# Пожалуйста, избавьте от греха

Рекс Стаут

## Глава 1

Вулф хрюкнул, негромко и не рассчитывая на мое внимание, метнул на меня быстрый взгляд, затем снова посмотрел на доктора Волмера, сидевшего в красном кожаном кресле напротив дальнего торца вулфовского стола.

Причиной послужила вовсе не просьба об одолжении. В мире еще не родился человек, способный отказать в любой подобной просьбе с большей легкостью, чем Ниро Вулф. Беда была в том, что на сей раз в роли просителя выступал доктор Волмер, дом и приемная которого располагались буквально в нескольких шагах от нашего старенького особняка и который оказывал нам одолжения не реже, чем мы ему. Так что деваться Вулфу было некуда, отчего он и хрюкнул.

Волмер скрестил длинные худые ноги и задумчиво потер пальцем костлявый подбородок.

— На самом деле это нужно моему другу, — пояснил он, — и мне бы очень хотелось помочь ему. Его зовут Ирвин Остроу; он психотерапевт — правда, вовсе не приверженец фрейдовских взглядов. Он использует новый подход к психотерапии, который получил название «вмешательство в кризис». Мне придется пояснить, на чем он основан. Главный принцип — это…

— Экстренная помощь, — подсказал Вулф. — Эмоциональный турникет.

— Как?… Откуда вы знаете?

— Я читаю. Я читаю по разным причинам, одна из которых состоит в том, чтобы знать, что еще выдумали мои собратья по разуму. Сейчас в нашей стране действуют уже несколько тысяч центров экстренного вмешательства. Например, при Детройтском психиатрическом институте открыт новый Центр профилактики самоубийств. Центр по кризисам Мемориальной клиники Грейди в Атланте укомплектован психиатрами, сиделками, социологами, профессиональными терапевтами и священниками. Об этом много писал и говорил директор отделения клинической психиатрии городской больницы Сан-Франциско. По фамилии Декер.

— А по имени?

— Барри.

Волмер встряхнул головой.

— Пожалуй, во всем мире, — сказал он, — не сыскать столь поразительного сочетания всезнайки и невежи. Вы же наверняка даже понятия не имеете о том, что входит в обязанности трехчетвертного игрока. Не представляете, что такое фуга.

— Я стараюсь знать лишь то, что мне необходимо. Зато это я уже знаю наверняка.

— А если это нельзя познать?

— Только философы и дураки тратят время, пытаясь познать непознаваемое. Я ни к тем ни к другим не отношусь. Итак, что хочет знать доктор Остроу?

Волмер заерзал в глубоком кресле, устраиваясь поудобнее.

— Что ж. Я не хочу докучать вам, повторяя то, что вам уже известно. Если так все же случится, прервите меня. Клиника по борьбе с кризисами «Вашингтон-Хаите» расположена на Сто семьдесят восьмой улице, рядом с Бродвеем. Лечат в ней амбулаторно — люди могут приходить прямо с улицы; часто именно так и случается. Женщина, которая беспричинно колотит свою двухлетнюю дочь. Мужчина, который просыпается посреди ночи и отправляется гулять по улицам в одной пижаме. Если этим людям не оказать своевременную помощь, они все — верные кандидаты в пациенты психушек, и клиника… Но это вы сами знаете. Восемь дней назад, ровно за неделю до вчерашнего дня, в клинику обратился молодой человек, которого медсестра направила к Ирвину — к доктору Остроу. Молодой человек сказал медсестре, что его зовут Рональд Сивер.

Волмер вопросительно посмотрел на меня.

— Надеюсь, уж им-то ни к чему посещать психиатрические клиники, — сказал я и повернулся к Вулфу. — Речь идет об одной из областей, в которых вы полный профан. О бейсболе. Рон Свобода — аутфилдер[1], а Том Сивер — питчер[2]. Рон Сивер — имя, безусловно, вымышленное, но вам, возможно, небесполезно будет знать, что он болеет за «Метс».

— Спасибо, — сказал Волмер. — Разумеется, Ирвин сразу догадался, что имя вымышленное, но больные часто не называют своих настоящих имен при первом посещении. Однако пять дней спустя, утром в субботу он пришел снова. И потом еще раз, в воскресенье. Но он не только не признался, как его зовут на самом деле, но и не пожелал ни о чем рассказывать, кроме того, что его мучило. Ему все время казалось, что у него руки в крови. Невидимая для окружающих кровь время от времени выступает у него на руках, и ему приходится отмываться. В первый раз это случилось десять — нет, двенадцать дней назад, посреди ночи, и он встал и пошел в ванную. С тех пор это повторялось довольно часто, как днем, так и ночью, но, как правило, когда он был один. По словам медсестры из клиники, это синдром леди Макбет. Пациент утверждает, что даже не подозревает о возможной причине, послужившей толчком для заболевания, но Ирвин убежден, что он врет.

Он развел руками.

— Вот такой у него кризис. Ирвин считает, что случай тяжелый; если не принять меры, то возможен самый плачевный исход. Однако им никак не удается пробиться сквозь его защитный барьер. Одна из коллег Ирвина, замечательный врач-психоаналитик, которой удавалось выводить больных даже из полного ступора, проведя с ним позавчера, в воскресенье, два часа, заявила этому Сиверу, что он только зря тратит свое и ее время. Она добавила, что может предложить ему на выбор одно из двух: либо он отправляется к хирургу, который ампутирует ему обе руки, либо обращается к сыщику, например, к Ниро Вулфу, и попробует поговорить с ним. И знаете, что он ответил? Он сказал: «Да, я так и сделаю. Я пойду к Ниро Вулфу».

Я взметнул брови.

— А ведь он уже пытался, — сказал я. — Значит, это и был Рон Сивер. Он звонил вчера днем, около полудня, и сказал, что хотел бы прийти и уплатить сотню долларов в час за то, чтобы задавать Ниро Вулфу вопросы. Имя свое он назвать отказался, но и про кровавые руки не упоминал. Ясное дело, я решил, что он чокнутый, и отказал ему.

Волмер кивнул.

— Потом он позвонил Ирвину, а Ирвин перезвонил мне. — Он обратился к Вулфу: — Конечно, сотня долларов в час для вас ничто, но я пришел, чтобы просить помочь своему другу. Вы сказали: то, что хотите знать сами, вы знаете наверняка. Так вот, доктор Остроу считает, что у этого человека руки и впрямь могли быть в крови. Он хотел бы знать, можно ли ему помочь. И я, признаться, тоже. Мне тоже, как и большинству врачей, приходилось иметь дело с душевнобольными, но такое для меня в новинку.

Вулф посмотрел на стенные часы. Было без двадцати семь.

— Вы поужинаете вместе с нами? Икра алозы по-креольски. Только вместо репчатого лука Фриц добавляет лук-шалот и обходится без кайенского перца. Запивать будем шабли, а не шерри.

Волмер улыбнулся во весь рот.

— Зная, как редко вы оказываете кому-либо подобную честь, я весьма признателен. Но, поскольку вы делаете это только в знак сочувствия…

— Я никогда не сочувствую.

— Ха. Вы считаете, что я ем то, что Джонсон описывал Босуэллу[3]: «Неправильно убито, ужасно приготовлено, кошмарно заправлено и чудовищно подано», и жалеете меня. Спасибо, но у меня еще остались дела до ужина. Если бы я мог зайти завтра и привести этого человека…

Вулф скорчил гримасу.

— Только не к ужину. Надеюсь, он завтра обратится к доктору Остроу или хотя бы позвонит ему. Если это случится, скажите, чтобы зашел ко мне завтра вечером, в девять. Денег я не возьму. Сочувствовать тоже не стану.

## Глава 2

Это было во вторник, 3 июня. На следующее утро возникло маленькое осложнение. Обычно, когда у нас нет текущего дела, я отправляюсь после завтрака на прогулку, порой даже не удосуживаясь привести Вулфу благовидный предлог, вроде посещения банка; так вот, в эту среду я остался без прогулки.

Не уверен, упоминал ли я когда-нибудь, что все трое сотрудников корпорации службы на дому, которые приходят к нам раз в неделю, бывают непременно мужчины — так уж потребовал Вулф. Так вот, в среду Энди и Сэм, как всегда, пришли в девять утра, но с ними пожаловала женщина, черная как смоль негритянка с хриплым голосом и плечами, шириной не уступающими моим. Энди — белый и рубаха-парень — простодушно объяснил, что мужиков, мол, не хватает. Назвав темнокожую подругу Люсиль, он для начала поручил ей столовую, которая размещается напротив кабинета на первом этаже нашего старого особняка. Разумеется, Вулф, который с девяти до одиннадцати утра неизменно торчит в оранжерее, ее не видел. Я вернулся на кухню, уселся за свой маленький столик, налил себе вторую чашку кофе и обратился к Фрицу:

— Скажем ему, что это переодетый мужчина. И что он в парике, потому что его разыскивает полиция.

— Хочешь еще кекс, Арчи? У меня осталось тесто.

— Нет, спасибо, старина. Твои кексы замечательные, как всегда, но я уже слопал пять штук. А полиция за ним гонится потому, что он торгует марихуаной. Или лучше — ЛСД.

— Да, но вид спереди… У нее такие громадные груди.

— Накладные, сразу видно. Лифчик набит ватой. Это бразильский кофе?

— Нет, колумбийский. Я понимаю, ты шутишь. Если он ее увидит… — Фриц воздел руки к небесам и молитвенно посмотрел вверх.

— Наверняка увидит. Он частенько заходит в кухню, когда ты кормишь их обедом. — Я глотнул горячего кофе. — Я ему скажу, когда он спустится. Заткни уши — может грянуть гром.

