькими и походили на краги для вождения автомобиля, со штампом на изнанке: «Настоящая кожа». Дол их ни на ком не видела. Рассмотрела перчатки. Вот и улика — никаких сомнений. На новенькой коже обеих перчаток наискосок от мизинца до ложбинки между большим и указательным пальцами тянулась глубокая бороздка.

Косвенное, но неопровержимое свидетельство: Пи Эл Сторс себя не убивал. В руках она держала перчатки, которые были на руках его убийцы.

Кто?

И тут в голову пришла мысль. Она пыталась отогнать ее как вздорную, но не смогла. Дол сдалась и погрузилась в размышления. Можно попробовать, почему бы и нет? Разве не она нашла перчатки? Ну представит их с опозданием на час, если ничего из этого не выйдет.

Но вот где эти перчатки пока спрятать? Они слишком важны, чтобы рисковать. Спрятать их… но где? Вокруг ничего подходящего. Дол снова подняла юбку и тщательно заправила перчатки за резинки чулок. Ощущение не из приятных, но вполне терпимое, затем обогнула ясли, вышла из конюшни и направилась к дому.

Дол подошла к зданию, но входить в него не стала, обошла вокруг, туда, где на площадке, засыпанной гравием, была припаркована ее машина. Были там и другие автомобили, три или четыре; патрульный и какой-то человек в коричневом костюме сидели на подножке и беседовали, и как раз, когда Дол подошла, подкатил большой седан, дверца отворилась, и из него вышли полковник Брисенден и Шервуд. Прятаться было поздно. Шервуд приподнял шляпу, Брисенден сделал вид, что в упор ее не видит. Дол почувствовала минутную слабость; у нее под резинками чулок холодили кожу ног перчатки, те самые, из-за которых весь дом и округу перевернули вверх дном, но ее решимость быстро вернулась к ней, и она позволила им торопливо пересечь террасу. Не обращая внимания на мужчин, сидевших на подножке, она подошла к своей машине, вынула ключи из отделения для перчаток, открыла багажник, вынула чемоданчик из свиной кожи, багажник захлопнула, а ключ положила на место. С чемоданчиком в руке вошла в дом.

Дол знала, что идет окольным путем. Надо было приступать с другого конца, с арбуза, но это было рискованно: для такой задачи нужен был опытный специалист, а она таковым не являлась. Но кое-что могла и Дол. Она спросила Белдена, где Рэнт, решив, что стоит начать с него. Тот оказался внизу, в бильярдной, в гордом одиночестве — у него даже кия не было, и он катал шары руками.

Рэнт отвесил поклон, когда она приблизилась.

— Мисс Боннер. Вы хотите со мной поговорить?

Время поджимало. Дол поставила чемоданчик на край бильярдного стола и встретила его взгляд.

— Почему бы и нет, мистер Рэнт? Особенно если я собираюсь попросить вас об одолжении. Не спрашивайте причины и не требуйте ничего взамен, просто окажите мне услугу. Я ставлю эксперимент, и мне нужны отпечатки пальцев всех, кто есть в доме. Хочу начать с вас. Вы разрешите?

Он удивился.

— Ну! — потер щеку. — Мои отпечатки? Кажется… это один из тех случаев, когда можно с полным правом ответить: «А почему мои?» или «А почему бы и нет?». — Он пристально посмотрел на нее, потом пожал плечами. — Пожалуй, выбираю второй вариант: «А почему бы и нет?» У вас с собой все необходимое? Приступайте.

Дол открыла чемодан, при этом зловеще блеснули пистолет «холкомб» и коробка с патронами, прикрепленные к крышке. Выудила из чемоданчика все, что требовалось: чернильную подушечку, пачку листков бумаги, растворитель краски и золотой автоматический карандаш. Конечно, Дол не была экспертом, но не была и совсем уж дилетанткой. Она прочла уйму книг по этому вопросу и успела немного попрактиковаться. Открыла коробку с подушечкой и сказала:

— Пожалуйста, правую руку. — Показала Рэнту, что делать и в каком порядке: сначала большой палец, потом все остальные по очереди. Он молча подчинился.

Листок с отпечатками она подписала «Рэнт Р.Х.». Покончив с его левой рукой, протерла ему пальцы растворителем из особой бутылочки, а он, вытирая их платком, сказал:

— Большое спасибо. Хорошее у вас снаряжение, профессиональное. Все есть.

Дол упаковала принадлежности в чемоданчик. Ее черные ресницы приоткрылись и позволили золотистым глазам с любопытством взглянуть на его загорелое лицо. Она запротестовала:

— Что вы, это я должна вас благодарить. Вы вынесли все как стоик, да еще и с юмором. Да, галантность вам не чужда. — Она захлопнула чемоданчик. — Я уже сказала всем, что расследую убийство Сторса. По общему мнению, я только путаюсь под ногами, но это не так. Вам, конечно, не стала говорить, поскольку полагаю, что вряд ли могла рассчитывать на вашу помощь, мы не друзья.

Рэнт вновь отвесил поклон:

— Я проявил непростительную глупость с этим клочком бумаги. Для меня самого было бы лучше, если бы полиция его нашла там. Вы не причинили мне вреда. И я уверен, что не стремитесь к этому. — Он указал на ее чемоданчик. — Рад был оказать эту маленькую услугу. — Он еще раз поклонился, повернулся и ушел.

Наверху она изловила Белдена и узнала, что мистер Фольц в студии с прочими членами семьи… очевидно, на совете. Она отправила дворецкого с просьбой к миссис Сторс принять ее, и он скоро вернулся, сообщив, что ей дозволено войти.

Студия в Берчхевене, как и в большинстве богатых американских домов, была комнатой, где хозяин дома предавался беспрепятственно тем чудачествам, которые могли взбрести ему в голову, — и парадокс заключался в том, что в эту головушку не приходила даже мысль, что здесь можно было учиться или просто работать. Дол никогда в ней не была, но догадывалась, что там внутри. При сложившихся обстоятельствах ей было не до осмотра хранящихся там сокровищ: гигантской форели, охотничьих трофеев, радиоаппаратуры, вставленного в рамку диплома колледжа и головы горного барана со Скалистых гор…

Миссис Сторс сидела наискосок от окна. Рядом с ней, прямая как палка и все еще не оттаявшая, сидела Джэнет Сторс. Мартин с Сильвией занимали кожаный диван, рядом с радиоприемником. А в большом кресле у стола сидел человек с подстриженными седыми усами и быстрыми серыми глазами. Вид у него был печальный и одновременно важный, в руках он держал бумагу, по которой сразу было видно, что это завещание.

— Да, моя дорогая? — сказала миссис Сторс. — Это мистер Кэбот. Он… был адвокатом моего мужа.

Мисс Боннер, Николас. Вы хотели видеть меня?

Дол сжимала в руках кожаный чемоданчик. Она кивнула:

— Всех вас. Мне неприятно, что я помешала, но это не отнимет много времени. Я ставлю эксперимент. — Она подошла к столу и водрузила чемоданчик на него. — Пожалуйста, не задавайте мне вопросов и не думайте, что я Пульчинелла.

Она открыла крышку. — Я только что сняла отпечатки пальцев у мистера Рэнта. Мне необходимо снять у вас тоже… У всех. Начнем с вас, мистер Мартин?

Начался шум. Что-то воскликнула Сильвия, мистер Кэбот возмущенно заявил:

— Позволю себе спросить, кто она вообще, эта женщина?

Дол, пожалуй, излишне недолюбливала адвокатов.

Из-за своего печального опыта общения с ними после банкротства и смерти отца. Она вздернула подбородок:

— Я детектив, которого мистер Сторс нанял вчера утром и пригласил сюда. Мои дела — это мои дела, а вы занимайтесь своими. — Дол повернулась к нему спиной. — Я тут не в песочные куличики играю. Мне нужны ваши отпечатки пальцев, или есть причины, по которым вы не желаете этого делать?

Мартин встал:

— У меня ты можешь снять, если хочешь. Это правда, что у Рэнта ты уже сняла? — Он двинулся к столу.

— Да, представь себе. Вот так. — Дол показала ему, что делать, сняла отпечатки всех десяти пальцев, смыла чернила. Руки у него были нервные, но сильные, с длинными, чувствительными пальцами. Мартин с интересом посмотрел на отпечатки. Дол спросила: — Ты будешь следующей, Сильвия?

Сильвия подошла к ней. Вмешался адвокат:

— Минутку, мисс Рэфрей. Мне кажется…

— Не беспокойтесь. — Сильвии процедура была не в диковинку — ей и прежде приходилось частенько в этом практиковаться. — Это Дол Боннер, мой партнер. Не знаю только, за каким чертом это ей понадобилось, но, видимо, надо… Для меня этого достаточно… Так хорошо, Дол? Когда закончишь, ты мне объяснишь, что к чему? Или нет?

Дол похлопала ее по плечу:

Ты молодчина. Придет время, я все объясню.

Если придет… Можно вас… миссис Сторс?

Кэбот сидел и хмурился, пока его новая клиентка, вдова его клиента, вставала и подходила к столу.

Она заявила, по своему обыкновению, во всеуслышание:

— У меня нет причин отказываться. Вы знаете, Николас, Питер всегда говорил, что я не желаю считаться с фактами… Вот так, моя дорогая?.. Он был не прав. Во многом заблуждался… О, я вижу, слишком сильно нажала… Просто я не позволяю им влиять на акроамату, простирающуюся глубже фактов и уходящую далеко за их пределы. — Она подняла бумагу с отпечатками левой руки. — Видите? Простой жалкий факт. И вы полагаете, что я признаю его свидетельством против моего духа? — Отпечатки, впрочем, она аккуратно положила назад.

Дол спросила:

— Джэнет, вы не возражаете?

Джэнет не стала ввязываться в дискуссию о теле и духе и вообще ничего не сказала. Она подошла к столу с подчеркнутым безразличием и тщательно выполнила все инструкции Дол. Отпечатки у нее вышли даже лучше, чем у Сильвии. Когда Дол смыла ей краску с пальцев, она снова протянула ей правую руку — на большом пальце осталось ничтожное пятнышко.

Дол сложила принадлежности в чемоданчик и закрыла его. Поблагодарила всех разом и извинилась, что помешала их беседе. Позволила адвокату коротко кивнуть из вежливости и вышла. Прежде чем вернуться в прихожую, Дол подняла юбку и, бросив мимолетный взгляд, убедилась, что драгоценные перчатки на месте.

Ей еще предстояло получить отпечатки у Лена Чишолма и Стива Циммермана. Оба подчинились, но вели себя неприятно. Лена она нашла в беседке розария. Он, похоже, прописался там и держал себя вызывающе, короче, был груб. Она игнорировала его нападки и сарказм. Ей нужны были отпечатки, и она их получила. Циммермана еле нашла в персиковом саду за гаражом. Он сидел на нижней ступеньке стремянки, уныло ковырялся в персике. Когда Дол объяснила, что ей нужно, он сел и целую минуту смотрел на нее, не скрывая своего презрения. Потом, не говоря ни слова, положил персик, вытер сок с пальцев о траву, протянул ей руку да так на весу и держал. Она удивилась: думала, он станет отказываться. В ее списке больше никого не значилось.

Вскоре Дол вновь стояла в огороде, размышляя, что делать дальше. Решила не мудрить и арбуз далеко не таскать. Если кто-нибудь и явится сюда, она что-нибудь придумает. Придется действовать сообразно обстоятельствам. Она прошла к компостной куче и поставила там кожаный чемоданчик. Потом вернулась на грядку и нашла свой арбуз. Стебель был крепкий и упругий, она едва оторвала его. Да и арбуз еле подняла, потому что старалась оставить на нем как можно меньше отпечатков собственных пальцев. Он был большой и тяжелый, и нести его за бока, да еще на вытянутых руках, подальше от одежды, было совсем нелегко. Возле компостной кучи она бережно положила ее на низкую кирпичную ограду, открыла чемодан и вытащила белый порошок, распылитель и увеличительное стекло. Дол больше не дрожала, была собранна и хладнокровна.

Она испытала распылитель на капустном листе, а потом направила на арбуз. Не торопясь, тщательно покрыла слоем порошка весь арбуз. Сначала ничего не было видно. Потом на боках арбуза появилось смазанное пятно, на котором она получила два хороших отпечатка. Она рассмотрела их в лупу и увидела, что это ее собственные. Она знала свои отпечатки, впрочем, позднее можно убедиться, что это именно ее. Похоже, слишком толстый слой порошка, выругалась Дол про себя. Потом слегка повернула арбуз и получила несколько хороших отпечатков, потом еще несколько. Прежде чем взяться за лупу, она покрыла порошком всю поверхность арбуза, хорошенько рассмотрела ее и полезла в чехол за образцами отпечатков, которые с таким трудом собрала сегодня. Вынула конверт с отпечатками и начала сравнивать. Да, некоторые отпечатки были определенно не ее.

А может, у нее и нет такого образца? Такое возможно, думала она, очень даже возможно, но продолжала сравнивать отпечатки с образцами. Покачивая головой, она откладывала в сторону один снимок отпечатков за другим. Наконец, взглянув на следующий образец, Дол издала приглушенный крик, полный недоверия, и снова прильнула к увеличительному стеклу. Левая рука, указательный палец, средний, безымянный. Она положила снимок отпечатков рядом с отпечатками, взятыми с арбуза, и наклонилась над ним. Водила лупой вверх-вниз — сравнивала детали. Первого отпечатка, второго, третьего…

Сомнений не оставалось. Дол встала и изумленно прошептала:

— Черт меня побери!

Шок от удивления был настолько сильным, что у нее задрожали колени. Она присела на край кирпичной ограды. Ну, мелькнуло в голове, вот и получилось. Перчатки, в которых вешали Сторса, у нее под юбкой, под резинками чулок, все сходится, можно пойти в дом и вручить их Шервуду. Но главное было в том, что она знала, кто спрятал перчатки в арбуз, и ей страстно хотелось оставаться по-прежнему в неведении. Не важно, что испытывала Дол по отношению к мужчинам на самом деле, но уж женщин она ненавидеть не могла. И особенно при сложившихся обстоятельствах — одну из них. Знать, что эта женщина…

Плохо, хуже не бывает. Выдать ее Шервуду, с его замашками инквизитора, этому солдафону Брисендену…

Не в привычке у Дол было долго колебаться. Она знала, что решение серьезное, может, даже роковое, но раз уж она его приняла, то так тому и быть. Она порывисто вскочила на ноги, колени больше не тряслись.

Вынула кусок губки из кожаного чехла и стала методично протирать арбуз. Для нее не было секретом, что, как ни старайся, под микроскопом всегда можно определить частицы порошка, оставалось только надеяться, что до этого не дойдет, а там будь что будет.

Когда убедилась, что вытерла весь арбуз начисто, то оттащила его назад, на грядку, на место, которое для него выбрала сама природа, при этом катила его так, чтобы оставить как можно больше своих отпечатков и сбить полицию с толку. Оставила арбуз и вернулась к компостной куче. Собрала свои реактивы и образцы отпечатков, распылитель, лупу, губку, упаковала в чемоданчик и закрыла его. Кругом был налет белого порошка — на кирпичах, на компостной куче, на земле, с этим ничего нельзя было поделать.

Стиснув ручку чемоданчика, Дол покинула место своего сомнительного триумфа, прошла через проход в живой изгороди и направилась к дому. Стараясь выглядеть как можно уверенней, она вошла через восточную террасу, проследовала по коридору к дверям студии и настойчиво постучала в тяжелую дубовую створку.

## Глава 11

Дол открыла дверь и вошла. Сидели все те же пятеро. Три пары глаз вопросительно уставились на нее, одна пара, Джэнет, — безразлично, а еще одна — адвоката — с раздражением. Он выпалил:

— Послушайте, это семейный…

— Извините. — Дол обращалась не к нему. — Я знаю, что помешала, но я должна спросить Джэнет об одном важном деле. Не пройдете ли со мной, Джэнет?

Маска безразличия на лице Джэнет слегка дрогнула, сменившись изумлением:

— Куда я должна идти с вами? Вы не можете спросить меня здесь?

— Нет, не могу. Это может занять слишком много времени. И мне нужно кое-что показать вам. Мне хотелось, чтобы вы пошли со мной. Я думаю, вам следует…

— Это невыносимо! — Судя по голосу, раздражение мистера Кэбота было готово вырваться наружу. — Мисс Сторс занята с нами…

На него никто не обратил ни малейшего внимания.

Мартин, нахмурившись, взирал на Дол, а Сильвия, которая хорошо изучила интонации и манеру держаться своей подруги, прищурилась и озадаченно смотрела на нее. На миссис Сторс, полностью отрешившуюся к настоящему времени от восприятия каких-либо фактов, казалось, ничто не могло больше произвести впечатление. Она сказала дочери:

— Идите с ней, дитя. Узнайте, что она хочет.

Джэнет встала, не говоря ни слова, и пошла к выходу. Дол дождалась ее, открыла дверь, кивком остановила Мартина, направившегося было к ним, пропустила вперед Джэнет и аккуратно прикрыла дверь за собой.

— Ну что там у вас? — потребовала у нее Джэнет. — Что вы хотите мне показать? — Она озабоченно встрепенулась, почувствовав, что ее схватили за руку, и удивилась, услышав слова Дол:

— У меня кончилась пудра. Если не возражаете… у вас, кажется, «Валери-33»? Если вас не затруднит…

Патрульный, появившийся в холле и заставивший Дол разыграть эту сценку, остановился рядом с ними и кивнул на дверь студии:

— Мисс Рэфрей там?

Дол сказала, что там. Пока он благодарил и стучался в дверь, Дол взяла Джэнет за руку и увлекла прочь.

— Мы пройдем в вашу комнату, там вы мне ее и дадите. Конечно, если вы не против? Мне так неудобно беспокоить вас…

Прихожая была пуста, а дверь в игральную комнату открыта. Они поднялись по лестнице, прошли по коридору до самого конца, до последней двери справа.

Дол, хотя и часто гостила в Берчхевене, — когда Сильвия жила здесь, и позже, когда та перебралась жить в город, но приглашала ее с собой, приезжая в имение на уик-энды, — никогда не была в комнате Джэнет. Комната оказалась старомодной, чисто женской, но без излишеств, и довольно удобной.

Джэнет спросила:

— Так пудра вам не нужна?

Дол отрицательно покачала головой:

— Давайте присядем.

Джэнет пожала плечами, сделала шаг и опустилась на краешек обтянутого голубым шелком шезлонга.

Дол положила кожаный чемоданчик на пол, повернула к себе стул. Села и, в упор глядя на Джэнет, сказала:

— Я нашла перчатки.

Джэнет, безусловно., владела собой, но не до такой степени. Она стиснула зубы, а пальцы ее руки побелели от напряжения, сжимая подлокотник шезлонга. Глаза ничего не выражали, и голос не выдал ее: она молчала. Просто сидела и смотрела прямо в глаза старшему партнеру фирмы «Боннер и Рэфрей».

Дол повторила непререкаемым тоном:

— Я сказала, что нашла перчатки.

Джэнет ответила своим самым мелодичным сопрано, на которое была способна:

— Я вас расслышала. Какие перчатки?

— Вы не знаете, какие перчатки?

— Я не знаю, о чем вы говорите.

Дол глубоко вздохнула, собираясь с силами. Ей все это не нравилось.

— Послушайте, Джэнет. Я полагаю, что вы решили, никто не подумает об арбузе. Но как бы то ни было, на нем полно отпечатков пальцев. По меньшей мере дюжины две, и каждый из них — ваш!

Бесполезно вести разговор, если мы не примем за его основу тот факт, что вы взяли перчатки, которые использовал убийца вашего отца, и спрятали их в арбуз. Мне незачем спрашивать об этом, мною это уже установлено.

Глаза у Джэнет слегка оживились, почти незаметно. Пальцы впились в подлокотник шезлонга, рот скривился, прежде чем она ответила:

— А что, если мы не станем это брать за основу?

То, о чем вы говорили. Что тогда?

— Тогда я передам перчатки Шервуду, с доказательствами, что их спрятали вы. Будете иметь дело с ним.

— Ну хорошо, а если возьмем за основу? Тогда что?

— Тогда для начала мне придется задать несколько вопросов.

— Вы взяли перчатки? Они у вас?

— У меня.

— Вы захватили их? Покажите!

Дол, не отрывая взгляда от ее лица, сидела и устало размышляла. В том, как тяжело поднимается и опускается грудь Джэнет, как будто ей не хватает воздуха, было что-то подозрительное. Трудно было сказать, на что может решиться эта девушка. Если она увидит перчатки или даже узнает, где они, нападение не исключено. Дол видела, как она бьет по теннисному мячу, ездит верхом. Хилой ее не назовешь.

Дол предупредила:

— Даже не помышляйте о глупостях. Если бы перчатки были перед вами, у меня в руке, и вы попытались выхватить их, то, стоит мне крикнуть, сюда сбежится целая толпа. И что тогда с вами будет? Я даже голос понизила, и вовсе не из-за себя, а ради вас. Перчатки в надежном месте. Когда мы закончим наш разговор, я намерена вручить их Шервуду. Что я ему скажу при этом или не скажу, зависит от того, что услышу от вас.

Грудь у Джэнет перестала вздыматься. Она сидела, не изменив выражения лица, не двигаясь, только плечи у нее поникли. Но внезапно она выпрямилась, да так резко, что заставила Дол вздрогнуть и приготовиться к схватке.

— Признаюсь, что спрятала их в арбуз. Что вы еще хотите узнать? — сказала Джэнет.

— Я хочу знать… — Дол колебалась. — Послушайте, Джэнет Сторс, я совсем не такая черствая, как вам кажется. Я понимаю, что люди могут выкидывать такие номера, говорить о которых даже язык не поворачивается. Знаю, что дочери убивают отцов. Мне казалось, что осознание всего этого ожесточит меня.

Но это не так. Если то, что вы скажете мне… или то, что можно будет вывести из ваших слов, окажется столь ужасным, что и подумать страшно, тогда я просто не знаю, как поступлю. Может, оставлю перчатки на подносе для визитных карточек в прихожей, пусть их найдут там, а сама буду молчать. Меня никто не заставит, а я сама не желаю ни за что на свете вмешиваться в такие ужасные вещи.

Джэнет произнесла, пристально глядя в глаза Дол:

— Я не убивала своего отца.

— Молю Бога, чтобы так оно и было. Кто убил его?

— Не знаю.

— Где вы взяли перчатки? Кто дал вам их спрятать?

— Никто.

— Где вы взяли их?

— Нашла.

— Где?

— В розарии.

— Где именно?

— Под кустом. Под мульчей. Во мху. Кто-то незадолго до этого ворошил мульчу. Я думала, это крот.

Мне стало любопытно, и я начала ковыряться. Внизу оказались перчатки.

— Когда это было?

— Вчера днем. Думаю, около половины шестого.

Я читала там в беседке. Вышла, потому что в кустах орешника запела какая-то птица, и мне захотелось взглянуть на нее. Потом я пошла назад в розарий, чтобы забрать книгу, вот тогда и нашла перчатки.

Дол нахмурилась:

— Когда вы пришли в беседку?

— Около четырех часов, может, чуть позже.

— Мог кто-нибудь незамеченным пробраться туда и спрятать перчатки, пока вы читали в беседке? Так, что вы не увидели?

— Нет. Конечно нет! До беседки всего десять ярдов.

— Значит, это случилось, когда вы отошли взглянуть на птицу. Как долго вас не было?

— Минут десять.

— И вы никого не видели? И ничего не слышали?

— Нет, я была в зарослях орешника, вы же знаете, они такие густые.

— Не знаю. Не смогла бы орешник отличить от сосны. — Прищуренные глаза Дол были само внимание. — И вы принесли перчатки с собой? Вы тогда их спрятали?

— Нет… я принесла их. Услышала голоса на теннисном корте и решила сходить туда. Но сначала пошла переодеть туфли. Принесла с собой книгу и перчатки, положила их туда. Она указала на бюро. — Перчатки засунула в ящик, потом спустилась вниз и пошла на корт. Пробыла там всего десять минут, тут пришли вы.

— Сегодня утром вы сказали мне правду? Что за то время, пока находились в розарии, никого не видели поблизости вообще?

— Никого, — медленно покачала головой Джэнет.

— Когда вы запрятали перчатки в арбуз?

— Сегодня рано утром. Я встала спозаранку.

— Вы пошли туда, вырезали дырку, выковыряли мякоть, засунули перчатки в арбуз и снова вставили корку на место. Так?

— Да.

— Почему вы отнесли мякоть на компостную кучу?

— Я думала, что там для нее самое подходящее место… мне негде было больше ее оставить.

— А где вы взяли нож?

— В мастерской.

— Вы отнесли его туда обратно?

— Да.

Дол отвела глаза от лица Джэнет впервые с тех пор, как вошла в комнату. Уперев локоть в колено и прижав согнутую в кулак ладонь к губам, позволила себе опустить ресницы. Все казалось правдоподобным, никаких противоречий. Дол мысленно вернулась ко времени, когда Джэнет описывала последовательность своих перемещений, оценила мизансцену на восточном склоне так, как сама ее представляла, — и не могла обнаружить ничего противоречивого или невероятного.

Наконец она выпрямилась:

— О'кей. Пока что придется мне это проглотить, переварю потом. Конечно, остается вопрос: почему вы спрятали перчатки? Я не собираюсь тянуть из вас душу по этому поводу. Если все, что вы мне тут рассказали, правда, есть только одна разумная причина.

Вы знали, кому они принадлежат. Это верно?

Джэнет крепко сцепила пальцы рук. Ее ответ был едва различим:

— Да.

Дол кивнула:

— Ясно. Когда вы их нашли, почему принесли перчатки в комнату и спрятали в ящик? Почему не вернули хозяину?

— Ну… казалось странным найти их в таком месте. — Джэнет откашлялась, но похоже было, что это не помогло. — Я подумала, что стоит пока оставить их у себя…

— Как сувенир? А потом, когда вы узнали, что случилось, и позже, когда у всех проверяли руки и речь зашла о перчатках, то пошли к себе наверх и осмотрели эту пару, искали следы порезов. Убедились, что в этих перчатках тянули проволоку, и решили защитить их хозяина от последствий его преступления. Хотя результатом его действий стало убийство вашего отца.

Так было дело?

— Нет, — пробормотала Джэнет. — Не так. Это преступление не имеет к нему никакого отношения.

Он его не совершал.

— Откуда вам это известно?

— Потому что он не делал этого. Вы сами знаете, что не совершал… Вы знаете… что ведь Мартин…

— Вы хотите сказать, что опознали их как перчатки Мартина?

— Да.

— Похоже, что так. Я читала ваши поэмы, и у меня есть глаза, особенно на то, что является очевидным. Я знаю, что Мартин — единственный мужчина, чьи перчатки вам захотелось положить в свой ящик, и уж точно только его вы хотели оградить от грозящей ему беды… любой ценой. Но все же, раз это его перчатки, почему вы так уверены, что Мартин не делал этого?

— Потому что он не стал бы убивать. — Джэнет стиснула пальцы. — Зачем ему убивать? Вы сами знаете, он не пошел бы на это. Кто-то взял его перчатки… воспользовался ими, чтобы его подставить.

— Как теория сойдет, — насупилась Джэнет. — Конечно, именно такую версию вы и должны были создать. Где-то в чем-то она даже годится. Хотя бы в том, что их мог кто-то использовать. Менее ясно, что кто-то хотел его подставить, ведь перчатки могли и не найти под этим мхом. — Ее глаза, устремленные на Джэнет, прищурились в раздумье. — Я знаю, вы странная девушка… Странная женщина. Когда вам стало известно, как использовали перчатки, почему вы не вернули их Мартину? Не рассказали ему, что нашли их, и не предоставили ему самому в этом разбираться?

— Я не могла… не могла это сделать. Это было бы для него ужасным ударом!

— Боже мой! Вы не хотели причинить ему боль.

Предпочли терзать себя, пока он в это время домогался другой, более богатой девушки! И вы не решились ему сказать? Просто пошли и запихнули перчатки в арбуз?

— Да.

— Но вы понимали, что, поступая так, возможно, сводите на нет попытки найти и наказать убийцу вашего отца?.. Нет, пожалуй, я должна забрать свои слова обратно… Что вы думали, это совершенно не мое дело. Хватит и того, как вы поступили.

Пора понять, что жизнь далека от поэзии, но я сомневаюсь, что вас интересует мое мнение.

Дол встала и подняла свой чемоданчик из свиной кожи, поставила его на стул, открыла. Потом подняла юбку, вытащила перчатки и поправила резинку на чулках. Затем выпрямилась, держа перчатки в руке.

— Вот они. Они бы вас не довели до добра. — Она засунула перчатки в чемоданчик и захлопнула крышку. — Теперь я спущусь вниз и отдам их Шервуду.

Постараюсь, чтобы вы остались в стороне, хотя эта история — просто находка для газет. А этот буйвол, Брисенден, вволю бы потешился, вытягивая из вас самые пикантные подробности вашей безответной страсти. А может, и нет? Остаюсь при своем мнении: вы глупышка.

Она подхватила чемоданчик и собралась идти. Сопрано Джэкет сорвалось на слишком высокой ноте:

— Но они найдут… вы сказали, мои отпечатки…

— Предоставьте это мне. Если смогу, я помогу вам. Если же не получится и они все-таки выйдут на вас, что же, затяните пояс потуже и готовьтесь стоять насмерть. Праматерь наша Ева, каких только глупостей не делают женщины? — Дол отворила дверь, неслышно вышла и закрыла ее за собой.

Внизу в холле ее чуть было не постигло еще одно — третье по счету — неблагоприятное обстоятельство, но она миновала его, даже не запнувшись. Этим обстоятельством оказался сержант Квил, который как раз в от момент, когда она появилась, беседовал со своим коллегой и при виде Дол с чемоданчиком решил, что вправе уделить ей немного времени и совместить полезное с приятным.

— О, мисс Боннер! — Сержант преградил ей дорогу. — Я вижу, вы последовали моему совету. Только я имел в виду не сам чемодан, а пистолет. Я как раз рассказываю Миллеру о вашем комплекте — он стоит того, чтобы на него посмотреть. Дайте я покажу ему. — Он протянул руку. — Вы ведь не возражаете?

На мгновение сердце у Дол замерло. Ее богатое воображение нарисовало ей картину того, что последует, если она откажется: патрульный окажется упрямым и просто отнимет чемодан, чтобы показать коллеге… Она очаровательно улыбнулась в ответ:

— Конечно нет, сержант, но через несколько минут, когда я выйду… Мистер Шервуд послал за мной…

Она быстро протиснулась мимо него, подошла к двери в игральную комнату, открыла ее и вошла, когда же собралась закрыть за собой дверь, то натолкнулась на неожиданное препятствие: сержант последовал за ней, и Дол пришлось предоставить эту честь ему.

Патрульный, находящийся в комнате, бросился ей наперерез, но Дол удалось уклониться от встречи с ним и прорваться к столу. Брисенден, который стоял и смотрел в окно, повернулся при ее вторжении. Шервуд и его помощник-очкарик занимали те же места, что и прежде, крупный мужчина в одной рубашке без пиджака сидел за дальним концом стола; на стуле, который утром занимала Дол, примостилась Сильвия Рэфрей.

Дол не удостоила ответом Шервуда, возмутившегося ее бесцеремонным вторжением. Она поставила чемоданчик на стол, открыла и небрежным жестом достала перчатки. Швырнула их на стол:

— Вот они. Я нашла.

— Это… ну, клянусь Богом!

Брисенден бросился к ней, чуть не опрокинув стул.

Мужчина в рубашке встал и наклонился вперед, чтобы взглянуть. Но им не удалось полностью сосредоточиться на находке из-за Сильвии. Та тоже встала, чтобы лучше видеть, и непроизвольно вскрикнула. Все заметили, с каким изумлением Сильвия уставилась на перчатки. Рука Шервуда, протянутая к находке, так и застыла в воздухе.

— Что такое, мисс Рэфрей? Вы узнаете их? — тут же вырвалось у него.

Сильвия рухнула на стул и с ужасом смотрела на Дол. Та, сразу же оказавшись рядом, положила ей руку на плечо:

— Сейчас, Сильвия. Сильвия, дорогая! Все…

— Сядьте на место, мисс Боннер. — Шервуд был краток. — Если мисс Рэфрей признает…

Дол набросилась на него:

— Ну и что будет? А без нее вы не сможете определить, чьи они, при стольких-то помощниках?..

У нее шок, дайте ей шанс прийти в себя. Если она знает, чьи это перчатки, она вам скажет.

— А вы знаете?

— Нет. — Дол легонько похлопала Сильвию по плечу. — Никогда их раньше не видела. Знаю только то, что следы на перчатках должны вас заинтересовать.

Шервуд держал перчатки в руке, остальные столпились вокруг него. Сержант Квил, поджав губы, заглядывал прокурору через плечо, утвердительно кивая, лицо Брисендена исказилось от ярости. Помощник прокурора смотрел, сверкая очками, с любопытством, но недоверчиво. Мужчина в рубашке взял одну перчатку и подошел к окну.

Сержант пробормотал:

— Это они. Отметины на них такие же, как на тех, которые использовали для следственного эксперимента. Те же борозды.

— Где вы их взяли? — прорычал Брисенден.

Минутку, полковник. Шервуд перегнулся через стол и положил перчатку перед Сильвией. — Взгляните, пожалуйста, мисс Рэфрей. Мисс Боннер говорит, что никогда их не видела. А вы?

Сильвия даже не дотронулась до перчатки. Ее взяла Дол.

— Ну, Сильвия, соберись с духом. Не спеши с выводами. Это всего лишь голый факт. Ты не знаешь, к каким другим фактам он приведет. И я тоже не знаю.

Ими воспользовались при убийстве Сторса.

Сильвия взяла перчатку и стала рассматривать. Но когда услышала, что сказала Дол, то выронила перчатку, и та упала на пол. Квил нагнулся, чтобы ее поднять. Сильвия взглянула на Дол:

— Я знаю, что это всего лишь факт. Но, Дол… эту пару перчаток я сама купила вчера в Нью-Йорке.

Сама купила.

— Великий Боже! Неудивительно, что у тебя шок.

Что ты сделала с ними потом?

— Я отдала их Мартину, — Сильвия сглотнула, — я спорила с ним и проиграла. Ты помнишь, вчера я вышла из офиса с Мартином и Леном? По пути на ленч мы остановились у Гордона, и я купила ему эти перчатки. — Подбородок у Сильвии задрожал, пальцы непроизвольно вцепились в юбку Дол. — Где… где ты нашла…

— Сильвия. — Гортанный оклик Дол звучал как призыв к мужеству, к стойкости. Однажды, только однажды, позволив себе расплакаться в присутствии мужчины, Дол не могла позволить, чтобы другая женщина повторила ее ошибку. Тем более, если этой женщиной была Сильвия. Дол повернулась к этим чудовищам. — Мисс Рэфрей купила перчатки вчера днем в Нью-Йорке, между двенадцатью и часом дня.

У Гордона, на Сорок восьмой улице. Она отдала их мистеру Мартину Фольцу в качестве платежа за проигранное пари. Больше она ничего не знает, оставьте ее в покое. Что касается меня…

Брисенден взорвался:

— Мы оставим ее в покое, когда с ней закончим.

Вы, кажется, думаете…

— Не кажется, а я действительно думаю, в отличие от прочих, — процедила Дол. — Знаю, нельзя расследовать убийство, не задев чьи-то чувства, но какой смысл мучить эту девушку. А при сложившихся обстоятельствах было бы неплохо для вас воздать мне должное, а не плевать в душу. Черт подери, разве я не отличилась, найдя для вас перчатки, и, возможно, вам все же захочется услышать об этом от меня, или вы предпочитаете узнать о случившемся из завтрашних газет?

Человек в рубашке громко рассмеялся и сказал:

Ваше имя Боннер? А я Мэгвайр. Рад познакомиться. Я начальник полиции Бриджпорта. Мои ребята работали здесь, и мне чертовски хорошо известно, что найти перчатки оказалось им не по зубам. Он опять рассмеялся переливчатым смехом.

Шервуд смотрел на него без всякого удовольствия.

Он повернулся к сержанту:

— Приведите Фольца… или нет, подождите минутку. — Он занялся Дол. — Поведайте нам про свою сыскную работу. Где вы нашли перчатки?

Дол придвинула стул поближе к Сильвии и села, решив обращаться только к Шервуду.

— Рассказ будет недолгим. Искала-то я не перчатки, но, конечно, помнила о них. Случилось так, что попала в огород, оказалась у компостной кучи и тут заметила мякоть арбуза. Она была незрелой, а корок нигде не было видно. Я подумала: возможно, кто-то вырезал часть арбуза, выковырял мякоть, на ее место втиснул перчатки и закрыл арбузной коркой. Конечно, шанс один на миллион, но, как бы то ни было, я отправилась взглянуть на грядку с арбузами. Нашла один, надрезанный, вытащила кусок корки и обнаружила внутри арбуза перчатки. Эти самые!

Мэгвайр из Бриджпорта наклонился к Шервуду:

— Пошлите за арбузом… Вы его оставили на месте, мисс Боннер?..

Дол качнула головой. Пока она говорила, ее первоначальные планы изменились.

— Я тоже подумала про отпечатки пальцев. Мне удалось получить их у всех находящихся в доме, и после этого я отнесла арбуз на компостную кучу и обработала его порошком. На нем не оказалось отпечатков, кроме моих. Я вытерла арбуз и отнесла назад, на грядку…

— Уничтожили улики? — взвыл Брисенден.

— Пожалуйста, полковник, — отмахнулся от него Шервуд. Он посмотрел на Дол. — Вы понимаете, мисс Боннер, мы благодарны вам за найденные перчатки.

Это целиком ваша заслуга, достойная самой высокой оценки. Но искать отпечатки — это работа экспертов.

Опрометчиво с вашей стороны было так поступить с этим арбузом. Это же важная улика!

— Я нашла перчатки.

— Я знаю, что нашли. Но вы говорите, что у всех взяли отпечатки? Это уйма времени. Должно быть, вы нашли перчатки более часа назад. Сколько драгоценного времени потеряно…

— Я нашла перчатки.

— Я знаю. Намек понят — следует быть благодарным за то, что их нашли, как и за то, что в конце концов отдали все-таки нам. Что ж, спасибо! Но… вы говорите, что стерли отпечатки с арбуза… почему?

— О, да он весь был в порошке. Я нашла перчатки.

Мэгвайр заржал. Шервуд сухо заметил:

— Считайте, что это до меня уже дошло. Но арбузу как улике благодаря вам каюк! Ладно, об этом потом…

Квил, ведите сюда мистера Фольца. Скажите Граймсу, чтобы он убедился, что знает, где кого искать. — Сержант вышел. — Вы, леди, можете идти, если желаете.

Вы понадобитесь мне позже. Мисс Рэфрей, не хочу вас мучить, по выражению мисс Боннер, но мне еще придется задать вам несколько вопросов относительно вашего утреннего разговора с мистером Сторсом.

Дол сказала:

— Иди, Сильвия, а я останусь. Если мистер Шервуд позволит.

— Я тоже останусь, — вздернула вверх подбородок Сильвия. Видно, к ней начало возвращаться ее упрямство.

Но Шервуд был непоколебим:

— Нет, мисс Рэфрей. Извините, но это исключено, я не могу разрешить вам остаться. Пожалуйста, не заставляйте меня быть невежливым.

Сильвия пыталась настоять на своем, но поддержки от Дол не получила, а прокурор был тверд и настаивал на ее уходе. Ей пришлось подчиниться.

Дол проводила ее до двери, пожала руку и вернулась к столу. Посмотрела Шервуду в глаза и сказала:

— Я нашла перчатки. Если надо еще что-нибудь сделать…

— Хорошо, хорошо. — Он замахал на нее руками. — Сядьте, пожалуйста. И никаких комментариев. Надеюсь, вам понятно?

А шеф полиции продолжал посмеиваться.

## Глава 12

Когда сержант подвел Мартина Фольца к столу, у него был вид человека, явно хватившего лишку, но Дол была убеждена, что это только видимость. Как бы она его ни критиковала — главным среди минусов Мартина был тот, что он — особь мужского пола, — но такой грех за ним не числился, даже когда он пребывал в состоянии стресса. Она считала его мягкотелым неженкой, интеллектуалом и эстетом и явно не ровней такой женщине, как Сильвия. Впрочем, под мерки Дол не подошел бы ни один мужчина.

Когда Мартин садился на стул, который только что занимала Сильвия, он с некоторым удивлением посмотрел на Дол Боннер. Судя по его виду, казалось, только нежелание оказаться участником неприятной сцены заставляло Мартина держать себя в руках. Он вопросительно вскинул брови на Шервуда.

Прокурор откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Перчаток не было видно, он держал их в правой руке, прикрывая локтем левой. Затем откашлялся.

— Я послал за вами, мистер Фольц, потому что у нас наметился некий сдвиг. Мы нашли перчатки, которыми пользовался убийца.

Мартин наморщил лоб:

Тогда… — и замолчал. Потом продолжил: — Тогда вы знаете, кто это сделал. — Он все больше хмурился. — Я полагаю, вы послали за мной… Но не можете не видеть, что я в странном положении, и это неприятно. В этом доме мой статус весьма сомнителен — просто жених мисс Рэфрей. По ее настоянию я присутствовал на семейном совете, когда прибыл мистер Кэбот — адвокат… Сейчас вызвали меня сюда…

— Вы заблуждаетесь. — Шервуд не сводил с него глаз. — Я не посылал за вами как за членом семьи.

Только хотел спросить про перчатки. — Тут он резко подался вперед и выкинул руку так, что перчатки оказались чуть ли не перед самым носом Мартина. — Вы их раньше видели?

Мартин инстинктивно отпрянул от протянутой руки:

— Что это?

— Возьмите их, пожалуйста. Хорошо рассмотрите.

Вы видели их раньше?

Мартин взял перчатки. Шесть пар глаз скрестились на нем. Он посмотрел на перчатки, на кожу, пальцы, манжеты, и, когда перевел взгляд на Шервуда, в серых глазах светилось понимание того, что происходит. Он побледнел, несмотря на загар. Дол с отвращением, смешанным с сочувствием, подумала:

«Надеюсь, бедный простак не хлопнется в обморок».

Мартин сказал напряженным голосом:

— Это мои перчатки. Похожи на мои. Где вы взяли их?

Посмотрите на внутреннюю сторону. Нет, я сказал, на внутреннюю, видите эти бороздки, которые остались на коже? Это следы от проволоки. Той, которой задушили Сторса. Когда тянули.

Мартин хрипло поинтересовался:

— Где вы взяли перчатки?

— Их… нашли. — Шервуд снова откинулся на спинку стула. — Вы понимаете теперь, почему я послал за вами, мистер Фольц? Или нет?

— Нет. Не понял. Я не знаю, почему вы решили, что это мои перчатки.

— Нам сказала мисс Рэфрей.

— Сильвия сказала… — уставился на него Мартин. — Она сказала… значит, она принесла… — Он вскочил. — Я хочу видеть ее! Я требую встречи с мисс Рэфрей!

Квил сделал пару шагов. Дол подумала: «Вот ты каков: щенок, капризный, набалованный мальчишка! Мамочку зовешь. Лучше бы Сильвия усыновила сироту».

Шервуд сказал:

— Сядьте. Мисс Рэфрей только что была здесь. Она осмотрела перчатки и сказала, что вчера купила их для вас. Проиграла на спор. Они принадлежат вам, и ими воспользовался убийца. Вы убили Сторса?

Мартин стойко выдержал его взгляд:

— Нет. Я хочу видеть мисс Рэфрей.

— Вы с ней увидитесь, как только мы сочтем это нужным. Сядьте. Признаете, что обмотали проволоку вокруг шеи Сторса, потянули за нее и вздернули его на сук? При этом у вас на руках были перчатки?

— Нет.

— О'кей. Вы этого не делали. Тогда сядьте, пожалуйста.

Шервуд ждал. Мартин посмотрел на Дол, но не взывал к ней, а так, словно недоумевал, кто же она такая. Она подумала: «Этот человек действительно слишком восприимчив. И умен, этого у него не отнимешь». Между тем Мартин уже уселся, но так, словно в любой момент готов был вскочить на ноги.

Прокурор самым обыденным тоном поинтересовался:

— Так это ваши перчатки, мистер Фольц?

— Думаю, что мои. Похожи.

— Вам вчера дала их мисс Рэфрей?

— Да.

— Они были при вас, когда вы вели сюда машину из Нью-Йорка?

— Да.

— Где они были вчера днем, между 4.40 и 6.15?

— Я не знаю.

— О, вы не знаете. А где они были в четыре часа?

— Я не знаю.

Следующий вопрос прокурора остался незаданным из-за того, что Мэгвайр из Бриджпорта предостерегающе что-то проворчал. Он встал, кивнул Шервуду, и тот прошел за ним в угол комнаты. Брисенден также встал и присоединился к ним в дальнем углу. Оттуда доносилось неясное бормотание: высшее начальство совещалось. Мартин взглянул на Дол:

— Нечто подобное должно было случиться со мной.

Ты не могла бы привести сюда Сильвию?

Дол, как ни странно, ощутила к нему жалость. Она покачала головой:

— Держи оборону, Мартин! Брызги от грязи летят на всех!

Троица возвратилась и расселась по своим стульям. Шервуд порылся в бумагах, лежащих перед ним, вытащил одну и пустил по столу Мэгвайру и Брисендену. Потом обратился к Мартину:

— Давайте расскажите нам всю подноготную этих перчаток. С того момента, как вы привезли вчера их домой.

Мартин сказал:

— При условии, что это те самые перчатки.

— Конечно, это нетрудно установить.

— Я вам уже рассказывал, чем занимался вчера… с разбивкой по часам, конечно, в пределах того, что мог доподлинно вспомнить. Когда мы приехали ко мне в имение около трех часов, взял перчатки с собой в дом. Я уверен, потому что когда переодевался у себя в комнате…

— С вами был Циммерман.

— Да. Он разговаривал со мной, пока я менял одежду. Я положил перчатки в карман моего шерстяного пиджака, всегда беру его с собой, когда предстоит играть в теннис.

— Но перчатки? Вчера было тепло.

Мартин нахмурился:

— Вы должны понять одно: я не оправдываюсь и не защищаю себя, просто рассказываю, как все было. Я надеваю этот пиджак иногда, когда езжу верхом, и надеваю перчатки. Мало ли чем приходится заниматься в имении. Перчатки у меня всегда в пиджаке.

— О'кей. Потом?

— Как я вам уже рассказывал, поговорил с Циммерманом. Затем вышел из дому и присоединился к мисс Рэфрей и Чишолму. Я снял пиджак, полагаю, повесил его на спинку стула. Обычно я так делаю.

Через некоторое время Чишолм ушел, направившись сюда, и немного погодя его примеру последовала Сильвия. Я оставался сидеть, как уже рассказывал вам, и мой работник де Руде подошел, чтобы задать мне несколько вопросов…

— Пиджак был на месте?

— Да. Должно быть, был. Потому что когда я пошел в Берчхевен, то перекинул его через руку и понес с собой.

Шервуд кивнул:

— Это тот самый пиджак, который вы оставили на стуле в прихожей.

— Да, я вам уже объяснял. Вошел через оранжерею, но сначала сделал крюк через боковой холл и заглянул на восточную террасу. Обратно я вернулся тем же путем, решил пойти в столовую выпить, вот и бросил пиджак в прихожей. Не видел его до позднего вечера, когда Белден достал его из шкафа в холле, куда он его убрал.

— Когда вы бросили пиджак на стул в прихожей, были в кармане перчатки?

— Я не знаю, не помню.

— Вы не знаете. А когда вы вышли из своего дома и пошли сюда, они были в кармане?

— И этого не знаю, не заметил.

— Вы не заметили. А когда вы видели их в последний раз?

— В своей комнате. Когда я взял их, чтобы положить в карман пиджака.

— Вы хотите сказать, что это был последний раз, когда вы их видели? Ни разу потом не замечали, есть они или нет?

— Вот-вот. Именно так.

Брисенден заворчал. Мэгвайр молча потирал свой солидный нос. Шервуд поглядывал то на них, то на Мартина, храня тягостное молчание.