Вот как случилось, что я остался без прогулки. Мало ли что — вдруг Люсиль, наслушавшейся про орхидеи, втемяшится в голову прокрасться наверх и полюбоваться на них?

В одиннадцать, когда послышался лязг спускающегося лифта, я сидел за своим столом в кабинете. Вулф вошел, пожелал мне доброго утра, протопал к своему столу и вставил в вазу букетик акампы пахиглосса. Наябедничал я сразу:

— Тут у нас внесена одна поправка в местное законодательство. Вместе с Сэмом и Энди пришла женщина, негритянка по имени Люсиль. Сейчас она убирает вашу комнату вместе с Энди. По его словам, им не хватает мужиков, потому что все больше мужчин считает, что работа по дому — не мужское занятие. Глупо, конечно, ведь Фриц, Теодор и я работаем в вашем доме, а мы все — мужики хоть куда. Похоже, что на данный ход событий мы воздействовать не в состоянии. Если вы считаете иначе — пожалуйста, воздействуйте.

Вулф усадил свою девятнадцатистоуновую[4] тушу (в стоунах его вес воспринимается лучше, чем в фунтах) в изготовленное по особому заказу кресло, взглянул на настольный календарь и взял в руки пачку свежей корреспонденции. Потом перевел взгляд на меня.

— А есть женщины в «Черных пантерах»?

— Попробую выяснить. Но, если и есть, Люсиль к их числу не относится. Она, скорее, из того же племени, что и Кинг-Конг. Ей ничего не стоит поднять кончиком мизинца пылесос.

— Она в моем доме по приглашению. Мне придется поговорить с ней. Хотя бы кивнуть и поздороваться.

Однако Вулф так и не привел свою угрозу в исполнение. В кухню во время обеда он не заходил, а в остальное время Энди, знавший о чудачествах Вулфа отнюдь не понаслышке, следил, чтобы их дорожки не скрещивались. Уходили из нашего дома они обычно в четыре, но в это же время Вулф поднимался в оранжерею, поэтому Энди подождал, пока лифт двинется наверх, и только после этого засобирался.

Проводив уборщиков, я успокоился. Учитывая отношение Вулфа к женщинам, невозможно предугадать, что он выкинет, когда в нашем доме оказывается представительница прекрасного пола. Я раскладывал бумажки, которые получил от Теодора, и заносил в картотеку свежие данные по цветению и скрещиваниям, когда позвонил доктор Волмер и сообщил, что Рональд Сивер придет в девять, как и было условлено. Все приготовления к приходу гостя заняли у меня шесть минут: я вынул из стенного шкафа затейливую стеклянно-металлическую коробочку, из которой торчали остро заточенные кончики грифелей дюжины карандашей, и поставил ее в определенное место справа от своего стола; потом воткнул особый шнур в замаскированную розетку.

Он опоздал почти на полчаса. Было уже девять двадцать три, и мы, сидя в кабинете, как раз покончили с вечерним кофе, когда в дверь позвонили, и я поспешил в прихожую. Посмотрев в одностороннее стекло, я увидел на крыльце одного из тех субъектов, которыми кишит деловой центр Манхэттена: типичный младший клерк, с помятой, не по годам усталой физиономией, в темно-сером, явно ушитом костюме и без шляпы. Открыв дверь, я пригласил его войти и не удержался, чтобы не съязвить:

— Сказали бы вы мне по телефону, что вы Рон Сивер, я бы посоветовал вам, как одеться подобающим образом.

Он улыбнулся — той улыбкой, что быстро появляется и еще быстрее гаснет, — и пробубнил:

— У них-то дела получше.

Я согласился и провел его через прихожую. Войдя в кабинет, «клерк» тут же попятился. Я подумал, что, должно быть, увидев Вулфа, он передумал; гость, похоже, подумал так же, но когда я указал ему на красное кожаное кресло, он прошагал вперед, что-то промямлил и протянул руку. В ответ Вулф произнес:

— Нет, никакой крови на ней нет. Садитесь.

Помятый уселся в кресло, посмотрел на Вулфа и сказал:

— Если бы вы ее видели, если бы вы только могли ее видеть…

Подойдя к своему столу, я метнул взгляд на коробочку с карандашами и убедился, что все на месте. Вулф кивнул.

— Я не могу. Если доктор Волмер верно обрисовал мне ситуацию, то одно из двух: либо вы абсолютный тупица, либо душевнобольной. Будь вы в здравом уме, если он у вас есть, вы бы должны были понять, что никто вам в клинике не поможет, если вы не сообщите хоть что-нибудь о себе. Вы скажете мне, как вас зовут?

— Нет, — еле внятно буркнул Рональд Сивер.

— Но хоть что-нибудь вы мне расскажете? Где вы живете, где работаете, где видели эту пресловутую кровь? Хоть что-нибудь?

— Нет. — Его кадык судорожно дернулся. — Я объяснил доктору Остроу, что не могу это сделать. Я знаю, что в их клинике творят чудеса. Я был… Я слышал об этом. Мне казалось, что можно… Мне казалось, что я могу попытаться.

Вулф посмотрел на меня.

— Сколько стоит его костюм?

— Сотни две; может, больше. А туфли — не меньше сорока.

— Сколько может ему заплатить журнал или газета за статью об этой клинике?

— О Господи! — выпалил помятый. — Дело вовсе не в…

Он затих, будто прикусил язык.

— Это одно из вполне разумных умозаключений. — Вулф покачал головой. — Я не люблю, когда меня водят за нос, и сомневаюсь, чтобы доктору Остроу подобное пришлось по душе. Проще всего убедиться в том, не самозванец ли вы, выяснив — кто вы есть на самом деле. Отправив мистера Гудвина следить за вами после вашего ухода, я потерял бы время и деньги. Но это ни к чему. Арчи?

Я взял в руки коробочку и показал Рону Сиверу.

— Внутри скрытая камера, — сказал я. Я вынул пару карандашей, точнее, огрызков длиной в пару дюймов. — Камера прямо под ними. Я сфотографировал вас восемь раз. Завтра покажу снимки своим знакомым — журналисту, фараонам…

Когда вы сидите на стуле, а на вас набрасывается мужчина, ваши действия зависят от того, что у него на уме. Если умысел у него явно дурной, то независимо от того, есть у него оружие или нет, вы как можно быстрее вскакиваете на ноги. Если же он просто пытается что-то у вас отобрать, например, коробочку с карандашами, а вы видите, что в силе и ловкости противник вам определенно уступает, то вы ограничиваетесь тем, что поджимаете ноги.

На самом деле он даже не приблизился. Остановившись в трех шагах от меня, помятый повернулся к Вулфу и сказал:

— Вы не имеете права. Доктор Остроу не позволил бы вам.

Вулф согласно кивнул.

— Разумеется, нет, но моя контора не относится к его юрисдикции. Вы посягнули на мое время и отняли у меня целый вечер, и я хочу знать — почему. В самом ли деле вы отчаянно нуждаетесь в помощи или затеяли какую-то дурацкую игру? Скоро, возможно завтра утром, я это узнаю — в зависимости от того, сколько потребуется времени мистеру Гудвину, чтобы опознать вас по фотографиям. Надеюсь, это не слишком затянется, ведь я просто оказываю услугу своему другу. До свидания, сэр. Я свяжусь непосредственно с доктором Остроу, а не с вами.

Лично я не рискнул бы делать ставку — на мой взгляд, парень в равной степени мог влипнуть в какую-то переделку или затеять нечистую игру. Его длинный заостренный нос, совершенно не гармонировавший с широченным квадратным подбородком, пару раз подозрительно дернулся, но это еще ничего не доказывало. Но вот сейчас, однако, что-то стало вырисовываться. Рональд Сивер, набычившись, уставился на меня, а в глазах появилось обиженное выражение.

— Я вам не верю, — сказал он наконец, громче, чем следовало, ведь стоял он совсем рядом.

Не спуская с него глаз, я потянулся к коробочке, которую уже успел переставить на свой стол, встал, снял крышку с огрызками карандашей, нагнул коробочку, чтобы показать ему, что находится внутри, и пояснил:

— «Аутофотон», японского производства. С электронным управлением. Ставлю десять против одного, что к рассвету мы вас изобличим.

Его губы раскрылись, но из них не вылетело ни звука. Он посмотрел на Вулфа, потом перевел затравленный взгляд на меня, затем развернулся и сделал пару неуверенных шагов — я уже подумал даже, что он уходит. Однако в последний миг он взял правее и остановился в двух шагах от огромного глобуса, перед книжными полками. Минуты две-три он постоял там, словно собираясь с мыслями, затем повернулся, достал из внутреннего кармана пиджака кожаный бумажник, выудил какую-то карточку, приблизился к Вулфу и протянул ее через стол. Вулф пробежал карточку глазами и передал мне. Это оказались нью-йоркские водительские права, выданные Кеннету Миру, рост 5 футов 11 дюймов, 32 года, Кловер-стрит, дом 147, Нью-Йорк, 10012.

— Сберегу вам время на лишние расспросы, — сказал он и протянул руку. Я без лишних слов отдал ему карточку, а он, вложив ее в бумажник и упрятав бумажник в карман, снова повернулся и вышел. На сей раз уверенно и быстро. Я проводил его в прихожую, запер дверь, которой он даже не хлопнул, вернулся в кабинет, уселся на свой вращающийся стул, задумчиво склонил голову набок и произнес, глядя на Вулфа:

— Вчера вы сказали доку Волмеру, что читать вас заставляет любопытство к тому, что еще выдумали наши собратья по разуму. Ну и?