— У вас было время все обдумать. Я надеюсь, вы не воспользовались передышкой, чтобы забыть то, что не желаете говорить, ссылаясь на провалы памяти. Вижу, вы не пытаетесь кого-то конкретно подставить — всех свалили в одну кучу. Любой мог взять перчатки из кармана до того, как вы покинули ваш дом: Чишолм, Циммерман, ваши слуги. И в прихожей их мог взять кто угодно: миссис Сторс, Рэнт, мисс Сторс. Вы нам явно не желаете облегчить жизнь, сузив поле поиска, не так ли?

Мартин внятно ответил:

— Мне жаль. Но у вас нет оснований не верить изложенным мною фактам. В них нет противоречий…

— Вот тут вы ошибаетесь. — Шервуд опустил кулак на стол. — Слушайте. Кто-то здесь постоянно лезет на рожон — теперь это вы. Хватить водить меня за нос. Рэнт врал и унес ноги, то же самое сделал Чишолм. Циммерман играет в молчанку, ну да я еще до него доберусь! А вы? Разве сказали мне, что, когда дворецкий вручил вам пиджак поздно вечером, вы не обратили внимания — там перчатки или нет.

Именно тогда, когда я вас допрашивал? Ладно, сомнение всегда трактуется в пользу обвиняемого, допустим, тогда этот факт вас не интересовал, но почему вы не заявили о нем сегодня утром, когда мы во все тяжкие пустились, чтобы отыскать перчатки?

Вы и тогда предпочли об этом умолчать? И наконец, когда вы убедились, что они пропали, почему вы не поставили меня в известность? Вправе ли я потребовать у вас объяснений, мистер Фольц?

— Полагаю, вправе. — Мартин беспомощно заерзал на стуле: Дол знала, что он не выносит, когда кто-то, кричит. — Я заметил, что перчатки пропали.

Конечно. Прошлым вечером. Но мне казалось, что сам факт, что перчатки пропали, ничем вам не поможет. Вы и так знали, что их нет, и ваши люди разыскивали их повсюду. А я… не хотел это обсуждать.

Не хотел, чтобы меня расспрашивали. — Он резко спросил: — А кому это понравится?

— Но прошлой ночью у вас возникло подозрение, что перчатками мог воспользоваться убийца? Или нет?

— Казалось вероятным. Я боялся, что это не исключено.

— Вы сказали кому-нибудь, что у вас пропали перчатки?

— Нет.

— Даже мисс Рэфрей?

— Конечно, ей своих забот хватало.

Шервуд покосился на Брисендена. Тот вскочил, отшвырнул стул к стенке. Полковник порывисто обогнул Дол, обошел вокруг стола, вплотную приблизился к Мартину, наклонился и стал сверлить его взглядом.

— Смотрите мне в глаза, Фольц. Я думаю, вы лжете. Правды я не знаю, зато знаете вы и не говорите, — проскрежетал он.

Мартин выпалил:

— Почему я должен терпеть…

— Заткнитесь. Я весь день терплю. Большей чепухи я не слышал за всю жизнь. Видите ли, он положил перчатки в карман и целый вечер не знал, там они или нет. Вы чертов врун! И вам это с рук не сойдет. — Он по-военному четко повернулся к Шервуду. — Вы командуете здесь. Мы что, сборище сосунков? Если вы выставите отсюда эту женщину, я заставлю его запеть по-другому. Много времени не потребуется. Или позвольте забрать его в участок.

Мне наплевать — платит он налоги или нет! — Затем вновь накинулся на Мартина: — Мне доводилось тушить и худшие костры, чем тот, который вы пытаетесь запалить! Не думайте, что я не смогу вывести вас на чистую воду!

— Я думаю… вы могли бы, — Мартин побледнел, голос его дрожал, — если я вас правильно понял.

— Считайте, что поняли. И еще не так поймете!

Ваша память сразу заработает на всю катушку!

Дол пробормотала про себя: «Проклятый инфантильный садист. Так бы и проткнула его шпилькой».

Она знала, что Мартин панически боится физической боли: а тут такая угроза! Но конечно, все они, даже этот надутый полковник, блефуют, они не осмелятся…

Мартин заговорил все еще дрожащим голосом:

— Я не лгу. И я не трус. Но я до смерти восприимчив к боли. Если вы решите воздействовать на меня физически… то скажу вам все, что вы хотите услышать. Но какая вам от этого будет польза? — По его телу прошла заметная дрожь. — Даже представить не могу, что вы осмелитесь. Я и так вам рассказал все, что знаю.

Полковник молчал, с брезгливой миной истого мужчины пристально глядя на подозреваемого. Наконец он вздохнул:

— Святой Михаил! — Потом развел руками, покачал головой и направился обратно к своему столу.

Мартин обратился к Шервуду:

— Вот на что я хочу обратить ваше внимание. Вы не хотите мне верить, когда я говорю вам, что не знаю, когда перчатки пропали из кармана пиджака.

Но это и есть главная причина, по которой я не говорю вам, когда обнаружил, что перчаток нет. Не вижу, чем я вам могу помочь. — В голосе его звучала горечь. — Правда, у меня был соблазн сказать вам, что я видел перчатки в кармане пиджака, когда оставил его на стуле в прихожей. Это сразу сняло бы подозрение со всех, кроме Рэнта. Рэнта я не люблю. Вне подозрений был бы мой друг Циммерман… и Лен Чишолм. Но дело слишком серьезное, чтобы поддаться соблазну. Я предпочел сказать правду.

— Раньше надо было попытаться, — сухо заметил прокурор. — Пока мы не нашли перчатки, мы ни словечка от вас не услышали. А ваш долг был рассказать нам.

— Прошу прощения, если это было настолько существенно, — нетерпеливо заерзал Мартин. — Только не могу понять почему. Между прочим… где их нашли? В доме?

— Нет. Их нашла мисс Боннер. Конечно, это ее дело, но я предпочитаю, чтобы она пока помалкивала.

— Ну и женщина! — Мартин удивленно вскинул брови на Дол. — Так вот зачем тебе понадобились отпечатки пальцев.

Дол кивнула и пробормотала «да». Она заметила прокурору:

— Я-то могу молчать, но мисс Рэфрей в курсе ситуации с перчатками, и вы не предупредили ее, чтобы она помалкивала.

— Ладно. Это не так уж важно. — Шервуд откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, сложил губы бантиком и мрачно рассматривал Мартина с головы до ног. — Вы понимаете, мистер Фольц, что ваш рассказ нас совсем не устраивает. Допустим, это правда, что вы ничем не можете помочь, но нам от этого не легче. Перчатки найдены, мы знаем, кому они принадлежат, и вместе с тем ни на йоту не продвинулись вперед по сравнению со вчерашним днем.

Кажется, что это невероятно? Но это факт. Впрочем, на маленький шажок мы продвинулись: знаем, что убийца из тех, кто имел доступ к перчаткам в кармане вашего пиджака вчера вечером, и что им не мог быть посторонний, но мы уже успели убедиться насчет посторонних из других источников.

Он пощипал себя за мочку уха, это был его любимый жест в суде, когда он хотел сделать паузу перед тем, как понизить голос.

— А вы представляете, что значит это расследование? Когда убит такой влиятельный человек, как мистер Сторс! Сейчас воскресенье, а в офисе Сторса в Нью-Йорке работает капитан детективов и в присутствии вице-президента фирмы пересматривает все бумаги. Мы перерыли все у Сторса в студии сегодня ночью. Опросили всех, с кем он имел дело как в Нью-Йорке, так и за его пределами, не говоря уже об округе. И так далее. Рассмотрели все, вплоть до мелочей, что известно обо всех, кто здесь находится, особенно в плане отношений со Сторсом. Включая вас, Фольц. Скажу откровенно, мы не нашли ни единой зацепки в вашем вчерашнем рассказе. Вы со Сторсом были лучшими друзьями, никогда не ссорились, у вас не было повода. С тех пор как вы купили свое имение на склоне холма четыре года назад, были хорошими соседями. Он с восторгом воспринял вас как жениха своей подопечной, мисс Рэфрей.

Мартин пробормотал:

— Это правда.

Шервуд кивнул:

— Я и не сомневаюсь. Все подтверждается. Но хочу остановиться на трех пунктах. Во-первых, мы нашли перчатки, в которых совершено убийство. И они принадлежат вам. Я знаю, что вы говорили, но это факт, и тут ничего не попишешь. Во-вторых, генеральный прокурор штата будет здесь завтра утром, а он человек более нетерпеливый, чем я. Придется вам иметь с ним дело. В-третьих, для собственной пользы сейчас же расскажите мне, что за ссора была между Сторсом и вашим другом Циммерманом.

Было очевидно, что Мартина застали врасплох. Он выпрямился и молчал. Шервуд поторопил:

— Ну!

Мартин негодующе произнес:

— Черт, у меня тоже есть нервы, и я не знаю, о какой ссоре идет речь. Ничего об этом не слышал.

Шервуд подался к нему:

— Не знаете? А что Циммерман заходил вчера утром к Сторсу, знаете?

— Да.

— А что мисс Рэфрей встретила его в коридоре, он был вне себя и говорил о каком-то смертельном вреде?

— Да, он легко возбуждается.

— А через несколько минут Сторс сказал мисс Рэфрей, что ему хочется кое-кого убить, это вам известно?

— Ну уж не Циммермана!

— А кого еще? Вас, меня или почтальона? Должно быть, Циммермана, ведь это он только что вышел от Сторса. Циммерман отказался сообщить нам, о чем был разговор. Ну да ладно, Циммерман ваш старинный и преданный друг, вы его знаете долгие годы. Сторс тоже был вам добрым другом. Возможно, между ними существовала вражда, тогда вы должны об этом знать? А как же иначе? Или вы собираетесь сказать мне, что есть и еще кое-что, чего вы не заметили, как не заметили отсутствие перчаток у себя в пиджаке?

Мартин развел руками:

— Да ничего я не знаю.

— Вы не знаете! Настаиваете на этом?

— Мне приходится, иначе я должен что-то выдумывать. Сторс с Циммерманом никогда друг друга не любили. Это, конечно, плохо, но тем не менее — факт. Сторс был пуританином и считал, что современная психология — это аморально. А Циммерман все время его поддразнивал и находил в этом удовольствие.

— Вы упорствуете, что не знаете, зачем Циммерман приходил вчера утром к Сторсу?

— Упорствую. Меня к этому вынуждают.

— Боже мой, — взвыл Брисенден, как волк на луну. — Ко мне бы его в лапы, узнал бы он, как вынуждают.

Шервуд встал. Подошел к окну, выглянул, словно надеялся узреть нечто, относящееся к делу, среди ветвей конского каштана. Вернулся к столу и застыл, мрачно глядя Мартину в затылок, глубоко вздохнул, выдохнул, лягнул ножку стула и сел.

— Хочу кое-что попробовать, Дэн, — это сказал Мэгвайр из Бриджпорта, сидевший с ним рядом. — Дайте мне перчатки.

Шервуд протянул ему перчатки, тот подошел с ними к Мартину:

— Говорите, они вчера куплены, мистер Фольц?

— Да.

— Вы их надевали?

— Нет. То есть да… в магазине, когда мерил.

— Не могли бы вы их надеть?

— Я… мне бы не хотелось.

— Сделайте одолжение. Помогите следствию… Вот и хорошо. — Тут он подмигнул Дол. — Мисс Боннер и я иногда не прочь поработать головой. — Он схватил Мартина за правое запястье и крепко зажал, так чтобы рука в перчатке была перед его глазами. — Согните пальцы, сожмите в кулак. Еще раз. Повторите несколько раз.

Мартин повиновался. »

— Спасибо. — Мэгвайр осторожно снял с него перчатку, подошел к окну и стал ее рассматривать на свету. Через пару минут он обреченно покачал головой, вернулся к столу и бросил перчатку Шервуду.

Сел и объяснил: — Думал, что смогу сравнить складки с теми, что оставил вчера наш друг, тянувший за проволоку. Перчатки-то новые. Ерунда все эти новомодные идеи, гроша ломаного не стоят.

Брисенден мрачно заметил:

— Смотря кому они приходят в голову.

Шервуд сидел, опустив голову и закрыв глаза, потирая пальцем бровь. Наконец вздохнул и поднял голову:

— Ну хорошо, Фольц. На сегодня все. Вы ходите по тонкому льду, должен вам сказать. Не покидайте имения. Это не просьба, это приказ… Вейл, свяжитесь по телефону с губернатором Чэндлером… он у себя в резиденции… Квил, скажите Харли, пусть всем передаст, кто бы сюда ни звонил по другим номерам, кроме этого, не соединять и сообщать в управление полиции впредь до дальнейших указаний. Потом пойдете с мисс Боннер, и пусть она покажет вам этот злополучный арбуз. Принесите его сюда. Посмотрим, может, хоть какие отпечатки остались. И заодно пришлите сюда дворецкого. Отправьте кого-нибудь в дом к Фольцу. Пусть доставят сюда этого де Руде. Когда закончу с дворецким, я займусь им…

Вряд ли Дол могла порадовать Квила тем, что составила ему компанию, когда понуро брела за сержантом по тропинке к огороду. Ее мучили не столько страх за себя и угрызения совести, сколько злость на то, что ее провели, и душил гнев на другую женщину. Дол думала: итак, Джэнет солгала! И я проглотила ее ложь, не поморщившись. Черт бы ее побрал! Глядела прямо в глаза и врала без зазрения совести, да и я тоже хороша: словно только что с ветки спрыгнула…

## Глава 13

Сильвия Рэфрей сидела на большом сером валуне на краю сада камней и, насупившись, взирала на коричневую гусеницу преклонного возраста, которая в отчаянии от собственной дряхлости взбиралась по веточке лаванды. Сама же Сильвия пребывала если и не совсем в отчаянии — во всяком случае, не оттого, что ощущала себя дряхлой, до этого еще было очень далеко, — но тем не менее в состоянии, близком к отчаянию, способном в дальнейшем перерасти либо в мрачную меланхолию, либо в слезливую истерию, которые ее здоровое молодое начало презирало как самые легкие и доступные женщинам способы спасения от катастрофы, но чтобы избежать грозящего ей катаклизма, требовалось мобилизовать всю выдержку и самодисциплину, причем в таких дозах, что Сильвию от одной мысли об этом бросало в дрожь. Она терзалась от горя — и с этим ничего нельзя было поделать: ее привязанность к Сторсу была искренней и очень глубокой; теперь Сильвия понимала, почему там, где влияние цивилизации менее ощутимо, женщины рвут на себе волосы и бьют себя в грудь, когда умирают близкие им люди. Будто одной скорби мало…

Теперь вот и Мартин замешан в этом. Теперь он там, с этими людьми, сидит, вздрагивая от их вопросов и громких голосов… она словно видела его… и объясняет им про перчатки, те, которые она сама купила. Сильвия содрогнулась от отвращения и ужаса при одной мысли об этом. У нее не было и тени сомнения в невиновности Мартина, но в силу своего воспитания — она всегда была душкой, баловнем фортуны и не привыкла к неприятностям — Сильвия испытывала к нему раздражение, и все из-за проклятых перчаток. Перчаток, которые сама ему купила…

Боже, во что они превратились… что эти люди теперь говорят ему… и что он отвечает…

— Сильвия… или мисс Рэфрей?

Она подняла голову. Не услышала, как он подошел, — наверное, трава заглушила шаги. Сказала тусклым голосом:

— Лучше Сильвия. — Затем попыталась переключиться со своих мыслей на того, кто ее потревожил, — вдруг ей станет легче. И заметила: — Вы плохо выглядите.

Стив Циммерман кивнул.

— Не стоит беспокоиться. — Он смотрел на нее сверху вниз, его светлые глаза были настороженными, ноздри раздувались, затем сел на траву, скрестив ноги, футах в трех от нее. — Я имею в виду себя.

Никогда особенно за собой не следил. Распространено мнение, что мужчине, лишенному лоска и привлекательности, не избежать комплекса неполноценности. Не знаю, я его никогда не ощущал. Впрочем, я ненормальный.

— О, — сказала Сильвия. — Вовсе нет!

— Почему нет? Разве я нормальный? Бог мой, да я гиперцеребральный.

— Вижу. «Гипер» означает слишком много? Или я путаю?

— Нет. Это означает сверх меры. Может означать избыточность. — Он потер кончик носа тыльной стороной ладони. — Сразу после ленча я решил поговорить с вами. Видел, как вы пошли сюда.

— Ну и…

Теперь ее лицо было на фут выше, чем его, и он смотрел на нее снизу вверх.

— Легко вам говорить «ну». Ваш мозг привык отвечать в основном на простые сенсорные импульсы.

Это вольная формулировка, но научная настолько сложна, что вы ее не поймете. Я пришел к этому выводу долгим и мучительным путем. У меня к вам предложение. Чтобы все было ясно и вы не задавали ненужных вопросов, сразу скажу, что хотел об этом поговорить сначала с Мартином, но возможности не представилось. Сначала он был со всеми вами в студии, а потом его вызвали в игральную комнату. Вот мне и не выпал шанс…

Сильвия прервала его:

— Вы не знаете, почему они послали за ним? Или знаете?

— Полагаю, зададут ему кучу вопросов, которые уже задавали всем раз десять…

— Нет. — Сильвия села поудобней на своем валуне.

— Они нашли перчатки, которые искали. Их нашла Дол. На них следы от проволоки, как они и предполагали. Эту пару я купила вчера и отдала Мартину, я ему их проспорила. Они принадлежат ему. Вот о чем они его расспрашивают.

Циммерман смотрел на нее в упор своими светлыми глазами. Ничего не спросил. Казалось, даже не дышал. Он был весь внимание.

Сильвия возбужденно спросила его:

— Ну? Что вы на меня уставились?

— Извините. — Но глаза так и не отвел. — Вы говорите, Дол нашла перчатки. Где?

— В саду. Были спрятаны в арбуз.

— Вы хотите сказать, в огороде?

— Да.

— Но… — Циммерман умолк. Наконец глубоко вздохнул, как будто ему не хватало воздуха. — Значит, они их нашли. И принадлежат перчатки Мартину. Ну и какой им от этого толк?

— Я не знаю. Но для Мартина в этом ничего хорошего нет. И для меня, и для всех.

— А что говорит Мартин?

— Я не знаю. Что он может сказать? Что не знает, как они туда попали. Что же еще?

Ничего, — медленно кивнул Циммерман. — Понимаю. Вот та бомба, которую они ему подложили, — арбуз, а в нем его перчатки. Не надо ему было брать с собой перчатки. А он взял. — Он зажмурился, как будто свет причинял ему боль, потом открыл глаза и посмотрел на нее. Резко сказал: — В любом случае это не имеет никакого отношения к моему предложению. Оно прозвучит не совсем в принятой для этого манере и, может, поразит вас своей несуразностью. Но следует принять во внимание сложившиеся обстоятельства. Я хочу вас просить выйти за меня замуж.

Он не спускал с нее глаз. Сильвия одновременно убедилась в трех вещах: ее уши не в порядке, этот человек наконец окончательно спятил и последнее: все трагическое, гротескное и просто смешное, положенное ей на всю оставшуюся жизнь, обрушилось на нее в одночасье. Она смогла только пролепетать:

— Что?

— Естественно, — сказал Циммерман, — вы поражены. Я не льщу себя надеждой, что такая идея приходила вам в голову. Куда там! Но могу привести вам свои соображения, которые должны вас заинтересовать, хотя прежде вы о них не думали. Я знаю, как вы молоды, ваш мозг еще свободен от фривольности. Наша женитьба дает огромные преимущества.

Не только нам, но и обществу, что полностью исключается, если вы сделаете другой выбор. Хочу вам поведать об этих преимуществах, но только прежде я должен освободить место в вашем сознании для того, чтобы они там отложились. Иначе вы просто не услышите, что я вам говорю. Сначала надо убрать все преграды.

Невероятно, но его голос звучал искренне и совершенно серьезно. Не похоже, что он сошел с ума. Пораженная Сильвия открыла рот. Он продолжал:

— Наиболее очевидная преграда — это ваша помолвка с Фольцем. Ее я устранить не могу, остается только не обращать на нее внимания, и советую вам сделать то же самое. Он мой самый близкий друг, но есть три соображения, которые для меня предпочтительнее, чем дружба. Во-первых, вы… почему, я объясню позже. Во-вторых, эгоистическое удовольствие, которое я получаю от своей работы. В-третьих, цель моей работы — вытащить нашу расу из животной трясины, в которой она увязла. Поэтому я прошу вас, Мартина в расчет не берите. Чтобы помочь вам, объясню один феномен: любовь — название слишком туманное, у него много разных факторов и проявлений. Сексуальный фактор легко переносим, что было доказано миллионы раз, если только он романтически и невротически не фиксирован. У вас этого нет. Кроме того, ваша привязанность к Мартину в основном проявление материнского инстинкта. Мне не нравится этот глупый романтический термин, но я не хочу увязнуть в подробностях… этот инстинкт может быть удовлетворен, если вы заведете карманную собачку или, еще лучше, собственного ребенка. Можно и приемного.

Для Мартина это тоже вредно: если взрослого мужчину по-матерински опекают, он превращается в слюнтяя. У вас очень сильный материнский инстинкт. Вот почему вы выбрали индивидуума вроде Мартина. Он редкий экземпляр, не вписывающийся в мир взрослых, что вы инстинктивно и подсознательно чувствуете.

Сильвия отошла от шока в достаточной степени, чтобы вновь обрести дар речи, но его излияния не прерывала. Время от времени она меняла свою позу на камне, слушала, хотя во всех его словах не было ни капли смысла…

— Итак, Мартином можно пренебречь. Существует еще много мелких препятствий, как и в любом предложении подобного рода, но я думаю только еще об одном существенном препятствии — себе самом как объекте, способном возбудить романтические чувства. Надо ли говорить, что мои возможности в этом плане не выдерживают никакой критики. Взгляните на меня. Лошадиные ноздри, невзрачная фигура, глаза блеклые от рождения. Сам дьявол не знает, что творится с моими волосами, может, и ничего страшного, но мне некогда ими заниматься. Но я прошу у вас не романтических чувств. Если вы ответите согласием на мое предложение, а позже выяснится, что вас влечет к кому-то, — нет вопросов, вам это не возбраняется. Вполне возможно, что со временем объектом вашего романтического влечения стану и я. Сейчас при взгляде на меня вас бросает в дрожь, но хроника романтических влечений, судя по портретам, фотографиям и прочим свидетельствам, сплошь и рядом демонстрирует и не такие чудеса.

Что касается преимуществ, возьмем сначала лично вас, и этим ограничимся, потому что мой выигрыш при этом очевиден и вас не интересует. Вы обретете все социальные блага, которые влечет за собой женитьба, при минимуме жертв. За исключением финансовых, конечно, но вы можете их себе позволить. Вы будете вольны давать или воздерживаться. Вы сможете удовлетворить свой материнский инстинкт под крышей собственного дома, объекты для этого могут быть как временные, так и постоянные, как вам заблагорассудится. К вашим услугам будет мой интеллект, на тот случай, если он вам понадобится, и гарантия того, что я не стану его навязывать, в противном случае. У вас будет мужчина, который сочтет за счастье смиренно обожать вас, хотя у него подлинной гордости и ума больше, чем у любого из людей, которых вы знаете или когда-либо узнаете. Я встретил вас год назад, когда оставил работу в Западном колледже ради поста в Колумбийском университете. Я обожаю вас с первой встречи, страстно и преданно. Я боготворю вас, так же как боготворю свою работу, вы для меня смысл жизни, воплощение истины и красоты в человеческом мире.

Вы обогатили меня эстетически: с того дня, как встретил вас, я заново родился…

Сильвия не сводила взгляда с его напряженных бледных глаз. Лица его она не замечала. Наконец заставила себя сказать:

— Больше ни слова… Пожалуйста, не надо… Пожалуйста.

Рука Циммермана взлетела ввысь и упала на траву.