Вулф поморщился.

— Сколько раз нужно говорить тебе, что слово «док» — отвратительный вульгаризм.

— Я все время забываю.

— Пф! Ты никогда ничего не забываешь. Ты это делаешь назло мне. Что касается Кеннета Мира, то в «Тайме» его фотографии не помещали. А как насчет «Газетт»?

— Нет. Имя несколько раз упоминалось, но фотографии не было. Как, впрочем, и сообщения о том, что у него руки в крови. Хотя нагляделся он на нее предостаточно. Но, коль скоро речь идет об услуге для друга, я могу сделать пару звонков и…

— Нет. Позвони доктору Волмеру.

— Но, может быть, мне следует…

— Нет.

Я развернулся на стуле и придвинул к себе телефонный аппарат. Из трех известных нам номеров в данную минуту дока, скорее всего, следовало искать по тому, что не числился в справочниках и был установлен на третьем этаже его особняка. Трубку снял сам Волмер. Вулф взял свою трубку, а я слушал.

— Добрый вечер, доктор. Этот человек приходил, опоздав на полчаса, и только что ушел. Он отказался предоставить нам какие бы то ни было сведения, даже свое имя, и нам пришлось прибегнуть к хитрости, воспользовавшись скрытой камерой. Припертый к стенке, он был вынужден показать нам свое удостоверение на право вождения моторизованного средства, после чего отбыл, не сказав ни единого слова. Его имя недавно упоминалось в прессе в связи с убийством, но только в качестве одного из свидетелей; никаких намеков на то, что он находится в числе подозреваемых, не было. Назвать вам его имя — для доктора Остроу?

— Ну… — Секунд на десять трубка замолчала. — Вы узнали его… прибегнув к хитрости?

— Да. Как я и сказал.

— Тогда, мне кажется, что не… — Снова воцарилось молчание, правда, не столь продолжительное. — Я сомневаюсь, что Ирвин захочет узнать это. Он никогда не прибегает к подобным методам. Могу я спросить его, а потом перезвонить вам?

— Разумеется.

— Вы не намерены… Вас не интересует это убийство? В профессиональном смысле?

— Только как наблюдателя. Я к нему не причастен и вмешиваться не собираюсь.

Волмер поблагодарил Вулфа за услугу, без особого, впрочем, пыла, и они распрощались. Вулф кинул взгляд на стенные часы — было пять минут одиннадцатого — и потянулся к очередной книге, «Командование принимает Грант» Брюса Каттона. Я вышел из кабинета и поднялся по ступенькам в свою комнату, чтобы успеть на телетрансляцию последних иннингов бейсбольного матча со стадиона «Шеа».

## Глава 3

Обычно мы храним «Таймс» и «Газетт» в течение трех недель после выхода, порой дольше, и даже, будь наш банковский счет на рекордно высоком уровне, я бы все равно порылся в отчетах про убийство Оделла из одного лишь любопытства — ведь мы теперь лично познакомились с одним из действующих лиц. Однако нам срочно требовалась работа. За последние пять месяцев с начала 1969 года мы расследовали всего шесть дел, причем лишь в одном случае гонорар составил число с пятью нулями — нам удалось вытащить одного бедолагу из совершенно жуткой передряги, в которую тот угодил исключительно по собственной глупости. Словом, банковский счет отощал, как медведь после спячки, и, чтобы справиться с расходами на содержание нашего старого особняка, включая еженедельную выплату жалованья Теодору, Фрицу и мне, Вулфу пришлось бы к середине июля расстаться с кое-какими ценными бумагами, что было крайне нежелательно. Вот почему, когда я спустился в цоколь, где хранились старые газеты, движило мною не одно лишь праздное любопытство.

Убийство случилось две недели назад, но все подробности были с достаточной ясностью освещены уже в самых первых газетных сообщениях и с тех пор существенно не менялись. Во вторник 20 мая, в три часа семнадцать минут дня, некий Питер Д. Оделл вошел в комнату на шестом этаже здания КВС на Западной Пятьдесят четвертой улице, выдвинул нижний ящик письменного стола и мгновенно погиб. Бомба, которая разнесла его в клочья, была настолько мощной, что не только подбросила металлический стол в потолок, но и разрушила две стены. Компания КВС — «Континентальные вещательные сети» — занимала целое здание, а Питер Д. Оделл занимал в ней пост вице-президента и отвечал за развитие. Комната и стол были не его; комнату занимал другой вице-президент, Эймори Браунинг, отвечавший за планирование.

Вот в двух словах, что случилось, но в дополнение к главному вопросу — кто подложил бомбу? — оставалось еще много неясностей. В том, что один вице-президент зашел в комнату другого, ничего необычного не было, но вот зачем понадобилось Оделлу выдвигать этот ящик? Тот самый ящик. Многие в КВС знали — вот почему это и просочилось в «Таймс» и «Газетт», — что ящик не открывал никто, кроме самого Браунинга, который хранил в нем бутылку (или бутылки) бурбона «Тен майл-крик» двенадцатилетней выдержки. И Оделл наверняка знал об этом.

Никто не признался, что видел, как Оделл заходил в комнату Браунинга. Хелен Лугос, секретарша Браунинга, которая сидела в примыкающей комнате, находилась в это время в архиве, располагавшемся в конце коридора. Кеннет Мир, один из заместителей Браунинга, проводил совещание на первом этаже. Сам Браунинг был в это время у Кэсса Р. Эбботта, президента КВС, в его личном кабинете, занимавшем весь угол шестого этажа. Если кто и знал, зачем пожаловал Оделл к Браунингу, то признаваться не пожелал. Вот почему ответ на вопрос «Кто подложил бомбу?» частично зависел от ответа на другой вопрос: «Кто должен был выдвинуть этот ящик?».

Перечитав отчеты в пятнадцати экземплярах «Таймс» и в пятнадцати выпусках «Газетт», я уразумел только одно: я знал все подробности убийства назубок. И все. Ни намека, ни малейшей зацепки, чтобы начать расследование, у меня не было. Когда я покончил с газетами, стрелки часов показывали начало двенадцатого, следовательно, Вулф уже спустился из оранжереи. Я поднялся по лестнице в свою комнату и позвонил в «Газетт». Поскольку газета дневная, телефон Лона Коэна обычно бывает занят с десяти утра до двадцати минут пятого, но мне все же удалось прорваться. Я сказал, что мне хватит тридцати секунд, но Лон заявил, что с меня достаточно и пяти.

— Тогда, — мстительно произнес я, — я не расскажу тебе про бычков, которые паслись на заливном лугу и отбивные из которых припас для нас Феликс. Ты можешь встретиться со мной в «Рустермане» в четверть седьмого?

— Могу, если нужно. А что захватить с собой?

— Только язык. Свой собственный. Ну и, конечно, пару фунтов салата, на потом.

Под «потом» я подразумевал еженедельную игру в покер, которой мы самозабвенно отдавались по четвергам с восьми вечера в квартире Сола Пензера. Лон прошелся по поводу салата, и мы распрощались. Я тут же позвонил по другому, не менее привычному номеру, подозвал Феликса и сказал, что на сей раз просьба посадить нас наверху, в уединенном кабинетике, исходит лично от меня, а не от Вулфа и что я очень рассчитываю на отборные бифштексы. Феликс спросил, какими цветами украсить стол, но я ответил, что бифштексы, как ни странно, предназначаются не для женщины, а для мужчины, из которого я надеюсь выцарапать ценные сведения, поэтому стол лучше украсить самым обыкновенным, растущим на каждом шагу четырехлистным клевером — на счастье.

Предупреждать Вулфа, чтобы к ужину меня не ждали, мне не требовалось, поскольку по четвергам я всегда провожу вечер у Сола. Вулф садится ужинать в семь пятнадцать, а покер начинается в восемь.

Когда мы покончили с утренней почтой, я вскользь обронил, что выйду из дома без четверти шесть, до того, как Вулф спустится из оранжереи. Кеннета Мира я упоминать не стал, молчал про него и Вулф, но в середине дня позвонил Волмер и сказал, что доктор Остроу не выразил желания узнать настоящее имя Рональда Сивера. Наврал, конечно. Доктор Остроу наверняка возжелал бы знать, как зовут Сивера, но только не после того, как Волмер наябедничал о том, что Вулф прибег к мошенничеству.

Маленькая комнатка наверху в «Рустермане» хранила для меня множество приятных воспоминаний о тех днях, когда еще был жив Марко Вукчич, благодаря которому ресторан снискал славу лучшего во всем Нью-Йорке. Сам Ниро Вулф высоко ценил кухню «Рустермана», в который частенько захаживал посидеть со своим старым другом. Кухня и сейчас оставалась отменной, как заметил Лон Коэн, проглотив третью ложку десерта; не поскупился он на похвалу и позднее, когда запустил зубы в сочнейший бифштекс, запив его изрядным глотком фирменного кларета.

Примерно после четвертого глотка Лон сказал:

— Я чувствовал бы себя куда лучше — или хуже, кто знает, — если бы знал цену. Ясное дело — тебе что-то понадобилось. Или Ниро Вулфу. Что?

Я проглотил кусочек мяса.

— Не Ниро Вулфу. Мне. Он даже об этом не подозревает, и я не хочу, чтобы он узнал. Мне нужны кое-какие сведения. Сегодня утром я потратил два часа, читая подряд все, что напечатали две великие газеты про убийство Питера Д. Оделла, но я все еще не удовлетворен. Вот я и подумал, что не мешало бы поточить с тобой лясы.

Лон прищурился.

— Без дураков? Вулф и в самом деле не знает, что ты меня угощаешь?

— Клянусь прабабушкой-индианкой.

Лон посмотрел примерно на фут выше моей головы, как он поступает всякий раз, когда решает — вскрыть карты или поднять ставку, — подумал, пока я намазал маслом булочку, потом посмотрел мне в глаза.

— Что ж, — произнес он. — Пожалуй, тебе стоит поместить в «Газетт» объявление. Разумеется, под кодовым номером, если Вулф и впрямь не должен знать о твоих подвигах.

При первом взгляде на Лона, на его мелковатое лицо с черными прилизанными волосами, никто бы не догадался, что он дьявольски хитер. Те же, кто с ним знакомы, отлично это знают, включая самого издателя «Газетт» — потому-то, наверное, кабинет Лона и располагается всего через две двери по коридору от кабинета издателя.

Я покачал головой.

— Люди, которые меня интересуют, не читают объявления в «Газетт». Откровенно говоря, я немного засиделся без дела и хотел бы поразмяться. Уверен, что полиция раскопала массу фактов, которые не предназначаются для печати. В этой комнатке записывающих устройств нет, я тоже пришел без микрофонов. Есть ли у Кремера или окружного прокурора сведения, которые они приберегают?

— Нет. — Лон подцепил на вилку несколько горошин. — Почти наверняка нет. И главное — они не знают, кому предназначалась бомба. — Он опустил горошины туда, куда хотел. — Возможно, это знает только тот парень, который ее подложил. Логично предположить, что она предназначалась для Браунинга, но взорвался-то Оделл. Факты — упрямая вещь. Может быть, Браунинг оставил ее для Оделла? Мотив у него был.

— Весомый?

— Вполне. Ты, конечно, знаешь, что Эбботт тридцать первого августа уходит на пенсию, и совет директоров должен был в тот самый день собраться в пять часов и решить, кто его заменит. Обсуждаться должны были две кандидатуры — Браунинга и Оделла. Оделл, безусловно, не подкладывал бомбу Браунингу, а вот не мог ли Браунинг сделать это сам, а потом попросить Оделла залезть — в ящик?

Я отпил глоток кларета.

— Разумеется, дело освещают — или освещали — твои лучшие люди. Что они думают?

— Они больше не думают. Только строят догадки. Лэндри предположил, что бомбу туда засунула миссис Браунинг, зная, что Хелен Лугос, секретарша ее мужа, имеет обыкновение проверять запасы бурбона по утрам:

— Это правда? Я имею в виду, что она по утрам лазила в этот ящик?

— Не знаю и сомневаюсь, что Кремер знает. С репортерами Хелен не разговаривает, да и с полицейскими, насколько мне известно, тоже не слишком разговорчива. У меня нет причин утверждать, что Хелен и Браунинг были любовниками, хотя Лэндри убежден в этом. Спроси инспектора Кремера — возможно, он знает. Другую гипотезу высказал Гахаган — он считает, что Оделл пытался подложить бомбу Браунингу и сам подорвался. Он потратил неделю, пытаясь выяснить, где мог Оделл раздобыть бомбу. Перлман предположил, что виновник взрыва — Эбботт; старик хотел, чтобы президентом стал Оделл, а остальные были за Браунинга. Перлман также высказал три предположения, зачем понадобилось Оделлу залезать в этот ящик, но они не выдерживают критики. Дамиано склонен винить в случившемся Хелен Лугос, которая хотела поквитаться с Браунингом, но он, как и Перлман, не в состоянии объяснить, при чем тут Оделл.

— А в чем причина нелюбви Хелен к Браунингу?

— Секс.

— Это не ответ.

— Еще какой ответ. Когда секс влезает в окно, логика уползает через дверь, поджав хвост. Когда люди вступают в сексуальные отношения, любой из них способен совершить самый сумасбродный поступок, который никто потом не в состоянии объяснить. Гипотеза Дамиано основана на показаниях некоего Мира, Кеннета Мира, заместителя Браунинга по кадрам. Дамиано взял у него интервью на следующий день после взрыва — они, оказывается, мальчиками пели в одном церковном хоре, — и, по словам Мира, расследование должно сосредоточиться на Хелен Лугос. Дамиано, разумеется, накинулся на него, как стервятник, но Мир спрятался в ракушку. А Хелен, как я говорил, отвечать на вопросы отказывается.

— А Дамиано сказал о разговоре с Миром инспектору Кремеру?

— Нет, конечно. Он и нам-то всего пару дней назад рассказал. Надеялся сам стать героем.

— А самого Мира никто не подозревает?

— В «Газетт» — никто. Разумеется, мы его обсуждали, как и всех остальных, но мотива нащупать не удалось. Причин желать смерти Браунинга у него, безусловно, не было; избрали бы Браунинга президентом, и Мир тут же взлетел бы на самый верх. Да и мог ли он убедить Оделла залезть в злополучный ящик? Нет, таким гипотезам грош цена. Если бомба и впрямь предназначалась для Браунинга, подложить ее мог кто угодно из более чем дюжины сотрудников. И не только сотрудников. Взять, например, Маделин Оделл, теперь вдову Оделла. С тех самых пор, как она вышла за него замуж, двадцать лет назад, она мечтала, что ее муж станет президентом КВС, а тут обстоятельства начали явно складываться в пользу Браунинга. Или Теодор Фолк, уолл-стритовский Фолк, закадычный друг Оделлов и член Совета директоров КВС. Разумеется, сам бы он не стал это делать, но миллионерам вовсе ни к чему пачкать собственные руки. Или Сильвия Веннер. Знаешь ее?

— Я кивнул. «Большой город».

— Совершенно верно. Она вела эту программу два года, а Браунинг ее вышвырнул. Теперь она перебивается случайными заработками и ненавидит Браунинга лютой ненавистью. Я мог бы и еще назвать. Разумеется, нашлись бы также желающие отправить на тот свет и Оделла, но тут возникает проблема, что бомба-то, как ни верти, оказалась в ящике Браунинга.

Я проглотил последний кусочек бифштекса и нажал кнопку, чтобы вызвать Пьера.

— Ты сказал, что вдова Оделла вот уже двадцать лет мечтала о том, чтобы он стал президентом. А она пыталась хоть как-нибудь способствовать этому?

— Еще как. Она унаследовала приличный пакет акций от своего отца, Карла Хартига, вместе с нефтяными скважинами и уймой других мелочей и в последние десять лет заседала в совете директоров КВС. Думаю, что она охотно рассталась бы с половиной своих семидесяти или восьмидесяти миллионов долларов, чтобы избавиться от Браунинга, но, зная, что в его ящике лежит бомба, она пошла бы на все, чтобы ее муж в тот день и близко не подошел к комнате Браунинга. Вот почему ее я даже не рассматриваю в числе возможных кандидатур, да и другие тоже, насколько мне известно.

— У нее и впрямь есть семьдесят или восемьдесят миллионов?

— Как минимум. Дамочка набита деньгами.

— Ха! Какой соус тебе подать к суфле? Бренди-миндаль или ром-мокко?

— Ром-мокко звучит заманчивее.

Пьер собирал опустевшие тарелки. Я дождался, пока он удалится, и лишь затем возобновил беседу с Лоном. Мало ли, вдруг Эбботт, Браунинг или Маделин Оделл входят в число его любимых клиентов.

Без четверти восемь, выйдя из «Рустермана», мы решили, что, чем ловить такси и преодолевать на нем расстояние в одиннадцать кварталов, лучше прогуляться до дома Сола Пензера пешком. К тому времени я выудил из Лона еще добрую сотню фактов и предположений, но перечислять их для вас было бы только пустой тратой чернил и бумаги, поскольку пока к осуществлению своего замысла я не продвинулся ни на шаг. Что касается вечернего покера, распространяться я также не стану; скажу только, что занятый обдумыванием предстоящей операции мозг — не лучший помощник в карточной игре. Словом, я спустил шестьдесят восемь зеленых.

## Глава 4

Прежде всего меня заботило, как к ней подобраться, а уж во вторую очередь — что ей сказать, если подберусь. «К ней» — это, как вы догадались, относилось к Маделин Оделл, нашей безутешной вдовушке. К бомбе она почти наверняка отношения не имела, у нее было больше всех оснований желать, чтобы преступника поймали и наказали, и она была самой богатой. Вот из-за каких мыслей я и сделал три серьезных и несколько мелких ошибок, стоивших мне столь крупного проигрыша в покер. Впрочем, они не помешали мне поспать полагающиеся мне восемь часов — ничто мне не может помешать — и не повлияли на аппетит за завтраком; правда, читая «Таймс», я пропустил несколько разделов, которые обычно просматриваю, да и с Фрицем был несколько рассеян. Зато, придя в кабинет, я забыл поменять воду в вазочке на столе Вулфа.

Когда подоспел обед, я все еще не принял окончательного решения. Конечно, в моем мозгу роились тысячи уловок, воспользовавшись любой из которых, я бы проникнул к вдове; но что потом? После обеда я отправился прогуляться, придумав в оправдание несколько мелких дел. Вернулся я только в начале пятого, когда Вулф был в оранжерее, и заполучил кабинет в свое распоряжение. Придвинув пишущую машинку, я вставил лист бумаги и отпечатал:

«Уважаемая миссис Оделл!