— Ну, хорошо. Не хочу ставить вас в неудобное положение. Я рассказал вам о своих чувствах, во-первых, чтобы вы знали, что они существуют. Во-вторых, затем, чтобы получить от вас ответ, и если повезет — положительный. Если нет, обещаю впредь не докучать ничем подобным, я ведь не приставал к вам весь этот год. Только, как я уже сказал, и это, возможно, доставит вам удовольствие… не исключено, настанет день, когда это вам пригодится, — знайте, в любой момент вы можете их услышать… И еще одно преимущество лично для вас… надеюсь, вы так это и оцените… твердая уверенность в том, что в один прекрасный день ваш муж станет известным и уважаемым человеком. Мне предназначено доминировать в своей области. К сожалению, не могу доказать это; придется вам пока поверить мне на слово.

Я обладаю для этого всеми необходимыми качествами: это темперамент, интуиция аналитика — словом, то, что современная психология использует для зондирования или проникновения в глубины человеческого сознания, говоря другими словами, как кинжал, который знание вонзает в наш мозг. Мне хватит решимости и энергии выполнить эту работу. До того, как я вас увидел, это было моей единственной страстью. Только пусть вас не пугает то, что я сказал о своих возможностях как психолога, — страсть к вам, как и все, что связано с деятельностью своего мозга, я могу контролировать.

Он не обращал внимания на пчелу, севшую на прядь спутанных волос, прилипших к его лбу.

— Вот вкратце все за и против. Сейчас мне хочется, чтобы вы оценили самое главное — огромную пользу, которую принесет наш брак науке, людям, как ныне живущим, так и тем, кто придет им на смену. Мартин утверждает, что не знает размера вашего состояния, но, по моим прикидкам, оно составляет где-то от трех до пяти миллионов долларов. Треть его можете оставить для своих нужд — мои личные потребности настолько ничтожны, что их в расчет можно не принимать, — а на оставшиеся две трети мы можем основать исследовательскую лабораторию по психологии со мной во главе. В силу того, что вы полный дилетант в этой области, мне трудно объяснить вам, что это такое. Расположив ее здесь, в Нью-Йорке, в просторном и недорогом помещении, мы обеспечим тем самым неиссякаемый источник материала для экспериментов — мужчин и женщин, подростков и младенцев, их можно нанимать задешево и избавляться от них при желании. Вряд ли у нас уйдет более пяти процентов нашего капитала на необходимое оборудование, что оставит вполне достаточную сумму на текущие расходы и дальнейшее развитие. Я уже подготовил подробнейшую программу на первые три года независимых исследовательских и экспериментальных работ с учетом стоимости и оценки возможных результатов — они должны быть ошеломляющими. Максимум через десять лет лаборатория станет признанным центром, лидером и авторитетом современной науки, надеждой психологов всего мира. Ее влияние на общество, на повседневную жизнь людей вряд ли можно сейчас определить.

Их знания станут глубже, счастье полнее, а поведение соответствовать тому, каким оно должно быть у высокоразвитых организмов. И все это благодаря вам. Образно говоря, вы будете поддерживать огонь прогресса, обеспечивая его топливом. И не только это. Ваш вклад в науку, при желании, может стать более существенным. Я завершил наметки серии опытов с детьми, в основе которых лежит концепция зависимости наследственности от окружающей среды. Вы можете принять в этом участие под моим наблюдением. Для меня работать с вами станет наслаждением. Вы сможете в совершенстве управляться с детьми, пройдя соответствующий курс научных дисциплин. На это у вас уйдет два года, если вы будете работать по десять часов в день. Вы не только будете постоянно общаться с двадцатью — тридцатью детьми — полагаю, остановлюсь все-таки на двадцати пяти, — но и испытывать чувство глубокого удовлетворения от своей работы, осознания огромной ее важности и значения для судеб всего человечества.

Уже несколько минут Сильвия только и делала, что кивала. Помимо всего прочего, где-то в глубине души в ней зрела уверенность, что настанет день, когда она со смехом будет вспоминать эту сцену, но только тогда, когда сможет основательно забыть эту проникающую насквозь интенсивность его бледных, бесцветных, как вода, глаз. Не отрывая от них своего взгляда, Сильвия с трудом, заикаясь, выдавила из себя:

— Но я… я буду только помехой вам на этом пути.

Это правда! Я вовсе не та девушка, которая подходит для этого… серьезная и все такое прочее. Я эгоистка — тут сам черт мне в подметки не годится. О, возможно, я смогу дать вам денег для основания лаборатории… ну, через шесть месяцев, считая от этого, когда я их получу…

Циммерман отрицательно покачал головой:

— Нет, так не пойдет. Это будет сравнительно небольшая сумма; вряд ли у вас хватит решимости выделить мне две трети своего состояния, когда дело дойдет до этого, и у меня нет уверенности, что вы будете финансировать работу лаборатории в дальнейшем. Но главное… боюсь, я недостаточно ясно высказался перед этим. Лаборатория — это одно из преимуществ нашей женитьбы. Я молод и в любом случае сделаю карьеру. Но без вас это будет карьера только наполовину. Монстр — с мозгами, нервами и прочими потрохами, но без сердца… Как поэтично прозвучало! Год назад я мыслил и говорил только научными терминами, но после встречи с вами убедился, что истина не одна, а две: одна освещает путь, а другая согревает нас.

Прежде я никогда не нуждался в теплоте — так рожденный глухим не нуждается в музыке. То, что я сейчас высказал, — специфическое определение того, насколько мне необходимо тепло, которое ощущаю теперь, когда нахожусь в вашем присутствии. Я могу быть сдержанным в изъявлении своих чувств… но, видит Бог, только не сейчас!

Он замолчал. Вздохнул и прошептал:

— Вот я и сделал вам предложение. Я хочу уговорить вас, а не отговорить.

Сильвия между тем думала: «Бедный парень, как мне его жаль!»

Стив сказал:

— Мне плохо работалось всю эту весну. Да и летом не лучше. — Его голос был тревожным, полным страсти, как и его светлые глаза. — Мне нужно во что бы то ни стало очистить свой мозг. Работа ждет.

Сильвия смотрела на него широко раскрытыми глазами; ей никогда не доводилось лицемерить ради соблюдения приличий. Поэтому, как только мысль пришла ей в голову и показалась достаточно правдоподобной, она незамедлительно ее высказала:

— Стив Циммерман! Так вот зачем вы приходили вчера утром к Пи Эл! Об этом вы с ним разговаривали?

Он удивленно взглянул на нее, но, поколебавшись всего секунду, покачал головой:

— Нет. Об этом мы не говорили. Не такой я дурак, чтобы даже намекать на нечто подобное.

— Тогда какова была цель вашего визита? Вы не захотели рассказать полиции. О чем был разговор?

Циммерман снова покачал головой.

— Я не могу вам рассказать. — Он нахмурился. — Вы пытаетесь поменять тему разговора. Понимаю, что делаю вам предложение в неподходящий момент.

Впервые в жизни вы испытали такое потрясение. Но ничего не поделаешь, это моя единственная возможность, и я не могу ее упустить.

— Но я хочу знать. Вы не скажете мне?

— Нет. — Ответ был категоричным. — Может, когда-нибудь потом. Если у вас к тому времени не пропадет охота. Когда мы поженимся, например…

Сильвия невольно вздрогнула. И совсем не от мысли, что Стив Циммерман может стать ее мужем. Просто нервы расшалились. Сказала:

— Я не смогла бы выйти за вас. Я эгоистка.

— Хорошо. Но я тоже. Даже с точки зрения эгоиста выгоды, которые…

— Нет. Пожалуйста, не надо. — Сильвия встала с валуна.

— Подождите, — потребовал Циммерман. — Вы отказываетесь из-за Мартина?

— Я помолвлена с Мартином.

— Но если это только из-за него…

Его слова повисли в воздухе. Сильвия ушла. Забыв о правилах хорошего тона, не принимая во внимание муки неразделенной любви, просто повернулась и ушла.

Спина Циммермана была обращена в ту сторону, куда она удалялась, и он даже не повернулся, чтобы проводить ее взглядом. Он низко опустил голову, коснувшись груди подбородком, опустил веки, чтобы дать отдых усталым глазам, и единственным заметным движением было постукивание указательного пальца по норке какого-то жучка, в то время как ладонь самой руки лежала на траве.

Сильвия добралась до площадки лестницы, сад камней был недалеко от входа, нерешительно осмотрелась. Вышел Мартин из дому? Выпустили ли его из игральной комнаты? Ей захотелось узнать, что происходит. Сказать ли ему о невероятном предложении Стива? Нет, он только расстроится и разозлится… Но она знала, что сказать придется. Боже правый, выходит, она не ошибалась, полагая, что длительное общение Мартина с этим психом не доведет до добра. Стоило ли столько времени терпеть его присутствие только из-за того, что они были друзьями, пока Стив не уехал в Западный колледж…

Она прошла мимо зарослей орешника, обошла розарий. Никого! На всем склоне не было ни души, только на восточной террасе маячил патрульный.

Чтобы с ним не встречаться, Сильвия свернула направо, а на вершине холма обогнула дом и вошла с черного хода. На кухне помощница повара, Элен, тащила какой-то мешок, глаза у нее были красные и заплаканные. Сильвия подумала: «Она может одновременно плакать и работать, а я не могу ни того, ни другого даже по отдельности». Затем пересекла дорогу к гаражу, прошла на запад по лужайке, увидела, что два стула около корта были заняты, и направилась туда.

Это был не Мартин: Дол Боннер сидела с Леном Чишолмом. Сильвия поколебалась, но подошла к ним. Лен, у которого в руке был стакан с выпивкой, а на столе для дозаправки бутылка и кувшин, встал и предложил ей стул. Сильвия покачала головой и спросила:

— Где Мартин?

Дол ответила:

— Полагаю, в доме. Я не видела, чтобы он выходил, после того как мы покинули игральную комнату.

— Чем кончилось?

— Ничем. Они показали ему перчатки, и Мартин признал, что они его. Он положил их в карман пиджака, когда переодевался вчера, и принес пиджак на теннисный корт. Потом захватил его сюда. Последний раз он их видел, когда положил перчатки в карман пиджака у себя в комнате. Их мог взять кто угодно. Мартин держался молодцом, особенно с этим проклятым полковником. Думаю, Мартин вернулся в студию. На твоем месте я бы сейчас оставила его одного, конечно, если ты не чувствуешь, что должна пойти и разгладить ему складки на лбу. Мне пришлось посетить огород вместе с сержантом, потом увидела здесь Лена, который доводил себя до кондиции, и подошла, чтобы его остановить. Он оказался на высоте: тут же удвоил дозу.

Сильвия почувствовала, как у нее отлегло от сердца. Она присела на краешек стула, придвинутого Леном.

— Зачем тебе нужны были наши отпечатки?

Ты же слышала, что я им сказала. Из-за арбуза.

— Зачем тебе Джэнет?

— Ты слишком любопытна. Из-за пудры. Моя кончилась, а у нее как раз то, что надо: «Валери-33».

— Врушка. Все неправда. Расскажи мне.

Дол приложила палец к губам:

Только не при Лене. Он не в том состоянии, чтобы при нем разглашать важную тайну. Когда-нибудь я расскажу тебе.

Лен прорычал:

— Не важно, в каком я состоянии, мне все равно никогда не понять, зачем может понадобиться Джэнет. Разве что для мясорубки. Из нее вышел бы неплохой фарш. Для сосисок.

Сильвия сказала, не обратив на него ни малейшего внимания:

— Хорошо. Раз ты не желаешь, тогда я кое-чем с тобой поделюсь. Зря, наверное, но мне не терпится.

Я только что получила предложение выйти замуж.

Лен снова прорычал:

— Знаю, знаю. От патрульного, который жует жвачку.

— Заткнись, Лен. — Дол видела, что Сильвия не шутит. — От кого?

— От Стива Циммермана.

Лен поперхнулся выпивкой. Дол разинула рот:

— Что? Он… серьезно?

— Да. Весьма. У него бзик, что мы должны пожениться, взять пару миллионов долларов и открыть психологическую лабораторию. Он говорит, что фанат своей работы, что карьера ему обеспечена, а я… идеально подхожу ему с эстетической точки зрения и должна буду помогать ему в опытах с детьми. Это не смешно. Даже… если нам было бы до смеха.

Дол прищурилась и пробормотала:

— Патология. Он не в себе!

Сильвия отрицательно покачала головой:

— Ты бы так не подумала, если бы слышала его.

Он все разложил по полочкам: свою дружбу с Мартином… он с ней покончит… свои физические недостатки, уверенность в том, что станет знаменитым, мой материнский инстинкт… дьявол! Вот идет один из этих проклятых копов. Что им нужно? Боже мой, Дол! Когда это только кончится!

— Скоро, Сильвия, дорогая! Не мытьем, так катаньем! Перестань кусать нижнюю губу, скоро их у тебя станет две.

Подошел патрульный:

— Мистер Чишолм? Вас ждут.

— Меня?

— Да, сэр.

— Скажите им, приглашения принимаю только в письменном виде. — Лен потянулся за бутылкой, плеснул себе в стакан примерно на дюйм и добавил чуток воды из кувшина. — Пусть получат свое приглашение обратно с пометкой — адресат выбыл. — Он поднялся со стаканом в руке и пошатнулся. — Извините меня, леди. Жаль пропустить следующий акт, он, говорят, самый удачный. — Неуверенной походкой Лен последовал за патрульным.

Дол проводила его взглядом и пожала плечами.

Повернулась и спросила у Сильвии совсем другим тоном, явно не предназначенным для светской болтовни:

— Расскажи мне о Циммермане, Сильвия. Что он еще говорил?

## Глава 14

Воскресным вечером, в десять часов, в маленькой комнате, служившей внутренним офисом в здании штаб-квартиры полиции штата, что в трех милях от Берчхевена по Девятнадцатому шоссе, царила атмосфера нервозности, витали клубы табачного дыма, выдвигались и опровергались различные теории и было тесно от набившихся в помещение полудюжины мужчин. Один из них на деревянной скамье — грузный, жующий сигару уголком рта, — был инспектор Кремер из нью-йоркского отдела по расследованию убийств, рядом с ним сидел Мэгвайр из Бриджпорта, казавшийся невыспавшимся, но все такой же неукротимый. К косяку двери прислонился ничем не приметный патрульный. Полковник Брисенден, на диво элегантный в своей форме и исполненный достоинства, сидел прямой как палка около столика. Напротив него расположился взъерошенный и усталый, но еще не сломленный Шервуд. Начинающий лысеть мужчина средних лет, подтянутый и активный, со слегка раскосыми глазами, был генеральный прокурор штата, Е. Б. Линекен. Он только что примчался из Вермонта, прямо с уик-энда, со скоростью шестьдесят миль в час, чтобы исправить положение, получить свою долю славы и помочь торжеству правосудия.

Шервуд докладывал:

— Вот такая складывается картина. Только двум из всех мы можем инкриминировать мотив преступления: Чишолму и Рэнту. У Чишолма, конечно, была возможность убить. Он сам признался, что был на месте преступления, видел Сторса, спящего на скамье, мог взять у Фольца перчатки, когда уходил из его дома. Но этого всего недостаточно для предъявления ему обвинения, даже для коронера, не говоря уж о присяжных. А его мотив… и того хлеще: видите ли, его из-за Сторса вышибли с работы. И он обиделся? Дудки! Нет, тот, кто пробрался в мастерскую, взял проволоку, подсунул под шею Сторсу и вздернул того на сук, — хладнокровнее огурца и злее гадюки, и у него были очень веские причины.

Линекен объявил:

— Говорю вам, ищите женщину.

— Черт, да их там целых четыре. У одной крыша поехала, другая мужиков в упор не видит и считает, что нам до нее далеко, третья — впору пылинки сдувать: богата, нежна и невинна, последняя — витает в облаках, слова путного не вытянешь. Я уже рассказывал. Утром сами убедитесь.

— Попробую.

— Это меня устраивает, говорю как на духу. Что касается мотива — то наиболее убедительный откопали только для Рэнта. Похоже, его работа. Но даже если все мы думаем на него, это ничего не меняет. С теми свидетельствами, что у нас на руках от трех человек: миссис Сторс, ее дочери и дворецкого, о том, что, повидавшись со Сторсом, Рэнт вернулся в дом до половины пятого, и утверждениями Чишолма, что Сторс еще был живехонек в четыре часа сорок минут, нам надо упираться рогом, чтобы доказать, что Рэнт вернулся туда снова после без двадцати пять, или по меньшей мере сделать так, чтобы это выглядело вполне вероятным. В действительности мы должны доказать, что Рэнт вернулся туда после пяти часов двадцати минут или пяти двадцати пяти, потому что именно в это время Фольц повесил свой пиджак на стул в прихожей и Рэнт мог добраться до перчаток в его кармане. Дворецкий говорит, что в пять часов Рэнт писал письма в игральной комнате.

Он мог бы выбраться из дому через оранжерею после того, как достал перчатки, и вернуться тем же самым путем, но никто не видел, как он входил или выходил. Другая трудность — это расписка на траве.

Возможно ли, что он оставил ее там после того, как вздернул Сторса? Мог бы, если бы что-то вызвало у него панику, но он не производит впечатления паникера. Поймите, я вовсе не пытаюсь отмазать Рэнта.

Просто показываю, с чем мы столкнулись. Лично мне Рэнт представляется наиболее вероятным кандидатом в убийцы. А как это представляется вам, инспектор?

Кремер пробормотал, не вынимая сигары изо рта:

— А никак. Кто сделал это, замел все следы. Дело тухлое. Или вы повесите убийство на Рэнта, или ищите другие мотивы где угодно. Но если даже это Рэнт и вы двинете в суд с тем, что у вас есть, то присяжные даже не удалятся для совещания. А вот вам придется уносить ноги. Кстати, я вам не говорил?

Один из моих людей накрыл секретаршу Сторса на Лонг-Бич, и она сказала, что ничего не слышала из разговора Сторса с Циммерманом тем утром и никто другой тоже не слышал.

Шервуд кивнул:

— Да, мне звонили из вашей конторы. — Он искоса посмотрел на Брисендена. — Полковник допрашивал Циммермана в управлении сегодня днем, пытался его расколоть. Без крайних мер, так, на измор.

Но тот только еще больше замкнулся. Он из образованных ослов, хуже их нет.

Брисенден проворчал:

— Надо было его упечь в каталажку. Чертов вьюн!

— Не согласен. Подождем до завтра. Если он не разговорится, сунем его за решетку. Правильно, Эд?

— А куда денешься? — глубокомысленно рассудил генеральный прокурор. — Я думаю, вы вели себя достаточно деликатно, Дэн. Эти люди, за исключением Рэнта, не того сорта, чтобы их брать за жабры. Но убийство есть убийство, и заговорить им придется.

Да, в деле замешана женщина. — Он облизал губы.

Кремер кивнул в сторону стола:

— Эти перчатки, — они лежали на столе, — вы примеряли их всем?

— Да. Циммерману они велики, Чишолму малы, но подходят всем. — Шервуд вздохнул. — Говорю вам, инспектор, вашими же словами: дело тухлое.

Буду вам признателен, если вы завтра утром нагрянете к нам и копнете сами. Ну, давайте еще раз глянем на диаграмму…

Мэгвайр из Бриджпорта закрыл глаза.


На Берчхевен опустилась ночь, неся мир и покой, правда, и то и другое находилось под неусыпной охраной. У выезда из имения стоял мотоцикл, прислоненный к огромной гранитной арке ворот, патрульный дежурил на обочине дороги, прохаживаясь время от времени, чтобы не заснуть. Пониже у пруда с рыбками, шагах в тридцати от входа на лужайку, под кизилом, стоял еще один патрульный. Он был здесь не на посту: он и его коллега, который в данный момент сидел на стуле возле теннисного корта и выковыривал камешек из ботинка, патрулировали имение. В доме Белден запер входную дверь в десять, как обычно, но дверь на главную террасу только притворил, потому что там находился патрульный. Тот перед этим сидел, скорчившись на неудобном стуле в прихожей, а сейчас вышел за сигаретой на террасу, потянулся, чтобы размять мускулы, и выглянул наружу, в темноту. Если бы он прислушался, когда был в прихожей, то различил бы едва слышные звуки голосов в студии.

Точнее сказать, одного голоса. Говорил в основном Джордж Лео Рэнт. После обеда, который был точной копией ленча, то есть таким же унылым, он, умело маневрируя, действуя с изумительной ловкостью, увел миссис Сторс из столовой, провел в боковой холл, не дав ей опомниться, а оттуда в студию.

Это был с его стороны ход дерзкий и хорошо продуманный: выбрать студию как арену предстоящей схватки. Во всем доме не нашлось бы комнаты, так тесно связанной с жизнью ее мужа, где еще витал его дух, если только он вообще где-либо витал. Этим Рэнт как бы говорил ей: «Давайте побудем здесь, где ваш муж может слышать нас, я бросил ему вызов при жизни, не буду уклоняться и после смерти».

Теперь, к десяти часам, ему удалось пробить первую брешь в обороне. Она слушала его без особого внимания, но и не перебивала, не протестовала. От лампы в коридоре падал тусклый свет, миссис Сторс сидела на диване возле радиоприемника, сложив руки на коленях, плечи у нее поникли, глаза смотрели из-под полуопущенных век. Рэнт стоял футах в десяти от нее, в грациозной позе, на туранском ковре, который однажды Пи Эл Сторс привез из Персии. Ему легче было говорить стоя…

— Но это не в интересах тех, кому недоступно понимание. А непонимание — это один из самых распространенных недостатков. Шива ни от кого не требует, чтобы его понимали. Нет обряда в древней или современной Шакти, который можно объяснить только разумом. Три ступени: размышление, восприятие и погружение. Мы не в силах понять то, что обожаем. Три наполнения: дисперсия, проникновение, гомоузия. Второе может быть достигнуто только через посредство первого. Третье недостижимо, пока первые два не достигнут совершенства. Три жертвы: я, мое я, я сам. Частицы личности, осколки незавершенного. Целое предполагает и требует бесконечности. Другого пути к славе нет. Нет другого пути, чтобы войти в вечный цикл, кроме рассеяния личности на бесконечные disjecta membra, кроме следования за бесконечными лучами к пульсирующему центру всемирной плоти…

Отступница на диване взмахнула руками и снова сложила их на коленях, сделавшись неподвижнее изваяния.

— …в движении, которое не прекращается никогда. Обряды Восточной Шакти требуют духовного распада только в качестве прелюдии к смирению и восстановлению души, они выше физического разрушения и более не требуют жертв в древних храмах. Я, Джордж Лео Рэнт, священник, верховный жрец и буддийский монах, и я взываю из вечного цикла, в который вошел…

Патрульный в приемной мог бы услышать бормотание, если бы только полностью замер и затаил дыхание.


Наверху, в своей комнате, двери которой выходили в самый конец холла, Джэнет Сторс сидела за своим столом из бразильского кедра перед стопкой чистых листков бумаги, с ручкой в руке. Раньше она всегда писала карандашом, когда сочиняла, чтобы легче было стирать, но два года назад перешла на ручку. И вот почему: если ее виршам суждено стать известными когда-либо, то намного лучше для потомков писать их чернилами. Она еще не успела переодеться ко сну, скинула только туфли и надела шлепанцы. Глаза ее не отрывались от занавески на окне, но она ничего не видела, так как всматривалась в себя. Наконец она глубоко вздохнула и бросила взгляд на стопку бумаги.

Если молвлю тебе, мое сердце мертво,
И застыла кровь, даже боли нет;
Я как призрак в ночи, и рассвет
Набредет на меня и свое естество
Мне на плечи накинет как плед.

Дрожь отчаяния прошла по ее телу. Она подумала: «Бесполезно, я не смогу закончить это. Говорят, что поэзия — это пережитые эмоции, осмысленные в тиши и покое… но, помоги мне, Боже! Нет у меня покоя… нет, нет и нет! Какой покой…»

Она зарылась лицом в ладони, плечи беззвучно затряслись.


Ровно через три двери дальше по коридору на противоположной стороне от комнаты Джэнет была комната Стива Циммермана. Она была не из лучших, предназначавшихся для гостей в Берчхевене. Вместо ванной была всего лишь уборная в нише стены, но и эта комната была намного роскошней, чем то жилье, которое Стив мог позволить себе снять и оплачивать на Сто двадцать второй улице в Нью-Йорке.