Я печатаю это письмо на бланке Ниро Вулфа, поскольку работаю на него и сейчас сижу в его кабинете. Однако дело у меня сугубо личное, и мистер Вулф не знает о том, что я решил к Вам обратиться. А поступаю я так потому, что, будучи опытным профессиональным сыщиком, с мучительной болью слежу за тем, насколько непрофессионально ведется расследование убийства Вашего мужа. Разумеется, мы с мистером Вулфом пристально следили за всеми публикациями, но вчера днем он сказал мне, что, по его мнению, на самый важный факт внимания не обращают — или замалчивают его, — и я с ним согласился. Если он обратится с подобным замечанием в полицию или в прокуратуру, действия это наверняка не возымеет, но сегодня утром мне пришло в голову, что, исходи такое заявление от Вас, отнеслись бы к нему совсем иначе. Если захотите со мной связаться, то адрес и номер телефона указаны выше».

Перечитав послание дважды, я внес пять мелких изменений и исправлений, перепечатал письмо в двух экземплярах, подписал его и адресовал конверт миссис Оделл, проживающей на Восточной Шестьдесят третьей улице. Потом заскочил на кухню сказать Фрицу, что пойду прогуляться, а сам отправился в почтовое отделение на Восьмой авеню.

Поскольку стоял июнь и была уже пятница, вряд ли письмо могло дойти раньше понедельника, так что на уик-энд я мог вволю насладиться бейсболом на стадионе «Шеа», однако в субботу утром, в несколько минут двенадцатого, когда Вулф начал диктовать бесконечное письмо коллекционеру орхидей из Малайзии, зазвонил телефон, и я снял трубку.

— Контора Ниро Вулфа, Арчи Гудвин слушает.

Деловитый женский голос произнес:

— Говорит секретарь миссис Питер Оделл. Она получила ваше письмо и хотела бы поговорить с Ниро Вулфом.

Я, конечно, предполагал, что такое может случиться в присутствии Вулфа, поэтому раздумывать не стал.

— Прошу прощения, — заявил я, — но мистера Вулфа нет, и он появится только в понедельник. Кроме того, я подчеркнул, что письмо носит сугубо личный характер.

Она прикрыла микрофон, и я ничего не слышал. Пару минут спустя она снова заговорила:

— Мистер Гудвин?

— Да.

— Миссис Оделл хочет поговорить с вами. Вы можете приехать в три часа?

Я тут же прикинул, что в три часа будет идти примерно четвертый иннинг бейсбольного матча, но ведь меня никто не заставлял отправлять это письмо.

— Хорошо, — сказал я. — В три я буду.

Повесив трубку, я развернулся и сказал Вулфу:

— Кое-кто упомянул ваше имя всуе. До чего рассеянный пошел народ! Нужно приучить людей перечитывать письма по меньшей мере трижды. — Я взглянул на блокнот. — Мы остановились на последних достижениях в гибридизации.

Вулф надиктовал еще на страницу.

Я-то намеревался уже в час отправиться на стадион и последить за бейсболом, уплетая хот-доги и запивая их молоком. Вместо этого мне пришлось прогуляться в закусочную Сэма, отобедать ржаным хлебом и печеными бобами — ни того ни другого за столом Вулфа вы никогда не встретите — и уже потом пройти пешком две мили с Западной Тридцать пятой улицы до Восточной Шестьдесят третьей. Должен вам сказать, что люди, которых вы встречаете на тротуарах субботним днем, совершенно не похожи на тех, что снуют по улицам в будни.

Огромный пятиэтажный каменный особняк шириной футов в сорок располагался примерно посередине между Пятой авеню и Мэдисон-авеню. При входе меня остановил здоровенный верзила со значком охранной службы Лэтропа на лацкане. Должно быть, даже по прошествии двух недель досужие репортеры продолжали нарушать покой миссис Оделл.

— Что вам нужно, сэр? — угрюмо спросил детина.

Я назвался, сказал, что меня ждут, и протянул удостоверение. Цербер вошел в вестибюль, нажал на кнопку, и женщина в аккуратной серой униформе с юбкой дюйма на четыре ниже колена открыла дверь. Детина представил меня, женщина, поверив ему на слово, пересекла мраморный вестибюль, сняла трубку внутреннего телефона и сказала, что мистер Гудвин ждет. Пару минут спустя послышался шум спускающегося лифта — он был раз в десять тише, чем лифт Вулфа. Дверцы раздвинулись, и высунувшаяся из лифта женская голова пригласила меня в лифт. Мы проехали два этажа и остановились на третьем. Женщина провела меня по коридору к открытой двери и притормозила, пропуская меня вперед.

Я оказался в просторнейшей комнате, даже, скорее, зале, шириной, должно быть, с весь дом. Я осмотрелся — столы, стулья, кресла-качалки, два дивана, картины, стеллажи, цветной телевизор… На нем мой взгляд задержался, потому что на экране показывали бейсбольный матч, который комментировал Ральф Кайнер. Вся его аудитория состояла из единственной женщины, откинувшейся на подушки широченного дивана. Даже не будь я в ее доме, я узнал бы ее по фотоснимкам, публиковавшимся в «Тайме» и в «Газетт»: широкоскулое лицо, большой рот, пухлые губы. Просторное светло-синее платье, больше напоминающее балахон, застегнутый спереди на «молнию» снизу доверху.

Я приблизился и вежливо поинтересовался:

— Какой счет?

Карие глаза взметнулись ко мне, потом вернулись к игре.

— Четыре — два в пользу «Пиратов», конец четвертого иннинга. Садитесь.

Я сел в кресло рядом с диваном и посмотрел на экран. Принимал Эд Крейнпул. Он благополучно справился с подачей, преодолел все базы, завершив иннинг, и тут же затявкала реклама. Я завертел головой, высматривая секретаршу, но та уже ушла; в ту же минуту телевизор замолчал, и я поспешно повернулся к миссис Оделл. Дистанционнное управление — она выключила звук.

— Картинку я оставлю, — сказала она. И неторопливо смерила меня взглядом.

Я не волновался: брюки у меня были тщательно отутюжены.

— Предлог для своего письма вы придумали слабый. «Самый важный факт» вы даже не привели.

— Разумеется, нет.

— Почему «разумеется»?

Рекламный ролик кончился, и к приему изготовился очередной «пират». Звук она так и не включила, но уставилась на экран; мне ничего не оставалось, как последовать ее примеру.

— Я работаю на Ниро Вулфа, — пояснил я «пирату», который, должно быть, от неожиданности промахнулся. Он зарабатывает на жизнь, разгадывая для клиентов шарады, а часть заработанного отдает мне в виде жалованья. Хорош бы я был, выложив задаром то, что он высказал по поводу одной из таких шарад. А письмо я написал только потому, что горько видеть, как рассыпается в пух и прах ваше дело.

— Ох, оставьте! — Ее глаза метнулись ко мне, потом вернулись к телевизору. — Вы намекнули, чтобы я связалась с вами, и отказались соединить меня с вашим шефом, когда я позвонила. Сколько вы хотите?

— Можете начать с миллиона. Никто еще не сумел назвать сумму, на которую я бы клюнул. Но я и впрямь намекнул, что хотел бы встретиться с вами. Знаете, что я подозреваю? Я почти уверен — и это идет из каких-то скрытых глубин моего мозга — после того, как за семнадцать дней ни полицейские, ни парни окружного прокурора не продвинулись ни на шаг, вы, должно быть, не прочь обсудить свое дело с Ниро Вулфом. Вы что-нибудь знаете о нем?

— Нет, ничего определенного. Хотя, без сомнения, наслышана.

Третий «пират» угодил битой по мячу с такой силой, что тот взмыл в небеса, и за ним со всех ног устремились Клеон Джонс и Томми Эйджи. Мяч уже, казалось, должен был упасть, когда Джонс в немыслимом прыжке успел подхватить его одной рукой… Здорово! Едва началась реклама, я снова повернулся к дивану.

— Честно говоря, — сказал я, — я готов признать, что письмо и в самом деле глупое. Как вы можете проедать плешь окружному прокурору, если я так и не удосужился раскрыть вам «самый важный факт»? Прошу у вас прощения. Больше того — я готов уплатить штраф. Самый важный факт состоит в том, что ваш муж вошел в ту комнату и выдвинул тот самый ящик, а самый важный вопрос — почему? Если и пока на этот вопрос не ответят, и десять лучших сыщиков мира не справятся с этим делом. Передайте это инспектору Кремеру, но только не ссылайтесь на Ниро Вулфа. При упоминании этого имени инспектор звереет. — Я встал. — Я прекрасно понимаю, что вам, возможно, ответ на этот вопрос известен, и вы поделились им с окружным прокурором, который это скрывает, но, судя по опубликованным отчетам, это не так. Во всяком случае, мы с мистером Вулфом в этом сомневаемся. Спасибо, что позволили увидеть, как Клеон Джонс выцарапал безнадежный мяч.

Я повернулся и зашагал к двери, но резкий, как щелчок, голос впился мне в спину:

— Черт возьми, сядьте!

Я повиновался, чинно вперился в экран и проследил, как Джерри Гроут и Бад Харрелсон приносят очко «Метсам». Когда Эд Чарлз сравнял счет и снова пустили рекламу, миссис Оделл снова выключила звук, посмотрела на меня и сказала:

— Позвоните Вулфу и передайте, что я хочу его видеть. Сейчас же. — Она указала пальцем. — Телефон на столе. Сколько времени ему понадобится, чтобы приехать?

— Много. Целую вечность. Я верю, что ничего «определенного» вы о нем и в самом деле не знаете. Он выходит из дома крайне редко, и только по своим личным делам, никогда не покидая дом по делам, связанным с работой. Думаю, что по телефону обсуждать свое дело вы не захотите, поэтому вам остается только поехать к нему самой. Адрес указан на бланке. Хорошо бы в шесть часов — он к этому времени освободится, да и матч закончится…

— Боже мой, какое нахальство! — прошептала она. — Вы считаете, я должна поехать?