Белден или горничная, а может, и оба, судя по всему, были настолько выбиты из колеи случившимся в субботу вечером, что напрочь забыли о постояльце: на вешалке не было полотенец, пепельница возле кровати на столике полна окурков и обгоревших спичек, оставшихся со вчерашнего дня, а когда Стив подошел к шкафу, чтобы взять вешалку, то обнаружил, что он не открывается, и ему пришлось повесить пальто на стул. Но эти досадные мелочи почти не замеченными осели в самых удаленных уголках его подсознания: мысли Циммермана были заняты другим. Когда он убедился окончательно, что дверцу шкафа заело, то подошел к окну, раскрыл его пошире и высунул голову в темноту ночи. Внизу слева слышался звук шагов — это ходил патрульный по террасе. Стив вернулся к кровати, сел на краешек, почесал локоть и стал рассматривать книги на полке над лампой, свет от которой падал на столик возле постели.

Прошло минут десять, а он все еще сидел на кровати, машинально вслушиваясь в голоса, доносившиеся откуда-то в открытое окно, по-видимому с террасы. Слов он не разобрал и наконец пробурчал вполголоса:

— Надо продолжать. Ничего другого не остается.

Раз уж я начал это дело, придется довести его до конца. Быть не может, чтобы события заставили меня отступить. Ирония не должна зайти так далеко. Или это будет по своим последствиям равносильно тому, что Эйнштейна задавил грузовик.

Он стал раздеваться и тогда услышал приглушенные шаги в коридоре, напротив своей двери. Раздевшись, надел пижаму, которую захватил, уходя вчера вечером от Фольца, снова присел на край кровати, почесал локоть, наконец развернулся и сунул ноги под простыню. Слава богу, горничная хоть белье поменяла. Единственное, за что Стив был благодарен природе, — за сон: что бы когда ни случилось, спал он как убитый. Сколько себя помнил. Даже в эту июньскую ночь, когда в его словарь попали чувственные слова, сказанные сегодня в адрес Сильвии Рэфрей. Но сначала, прежде чем погасить свет, надо расслабиться и собраться с мыслями. Он лежал на спине, сжав губы и закрыв глаза. Только его широкие ноздри раздувались, как всегда…

В дверь тихо постучали. Стив открыл глаза и приподнялся на локте. Пробормотал:

— Черт, только не сегодня. Должно быть, это он. — Стук раздался вновь. Стив сел и сказал: — Войдите.

Ручка двери повернулась, дверь бесшумно распахнулась и так же тихо закрылась за вошедшим.

Стив удивился и не смог скрыть своего раздражения:

— Какого черта вам надо?

Впечатление физической мощи, производимое де Руде в небольшой комнате, создавалось более за счет фигуры, чем из-за его размеров. На умном лице читалось напряжение, какое-то трудноуловимое чувство.

Когда он мягкими шагами приблизился к кровати, было видно, что с этим чувством он справляется с трудом. Голос у него был низким, в его хриплых нотках звучала угроза:

— Где он? Что вы сделали с ним?

Стив сидел, подтянув колени к подбородку, и смотрел на де Руде снизу вверх.

— Что вы имеете в виду под «сделал с ним»? Я полагаю, он спит.

— Его нет в постели. Я обыскал всю его комнату.

Где он? — Де Руде сжал кулаки. — Будьте вы прокляты! Убийца! Где он?

Стив ответил, стараясь, чтобы в голосе звучало сочувствие:

— А вы дурак, де Руде. Кричите громче, что же вы?

Может, кто-нибудь и услышит. Вы называете убийцей меня? Я не знаю, где он. И вы что же думаете, я вас боюсь? Мы не в джунглях… Ну разве что вы! Тем не менее я вам скажу: он где-то здесь. Может, у себя под кроватью. Я не видел его с обеда. Не стойте тут с таким видом, как будто у вас копна змей вместо волос!.. Поверьте, выглядите вы довольно глупо.

Надо как-то уговорить эту обезьяну удалиться из комнаты… Вот только как это сделать…

В тридцати ярдах от Стива, в комнате на другой стороне дома, Лен Чишолм сидел в кресле, обтянутом ситцем. Окурок одной из его сигарет прожег в обивке дыру величиной с десятицентовик, но Лена, похоже, это ни капельки не волновало. Он не разделся ко сну и, похоже, не собирался тратить время на подобные пустяки. По всему полу были разбросаны листы сегодняшней «Газетт», там же стоял поднос с бутылкой виски, кувшином со льдом и стакан. Вначале Белден все это поставил на бюро, но Лен, чтобы не тратить времени на лишние виражи, внес свои коррективы в дислокацию спиртного.

Он слегка пнул один из листов газеты, словно тот мешал ему, хотя в данный момент не собирался куда-либо двигаться, взял стакан, сделал пару глотков, негодующе поморщился, не ощутив вкуса, и хрипло проворчал, так как говорить в том положении, в котором находился, было не вполне удобно:

— Я придурок. Самый настоящий придурок! Ты не сможешь с этим ничего поделать, даже нажраться как следует уже не в состоянии. Я только стараюсь походить на алкаша. Дошел: хоть пей, хоть не пей! Лью в себя спиртное — и только. Нельзя утопить то, что не тонет, или, вернее, то, что уже утонуло. Так что пей не пей — уже без разницы.


Была середина утра, когда патрульный поднялся наверх и постучался, чтобы убедиться, что Фольц у себя в комнате. Это случилось бы гораздо раньше, если бы не сумасбродное поведение Вольфрама де Руде, который мог бы, например, поделиться с ним своими опасениями, когда покидал Берчхевен без двадцати одиннадцать. Но тот, судя по его действиям, видимо, пришел к выводу, что патрульный ему ничем не поможет, во всяком случае, де Руде не сказал ни слова, когда спустился вниз, сделал крюк, чтобы заскочить в студию и переговорить с миссис Сторс, затем миновал прихожую и вышел через парадную дверь. Патрульный хотел было задержать его, но передумал и позволил уйти. Время, потраченное де Руде, пока он спешно пробирался по тропинке через лес, оказалось вынужденной отсрочкой, так как он торопился быстрее добраться до машины.

Впервые о Руде услышали в штаб-квартире полиции в 11.20, когда позвонили Мэгвайру из Бриджпорта. Совещание затянулось, и пришлось Мэгвайру тащиться в офис, чтобы там поговорить. Звонил заместитель начальника охраны окружной тюрьмы:

— Шеф, это Каммингс. Тут явилась горилла, хочет увидеть парня по имени Мартин Фольц. Да еще как хочет, боже мой! Говорит, Фольц в моем «отеле», а я отнекиваюсь. Я уже намеревался выставить его подобру-поздорову, да припомнил, что названное им имя — одно из тех, которые видел в газете в связи с убийством в Берчхевене, вот и решил, что следует позвонить вам. Эта птичка маячит у меня перед глазами и клянется и божится, что знает о том, что Фольц здесь и желает видеть его. Прямо зациклился на этом.

— Как его имя?

— Диируди или что-то вроде этого.

— Будьте на проводе.

Мэгвайр оставил трубку на столе, а сам вернулся в комнату, где шло совещание. Через несколько минут он снова был у телефона:

— Каммингс? Слушайте, нам этот человек позарез нужен здесь, в штаб-квартире. Вы его не могли бы сюда отправить?

— Да у него свой автомобиль. Он спрашивает, где Фольц.

— Наплевать, что он там спрашивает. А вот что у него автомобиль — это хорошо. Только пошлите с ним своего человека, чтобы он никуда не делся по дороге.

В 11.50 они приехали. В комнате, где совещались, было не продохнуть от табачного дыма — у всех находящихся там глаза были измученными и воспаленными. Решено было уже устроить перерыв, когда раздался этот звонок из тюрьмы. Де Руде вошел в сопровождении охранника, окинул комнату быстрым взглядом и остановился у стола.

Шервуд потребовал у него:

— Ну, что вы забыли в тюрьме и зачем вам Фольц?

Губы у де Руде зашевелились, но слов не было слышно.

— Язык у вас есть? — рявкнул Брисенден.

Де Руде сказал:

— Я хочу его видеть. Где он?

— Спит в постельке. Полагаю, там. А с чего вы взяли, что он в тюрьме? Что за дурацкая мысль?

Де Руде сказал:

— Он у вас здесь. И я хочу его видеть.

Брисенден встал:

— Черт вас возьми, отвечайте на вопрос!

Судя по всему, тот и не собирался. Во всяком случае, пока не ответят ему. Он хотел знать, где Фольц, и рычание Брисендена, похоже, было де Руде до лампочки. Наконец Шервуд сказал ему с отчаянием в голосе:

— Послушайте, вам ясно говорят, что спит ваш Фольц, в своей постели в Берчхевене, насколько это нам известно. Когда мы уехали, он оставался там.

Может, его и стоило посадить под замок, только мы не стали этого делать. С чего вдруг вы решили, что он у нас? Кто вам сказал?

— Никто мне не говорил. — Массивная грудь де Руде вздымалась от дыхания, как у борца-тяжеловеса. — Я приехал в Берчхевен в шесть часов, привез ему кое-какие вещи. Он рассказал мне про перчатки. Тогда я понял, почему вы расспрашивали меня, что я делал днем, о его пиджаке и перчатках в нем.

Но вы не правы. — Он обвел всех присутствующих взглядом. — Вы все ошибаетесь, мистер Мартин этого не делал.

— Чего он не делал?

— Не убивал мистера Сторса.

— Верно. Ну и что?

— Вот и все. Но я видел, что он встревожен, чего-то ждет. Я поехал домой. Но в десять решил перед сном увидеться с ним. Вы, понимаете, он вырос у меня на руках. Поехал назад в Берчхевен. Патрульный сказал мне, что все поднялись наверх, кроме мистера Рэнта и миссис Сторс, они были в студии.

Я поднялся в его комнату и постучал, но ответа не получил, вошел, но его там не было. Тогда я заглянул в комнату мистера Циммермана, но мистера Мартина не было и там. Я спустился в студию, спросил миссис Сторс, но она тоже не знала. Поэтому я решил, что вы забрали его, из-за перчаток. Подумал, вы отвезли его в тюрьму, поехал туда. — Де Руде распрямил свои могучие плечи. — Где он?

— Святой Михаил и все угодники. — Шервуда трясло от негодования. — Он такой же человек, как все. Возможно, в ванной.

— Нет, я там смотрел.

— Ну, значит, где-нибудь еще. Какой вы тупой.

Я думаю, может быть… Впрочем, какое вам дело, что я думаю… — Шервуд повернулся к патрульному и сказал: — Позвоните в Берчхевен. Скажите нашему человеку, чтобы он проверил, куда делся Фольц.

И пусть немедленно даст нам знать.

Патрульный вышел. Шервуд встал, потянулся и широко зевнул:

— Поедете со мной, инспектор? Это лучше, чем трястись обратно в Нью-Йорк. Тогда вам и поспать удастся всего три часа, в восемь надо быть здесь.

Все задвигались, стали разбирать свои шляпы.

Мэгвайр шептался с человеком из тюрьмы. Генеральный прокурор что-то мрачно внушал Брисендену, а тот уныло соглашался. Инспектор Кремер подошел к столу и помогал Шервуду собрать бумаги в его необъятный портфель. Про де Руде все забыли. Громко переговариваясь, собравшиеся потянулись к выходу.

Зазвонил телефон, патрульный снял трубку. С минуту поговорил и повернулся к начальникам:

— Харли докладывает, что Фольц у себя в комнате, в постели.

— Он входил к нему? Видел его?

— Да, сэр. Он вошел, и Фольц рассердился, что его будят.

— Угу. Где этот проклятый дурак? — Шервуд повернулся и увидел де Руде. — Вы все слышали? Он спит в своей постели. И нам бы всем не мешало соснуть. Кроме вас, таким толковым парням самое место в тюрьме, она давно по вас плачет. Поехали, инспектор?


Сильвия заснула. Она не собиралась этого делать, хотя и не спала всю ночь в субботу. А теперь, в десять вечера в воскресенье, в голове у нее царила большая суматоха, чем сутки назад, и было трудно дышать. Прошло двадцать четыре часа с тех пор, как нашли перчатки, которые она сама и купила. Стив Циммерман сделал свое экстравагантное предложение… его глаза она не могла забыть. Нарочитая невозмутимость Мартина, когда она рассказала ему о Стиве и его предложении, была тоже необъяснима.

Да еще эта выходка Дол, которую она не могла понять. Хотя Сильвия и пошла в комнату рано, как все остальные, но ее страшила длинная темная ночь впереди, в плену долгих и печальных раздумий о событиях, невольным участником которых она оказалась.

Но на самом деле хватило всего нескольких минут, проведенных в темноте, после того, как она надела пижаму, быстренько умылась, выключила свет и нырнула в постель, чтобы заснуть. Молодые нервы, не привыкшие к подобным испытаниям, требовали отдыха, и противиться этому было нельзя. К 10.20 она спала как убитая.


У патрульного Харли, на посту в прихожей, давно уже не было такой тяжелой ночи, если учесть, что речь сначала шла о том, чтобы просто покараулить дом, погрузившийся в сон. Сначала примчался де Руде, шмыгал взад-вперед, потом наконец около одиннадцати из студии вышли Рэнт и миссис Сторс и разошлись по комнатам, затем в двенадцать позвонили из штаб-квартиры, пришлось плестись наверх к Фольцу, проверять его. Через полчаса после этого снова здорово.

Харли только что вернулся с террасы — ходил за сигаретой, — как наверху раздался тихий стук. Он вслушался: стук повторился. Он прикинул что к чему и решил, что это его касается, раз сержант Квил вручил ему перед уходом нарисованную карандашом схему расположения комнат с гостями, и стал подниматься по лестнице.

Когда он ходил к Фольцу, то выключил свет в холле наверху. Пришлось включить его вновь. В коридоре направо не было видно ни души, тогда он свернул за угол и прошел в другой холл. Посередине находился мужчина, и Харли увидел, что это тот самый здоровенный детина, о котором сержант сказал, что он пил весь вечер напропалую, — кажется, его зовут Чишолм. Харли подошел к нему чуть ли не на цыпочках, но уверенно. Положение было щекотливое, но пьяный есть пьяный, пусть даже не на улице, а дома.

Он обратился, понизив голос:

— Кого вы ищете?

Лен Чишолм прислонился к двери, в которую стучался, и высокомерно поднял брови, но до ответа не снизошел.

— Выкладывайте: что нужно?

Лен оторвался от дверного косяка и наклонился к самому уху патрульного, прошептав с видом заговорщика:

— Садись, и я тебе расскажу. Давай сядем на пол.

Харли проворчал:

— Ну, налил зенки. Что тебе надо от Циммермана посреди ночи?

Лен пытался выпрямиться, но ноги его не держали. Он снова прильнул к косяку и повысил голос:

— Циммерман? — Тут он, похоже, врубился, что от него хотят. — Я с ним, прохвостом этим, и вовсе не собираюсь говорить. Даже если ты мне его подашь на серебряном подносе.

— А зачем к нему стучишься?

— Это не его дверь. Я шел проведать мисс Боннер, понимаешь? Только к ней!

— Это комната Циммермана.

— Ну да! — Лен повернулся и, упершись носом в косяк, стал в него напряженно всматриваться. Не поверил глазам, потрогал пальцем. — Скажи-ка, и правда. — Он зашатался. — К мужикам я посреди ночи не хожу, нет у меня такой привычки. Это уж ты мне поверь на слово. Ошибочка вышла. — Тут он оторвался от косяка и, держась за стенку, направился мимо патрульного заплетающейся походкой, но почти держась на ногах.

Харли шел за ним и бормотал:

— Слава богу, вроде правильно выруливает, не хватает еще только на себе тащить такую тушу. — Но все обошлось как нельзя лучше. Лен не промахнулся, удачно свернул за угол и проскочил по коридору прямо в свою дверь. Казалось, она сама громко захлопнулась за ним.

Полицейский скорчил недовольную гримасу, секунду подождал и спустился вниз по лестнице.


Как хлопнула дверь Лена в 12.30, могли слышать многие, кроме Сильвии, конечно, — та слишком крепко спала, — но Дол расслышала вполне отчетливо, ее комната была рядом с комнатой Лена, чуть дальше по коридору. И она не спала. Даже не раздевалась. Дол то сидела за маленьким столиком в простенке между окнами и что-то писала, то просто сидела, подтянув колени к подбородку, на банкетке у окна, то мерила комнату, расхаживая в одних чулках, и никак не могла разобраться в том хаосе, который царил у нее в голове. Никогда еще за всю жизнь ей не приходилось так напряженно думать, как в ту ночь с двенадцати до двух; мысли были обрывочными, некоторые — мучительными, и ничего конкретного. Первый час она провела с карандашом в руке и бумагой, рисовала схемы событий субботнего дня, строила теории, за и против, баланс возможного и невероятного. В конце концов ей удалось понять, что так она ничего не решит: слишком много гипотез и допущений. Дол уселась на подоконнике и стала думать о Джэнет, о том, почему та соврала. Вплоть до того, чтобы пойти к Джэнет и все выяснить.

Ее так и подмывало это сделать с тех пор, как она узнала, что Джэнет врет, хотелось предстать перед ней, потребовать правду. Желание это не утихло и сейчас. Но Дол сдержалась. Ей сначала необходимо хорошенько разложить все по полочкам, на случай, если Джэнет вновь решит прибегнуть к новой лжи, быть готовой к тому, чтобы не попасться на удочку, как в прошлый раз. Не исключалось, что Джэнет вообще упрется на своем и не захочет ничего объяснять, а при таком раскладе даже лучше, если она не узнает, что ее ложь изобличена. Да к тому же все это дело с Джэнет, и так крайне щекотливое, уже, возможно, стало непоправимым. Единственного ее козыря, больше не существовало, и Дол чуть не рвала волосы на голове, что поддалась импульсу и стерла отпечатки пальцев с арбуза. Хотя цель у нее и была благая — избавить Джэнет от неприятностей, однако стоило пораскинуть мозгами и найти более подходящий выход — например, можно было спрятать арбуз и заменить его другим, вырезав такую же дырку. Хватит и того, что Шервуд и Брисенден пришли в страшное негодование только из-за того, что она вытерла арбуз, якобы по той причине, что на нем не было отпечатков, и страшно подумать, что было бы, если бы им стало известно, что она намеренно уничтожила отпечатки пальцев того, кто спрятал перчатки.

Все это очень важно, жизненно важно, потому что Джэнет, вне всяких сомнений, ее обманула, и выводы из этого факта меняют многое. Похоже, что себе во вред она уничтожила эти отпечатки пальцев. Даже если это и не так, все равно Дол допустила ошибку.

Дол чувствовала себя некомпетентной, взволнованной, отчаявшейся и готовой на все. Она не могла заставить себя лечь и заснуть. Да, утром эти люди вернутся. Пусть им пока ничего не известно: ни про Джэнет и ее ложь, ни про то, насколько Циммерман выбрал странное и любопытное время, чтобы предать дружбу… и даже о скрытом влечении Лена Чишолма. Главное то, что они будут здесь, и если им надоест молчание Циммермана, его просто упекут за решетку. С них станется…

За эти четыре часа, с десяти вечера до двух утра, пока Дол провела в комнате, разгуливая в чулках, сидя на подоконнике или делая пометки, от нее не ускользнули шумы и шорохи притихшего в ночи дома. Шаги в холле, голос Рэнта, наверное, прощавшегося с миссис Сторс, еле слышный телефонный звонок в игральной комнате, расположенной внизу, прямо под ее ногами. Потом еще шаги, много шагов, а после некоторого затишья — еще. Громкое хлопанье дверью у Лена. Часом позже, около 1.30, она опять услышала осторожные шаги, скрип гравия во дворе. Подошла к открытому окну и высунулась посмотреть. Заметила чью-то тень на дорожке и ровный белый овал: лицо человека, смотревшего вверх, на ее освещенное окно.

— Все в порядке, мэм, патруль.

Нервы у нее были на пределе. Дол не сдержалась:

— Ну да. Обход газонов. — И ее силуэт в окне пропал.

Она пошла в ванную, слава богу, в ее комнате была своя ванная, выпила воды, вернулась и села на краешек постели. Циммермана арестуют, это точно.

И могут прихватить еще кое-кого. Она сидела опустив плечи, закрыв глаза от усталости и насупив брови, пребывая в нерешительности. Дол пыталась собраться с мыслями, и ей это никак не удавалось.

Хотя бы определиться, что делать дальше. Бросить это проклятое дело, забыть все и признать себя побежденной?

Нет. Она немного посидела и решила не отступать.

Сжала зубы и встала. Ее мозг устал, Дол действовала интуитивно. Если только она на верном пути и они заберут Циммермана утром, ей полностью перекроют кислород, и тогда только останется пойти к Шервуду и все открыть ему, включая рассказ Джэнет и ее ложь, да и выложить всю правду об арбузе тоже.

Значит, надо действовать без промедлений. Она взглянула на часы. Было два часа, полиция приедет в шесть. Можно было, конечно, попытаться выяснить все у Джэнет, но тут она упрямо потрясла головой: нет, с нее достаточно. Если Дол хотя бы наполовину права в оценке Джэнет, это будет ошибкой.

Оставался только Циммерман. У нее было два рычага, чтобы воздействовать на него. Если она не ошибается, сам факт убийства и постоянное напряжение должны были вымотать Стива. Не говоря уж об отказе, который он получил на предложение, сделанное Сильвии.

Отлично. Циммерман. Она почувствовала облегчение: у нее появилась цель. Подошла к зеркалу и решила, что никогда в жизни не выглядела хуже, не стоило даже и пытаться навести марафет, одним макияжем не обойдешься. Она подошла к двери, мягко, но резко нажала на ручку и вышла в холл.

Дверь оставила открытой, чтобы из нее падал свет, дошла до угла коридора и свернула. Здесь было совсем темно. Мгновение пришлось постоять, чтобы глаза привыкли к темноте. Как только ей удалось различить проемы дверей, она медленно двинулась дальше. У третьей слева остановилась, за этой дверью была пустая комната, раньше ее занимал Пи Эл Сторс, следующая дверь вела в комнату Циммермана. Дол прошла к ней, держась за стенку, нащупала пальцами филенку и легонько постучала, подождала.

Стояла полная тишина, в ответ не раздалось ни звука. Она снова постучала и опять не получила ответа.

У нее вовсе не было желания разбудить весь дом, а особенно патрульного в холле. Дол осторожно повернула ручку, убедилась, что дверь не заперта и подалась в ответ на ее легкий толчок, тогда открыла ее и вошла. На ее тихий шепот: «Стив! Стив!» — никакого ответа не последовало, как и на стук в дверь. Она подумала: «Ну, спать он здоров», — и закрыла дверь, замок мягко щелкнул, затем повернулась в темноте и сказала:

— Стив! Это Дол Боннер. — Ответа не было. Ей сразу показалось, что в комнате чересчур тихо. Даже для спальни тишина казалась необычной, скорее мертвой.

Комната казалась пустой. Ее сердце гулко забилось, и она облокотилась рукой на дверной косяк. Нащупала выключатель и нажала. Повернулась, чтобы посмотреть, и застыла, даже не моргнув от внезапно ударившего в глаза света.

Несколько секунд она не двигалась, а пошевелилась только затем, чтобы нащупать ручку двери у себя за спиной, та, как назло, не попадалась под руку. Дол повернулась лицом к двери, схватилась за ручку, и тут только немного опомнилась. Тихо открыла дверь и медленно закрыла за собой. Постояла, вслушиваясь в собственное дыхание, напоминавшее всхлипы, это, как ни странно, помогло успокоиться, затем тихо проскользнула по коридору, вошла в открытую дверь своей комнаты, нашла туфли, они стояли на полу у окна, с трудом натянула: никак не могла унять дрожь в руках.

Снова прошла по коридору, спустилась вниз по лестнице, в прихожую. Патрульный вскочил от неожиданности со стула, увидев в два часа ночи полностью одетую молодую женщину.

Дол сказала дрожащим голосом:

— Поднимитесь наверх. Там лежит мертвый мужчина.

## Глава 15

Вот так и получилось, что большое начальство возобновило свои операции по берчхевенскому делу на пять часов раньше, чем было намечено.