— Нет, я считаю, что вы не должны. Но вы сказали, что хотите его видеть, а я…

— Хорошо, хорошо. Не будем об этом. — Она снова нажала на кнопку.

Комментатор Боб Мерфи сменил Ральфа Кайнера, а говорит он громче. Ей пришлось повысить голос:

— Мисс Хабер проводит вас вниз. Она в холле.

Я встал и двинулся к двери. Меня проводили, я прошагал до Мэдисон-авеню, заглянул в бар с телевизором и уселся досматривать матч, так и не зная, зря потратил бланк, конверт, почтовую марку и большую часть дня или нет. Делать ставку я бы не решился. Проще было бросить монетку. Правда, она все-таки сказала, что хочет его видеть, а если я знаю женщин хотя бы на одну десятую от того, что притворно приписывает мне Вулф, то она привыкла добиваться того, чего хочет. К тому времени, когда матч закончился («Метсы» выиграли 7:5), я уже пришел к определенному мнению. Два против одного, что мне удалось подцепить ее на крючок. Так, во всяком случае, мне казалось, когда незадолго до шести я отпирал ключом входную дверь нашего старенького особняка.

Конечно, я и думать не мог, чтобы в этот вечер уйти из дома. Когда меня нет, к телефону обычно подходит Фриц, но порой снимает трубку и сам Вулф, а она могла, позвонить в любую минуту. Могла. Но не позвонила. Она могла наябедничать Кремеру или окружному прокурору, и тогда позвонил бы кто-то из них. Но они тоже не позвонили. Когда, около полуночи, я отправился спать, я уже не ставил два против одного.

Впрочем, надежды я еще не утратил, поэтому в воскресенье утром, зайдя после завтрака в кабинет, я позвонил Лили Роуэн и сказал, что буду весь день занят, но билеты на игру пришлю с нарочным, и надеюсь, что она найдет мне подходящую замену, которая будет орать так же громко, как и я. И вот, представьте себе, — всего восемь минут прошло, как я отослал нарочного, и позвонила мисс Оделл. Сама, не через секретаршу. Она заявила, что хочет поговорить с Вулфом, а я ответил, что нет, мол, он еще даже не подозревает о нашей с ней встрече.

— Господи, — вздохнула она, — можно подумать, что он президент Соединенных Штатов. Я должна с ним поговорить. Приведите его.

— Я не могу, да и он не согласится. Честное слово, миссис Оделл, я был бы рад вам помочь, но это невозможно. Ему бы это пошло только на пользу, но проще привести гору к Магомету. Если можно было бы устроить состязание по упрямству, он бы вас победил.

— Да, я упряма. И всегда была.

— Я готов назвать это упорством, если вы не против.

Молчание. Оно так затянулось, что я даже начал подумывать, не ушла ли моя собеседница, забыв положить трубку. Наконец она сказала:

— Я приеду в шесть часов.

— Сегодня? В воскресенье?

—Да.

В трубке щелкнуло.

Я перевел дыхание. Что ж, пока все шло хорошо, но самое серьезное препятствие еще подстерегало меня впереди. По воскресеньям наш домашний распорядок отличался от обычного. Теодор в воскресенье не приходил, и утренняя возня Вулфа с орхидеями могла продлиться от двадцати минут до четырех часов. Да и Фриц, накормив нас завтраком, мог куда-нибудь уйти до вечера. А мог и не уйти. Сегодня останется дома, он пообещал. Вопрос заключался в том, когда вывалить на Вулфа радостную новость. Подняться в оранжерею я и думать не смел; Вулф не выносил этого, даже если случалось нечто из ряда вон выходящее. Я решил подождать, пока Вулф спустится, чтобы сперва посмотреть, в каком он настроении.

Появился он в начале двенадцатого, зажав под мышкой воскресную «Тайме» и держа в руке четырнадцатидюймовую веточку перистерии элаты; «доброе утро» прозвучало у него как приветствие, а не просто рык. Дождавшись, пока орхидеи заняли надлежащее место в вазочке, а туша Вулфа угнездилась в исполинском, сделанном по особому заказу кресле, которое он не обменял бы на тонну золота, я заговорил:

— Прежде чем вы погрузитесь в «Недельное обозрение», я должен сообщить вам новость, которая придется вам не по вкусу. В шесть вечера к вам придет женщина. Миссис Питер Д. Оделл, муж которой выдвинул ящик стола и погиб. Мне пришлось нарушить закон и не посоветоваться с вами, прежде чем назначить ей встречу.

Вулф метнул на меня испепеляющий взгляд.

— Я был здесь. Ты мог сказать.

— Да, но дело было слишком срочное. — Я открыл ящик письменного стола и вынул лист бумаги. — Вот копия письма, которое я отослал ей в пятницу днем. — Я встал, передал бумагу Вулфу и вернулся на место. — Вчера днем она позвонила, точнее — позвонила ее секретарша, и я поехал к ней домой на Шестьдесят третью улицу. Она попросила, чтобы я позвонил и попросил вас приехать к ней, что я даже обсуждать не стал. Я сказал, что встретиться с вами она может только в одном-единственном месте — в вашем кабинете. Сегодня утром, час назад она позвонила и сказала, что приедет в шесть. Вот и все.

Вулф прочитал письмо. Потом перечитал, плотно стиснув губы. Бросил на стол и посмотрел на меня. Не злобно, не уничтожающе, а просто вперил в меня пристальный взгляд.

— Я тебе не верю, — сказал он. — Сам знаешь, это было бы больше, чем невыносимо.

Я кивнул.

— Ничего другого я от вас и не ожидал. Но в шесть вечера она будет здесь. А срочность, на которую я ссылался, покоится в вашем сейфе. Я имею в виду чековую книжку. Вы, конечно, обратили внимание, что начиная с первого мая я подавал вам памятку о состоянии наших финансовых дел каждую неделю, а не дважды в месяц, как обычно. Из ста пятидесяти восьми дней, прошедших с начала года, вы работали дней десять, а я — меньше двадцати, если не считать моих повседневных обязанностей. Я ненароком…

— Не «меньше двадцати»! Меньше, чем двадцать.

— Спасибо. Я ненароком выведал, что состояние миссис Оделл исчисляется цифрой с восемью нулями. Или даже с девятью. Мне оставалось либо уволиться и сделать ей предложение, либо вынудить ее обратиться к вам. Я бросил монетку — и вы выиграли. Вот я и написал ей письмо.

— А вот теперь, — процедил он сквозь зубы, — выбирать буду я.

— Разумеется. Увольте меня или принимайтесь за работу. Если вы меня уволите, я не стану брать у вас отступные. Ведь в таком случае мне пришлось бы снимать деньги с вашего банковского счета, а всякий раз, как мне приходилось это делать в течение последнего месяца, я с трудом удерживался от рыданий. Меня так и подмывало разорвать на себе одежды и посыпать волосы пеплом. Когда будете принимать решение, не забудьте, что по меньшей мере дважды вы сами поступали так же, когда денег на счету оставалось — кот наплакал. В последний раз такое случилось, когда вы послали меня к женщине по фамилии Фрейсер. Разница только в том, что на сей раз я поступил так, не посоветовавшись с вами. Я предпочитаю отрабатывать хотя бы часть своего жалованья.

Вулф обеими руками вцепился в набалдашники подлокотников кресла, откинулся назад и закрыл глаза. Губы, правда, втягивать и выпячивать не стал — это означало, что ни о чем серьезном он не размышляет, а только прикидывает, стоит ли овчинка выделки.

Я уже собрался было развернуться к письменному столу и приступить к чтению собственного экземпляра «Таймс», когда Вулф открыл глаза, выпрямился и заговорил:

— Насчет моих слов по поводу самого важного факта, на который не обращают внимания. Эта женщина, разумеется, захочет знать, в чем он состоит. У тебя есть предложения?

— Еще бы. Я уже ей сказал — вчера. Главное — то, что Оделл вошел в комнату Браунинга и выдвинул тот самый ящик, в котором, насколько все знали, всегда хранилось только виски. Почему? Вот самый главный вопрос. Вы читали про это убийство только в газетах, а я вчера битых полтора часа обсуждал его с Лоном Коэном и узнал кое-какие подробности, которые не публиковались.

— Проклятье! — Вулф состроил гримасу. — Ладно. Излагай. Главное из беседы с мистером Коэном. И дословно — весь разговор с этой женщиной.

Я начал излагать.

## Глава 5

Большинство людей, которые входят в этот кабинет впервые, озабочены своими бедами, но тем не менее частенько замечают что-нибудь особенное — огромный персидский ковер размером четырнадцать футов на двадцать шесть, исполинский глобус — три фута в поперечнике — или орхидеи в вазе на столе Вулфа. А вот миссис Питер Д. Оделл не заметила ничего. Когда я проводил ее в кабинет, она сразу уставилась на Вулфа и продолжала таращиться на него, даже подойдя к его столу. Следом за ней вошла секретарша. Вулф, естественно, даже не подумал привстать им навстречу.

— Шарлотта Хабер — мой секретарь, — представила миссис Оделл. — Я привела ее с собой на тот случай, если мне что-нибудь понадобится.

Она шагнула к красному кожаному креслу, уселась и положила сумочку на маленький столик возле подлокотника. Я придвинул одно из желтых кресел секретарше. По взгляду, которым удостоила меня у двери мисс Хабер, несложно было догадаться, что она предпочла бы находиться где-нибудь в другом месте. Ее узкий лоб был наморщен, отчего казался еще уже, а сложенные бантиком губы делали и без того маленький ротик почти невидимым.

— Я навела про вас справки в трех местах, — скрипучим голосом обратилась миссис Оделл к Вулфу. — Вы своенравны и упрямы, берете огромные гонорары, но на вас можно положиться.

Вулф хрюкнул.

— Вам следовало копнуть глубже, — ворчливо сказал он. — Как насчет профессионализма?

— О, судя по откликам, соображаете вы неплохо. Впрочем, на этот счет я составлю мнение сама. Ваш человек сказал мне, что, по вашим словам, полиция не уделяет должного внимания самому важному вопросу: почему мой муж пошел в комнату Браунинга и выдвинул тот самый ящик? Я хочу знать, почему именно это так важно. — Она взяла сумочку, раскрыла и извлекла наружу чековую книжку. — Сколько вы хотите за ответ на мой вопрос?

Вулф потряс головой.

— Я обсуждаю подобные тонкости только с клиентами, а на вас я не работаю. Однако, учитывая, что мистер Гудвин сослался на меня — о чем я даже не подозревал, — я сделаю для вас исключение. Когда речь идет о судебном процессе по делу об убийстве, подозреваемый может быть осужден и без доказанного мотива. Разумеется, присяжным проще вынести вердикт, когда мотив преступления установлен, но это не является обязательным условием. Совсем иное дело, когда убийство только расследуется. Здесь уже выяснить мотивацию необходимо. Много веков назад на древнем языке был задан вопрос: Cui bono? Кому это выгодно? Пытаться выяснить, кто подложил бомбу в ящик, не зная, для кого она предназначалась, — дело гиблое; чтобы узнать же это, нужно выяснить, почему ваш муж вошел в эту комнату и выдвинул тот ящик, а также кто знал о том, что он это сделает. Собственно говоря, это и есть самый главный вопрос: кто знал, что он так поступит? И знал ли? Если бы дело расследовал я, то сосредоточил бы все усилия на решении именно этого вопроса, отбросив все другие. Я вам ответил, мадам, и гонорара не потребую, поскольку мистер Гудвин процитировал меня без моего ведома и согласия.

Она по-прежнему не выпускала из руки чековую книжку.

— В полиции считают, что бомба предназначалась для Эймори Браунинга.

— Несомненно. Вполне разумное предположение. Но если на самом деле она предназначалась для вашего супруга, то полиция зря тратит время и ничего не добьется.

— Почему вы считаете, что бомба предназначалась для моего мужа?

— Я так не считаю. Но я полагаю, что это вовсе не исключено. И повторяю: в первую очередь я бы хотел узнать, знал ли кто-нибудь о том, что он собирается войти в эту комнату и выдвинуть этот ящик. И если да, то кто.

Миссис Оделл сидела и молча смотрела на Вулфа. Потом повернула голову и бросила взгляд на меня, после чего перевела взгляд на Шарлотту Хабер. Не знаю, требовалась ли ей какая-то помощь, или она делала это просто так, неосознанно. Наконец миссис Оделл раскрыла чековую книжку, вынула ручку, решительно начиркала на чеке, потом на корешке и вырвала чек.

— Вы сказали, что не работаете на меня, — заявила она. — Теперь это уже не так. Вот вам двадцать тысяч долларов в качестве аванса. Я хочу вам кое-что сказать, а также посоветоваться с вами, при условии, что все сказанное останется между нами и вы никогда, ни при каких обстоятельствах, не расскажете об этом кому-либо еще.

Вулф покачал головой.

— Я не могу согласиться на такие условия.

— Господи, почему? Любой адвокат согласился бы.

— Я не член коллегии адвокатов. Сказанное мне клиентом не считается конфиденциальными сведениями… Арчи, твой блокнот.

Я вытащил из ящика блокнот и приготовил ручку.

— В двух экземплярах, — сказал Вулф. — «Удостоверяю, запятая, что получил от миссис Питер Д. Оделл чек на двадцать тысяч долларов в качестве аванса за свои услуги. Точка. Гарантирую, запятая, что любые сведения, запятая, полученные от нее, запятая, не будут раскрыты без ее согласия ни мной, запятая, ни Арчи Гудвином, запятая, если возникшие обстоятельства не обяжут его или меня раскрыть их в законном порядке». — Он обратился к ней: — Уверяю вас, что мы никоим образом не заинтересованы в возникновении подобных обстоятельств. Это вас устроит?

— Я не… Я должна посмотреть на расписку.

Я вложил в каретку бумагу и забарабанил по клавишам. На стене за моим письменным столом висит зеркало высотой в четыре, а шириной в шесть футов, и мне было видно, с каким изумлением следит за мной мисс Хабер. Ни одна секретарша не верит, что какой-либо мужчина способен печатать на машинке десятью пальцами. Управившись с привычным делом, я вынул бумагу, оставил себе копию, а первый экземпляр передал Вулфу. Он подписал бумагу, вернул мне, а я уже отдал ее миссис Оделл. Та прочитала расписку, пожевала губами, перечитала ее и наконец вручила мне чек. Я пробежал чек глазами и отдал его Вулфу, который, даже не удостоив бумажку взглядом, небрежно бросил ее на стол.

Вулф посмотрел на свою клиентку:

— Я подписал эту расписку, мадам, но не буду считать себя чем-либо вам обязанным, пока не узнаю, чего именно вы от меня хотите. Надеюсь, мне не придется возвращать вам заверенный вами чек, но, если возникнет необходимость, я это сделаю. В любом случае я обязуюсь не разглашать полученные от вас сведения, оставаясь в рамках законности. Итак, что вам нужно?

— Мне нужен ваш совет. Я хочу знать, что я могу делать. Мне точно известно, почему именно мой муж пошел в комнату Эймори Браунинга и полез в тот ящик. Знает это и мисс Хабер. Вот почему она здесь. Я знаю, что бомба предназначалась именно ему, и знаю, кто ее подложил.

Думаю, что Вулфу в своей жизни доводилось удивляться не реже, чем нам с вами, но гонор не позволял ему признавать это. Однако эта дамочка его прошибла. Его глаза широко раскрылись, потом прищурились, и Вулф прочистил горло.

— Вот как? — произнес он. — Вы рассказали это полиции?

— Нет. Я не сказала ни одной живой душе. Никто не знает об этом, кроме мисс Хабер и меня. Я надеялась, что полиция его схватит. И почему они не докопались, где и как он раздобыл эту бомбу? Господи, и почему они такие бестолковые? Ведь уже больше двух недель прошло. Теперь, после того что вы мне сказали, я должна что-то предпринять, и я хочу, чтобы вы мне сказали — что именно. Сколько вам известно? Вы знаете, что в тот самый день на пять часов был назначен совет директоров, на котором должно было решиться, кому быть следующим президентом КВС?

— Да. Им должен был стать либо ваш муж, либо мистер Браунинг.

Она кивнула.

— Они должны были оба присутствовать на совете, предложить свою программу дальнейшей политики фирмы и первоочередных изменений, ответить на вопросы, а потом выйти. А мы должны были обсудить обе кандидатуры и затем проголосовать. Это вы тоже знали?

— Нет.

— Что ж, теперь знаете. Если вы читали газеты, то вам известно, что Эймори Браунинг хранил в том ящике стола виски особого сорта.

— Да.

— И что каждый день, часа в четыре, он прикладывался к бутылке.

— Да, это тоже упоминалось.

— Так оно и было. Каждый день между четырьмя и пятью. Все об этом знали. Хорошо, теперь я перехожу к тому самому, что вы обязались никому не раскрывать. Мой муж отправился в ту комнату и выдвинул тот самый ящик, чтобы подложить кое-что в виски. Это была моя задумка. Вам известно, что такое ЛСД?

— Да. Сильнодействующий наркотик. Диэтиламид лизергиновой кислоты.

— Господи, как вы можете это выговорить! Так вот, я сумела раздобыть его. Не спрашивайте у меня, каким образом. Мисс Хабер в курсе. Он был в виде порошка, который я ссыпала в маленькую пластмассовую ампулу и уговорила мужа воспользоваться им. Полиции об этом известно. Ампулу нашли в кармане его пиджака. Об этом вы не знали?

— Нет.

— Да, это держится в тайне. Думаю, что, кроме меня, они никому об этом не сказали, а я заявила, что мне ничего не известно. Питер собирался подсыпать порошок в виски. Ведь Браунинг наверняка приложился бы к бутылке, прежде чем идти на пятичасовое собрание. Мы понятия не имели, какое влияние окажет на него такое количество ЛСД — мы ведь даже не знали, сколько виски осталось в бутылке. Тем не менее мы были вправе рассчитывать, что наркотик подействует на Браунинга, и он произведет плохое впечатление на директоров, а ведь именно в тот день мы и должны были вынести решение о том, кто займет место президента. Ну вот, теперь вы знаете, почему мой муж полез в этот ящик.

Вулф кивнул.

— Да, наверное. Маловероятно, что вы могли бы выдумать подобную историю… к тому же ЛСД находится в руках полиции. Вы сказали, что мисс Хабер знает, как вы раздобыли наркотик. А знает ли она, какое применение вы ему уготовили?

— Да.

— А кто-нибудь еще об этом знает?

— Да. Эймори Браунинг.

Вулф покачал головой.

— Не злоупотребляйте моим доверием, мадам. Не собираетесь же вы сказать мне, что вашего мужа убил мистер Браунинг?

— Собираюсь. Убийца — он. — Она повернула голову: — Шарлотта?

Мисс Хабер раскрыла было рот, но тут же сомкнула губы. Потом подняла и уронила руку.