Инспектор Кремер сказал:

— Ничего это не значит, ровным счетом ничего.

Можно выдвинуть три разные версии, почему у него на шее шнур, завязанный двойным узлом. Во-первых, он мог сделать это сам. Вполне мог. Во-вторых, здоровенный мужик, у которого хватило сил прижать его к кровати и удерживать коленями, тоже мог это сделать за милую душу. Только в этом случае одной рукой ему пришлось бы зажимать жертве рот, чтобы та не пикнула, а второй — вязать узлы. В-третьих, можно было накинуть шнур ему на шею и придушить, а когда он потерял сознание и затих, заняться узлами. Для верности! Не раздумывая, скажу: последняя версия кажется мне наиболее вероятной. Любой может это сделать, если очень захочет.

— Не знаю. Не вижу, каким образом. — Шервуд, не выспавшийся, с красными глазами, рассматривал тело Стива Циммермана, которое нельзя было трогать до прибытия доктора Флэннера. Стив лежал поперек постели, скорчившись, свесив голову с кровати; на шее у него был шнур от электрической лампы, затянутый двойным узлом. — Допустим, вот он лежит, спит. Как вы накинете ему на шею шнур, затянете, не дав вскрикнуть? Шнур — не проволочка, его так просто под шею не просунуть. Вы думаете, он не стал бы кричать?

— Может, у него просто не хватило на это времени. Смотрите. — Инспектор указал на стену, почти у пола, справа от изголовья постели. — Вот розетка, куда была воткнута вилка со шнуром. Больше некуда, остальные розетки слишком далеко. Обычно шнур идет к розетке за кроватью, у стены. Но, допустим, у вас хватило ума загодя все подготовить. Вы могли заранее прийти, вынуть шнур из розетки, потянуть за лампу, вытащить шнур, пропустить его поверх кровати и снова воткнуть в розетку. Потом вы пропускаете шнур под подушку, и, если постель расстелена ко сну, кто обратит внимание на шнур? Никто, разве что начать взбивать подушки. Но шанс невелик. Позже вы возвращаетесь, он спит, и ничего не надо протягивать под шею, все уже готово. Единственное, что нужно сделать, это вынуть вилку шнура из розетки, и вы его прикончили.

— Если у вас хватит силы и достаточно быстроты.

Кремер покачал головой:

Тут гигант не требуется. Если вы захлестнете шнур на шее и у вас хватит сил удерживать его в таком положении хотя бы минуту, жертва ничего сделать не сможет. Только сползет с кровати да станет цепляться за вас, а скорее за шнур. Это инстинкт — хвататься за то, что душит. А уж когда он потеряет сознание, можете вязать любые узлы.

Брисенден, стоявший в ногах у убитого, проворчал:

— Отпечатки на розетке и шнуре.

— Конечно, попробуйте. Но я сомневаюсь. Об отпечатках сейчас все наслышаны. Вот и на арбузе отпечатков… будем надеяться, не было. Есть нечто такое, что может подтвердить мои слова. — Инспектор подошел поближе к свисающей голове убитого с багровым лицом и вывалившимся языком и наклонился над ней. — Смотрите, Шервуд. Видите этот след на шее, в полудюйме от шнура? Отсюда следует, во-первых: это доказательство против самоубийства, я уж не говорю о том, что еще никому в мире не удавалось так туго затянуть узел на собственной шее, да еще умудриться сбросить подушку на пол и сбить всю постель. Во-вторых, если покойный сам завязал на себе узел, рядом с петлей на шее не осталось бы второго следа. Но если все произошло, как я предполагаю, тогда должен был образоваться след от удушившей его петли, а потом ее сдвинули, когда затягивали узел, и след стал заметен. Конечно, не обязательно, что все так и было. Сначала его могли оглушить ударом по голове. Когда приедет ваш доктор?

— Давайте выйдем отсюда. — Шервуд, наклонившийся по просьбе Кремера, чтобы взглянуть на след от удавки, выпрямился и поморщился. — Флэннер вот-вот будет. Нам ведь больше ничего не нужно здесь? — Он поднял руку ко рту, сделал пару судорожных глотков, но совладал с собой и только тогда обернулся. — Квил! Поступаете в распоряжение доктора и бригады, когда они приедут. Пусть снимут отпечатки и все сфотографируют. В холле выставьте пост. Мы будем внизу. Не возражаете, полковник?

Брисенден проворчал что-то похожее на согласие.

— Напомните им про шнур и розетку. Снимите все отпечатки в этой комнате. — Он промаршировал за Шервудом и Кремером вниз.

В коридоре их остановил патрульный. Он обратился к Брисендену:

— Миссис Сторс спустилась вниз, сэр. Как быть с остальными?

— Всем одеться. Из дома никому не выходить.

— Да, сэр.

Внизу, в приемной, ждала целая когорта полицейских, все в портупеях и при кобурах. Брисенден послал двух к Квилу, еще пару — к патрульным во дворе, сменить их и прислать к нему. Сержанта Тэлбота отрядили в игральную комнату дежурить у телефона. Разузнали, что миссис Сторс вовсе не ждет их, а вместе с Белденом, успевшим с лоском одеться всего за четыре минуты, проследовала в сторону кухни.

Большое начальство двинулось в облюбованную ими игральную комнату. Там горел свет. Тэлбот притулился на стуле возле телефона, одно из мест за столом также было занято. Брисенден, завидев это, весь передернулся. Шервуд довел Кремера до стула и уселся сам, затем вынул платок и тщательно вытер лицо; когда телефонный звонок сорвал его с постели, он настолько разозлился, что забыл даже умыться, и только затем сказал:

— Это инспектор Кремер из Нью-Йорка. Мисс Боннер.

Дол кивнула.

Та самая, что нашла перчатки в арбузе?

Кремер вынул сигару. — Не волнуйтесь, я не буду ее курить. Хорошая работа. Как я понимаю, вы детектив.

— Спасибо. У меня есть лицензия на агентство. — Дол перевела взгляд на Шервуда. — Я здесь потому, что нашла Циммермана, когда пришла в его комнату. Мне казалось, что вы захотите расспросить меня об этом.

— Естественно. — Шервуд с минуту помолчал, глядя на нее. — Зачем вы к нему пошли?

— Хотела спросить кое о чем. — Дол дотронулась кончиком пальца до родинки на щеке. — Возможно, сберегу вам время и смогу избежать многих ненужных вопросов. Я была у себя в комнате с десяти до двух, никуда не выходила, и ко мне никто не приходил. Не раздевалась, сидела и думала об этом деле, и мне казалось, что смогу разобраться в нем раньше вас. Ваши планы на утро были мне неизвестны, вы могли даже произвести арест, и я знала, что если хочу чего-то добиться, то времени терять нельзя. Мой шанс заключался в том, чтобы пойти и вытянуть из Циммермана то, зачем он в субботу утром приезжал к Сторсу и что там произошло.

Если бы стала дожидаться утра, то могла бы до него не добраться. Я пошла к нему, постучала в дверь его комнаты, затем вошла и окликнула. Ответа не было.

Я зажгла свет и увидела его на кровати. Спустилась вниз и позвала патрульного.

— Почему вы думали, что мы собираемся арестовать Циммермана?

— Потому что он отказывался говорить.

— С чего вы взяли, что можете раскрыть это дело раньше нас?

— Да просто подумалось. А может, меня просто распирало от гордости, ведь я нашла перчатки.

Брисенден громко хмыкнул. Шервуд сухо заметил:

— У вас просто дар находить трупы. Когда вы нашли Сторса, то предпочли промолчать, пошли на корт изучать человеческую природу. Сегодня ночью, надеюсь, не пытались заняться тем же? Например, нашли Циммермана, а потом отправились к себе в комнату поломать голову, как раскрыть это дело до нашего прихода? Или отправились в обход?

— Нет. — Дол снова дотронулась до родинки. — Не пойму, к чему этот сарказм. Я все рассказала патрульному через две минуты после того, как нашла тело. Но сначала действительно вернулась в свою комнату надеть туфли. Я была в одних чулках. Не могла же я спуститься вниз в таком виде.

Инспектор Кремер удивленно хмыкнул. Шервуд вопросительно посмотрел на него, но тот лишь покачал головой:

— Ничего, мне пришло в голову, что она сэкономила на нюхательной соли.

Тут дверь распахнулась, и вошла миссис Сторс. В розовом халате и шлепанцах, с волосами, собранными в тугой пучок на затылке, и жирным ночным кремом, небрежно размазанным по бледной коже лица.

Зрелище, надо было признать, впечатляющее. Она приблизилась к столу и сказала Шервуду:

— Итак, вы снова здесь. Вам были нужны факты, и вот вам факт. И опять в моем доме. — Она хрипло дышала. — Пришла сказать вам, что вчера ввела вас в заблуждение. Я блуждала в потемках. И еще хочу сказать, что Белден заварил кофе для ваших людей.

Для вас тоже, если вы желаете.

— Большое спасибо, миссис Сторс. Вы хотите сказать, что больше не верите, что мистер Рэнт убил вашего мужа?

— Я хочу сказать то, что говорю. Я ввела вас в заблуждение. Больше я не вхожу в сферу, в которой находитесь вы. Мне нечего сказать вам. Все… все это в моем доме! — Она повернулась, чтобы уйти.

Шервуд задержал ее. Но ничего не добился. Выудил у нее признание, что она вышла из кабинета с Рэнтом, поднялась в свою комнату около одиннадцати. Но он уже знал все это, перекинувшись парой слов с Харли, как только приехал. Что касается второго объекта, оказавшегося в цикле разрушения, то миссис Сторс ничего не знала, не видела, ну и конечно ничего не слышала.

Дверь закрылась за хозяйкой дома, и Кремер тут же стал жевать свою сигару, сказав Брисендену:

— Да, женщин вы тут подобрали на редкость. — Полковник согласился, вложив в свои слова всю душу.

Сержанта Тэлбота лишили телефонной синекуры и послали за Леном Чишолмом. Вошел патрульный доложить, что приехали док Флэннер с фотографом, ждут наверху. И еще прибыл человек, посланный в имение Фольца за де Руде. Шервуд велел патрульному, чтобы сначала привели де Руде, а уж потом Чишолма. Затем любезно объяснил Дол, что пошлет за ней, когда она ему понадобится.

Дол даже не шевельнулась.

Послушайте, мистер Шервуд. Одно из трех: либо я на стороне убийцы и мне нельзя доверять; либо я слабоумная девица и путаюсь у всех под ногами; либо действительно хочу помочь вам раскрыть это дело. И мне еще может повезти, как повезло с перчатками. Что вам подходит больше?

— А вам? — Шервуд зевнул.

— Я хочу решить эту задачку. Не в моих интересах вмешиваться в вашу работу. Один раз, вчера, я думала, что стоит это сделать. Но теперь так не думаю. Но у меня… есть кое-какие мысли. Может быть, дурацкие, но, возможно, они могут предотвратить ошибку.

— Что еще за мысли? Вы что, знаете, кто убил Циммермана?

— Ну, скажем так, нет. Я не уверена. Мне надо знать, зачем вы послали за де Руде… да вот и он.

Теперь я узнаю.

Шервуд весь скривился, но пожал плечами и повернулся к вошедшему. Но не успел он даже рассмотреть его, как снова произошла заминка. Вошел Белден с кофе. Он налил дымящийся напиток в чашки, придвинул гостям поднос с бутербродами, раздал всем тарелки и салфетки и вышел, не переставая кланяться. Как будто они тут в бридж резались!

— Ну что, де Руде, вы в наших руках, — сказал Шервуд.

Де Руде стоял наклонив голову, словно устал. Дол видела, как напряглись мышцы на его шее, недобро блеснули настороженные глаза, когда он посмотрел на прокурора.

— Не понимаю, что значит — в ваших руках. Вы послали за мной.

— И знаете почему? Или нет?

— Нет.

— Не знаете. В управлении вы нам говорили, что приезжали в Берчхевен около десяти часов повидаться с Фольцем. Уехали в половине одиннадцатого, верно?

— Да.

— А когда вы не нашли Фольца, то пошли к Циммерману?

— Да.

— Что вы делали в его комнате?

— Ничего не делал. Спросил Циммермана, не знает ли он, где Мартин. Он сказал, что не знает. Потом мы немного поговорили, и я вышел.

— Вы, должно быть, долго говорили, ведь вы думали, что Фольц в тюрьме. И вы очень хотели его видеть. Патрульный сказал, что вы были наверху минут двадцать — тридцать. Что делал Циммерман, когда вы уходили?

— Он был в постели.

— Что он делал? Как выглядел?

— Ничего не делал. Сидел на постели, разговаривал… но…

— Но — что?

— Ничего. Я только хотел сказать, он встал с постели. Потому что когда я вышел и стоял в холле, то с минуту размышлял, что делать дальше. Вот тогда я и услышал, как он закрыл на ключ дверь.

Брисенден с Кремером чертыхнулись. Шервуд переспросил:

— Что вы услышали? — Он явно расстроился. — Не может быть!

— Еще как может. Я слышал, как он поворачивал ключ в замке.

Шервуд вздохнул:

— В таком случае придется вас арестовать за убийство Циммермана.

Де Руде вздернул вверх подбородок:

— Он… — и замолк, его глаза впились в лицо прокурора. Голос звучал глухо. — Его не убили.

— Увы, убили. Он там наверху, в том виде, как вы его оставили.

— В таком виде я его не оставлял. Если я вышел, когда он был мертв, он не мог встать и закрыть дверь.

После того, как я вышел из его комнаты.

— Чего не мог, того не мог. И некому было войти после вас к нему в комнату и убить его. Дверь была открыта, когда мисс Боннер пришла к нему в два часа. Значит, вы не слышали, как он ее закрыл.

Итак, вы лжете. Вам это понятно? Говорите начистоту, де Руде! Зачем вы это сделали?

Де Руде не ответил. Дол видела, как напрягаются мышцы у него на шее, медленно поднимаются сильные покатые плечи, когда он медленно и глубоко вдохнул. Казалось, прошли минуты, прежде чем его плечи опустились, а когда они дошли до нижней точки, он сказал без вызова, но и не сдаваясь:

— Если вы подозреваете, что я убил его, арестуйте меня.

— Зачем вы сделали это? Потому что он знал, что вы убили Сторса? Из-за этого?

— Арестуйте меня.

— Почему вы сказали, что слышали, как он закрыл дверь на замок?

— Арестуйте меня.

Шервуд откинулся на спинку стула. Кремер пробормотал:

— Угу. Вы запечатали ему рот. Так иногда случается. — Но на экстремистское предложение Брисендена — передать ему де Руде, инспектор ответил; — Шансов нет, взгляните на его рожу, да он измотает весь отдел.

Видимо, Шервуда он уже измотал, так как тот совершенно перестал ему отвечать. Прокурор выпаливал вопрос за вопросом, пытался застать его врасплох, угрожать, взывать к его рассудку. Все бесполезно. Кремер оказался прав: де Руде запечатали рот. Он повторял только одно: «Арестуйте меня», или вовсе ничего не желал говорить. Даже головой не качал в знак согласия. Наконец прокурор приказал патрульному:

— Выведите его на воздух, пусть его покараулят.

Де Руде, мы задерживаем вас как основного свидетеля. Пусть никто с ним не перемолвится даже словечком. Давайте сюда Чишолма.

Брисенден наблюдал, как они уходят, и бормотал:

— Если бы вы разрешили мне посадить Циммермана, он был бы сейчас жив и мы из него все бы вытрясли. Говорю вам, пусть Тэлбот отведет эту птицу в участок и поработает над ней. Прошу занести мои слова в протокол.

— О'кей. — Шервуд залпом выпил чашку давно остывшего кофе. — Протокол мне без надобности. Мне бы только остановить эту проклятую душиловку. — Он налил себе кофе погорячей и стал цедить его глоточками. — Пусть он попозже с ним поработает, если уж вам так хочется. Сначала давайте разберемся, что у нас есть. Чего нам не хватает, так это мотива. И даже нет намека, в каком направлении его искать. Зачем, к черту, де Руде понадобилось убивать Пи Эл Сторса? Или Фольцу? Или даже Чишолму? Для Рэнта у нас есть мотив, но какое к нему может иметь отношение Циммерман? А если де Руде и вправду слышал, что Циммерман запирает дверь на замок, как к нему вошел Рэнт? А если убил де Руде, то зачем ему понадобилось так глупо врать, что он слышал, как Циммерман запер дверь? И зачем он убил Циммермана, не говоря уж о том, какого дьявола ему надо было убивать Сторса?

А если их убили разные люди? Кто эти люди и зачем убили? — Шервуд посмотрел на Дол. — Что скажете, мисс Боннер? Как по-вашему, почему я послал за де Руде? Потому что он слышал, как Циммерман запер дверь. Как вам это нравится?

Но Дол не успела объяснить, как именно это ей нравится. Вошел Лен Чишолм.

Его внешний вид не выдерживал никакой критики. Дол смотрела на него и думала: «Они могли по крайней мере стряхнуть с него пепел от сигарет».

Галстук у него сбился набок, рубашка выскочила из брюк, а лицо казалось маской, не то комической, не то героической. В зависимости от настроения можно было выбрать подходящий вариант. По крайней мере, в нем угадывалось мужество отчаяния.

На мужчин он совсем внимания не обратил, а сразу закричал Дол:

— Ох! Вот и ты… вот ты где… Расследуешь убийство. — Было очевидно, что он силится быть дружелюбным.

Дол ничего не сказала. Он нахмурился и повернулся к мужчинам:

— Боже мой! Вы еще здесь, ребята? — Немного дрожащим вытянутым пальцем он уперся в Кремера, занявшего волей судеб стул Мэгвайра из Бриджпорта. — Что за шутки с вашим носом? У вас был совсем другой! Вы слышали про Сирано де Бержерака? Вот давайте все послушаем, как вы говорите, Сирано де Бержерак. Затем переключился на Шервуда: — Можно я сяду?

Кремер с отвращением пробормотал, обращаясь к прокурору:

— С таким же успехом вы можете задавать вопросы стиральной доске. Это и есть ваш человек, стучавшийся к Циммерману?

— Да, и он видел Сторса, спавшего на скамейке.

— Ха. Везде поспел. — Кремер жевал свою сигару и с интересом наблюдал за героическими усилиями Лена, пытавшегося усесться на стул. — Если он притворяется, то прекрасно. А вот если вы уложите его спать, то он проснется и не вспомнит ничего. А будете к нему приставать — его может хватить удар.

Шервуд пристально смотрел на Лена:

— Послушайте, Чишолм. Вы знаете, как вас зовут?

— Конечно, — широко улыбнулся Лен. — А вы?

— Насколько вы пьяны?

— Ну, — нахмурился Лен, — вам я скажу. Слишком пьян, чтобы вести машину. Очень уж я благоразумный. Но не настолько я пьян, чтобы не знать, где нахожусь. Точно знаю, где я.

— Вот и отлично, — обнадежил его Шервуд. — Значит, вы помните и где вы были. Например, когда вы пошли к Циммерману. Что вы там делали, в его комнате?

Лен презрительно посмотрел на него:

— Вы хотите сказать — в моей комнате. Вы все перепутали. Вы имели в виду, что я делал в своей комнате.

— Нет, я имею в виду комнату Циммермана. Ту, что сразу за вашей, за углом коридора. В холле. Более двух часов назад вы подошли к его двери в темноте и постучали. Помните? Подошел патрульный, поговорил с вами, и вы ему объяснили, что это комната мисс Боннер. А перед его приходом вы поворачивали ручку двери, хотели войти внутрь. Вот почему вы должны помнить, была дверь заперта или нет.

Лен посмотрел на него хитро и снисходительно.

Помахал рукой:

— Вижу, вижу, чем вы занимаетесь. Пытаетесь скомпрометировать мисс Боннер. Вот в чем ошибка. Если дверь мисс Боннер была заперта, как мог Циммерман войти в ее комнату? — Он зевнул. — Впрочем, о чем это я? Я имел в виду, как я мог войти туда? Вот я и не вошел. Значит, вы говорите о моей комнате. В мою комнату я вхожу, когда мне взбредет в голову.

— Воля ваша. Но эта дверь… в которую вы стучались, когда пытались ее открыть, она была заперта?

Лен покачал головой:

— Вы совсем ничего не понимаете. Какой смысл пытаться отворить дверь, если она заперта? Никакого толка от этого нет.

— О'кей. — Шервуд глубоко вздохнул, наклонился вперед и быстро спросил: — Что у вас было с Циммерманом? Почему вы его ненавидели?

— Ненавидел кого?

— Стива Циммермана.

— А, его. — Лен кивнул. — Этого коротышку?

— Почему вы его ненавидели?

— Не знаю даже. Когда я кого-либо ненавижу, все время только и делаю, что думаю: почему? Черт, вот и вы мне не нравитесь.

— Вы убили Циммермана? Задушили его этим шнуром?

Лен покосился на него:

— Не Циммермана. Задушили совсем не его, а Сторса.

— Я вас спрашиваю: вы убили Циммермана?

— Нет, — с отвращением в голосе сказал Лен. — Может, вы?

Шервуд вздохнул. Потом повернулся к Кремеру:

— Не хотите попробовать, инспектор?

Кремер проворчал:

— Не хочется мне его обижать. — Он обошел вокруг стола и стал напротив Лена.

Он добился от него ровно столько, сколько и прокурор. Уклончивость Лена могла быть очень хитрым оружием человека, защищавшегося от смертельной угрозы. А может, она была тем, чем казалась, — результатом страшного опьянения. Не важно, результат был один: Лен ускользал от вопроса, как муравей по блестящему штопору. Минут через десять Кремер готов был признать себя побежденным, но в это время вошел патрульный и сказал, что доктор готов сделать заключение.

Шервуд кивнул на Чишолма:

— Отведите этого субъекта в его комнату, заприте его там, и чтобы бутылок не было на милю в округе. Не выпускать его, пока он мне не понадобится.

Может, следует его покормить, если только он в состоянии есть. Скажите Тэлботу, пусть пошлет еще одного человека ко входу. Светает. Как только я закончу с Флэннером, ведите ко мне Фольца.

Лен ненавязчиво произнес:

— В доме есть дворецкий, вот он-то и командует бутылками. — Но все-таки встал и вышел, не протестуя и не прощаясь. Теперь он держался на ногах гораздо хуже, чем когда его привели, но не позволял патрульному поддерживать его под руку.

— Вот и все, что мы смогли от него услышать, — печально объявил Кремер. — Когда он придет в себя, то ни черта не вспомнит.

Шервуд настолько устал, что даже не смог разозлиться.

— Вывалять бы его в перьях да прокатить на бочке. Черт, мне надо поспать. Прошлой ночью удалось урвать четыре часа, а в эту ночь… Привет, док! Что там у нас?

Отчет доктора Флэннера был краток. По всей видимости, смерть от удушения. Окончательный диагноз только после вскрытия, но шансы на то, что он может измениться, ничтожны. Все симптомы типичные. Две области сдавливания, одна под проводом, завязанным узлом, другая на полдюйма ниже. Вторая — от того же провода. Оба следа ниже гиоидной кости. Никаких следов насилия, кроме борозд от удушения. Смерть наступила от трех до пяти часов назад.

Прокурор кивнул:

— Премного обязаны. Я вам позвоню утром. Придется отложить разбирательство дела Сторса в суде. — Доктор ушел, и он повернулся к Боннер. — Хочу вас кое о чем спросить. После того, как вы прошли с патрульным наверх и показали свою находку, и до того, когда мы приехали, прошло примерно полчаса. За это время вы виделись с Чишолмом и рассказали ему, что произошло? Он был в своей комнате?

— Я не знаю. Не видела его. Я прошла в комнату мисс Рэфрей, чтобы разбудить и все ей рассказать.

Побыла с ней немного. А Чишолма я не видела.

— Не видели, — задумчиво нахмурил брови Шервуд. В комнату вошли, и он обернулся. Это был Мартин Фольц. Прокурор уставился на него: — Садитесь, пожалуйста, мистер Фольц.

Мартин был возбужден, это было видно по всему: прорывалось в его злости. Голос у него дрожал, когда он накинулся на Шервуда:

— Там внизу мой слуга, де Руде, и мне не дают поговорить с ним! Говорят, вы приказали! Возмутительная наглость!

— Немного утихомирьтесь, — отмахнулся от него Шервуд. — Ваш де Руде арестован.

— За что?

— Мы называем это «задержан в качестве основного свидетеля». Сядьте, Фольд. И лучше вам особо не распространяться о наглости. Конечно, вы можете продолжать, останавливать вас никто не собирается. Только толку от этого не будет никакого. Лучше сядьте.

Мартин стоял. Рот его беззвучно шевелился. Наконец он выговорил:

— У меня есть право поговорить с де Руде. У меня есть право знать, что происходит. Стив Циммерман был моим лучшим другом. А они меня даже не впустили взглянуть на него.

— Вы знаете, что с ним случилось?

— Да. — Рот Мартина исказила гримаса. Он справился с собой. — Мисс Рэфрей сказала мне. Я… меня не пустили в его комнату. У меня есть право знать…

— Ну конечно есть, — согласился Шервуд. — Я вижу, у вас шок. У меня тоже. Вот если бы вам удалось собраться с силами и сесть на стул… спасибо. Возможно, вы знаете столько же, сколько мы сами. Мисс Рэфрей, очевидно, рассказала все, что узнала от мисс Боннер. Циммермана задушили шнуром от лампы, между десятью вечера и двумя часами утра. Убили. Мисс Рэфрей рассказала вам?

— Да.

— О'кей. Вот я и пытаюсь выяснить, кто чем занимался в это время, правда, не очень успешно.

Мисс Боннер была кратка и придерживалась фактов.

Миссис Сторс на удивление расплывчата. Ваш слуга де Руде или лжец, или убийца. А может быть, и то и другое сразу. Чишолм либо пьян, либо хитер как лисица. Я надеюсь, вам послужит примером мисс Боннер. Патрульный, который дежурил здесь, сказал, что вы поднялись наверх с мисс Рэфрей около половины десятого. Вниз больше не спускались.

Это верно?

— Нет. — Мартин буквально выдавил из себя это слово. — Я поднялся с мисс Рэфрей, но снова спустился.

— Да ни черта вы не спускались. Когда?

— Что-то около десяти или немного позже. Я поговорил с мисс Рэфрей у дверей в ее комнату и пошел к себе. Ходил по комнате, выкурил пару сигарет, все пытался успокоить нервы. У меня они ни к черту, совсем не годные для мужчины. С детства. Как понервничаю, начинает болеть живот. А у меня с собой не оказалось моих таблеток. Хотел уж пойти позвонить де Руде, чтобы он привез их мне. Но мне пришлось бы спускаться мимо патрульного, а этого не хотелось. Мне ненавистно, что все напоминает об убийстве: от этого могло бы стать еще хуже. — Мартин махнул рукой. — Вам не понять, у вас-то нервы в порядке. В субботу я не спал всю ночь. Знал, что и в эту ночь не засну, если живот не пройдет, вторая бессонная ночь меня вконец доконает. Я спустился вниз по лестнице, через черный ход, на кухню. Взял ложку, стакан воды и соду, открыл дверь и вышел покурить наружу. Я успокаиваюсь, когда курю на воздухе, не то что в помещении. Вернулся к себе в комнату, выпил соды и лег в постель. Едва заснул, как в дверь стал ломиться проклятый патрульный и требовать, чтобы я его впустил. Сказал, что звонили вы и интересовались, у себя ли я в комнате. Я принял еще соды, но больше не заснул, так что когда пришла мисс Рэфрей поделиться тем, что ей рассказала мисс Боннер, я не спал. — Мартин замолчал, вынул платок и вытер им пот со лба, затем нервно скомкал его в руке и сказал: — Надеюсь, что был ясен и краток.

Шервуд покивал:

— Спасибо. Когда вы спускались на кухню, вы никого не встретили?

— Там никого не было.

— А на лестнице или в холле?

— Тоже не было.

— А куда еще вы выходили из своей комнаты?

— Никуда.

— Вы слышали шум после того, как к вам заходил патрульный?

— Я слышал шаги. Похоже, это была миссис Сторс: у нее туфли на высоких каблуках. Слышал, как хлопнула дверь или две двери. Это до того, как я заснул. После того, как меня разбудил патрульный, я слышал тихий стук, еле слышные голоса. Потом хлопнула дверь.

— Еще какой-нибудь слышали? Любой?

— Нет. Больше ничего не слышал. Позднее слышал голоса и шаги по лестнице. Должно быть, это были мисс Боннер и патрульный, потому что сразу после этого пришла мисс Рэфрей и все мне рассказала.

— А вы не слышали подозрительных звуков из комнаты Рэнта? Она между вашей комнатой и комнатой Циммермана.

Мартин покачал головой:

— Комнаты в этом доме разделены шкафами, а Рэнт постоялец не из шумных. Я ничего не слышал.

Шервуд молча смотрел на него. Потом неожиданно спросил:

— Что не поделил де Руде с Циммерманом?

Мартин оторопел. Прокурор ждал. Наконец тот ответил:

— Не буду лукавить, не знаю, о чем речь. Но это вопрос к де Руде… вы же сказали, что задержите его как основного свидетеля, что он убийца и лжец. А вы спрашиваете меня… Какого черта, что ему делить с Циммерманом?

— Я не знаю. Вот и спрашиваю вас.

— Хорошо. Я отвечаю. Ничего не мог иметь де Руде против Циммермана. Но у меня есть право знать, почему его арестовали!

— Вероятно, — сухо заметил Шервуд. — Но в данный момент ваши права для меня не самое главное.

Убили двух человек. Вы знали, что де Руде приезжал сюда вчера вечером, после десяти, он входил в комнату Циммермана и провел там около пятнадцати или двадцати минут?

— Нет. Кто вам сказал?

— Он сам. Тем более патрульный был в холле, его можно пригласить, и он подтвердит, не слепой. Де Руде говорит, что приезжал встретиться с вами, но не нашел и прошел в комнату к Циммерману, надеялся застать вас там. Они разговаривали, так что де Руде был последним, кто видел Циммермана в живых.

— Какие у вас есть основания полагать, что это так?

— Никаких. Вот только ведь вышел же кто-то, не оставив его в живых. И кое-что все-таки не сходится в показаниях де Руде. Но сейчас мы не станем вдаваться в подробности. А де Руде я задержу. Если вы хотите, чтобы все его права были соблюдены, наймите ему адвоката. Меня сейчас больше занимает нарушение прав Циммермана, да и Сторса тоже, на жизнь, а также налогоплательщиков штата Коннектикут на право привлечь убийцу к ответу. Хочу вам задать еще пару вопросов, мистер Фольц, как самому старому и верному другу мистера Циммермана. Не затаил ли де Руде какой обиды на Стива Циммермана? А может, у него была причина его бояться?

— Нет.

— У вас нет ни малейшего подозрения, почему убили Стива Циммермана?

— Нет.

— Может быть, вам известен мотив для этого убийства, ведь у кого-то здесь он все-таки был?

— Нет.

— И у вас нет никакой идеи, почему убили Стива и кто это мог сделать?

Шервуд откинулся на спинку стула. Он теребил себя за мочку уха, наконец повернулся и вопросительно посмотрел на полковника и инспектора. Брисенден пожал плечами, Кремер покачал головой.

Шервуд снова взглянул на Мартина:

— Полагаю, с этим все, мистер Фольц. Ваш слуга де Руде под арестом, и сейчас я никому не разрешу с ним разговаривать. Вы, конечно, свободны, но я прошу вас оставаться в имении. Если вы хотите нанять де Руде адвоката, хотя мне кажется, это не срочно, можете воспользоваться телефоном или послать записку с одним из моих людей. — Он переключился на патрульного: — Приведите сюда мисс Рэфрей.

Мартин встал, посмотрел на Дол, как будто что-то хотел ей сказать, но повернулся и молча вышел.

Он шел к Сильвии, и Дол проводила его взглядом.

Потом, наморщив бровь — если так и дальше пойдет, у нее на этом месте будут морщины, — откинула назад голову и закрыла глаза. Ей ужасно хотелось уличить Джэнет во лжи, прямо здесь, перед этими мужчинами, чтобы они выбили из нее правду, но она знала, что не может этого себе позволить. Риск слишком велик. Но все равно истину надо было выжать из Джэнет. Любым путем…

Если все свидетели до этого момента пролили мало света на совершившееся преступление, то от Джэнет Сторс и Сильвии Рэфрей вообще не было никакого толка: десяти минут на каждую из них оказалось более чем достаточно. Джэнет, сосредоточенная, при полном параде, причесанная и совершенно непроницаемая, сказала, что из комнаты не выходила с тех пор, как пришла туда чуть раньше десяти часов. Легла спать в полночь, но заснуть не могла.

Ничего подозрительного не слышала.

Сильвия, совсем непричесанная, но с упрямо вздернутым подбородком, вид которого доставлял Дол удовольствие и чувство облегчения, ничего не слышала, уснула, как только голова коснулась подушки, а проснулась от стука Дол в дверь. На вопросы о мотиве для убийства Циммермана и Сторса, который мог быть у де Руде, сказала, что в такие глупости не верит и знать ничего не знает.

Дожидаясь Рэнта, Шервуд подошел к окну и сладко потянулся. Тьма за окном уступала место мутному молочному свету, с легким голубоватым оттенком.

Брисенден переменил положение на стуле, скорчив при этом гнусную гримасу Дол, вероятно, тридцатую по счету из целой серии за эту ночь. Кремер бросил изжеванную донельзя сигару в пепельницу и достал новую.

Джордж Лео Рэнт вошел и побрел к столу, затем сел, скрестив ноги, стараясь казаться вежливым и законопослушным. Шервуд, сгорбившись, подошел к нему от окна, зевая и засунув руки глубоко в карманы брюк.

— Ну, мистер Рэнт, я полагаю, вы знаете, почему мы здесь собрались.

Рэнт кивнул:

— Миссис Сторс сказала мне. Я соболезную. Насилие присутствует во всех процессах природы, но насилие, выражающееся в убийстве, свидетельствует об отсутствии духовного начала у человека. Я отвергаю это второе проявление бездуховности, хотя для меня, как личности, в нем есть определенная выгода. У вас была причина подозревать меня в смерти мистера Сторса, но, конечно, нет и не может быть причины обвинять меня в смерти мистера Циммермана. С ним я почти незнаком.

— Да-а, спасибо, что напомнили мне. Конечно, из всех вероятностей, что мы рассматриваем… если вы убили Сторса, а Циммерман знал об этом, вы вполне могли устранить его, чтобы защитить себя. Такие случаи хорошо известны.

Рэнт робко улыбнулся:

Тем не менее это осложняет вам жизнь в любом случае, даже если вы снимете с меня подозрение.

Но может и упростить, если только подойти к этому с другой стороны. Очень даже может.

Брисенден проревел:

— Это еще что за чушь? Что вам известно?

— Ничего. Я не знаю ничего. Впрочем, извините меня, одна вещь мне ясна. Скажите только: правда, что Циммермана нашли лежащим на кровати, задушенным электрическим шнуром?

Шервуд пробормотал «да».

— И этот шнур ему накинули на шею и завязали, несмотря на сопротивление? И задушили до смерти?

Или его сначала оглушили ударом или наркотиком?

— Я не знаю. Думаю, он сопротивлялся. Постельное белье сбилось.

— Если он боролся за жизнь, то я знаю одну вещь, которая могла бы вам помочь. Если для вас важно время. Его убили до 11.25. В это время я пришел в свою комнату, по соседству с его. Между комнатами шкафы, но у меня острый слух. И я не спал. Лежал в постели и отдыхал. Если бы на постели боролись двое мужчин, я бы непременно услышал. Я ясно слышал другие звуки.

Например, совсем поздно — стук в дверь рядом с моей, сопровождавшийся разговором двух мужчин. Они говорили шепотом. Потом шаги и хлопанье двери. Как вы уже, наверное, поняли, это были мисс Боннер и патрульный. Они так взволнованно говорили, что я вышел в холл посмотреть, что случилось. Патрульный не разрешил мне войти в комнату Циммермана. Мисс Боннер пошла вниз за полицейскими со двора. Моя помощь не требовалась… ее не захотели принять. Я пошел к себе и оделся.

Шервуд сел. В его взгляде на Рэнта не было ни удовлетворения, ни благодарности. Наконец он проворчал:

— Это вы мне говорите. Черт меня побери, можно подумать, что тут санаторий для глухих и немых.

Человека задушили в доме, полном народа. И никто ничего не видел, не слышал и не подозревал. Вы считаете, раз вы ничего не слышали с 11.25, то, значит, Циммермана убили раньше. Ни черта это не значит, это только доказывает, что если его убили позже 11.25, то убили его вы. Я вас не обвиняю.

Скажу вам честно: такое обвинение мне нечем доказать. Но вот что я хочу у вас спросить: вы можете добавить что-нибудь к тому, что вы нам сказали?

Что могло бы помочь нам. Все, что угодно, о событиях в доме. Все, что вы знали или подозревали, а может, и сейчас подозреваете?

Рэнт медленно покачал головой:

— Ничего, что могло бы вам помочь.

— О'кей. Тогда все. Оставайтесь в доме.

Когда Рэнт ушел, наступила тишина. Дол снова прикрыла глаза. Шервуд сидел, опустив подбородок на грудь. Кремер жевал сигару, уставившись в стену.

Брисенден встал:

— Я прикажу Тэлботу отвезти де Руде в штаб-квартиру. — Он облизал губы.

Прокурор устало кивнул:

— Валяйте. Но я не санкционирую вам ничего, только допрос подозреваемого. И втолкуйте это вашим людям.

— Куда вам, — презрительно пробормотал полковник и промаршировал вон из комнаты.

Инспектор встал, налил себе полчашки вконец остывшего кофе и залпом выпил, пару раз закашлялся, взял сигару, затем медленно подошел к Шервуду и стал напротив него. Дол чуть приподняла пушистые ресницы, с интересом наблюдая, что он делает, и снова прикрыла глаза.

— Ну, — сказал Кремер, — повторяется все то же самое, что и со Сторсом. Мотив. Вот где надо копать, но я не вижу, чем могу вам помочь. Не думаю, что они что-то выжмут из де Руде, если только из него есть что выжимать. Полагаю, до вас уже дошло, что он не лжец и никакой не убийца. Все могло случиться точно так, как он рассказывает. Он пришел в комнату к Циммерману и, вполне возможно, мог слышать, как тот запирает дверь, конечно, если предположить, что кто-то прятался в комнате у Циммермана, пока де Руде был там. Потом Циммерман заснул, а этот парень выбрался из тайника, сделал свое дело, открыл дверь и пошел к себе в комнату отдыхать, наверняка полагая, что до утра его беспокоить не будут, и, должно быть, ужасно разозлился, что его подняли так рано вопреки его ожиданиям. Если так и было, то это либо Фольц, либо Чишолм, но уж никак не Рэнт. Если это Рэнт, то де Руде либо врет, либо ему померещилось, что слышал, как закрывают замок. А может, Циммерман сам открыл дверь позже, когда выходил в ванную, ведь у него в комнате ее не было, да и забыл закрыть ее потом. Но если убил де Руде, придется копать почему.

— Да-а, — протянул Шервуд с сарказмом. — Спасибо и на этом!

— Не стоит благодарности. Но один маленький опыт можем попробовать сделать. Если ничего не добьемся, то хоть удовлетворим свое любопытство.

Рэнт сказал, что если бы в постели Циммермана шла борьба после 11.25, то он бы услышал. Что-то мне не верится… Вряд ли это могли также слышать мисс Боннер или даже Фольц. Что, если мы соберем их всех и проверим?

Шервуд с трудом поднялся на ноги. Дол открыла глаза.

Наступил понедельник. Над Берчхевеном вставало прекрасное и беззаботное сентябрьское утро. Его первые лучи побежали по окнам второго этажа, веселые и озорные, и не было им дела до зловещей и нелепой картины, которую там застали, а будь у них чувство юмора, они вдоволь посмеялись бы над женщиной и тремя взрослыми мужчинами, стоящими молча и напряженно вслушивающимися во что-то, сначала в комнате у Фольца, потом у Дол Боннер. А в это время в комнате у Циммермана, отправившегося в свой скорбный путь на секционный стол морга, здоровенный патрульный катался по кровати, сгибался и разгибался, как актер в детской пьесе, а три его товарища мрачно наблюдали за ним.

## Глава 16

Шесть часов спустя Дол Боннер сидела на подоконнике, прихлебывала горячий чай из чашки и смотрела на залитый солнцем газончик.

Она пришла к выводу, что у нее нет безопасного окольного пути. Либо ей придется прыгнуть через пропасть, либо бросить все это дело. Шанс форсировать события с меньшим риском у нее был, и весьма приличный, но когда около десяти утра двое полицейских привезли де Руде и освободили его, этого шанса не стало. Дол видела, как де Руде вылезает из машины и требует проводить его к Мартину, по нему не было заметно, чтобы он горевал, и он совсем не походил на человека, сломленного допросом.

Шервуд уехал на заре, но теперь объявился снова.

С ним был Брисенден, они заперлись в игральной комнате и допрашивали Лена Чишолма. Лен объявил патрульному у своей двери, что проснулся, хотя тот и сам бы догадался по его громким, протяжным и жалобным стонам с похмелья. Инспектор Кремер отбыл.

Дол так и не поспала и сознавала, что голова у нее не такая ясная, как хотелось бы. Солнечный газон казался ей картинкой из сна: такой пышный и манящий, он одновременно таил в себе какую-то угрозу, а какую — она не могла понять. Мозги у нее были как каша, и с этим приходилось мириться. Ей не удавалось лечь и заснуть: мучила мысль о необходимости решиться, она знала, что должна сделать это, уже несколько часов, все время, пока уклонялась от своего долга. Это началось, когда Дол впервые услышала рассказ де Руде в игральной комнате.

У нее возникло убеждение, бывшее прежде всего лишь слабой догадкой. Ничего удивительного, что с этой уверенностью, поселившейся в ее голове, ей было не до сна. Ее терзала мысль, что, пойди она к Циммерману с тем, что знала, в десять часов, а не в два, он и сейчас был бы жив. И все давно кончилось бы.

Теперь Циммермана не было, и идти ей было не к кому. Это вызывало у нее отчаяние.

Она уж думала пойти к Шервуду, сообщить ему свои факты и смириться с поражением. Но, присмотревшись к его методам, стала сомневаться, что он доведет дело до конца как надо. А дело стоило того. С убийцы Сторса и Циммермана следовало снять маску. Дол даже решила напасть на де Руде с тем оружием, что у нее было, но передумала: это было безнадежно. Потом размышляла, как заманить в западню Джэнет, чтобы та призналась, но отвергла и эту мысль. Один неверный шаг — и все рухнет.

Как только она откроет то, что ей известно, на нее обрушится вся мощь хитрости и отчаяния, если только она не сможет нанести упреждающий удар.

Итак, наконец она приняла решение. Голова была по-прежнему тяжелой, но зато появилась решимость.

Она сделает этот прыжок. Ничего другого не остается.

Дол проглотила остатки чая, встала и пошла к зеркалу, взглянула в него на себя и пробормотала:

— Выглядишь как грязь на берегу после отлива.

И чувствуешь себя не лучше. — Немного причесала волосы, припудрилась, покусала губы зубами, нанесла помаду и пошла к чемоданчику, стоявшему на столе. Открыла его, отстегнула пистолет «холкомб» с крышки чемодана, проверила обойму и передернула затвор. Переложила пистолет в свою сумочку.

С сумочкой под мышкой спустилась вниз и сказала полицейскому в холле, что хочет видеть Шервуда.

Полицейский прошел в игральную комнату, вернулся и сказал, что она может войти.

На Лена Чишолма Дол даже не взглянула. Он сидел, крепко упершись локтями в подлокотники стула, опустив голову и бережно поддерживая ее руками.

На Брисендена тоже внимания не обратила, он стоял, как всегда свирепый, как пес на привязи, и сразу обратилась к окружному прокурору:

— Я хочу пойти поговорить накоротке с Мартином Фольцем. А вас предупреждаю на тот случай, если вы проинструктировали своих людей никого из нас не выпускать из поля зрения. Пусть за нами никто не следит. Мне нужно поговорить с ним тет-а-тет. Если у меня все получится, как задумано, я вам все подробно доложу.

— Что за идея? — Шервуд посмотрел на нее без энтузиазма. — Давайте-ка лучше выложите мне все сейчас.

— Вот этого я не могу сделать. Может, и выкладывать нечего. Я не собираюсь с ним сбежать. Мы останемся в Берчхевене. Можете мне доверять, и я не стану пытаться его задушить.

Шервуд посмотрел на нее в раздумье. Наконец пожал плечами:

— Разрешаю, только из имения не уходите.

— Прикажите своим людям, пожалуйста.

Шервуд повернулся:

— Вы слышали, Квил? Скажите ребятам, что мисс Боннер и Фольц идут погулять и не надо их беспокоить.

Сержант вышел, Дол последовала за ним.

Она спросила у патрульного в холле, где Мартин с Сильвией, и он послал ее в оранжерею. Там она их и застала. Мартин растянулся на кушетке в нише, закрыв глаза, а Сильвия сидела на краешке кушетки и гладила его по лбу. Ее пальцы едва касались кожи, двигались нежно, ласкали. Они застыли, как только она увидела Дол, и глаза ее взглянули устало и осуждающе. Мартин пошевелился и сел.

— Что-нибудь… новенькое? — спросила Сильвия.

— Нет, Рэфрей, — коротко бросила Дол. — Что было бы с мужчинами без их ангелов-хранительниц?

Но я собираюсь разлучить вас. Мне в голову пришла одна мысль, и я хочу обсудить ее с Мартином.

— Я с ним ничего не обсуждаю. Он для этого не создан.

— Со мной обсудит. Ты не откажешься, Мартин?

— Конечно нет, — ответил он без особого удовольствия. — Говори.

Дол покачала головой:

— Не здесь. Я тебя уведу. Хочется поговорить тет-а-тет. Пойдем.

Сильвия встала, поджав губы.

— Я знала… что-то случилось. Когда ты вот так выглядишь, я всегда предчувствую плохое. Дол… я больше не вынесу! Не понимаю, как выносят другие!

И ты… такая чертовски загадочная…

— Нет во мне ничего таинственного, просто я хочу пройтись с Мартином по свежему воздуху. Получить у него консультацию. Это полезнее для его нервов, чем сюсюканье с тобой. Тебе тоже хорошо бы чем-нибудь заняться. Пойди на кухню, испеки пирог. Пошли, Мартин.

Наконец им удалось уйти, а Сильвия стояла и смотрела им вслед. Вместо того чтобы сразу выйти из дому, Дол провела Мартина вдоль бокового холла, прошла на восточную террасу, всю залитую солнечным светом, как и весь хорошо ухоженный склон холма, простиравшийся перед ним. Дол сказала:

— Пойдем здесь, — и стала спускаться прямо по траве, пренебрегая дорожкой. Мартин держался с ней рядом, сварливо бубня:

— Не выношу уходить из дому далеко, дальше двадцати ярдов, потому что кругом шныряют проклятые копы.

Дол буркнула что-то неразборчивое. Еще через пятьдесят метров Мартин остановился и потребовал от Дол ответа.

— Куда это мы собрались? Я вниз не пойду.

Дол смотрела на него в упор:

— Это самое тихое место. Лужайка под кизилом у пруда. Копы туда не пойдут… ты знаешь, считается, что я им помогаю. Нам никто там не помешает.

Мартин упрямо покачал головой:

— Нас и тут никто не услышит. Что ты хочешь обсудить?

— Ну Мартин, — укорила его Дол, — где же твоя обычная галантность? Мне хочется поговорить с тобой именно на лужайке. Может у меня быть каприз?

Боже, стоит мне только захотеть, и тебя туда притащат шестеро здоровенных копов. Они меня высоко ценят с тех пор, как я нашла твои перчатки. Ни в чем мне не могут отказать. Но мне хочется, чтобы там были только мы с тобой, вдвоем.

Ей казалось, что она улыбается ему. Сердце у нее гулко билось в груди. Дол боялась только, как бы не выдать себя раньше времени, иначе ее план не сработает. Она знала, что он вполне способен повернуться и возвратиться в дом, но если ей удалась улыбка такой, какой Дол пыталась ее изобразить, он пойдет с ней… Должен. Она уверенно повернулась и двинулась вниз по склону.

Он шел за ней. Ей очень хотелось, чтобы сердце перестало так бешено биться, но, видно, ей не хватало хладнокровия. Они прошли мимо пруда, вышли к зарослям кизила. Наклонившись под ветками, пролезли на лужайку.

Дол спросила:

— Ты здесь не был с тех пор, как это случилось? — Она протянула руку. — Вот дерево, к которому привязали проволоку… вот к этому суку. А вот скамейка, которую перевернули, копы поставили ее на место. Что это? А, колышки, ими отметили, где скамейка лежала. — Она села на скамейку и вздрогнула. — Здесь, конечно, не холодно, но когда приходишь сюда с солнечного склона, кажется, что зябко и ужасно темно. Садись, Мартин. Не стой с таким видом, будто вот-вот бросишься наутек. Мне в самом деле надо с тобой поговорить.

Он опустился на краешек скамьи на другом конце, футах в четырех от Дол, и капризно произнес, тоном, который Сильвия называла фальшивым:

— Ну ладно, говори.

Дол не смогла себя заставить взглянуть на него.

«Сейчас, — думала она, — лучше на него не смотреть». Она уставилась на траву у себя под ногами и сказала, стараясь, чтобы голос ее звучал как можно будничней:

— Я хочу поговорить с тобой о признании. Множество людей признается в разных проступках. Священникам признаются в грехах, больших и малых, мужьям и женам, братьям и сестрам, матерям и друзьям — в различных ошибках и обидах. Признаются по своей воле и по принуждению. Кажется, это инстинкт, и устоять против него невозможно. Ты так не думаешь?

Дол с усилием все же подняла на него глаза и увидела, что он не собирается отвечать, а затаил дыхание и неотрывно смотрит на нее. Она потупилась и продолжала:

— Конечно, в любом случае никто не признается ни в чем мало-мальски серьезном без принуждения. Священнику исповедуются, потому что хотят получить отпущение грехов. В полиции мужчины иногда признаются, чтобы их перестали бить. И так далее. Но я полагаю, что основная причина признания в том, чтобы снять с себя тяжесть вины, которая становится невыносимой и терзает душу. Впрочем, тебе это хорошо известно. Если бы здесь оказался Стив Циммерман, он объяснил бы все в терминах психологии, я так не умею.

Но именно об этом я хотела с тобой поговорить. О различных причинах, вызывающих признание. Конечно, я не так глупа и не думаю, что ты признаешься только потому, что я заговорила об этом. Нет, мне кажется, потребуется веская причина.

Дол услышала его дыхание и взглянула на него. Он пытался улыбнуться. Сказал:

— Ну, лучше мне тебе признаться. А ты признайся мне. У тебя признание займет больше времени, чем у меня. — Голос его вдруг стал опять капризным. — Какого черта надо было тащить меня именно сюда, чтобы поговорить о признании? Я не священник.

— Я тебя привела сюда, чтобы назвать причину, по которой ты мне признаешься. — Теперь Дол не сводила с него глаз, а пальцы крепко вцепились в кожаную сумочку, которую она держала под мышкой. — Тебе ничего не остается делать, кроме как признаться. Есть много причин, но главная в том, что тебе не повезло. Вот это тебя и выдало. Я имею в виду, что Джэнет нашла твои перчатки.

— О чем, черт подери, ты говоришь? — Голос Мартина был груб, без сомнения, но это была не естественная грубость. В голосе слышался металл. А выражение лица выдавало его больше, чем голос. — Тебе кажется, что ты удачно шутишь? Не Джэнет нашла перчатки, их нашла ты.

Сумочка скользнула ей на колени, она открыла ее и запустила в нее руку, словно желая что-то достать оттуда. Но рука Дол так и осталась в сумке. Она проделала все это, не сводя с Мартина глаз.

— Но мне хочется рассказать, что выдало тебя, Мартин. После того, как нашла перчатки, я сняла с арбуза отпечатки пальцев. Он был весь в отпечатках Джэнет. Она спрятала перчатки. Я пошла к ней, и она призналась, что нашла их в куче мха и перегноя.

В розарии. Она узнала твои перчатки и захватила их с собой, в свою комнату. Потом, когда ее отца нашли убитым и стали искать перчатки, она осмотрела найденную пару. Увидела следы от проволоки. Она не думала, что ты убил ее отца. Но она не хотела, чтобы узнали, что это твои перчатки, не хотела тебя втягивать в это дело… такими были ее слова. А кроме того, она затруднялась объяснить, почему взяла их себе, спрятала в своей комнате. — Рука Дол крепко сжала рубчатую рукоятку пистолета в сумочке. — Но вчера днем выяснилось, что перчатки куплены в субботу. Единственное место, где Джэнет могла увидеть их, это в прихожей. Они лежали в кармане твоего пиджака. Вот только ее там не было. Она в это время была в розовом саду и не могла видеть ни тебя, никого другого в прихожей. Ее признание в том, что она узнала твои перчатки, было ложью. Но объяснить, зачем она взяла их с собой в комнату, спрятала их в арбузе, можно только одним. Она в самом деле знала, что они принадлежат тебе. Ничьи больше она бы не взяла с собой, да и защищать, кроме тебя, не стала бы никого. Она знала, что перчатки твои, и был только один путь для нее узнать об этом: она видела, как ты прятал их в розарии. Когда ты занимался этим, то не знал, что Джэнет отошла в заросли орешника взглянуть на какую-то птицу?

Джэнет была там. И видела, как ты наклонился и прячешь что-то в куче мха и мульчи, под розовым кустом. А когда ты ушел, она пошла посмотреть, что же там такое, и нашла перчатки.

Резким движением Дол выхватила из сумочки пистолет. И сказала, глядя Мартину в лицо:

— Смотри, Мартин. Стрелять из этой штуки я умею. Долго тренировалась. Не думай, что не решусь. Я тебе показываю его, чтобы у тебя не возник соблазн поступить со мной, как со Сторсом и Циммерманом. Если дойдет до этого, я тебя не убью, но раню. А ты, я знаю, не выносишь даже мысли о ранении. Поэтому не делай резких движений.

Мартин перевел взгляд с пистолета на ее лицо. Она привыкла видеть его глаза капризными, жалобными или насмешливыми, но теперь они стали отвратительными… как маленькие твердые галечки, спресованные из страха и ненависти. Дол невольно содрогнулась, увидев, во что превратились глаза человека, которого, как она думала, хорошо знает. И голос у него был совсем незнакомый:

Убери эту штуку. Убери, говорю тебе!

— Не вздумай даже пошевелиться. — Рука Дол, крепко сжимавшая пистолет, уперлась в скамейку. — Ты, кажется, собираешься вскочить и убежать, так вот знай: я буду стрелять. — Она заставила себя смотреть в его невыносимо противные глаза. — Закончу с Джэнет и перчатками. Не знаю, понял ты или нет, что их взяли из розария. Ты и близко к нему не подходил, думал, что если их найдут, то объяснишь, что они у тебя пропали из пиджака. Это было безопасней, чем искать их и пытаться от них избавиться. Ты был удивлен и расстроен, когда их нашли в арбузе.

Я смотрела на тебя, когда ты услышал эту новость.

Но я помню, как хорошо ты справился с собой. Поэтому и приняла меры предосторожности. Только пошевелись, и я нажму на спуск. Что касается Джэнет, то в субботу она уже знала, что ты убил ее отца.

Она ведь видела, как ты прячешь перчатки. Я не хочу разбираться в ее чувствах, но ясно, что она от тебя без ума. Бог знает почему. Может, она не верит в отмщение, а может, просто жертвует дочерней любовью ради другой любви. Или рассчитывает в будущем бросить на весы свой рассказ, как она спасла тебя.

Не важно.

Итак, вчера днем я узнала, что ты убил Сторса. Сначала я догадывалась, но не верила, потому что не могла придумать веской причины для убийства. Знала, что должен быть мотив, но его не было. Все остальное было налицо: перчатки твои, время у тебя было, ведь никто не знал точно, когда ты оставил свое имение днем в субботу и пошел сюда. Разве что де Руде знал, но он предан тебе душой и телом. Но мотива для убийства не было, даже намека на него. Свет замерцал вчера днем, когда Сильвия сказала мне, что Стив Циммерман сделал ей предложение выйти за него замуж.

Стив — твой самый близкий друг, он знал, как ты обожаешь Сильвию. И вдруг он захотел на ней жениться, только чтобы не женился ты. Но почему? Допустим, он был влюблен в Сильвию, но скрывал это из-за вашей дружбы. Почему вдруг такое страстное желание лишить тебя Сильвии? Не потому ли, что знал, что ты убил Сторса? Очень вероятно. Но как он узнал и зачем ты это сделал? Тогда я подумала, что совсем не обязательно полагать, что мысль сделать предложение Сильвии возникла у Циммермана внезапно. Он мог решить это и месяц назад, или неделю, или день. Он мог дожидаться подходящего момента, но мог решиться пойти и на другие шаги — например, поговорить с опекуном Сильвии. И он действительно ходил в то утро к Сторсу и разговаривал с ним. О чем-то не совсем обычном, судя по его замечаниям Сильвии, когда они встретились в коридоре у Сторса. И потом, его упорное нежелание раскрыть тему своего разговора со Сторсом. Видишь, как я вышла на мотив? Понимаешь, как предложение Стива, сделанное Сильвии, вывело меня на эту версию?

Ответа не последовало. Дол больше не смотрела в глаза Фольцу: ей было противно, но глаз с него она не спускала. Он наклонил голову, вцепился руками в край скамейки и раскачивался всем телом вверх-вниз, ритмично и без конца, как метроном.

— Прошлой ночью я все сопоставила, и все сошлось. Циммерман решил, что ты недостоин Сильвии, пошел к Сторсу, сказал ему об этом и объяснил почему. Он так убедил Сторса, что тот заявил Сильвии, что готов убить тебя собственными руками, хотя имени твоего не назвал. Хотел, наверное, сделать это вечером в Берчхевене. В моем офисе ты узнал, что Сильвия встретилась с Циммерманом, который выходил от Сторса очень взволнованный. И ты знал, что он рассказал ее опекуну… о чем бы ни шла речь. Когда ты, Лен и Сильвия приехали к тебе в имение в субботу, Циммерман уже дожидался тебя. Вы пошли с ним в твою комнату, и Стив подтвердил все твои опасения: он все рассказал Сторсу. Ты знал, что потерял Сильвию… и ее наследство. Иногда я задаюсь вопросом, что тебя влекло сильнее, полагаю, ты и сам не знаешь. Вот тебе и пришлось убить Сторса, что ты и сделал. Ты знал, что Циммерман сразу догадается, кто виновник, но рассчитывал, что друг детства не сможет тебя выдать и обречь на смерть на электрическом стуле. Не удивлюсь, если в тот вечер Циммерман предложил тебе избежать этой участи в обмен на отказ от Сильвии. Это логично. Ты согласился? Или отказался? Я не знаю.

Только вчера днем Циммерман предложил Сильвии руку и сердце, а ночью ты убил его.

Я собрала мозаику из фактов и наконец в два часа ночи решила пойти к Циммерману и выложить их ему, настоять, чтобы он сказал правду. Мне казалось, я смогу вынудить его. Когда я вошла в его комнату, он был мертв. Конечно, это подтвердило мои предположения, но я решилась действовать слишком поздно. А могла бы спасти Циммермана.

Была еще маленькая вероятность, что убил все-таки де Руде, страстно преданный тебе. Этой вероятностью я пренебрегла, после того как услышала утром его показания Шервуду. Очевидно, он не знал, что Циммерман убит. Не потому, что он сам так сказал, а потому, что рассказал, как Циммерман запер за ним дверь. Если бы он убил Циммермана, то уже знал бы, что мы нашли дверь открытой. Незачем ему было выдумывать такую нелепую ложь. Должно быть, он говорил правду, он на самом деле слышал, как щелкнул замок. Значит, ты должен был прятаться в комнате все то время, пока там был де Руде, слышал его разговор с Циммерманом, знал, что де Руде искал тебя и не нашел. Вот тут ты и придумал свою историю с содой и кухней. Может, ты и ходил на кухню, но совсем в другое время. В часы, о которых идет речь, ты прятался в комнате у Циммермана, ждал, когда он заснет, чтобы проскользнуть к постели и задушить его этим злосчастным шнуром.

Полагаю, когда умер Циммерман, ты почувствовал себя в безопасности. Так ведь? Теперь, когда он умолк навеки, никто не должен был узнать мотив убийства. Ни первого, ни второго. А без мотива подозрения беспочвенны и доказательств нет. Ты на это рассчитывал? Так ведь?

Фольц замер. Его тело перестало двигаться, он сидел опустив голову, не смотрел на Дол. Он не был в отчаянии, по тому, как вздымается его грудь, было видно, что он готовится действовать, ему не хватало воздуха, кислорода для бурлящей крови. Но он ничего не говорил и не двигался.

Дол пошевелилась, слегка подвинулась на скамейке. Ее левая рука держалась за край скамейки, так что он не мог ее видеть из-за складок юбки. Пальцы Дол побелели от напряжения, она ждала, что он перевернет скамейку. Сказала коротко и решительно, как только сумела:

— Не думай отмолчаться, Мартин. Прежде чем мы уйдем отсюда, ты мне выложишь кое-что. Я хочу знать, что сказал про тебя Циммерман Сторсу утром в субботу. Мне нужно знать. Вот это я и имела в виду, когда говорила о признании. Больше тебе ни в чем признаваться не надо, остальное я уже знаю.

Так что он сказал?

Ни ответа, ни жеста.

— Давай, я все равно узнаю.

Ничего.

— Посмотри. — Голос у Дол осекся. — Ну ладно.

Можешь не смотреть. У меня пистолет, в нем шесть патронов, а к тебе нет и тени сострадания. Даже не потому, что ты убийца, а из-за Сильвии. У меня к тебе жалости нет и не будет. Когда я вела тебя сюда, знала, что собираюсь сделать, и я это сделаю. Сейчас ты выложишь мне, что сказал Циммерман Сторсу. Если нет, я выстрелю в тебя. Стрелок я хороший и случайно не убью. Отсюда, где я сижу, легко попаду в ногу или в бедро. Конечно, сбегутся люди. Я расскажу Шервуду все, что знаю, все, что говорила тебе. Скажу, ты напал на меня и мне пришлось стрелять для самозащиты.

Тогда он примется за тебя с Брисенденом и остальными. Они-то из тебя что угодно выбьют…

Наконец он шевельнулся, сделал судорожное движение и смотрел не на нее, а на пистолет. Потом его глаза сосредоточились на ее лице.

— Будь ты проклята! — Это была ярость, вызванная непреходящим страхом, беспомощным отчаянием, пронизавшим его кровь и плоть. — Ты не сделаешь этого!

— Нет, сделаю. Сиди смирно. — Теперь Дол была уверена, что сможет пойти на такое, была хладнокровна и уверена в себе. — Я знаю, ты боли боишься как черт ладана. Вот и сделаю тебе бо-бо. Пуля причиняет ужасную боль, если попадает в кость даже на излете. А я от тебя всего в шести футах. Считаю до двадцати. Но предупреждаю: не двигаться. Иначе — стреляю сразу. При счете «двадцать» — выстрелю. — Дол подняла пистолет. — Один… два… три… четыре…

На счет «двенадцать» он закричал — нет, почти завизжал от ужаса:

— Стой! Не делай этого!

— Тогда рассказывай. И быстро.

— Но дай мне… Боже мой, дай…

— Говори!

— Я… я… опусти пистолет!

Она опустила руку на скамейку.

— Рассказывай.

— Я… — Он смотрел на нее, и было труднее выдержать его взгляд, чем нажать на спуск. Но она выдержала. — Убили девочку… много лет назад. С ней ничего не сделали… только убили. — Он глубоко вздохнул. — Стив знал об этом. Меня не заподозрили, я был маленьким мальчиком. Ее задушили проволокой. Стив знал, что я убивал маленьких животных… не мог удержаться, признаюсь! Я должен был видеть, как они… — Он содрогнулся и замолчал.

Дол безжалостно потребовала:

— Продолжай! Не надо о детстве. Расскажи, что случилось здесь.

— Но нечего рассказывать… только про Стива. Когда задушили фазанов, он знал, что это моя работа.

Стив говорил со мной. Обсуждал много раз… психологию. Потом он встретил Сильвию. Но мне не сказал… сначала, а месяц назад заявил, что я должен отказаться от нее. Должен уехать. Я даже слушать не захотел.

Великий Боже, Дол! Разве мог я оставить Сильвию?

Отдать ее?

— Я не знаю. Короче. Продолжай…

— Но это все. Я отказался и продолжал отказываться. Тогда он сказал, что пойдет к Сторсу. Вот уж не думал, что он решится на это. Я не знал, что он хочет заполучить Сильвию… для себя! Стив! Самый близкий друг… единственный, кто знал… кроме де Руде, конечно… я… я… вот видишь…

Его заикание насторожило ее. И еще то, что его глаза оторвались от нее и смотрели куда-то вдаль, через нее, потом снова уставились на Дол… но это были другие глаза! К ее чести будет сказано, она не стала оборачиваться, а спрыгнула со скамьи вперед, к дереву, поворачиваясь в прыжке. И уже оттуда, стоя к дереву спиной, увидела их обоих: Мартина, дрожащего с головы до ног, и де Руде, стоявшего всего в десяти футах от скамейки, появившегося из зарослей кизила, которые, когда Дол сидела, находились позади нее.

Мартин истерически взмолился:

— Хватай ее, де Руде! Она не будет стрелять! Хватай!

Дол прицелилась:

— Не подходите!

Человек с туловищем обезьяны и интеллигентным лицом не обратил внимания на ее слова. Он двигался медленно, но неотвратимо. Двигался к Дол, не сводя с нее глаз, не уставая повторять, успокаивая и ободряя, но не ее:

— Все хорошо, мальчик, не двигайся. Все в порядке, не волнуйся. Она ничего мне не сделает… мальчик…

— Стой! Говорю, стой!

— Все хорошо, мальчик, не двигайся…

Она нажала на спуск, дважды. Де Руде упал. Она видела, как он зашатался и рухнул на траву, но собрался с силами, встал на колени и продолжал ползти к ней…

— Эй, ты! Стоять!

Это был не ее голос… или ее? Нет, голос совсем чужой, мужской, голос человека, привыкшего отдавать команды. Он громыхал из кустов кизила.

Дол рухнула, теряя сознание.

## Глава 17

В четверг, что-то около двенадцати, в офисе «Боннер и Рэфрей» Лен Чишолм говорил:

— Не верю ни одному словечку. Ты просто захотела испортить мне праздник. У Фольца не было ни одного шанса.

— Не обманывайся, — Дол сидела за своим столом, расчесывая волосы, — шансы один к десяти в его пользу. Если бы я передала дело Шервуду, он ничего не добился бы от Мартина и Джэнет, даже если бы и согласился с моими доводами. Отпечатки Джэнет исчезли. У Шервуда совсем ничего не было на нее, а все, что она рассказала мне, стала бы отрицать. Без этого у него и на Мартина ничего бы не нашлось, ему пришлось бы опять ходить вокруг да около, и еще неизвестно, чем бы все это закончилось. А этого допустить было нельзя. Я уж не говорю, что мне пришлось бы признаться Шервуду, мол, я намеренно стерла эти отпечатки…

— Тебе и так пришлось признаться в этом.

— Да, но только к этому времени все было кончено. Он получил… что хотел… и получил от меня…

— Конечно от тебя. — Лен откинулся в кресле и зевнул. — Вчера днем я был в офисе у Шервуда. Да ты, наверное, видела сегодняшнюю газету. Мартин подписал письменные показания, признался. Шервуд выбил признание у Джэнет. А де Руде в больнице, у него раздроблено колено. Ты, должно быть, великолепный стрелок: вторая пуля попала тютелька в тютельку туда, куда и первая.

— Она ушла в землю. Я хотела только остановить его. А зачем ты ходил к Шервуду? Чего они от тебя хотели?

— По делу, — неопределенно ответил Лен. — Ты, похоже, думаешь, что мы, газетчики, никогда не работаем? А почему же «Газетт» успевает первой подать все важные сплетни? — Тут он ткнул себя пальцем в грудь. — Благодаря мне!

— О! Так тебя снова взяли на работу?

— Я соизволил вернуться, что верно, то верно. Вот поэтому-то я и здесь. Вы понимаете, мисс Боннер, читатели интересуются подробностями, связанными со знаменитостями. Бесспорно, в этом деле в Берчхевене если что и заставляет замирать их сердца, так это тот факт, что Дол Боннер, утонченный и вездесущий демон сыска, упала в обморок. И кому на руки? Какому-нибудь случайному прохожему или сердобольному автомобилисту? Как бы не так, сэры! Ее застали на руках бравого и всемогущего полковника Брисендена, самого Северного Ветра! И вот теперь, если вы дадите мне эксклюзивное интервью, описывая в подробностях свои незабываемые ощущения, когда вас обняли его сильные и мужественные руки…

— Опишу. По телефону. Найди где-нибудь будку и позвони оттуда.

— Я распишу все в красках, кровь забурлит в жилах. Опишу, как де Руде заметил, что вы с Мартином уходите, и заподозрил неладное, как ему удалось ускользнуть от бдительного ока полицейского и последовать за вами. Как Брисенден из окна игральной комнаты увидел де Руде, последовавшего за вами с Мартином, и у него самого зародилось подозрение.

Он рванулся из комнаты, где обычно резались в карты, и я заподозрил его…

— Заткнись. Если ты получил назад свою работу, может, тебе стоит… Вот это да! Привет!

Лен встал:

— Привет, Сильвия!

Сильвия поздоровалась с ним. Конечно, к ее серому костюму для верховой езды и серому току больше пошел бы румянец, который когда-то играл у нее на щеках, но и без него Сильвию нельзя было назвать дурнушкой. Она села на один из желтых стульев с хромированными поручнями, вздохнула и стала обмахиваться рукой в перчатке, словно веером:

— Чертовски жарко для сентября! А мне пришлось два часа проторчать в адвокатской конторе Кэбота. Он такой зануда, но по крайней мере честен. — По лицу ее промелькнула легкая тень раздражения и пропала. — Тебя, Лен, мне следовало бы ненавидеть, ты журналист, а, видит Бог, все газетчики ужасные людишки.

А вот выглядишь ты неплохо, у тебя новая рубашка?

И галстук очень приличный, новенький. Мы можем им гордиться, Дол? Или мне называть тебя Боннер, ты ведь стала такой знаменитостью? Между прочим… — Она замолчала и слегка покраснела. Она, должно быть, хороша в сером, когда у нее естественный цвет лица. — Я… только хотела сказать… что горжусь тобой и ужасно тебе благодарна, и хотела бы быть твоим партнером, если не возражаешь…

— Забудь, — кашлянула Дол. — Я имею в виду твою гордыню и благодарность. Партнером можешь быть. О'кей.

— Хорошо. — Сильвия подошла к столу и протянула руку. — Пока нас не разлучит смерть… о, я не хотела… — Она слегка поежилась, прикусила губу, но продолжала: — Как насчет ленча? Я умираю от голода! Втроем, за счет фирмы.

— Не могу, — покачала головой Дол. — Мне надо к часовому поезду в Грешэм. Я не смогла повидаться с Диком в воскресенье, надо бежать, увидеться с ним и кое-что ему передать. Вы с твоим Леном можете пойти со мной.

Лен пробормотал что-то нечленораздельное, а Сильвия остолбенела:

— Что? Твоим Леном! Да он ни за что не пойдет!

— Побежит, если фирма заплатит. — Подведенные тушью глаза Дол метнули на Лена взгляд из-под длинных ресниц. — Эй, Лен! Шталмейстер свадебного катафалка?

Лен отвесил ей поясной поклон, выпрямился:

— Хочешь нырнуть в бочку с кипящей смолой?

Я знаю тут одну неподалеку, останешься довольна! — Он повернулся к Сильвии. — Слава богу, мне еще не отказали в кредите у «Джорджа и Гарри». Пойдем, Сильвия!

1

Ядовитая змея в обобщающем смысле.