— Пожалуйста, миссис Оделл! — взмолилась она. — Я не думаю… скажите ему. Прошу вас.

— Что ж, ваше право. — Миссис Оделл обратилась к Вулфу: — Люди делятся на сильных и слабых, — сказала она. — Мисс Хабер как раз из породы слабых. Она — прекрасный работник, но ей не хватает смелости. Она узнала по моей просьбе, где достать ЛСД; более того, именно она и приобрела наркотик примерно месяц назад. Потом, подслушав мой разговор с мужем, проведала о нашем замысле. После этого она позвонила Эймори Браунингу и сообщила ему о наших планах. Я обо всем этом узнала лишь через три дня после смерти моего мужа. Так что слабость она проявила трижды: достав для меня ЛСД, хотя не знала, что я собираюсь с ним делать; позвонив Браунингу; и, наконец, признавшись мне в содеянном. По вашим словам, самый важный вопрос заключается в том, кто знал о том, что мой муж собирается пойти в эту комнату и полезть в тот самый ящик. Так вот, знали об этом трое: мисс Хабер, я и Эймори Браунинг. Браунинга она предупредила за четыре дня до случившегося, так что времени подложить бомбу у него было предостаточно.

Вулф, набычившись, хмуро таращился на нее.

— Замечательное представление, — заявил он. — Необыкновенное. Вы, похоже, не замечаете…

— Я еще не закончила, — оборвала его миссис Оделл. — Насчет того, как Браунинг заполучил бомбу. Вы смотрите телевизор?

— Редко.

— Примерно три месяца назад КВС организовала часовую программу под названием «Откуда берутся бомбочки». Вы ее видели?

— Нет.

— Многим людям показалось, что организаторы явно переусердствовали, объясняя, из чего сделаны бомбы и откуда они берутся, но я так не считаю — ведь ни адресов, ни подлинных имен изготовителей никто не называл. Задумал эту программу сам Браунинг, а всю подготовительную работу проделали его сотрудники, так что собрать нужные сведения труда ему не составило. Если вы считаете, что ему было сложно раздобыть бомбу и научиться пользоваться ею всего за четыре дня, то на самом деле это вовсе не так.

Вулф продолжал хмуриться.

— Вы меня не так поняли. Я имел в виду ваше представление. Это, конечно, следует принять во внимание, но прежде я хотел бы уточнить, стану ли вообще ввязываться в это дело. Чего вы от меня ожидаете, если я соглашусь на эту работу?

— Я ожидаю, что вы скажете мне, что я должна делать. И, надеюсь, поможете мне. Я хочу, чтобы Эймори Браунинг был изобличен, осужден и понес заслуженное наказание, но я не хочу, чтобы сказанное мною вам выплыло наружу. Я не собираюсь сидеть в свидетельском кресле и отвечать на вопросы по поводу того, что замыслили мы с мужем. Сколько вы сами совершили таких поступков, о которых хотели бы умолчать?

— Возможно, тысячу. Порчей чужого виски я не занимался, но о вкусах и методах не спорят. — Вулф повернул голову: — Мисс Хабер, вы подтверждаете то, что рассказала мне миссис Оделл о вашем участии в этом деле?

Секретарша сглотнула. Она сидела вполоборота ко мне, но смотрела, должно быть, прямо в глаза Вулфу.

— Да, — еле слышно выдавила она. Потом повторила, чуть громче: — Да, подтверждаю.

— Вы достали какое-то количество ЛСД по ее просьбе?

— Да, но я не собираюсь объяснять, где и как.

— Мне и не нужно это знать — во всяком случае сейчас. И вы узнали, что она собирается сделать с наркотиком, подслушав ее разговор с мужем?

— Да. Я думала, что имела право знать. ЛСД запрещен. Приобретать его и даже просто хранить — противозаконно.

— И вы решили рассказать про это мистеру Браунингу? Почему?

— Потому что я боялась, что наркотик может убить его. То количество, которое я дала миссис Оделл, — там было почти четыре столовых ложки… Я не знала, чего от него ждать. Если бутылка виски была полна лишь наполовину или даже на четверть, то такая огромная доза наркотика могла, насколько мне известно, оказаться смертельной для мистера Браунинга. Я оказалась бы соучастницей убийства… Да и вообще, я не хотела оказаться замешанной в такое тяжкое преступление. Должно быть, все дело в том, что сказала миссис Оделл, — я и впрямь такая слабая и безвольная личность. Но как бы то ни было, я не хотела становиться убийцей.

— Как вы связались с мистером Браунингом? Вы ему написали?

— Нет, позвонила. В пятницу вечером, из загородного автомата. Я не назвалась. Я вообще не назвала ему ни одного имени. Я только сказала, что во вторник днем некто собирается подсыпать ему в виски крайне опасный препарат и что ему лучше не пить это виски. Он порывался расспросить меня, но я повесила трубку. Конечно, он мог заподозрить, что злоумышленником окажется мистер Оделл, но мне и в голову не могло прийти, что он способен так поступить.

— Откуда именно вы звонили?

— Из Коннектикута. Из городка Вестпорт.

— Вы сказали, что позвонили в пятницу вечером. А в какую именно пятницу?

— Накануне этого ужасного случая. За четыре дня.

— Значит, шестнадцатого мая.

— Да? — Она ненадолго задумалась. — Да, вы правы, шестнадцатого.

— В котором часу вы ему позвонили?

— Около девяти. В самом начале десятого. Когда, как мне показалось, он должен был закончить ужин.

— А вы уверены, что разговаривали именно с мистером Браунингом?

— О, совершенно уверена. Он сам подошел к телефону, да и голос его мне хорошо знаком. Я его слышала не меньше дюжины раз, когда он звонил домой мистеру Оделлу.

Вулф задумчиво посмотрел на нее.

— А вы не говорили миссис Оделл, что предупредили его?

— Нет, конечно.

— Но ведь сказали потом, через три дня после смерти мистера Оделла. Почему?

— Потому что… Словом, я не могла иначе. Я же сказала вам, что не хотела стать убийцей, а сама все же стала. Не сделай я этого звонка, мистер Оделл был бы еще жив, да и мистер Браунинг, скорее всего, тоже. Возможно, ЛСД не повредил бы ему. Я не могла продолжать оставаться с миссис Оделл и не сказать ей… У меня не было другого выхода.

Вулф посмотрел на миссис Оделл.

— Это случилось две недели назад. Почему вы ее не уволили?

— Что за дурацкий вопрос! — взвилась миссис Оделл. — Ведь она могла разболтать кому угодно. Полиции, например. Я хочу нанять вас вовсе не для того, чтобы копаться в поведении мисс Хабер… Или в моем собственном. Я хочу знать, как отомстить Браунингу, не разглашая истории с наркотиком.

Вулф закрыл глаза, и его указательный палец принялся вычерчивать крохотные круги на пресс-папье. Впрочем, судя по тому, что губами он не шевелил, задачка выдалась не из сложных; решение он уже принял, а теперь просто обдумывал, стоит ли продолжать расспросы, прежде чем объявить о своем решении. Полминуты спустя он перестал выводить круги, поднял руку, потер лоб и, развернувшись, воззрился на меня. Если бы не посетители, он бы сказал примерно следующее: «Ты втравил меня в эту историю. Я признаю, что гонорар нам не помешает, но втянул меня ты».

Он ел меня глазами секунд десять, потом снова посмотрел на миссис Оделл…

— Очень хорошо. Вы просите невозможного, но готов принять от вас задаток. Размеры моего гонорара будут определяться не результатом, а затраченными усилиями и риском. Мне понадобится знать факты, много фактов, но приближается время ужина, а я должен услышать их из первых уст. Арчи, запиши эти фамилии: мистер Браунинг, мистер Эбботт, мистер Фолк, мистер Мир, миссис Браунинг, мисс Лугос, мисс Веннер. — Он снова обратился к клиентке: — Вы можете завтра собрать всех этих людей у меня, в девять вечера?

Миссис Оделл недоуменно уставилась на него.

— Нет. Да и с какой стати?

Для вас это труда не составит. Все они работали вместе с вашим покойным мужем. Они наверняка захотят оказать вам всяческое содействие в том, чтобы изобличить его убийцу. Они пожертвуют один вечер, если вы их попросите?

— Возможно. Но я не хочу их просить. И не стану.

Вулф взял со стола чек и протянул ей.

— Заберите его. Вы только впустую потратили свое и мое время. Вы можете рассчитывать только на чудо, а чудеса в мой арсенал не входят. Верните мне расписку.

— Господи! — тяжело вздохнула она. — Вы и впрямь несусветный упрямец. Но что могут они вам сказать?

— Не знаю, но должен это выяснить. Если существует хоть один факт, который поможет мне выполнить ваше задание, я должен заполучить его. Если вы опасаетесь, что я способен невзначай обмолвиться и выдать вас, то вы не должны были приходить сюда.

Миссис Оделл задумчиво пожевала губами.

— Это единственный путь… Вы непременно должны с ними встретиться?

— Если я берусь за работу на ваших условиях, то да.

Она посмотрела на меня, но увидела только честную, умную, заинтересованную и сочувствующую физиономию.

— Черт бы вас побрал! — махнула рукой она. — Дайте мне список.

## Глава 6

Поскольку плачевное состояние нашего банковского счета отравляло мое существование вот уже шесть недель, вы, должно быть, предположили, что в понедельник в десять утра я буду нетерпеливо переминаться с ноги на ногу перед входом в «Континентал бэнк энд траст компани», чтобы как можно быстрее депонировать чек, но вы ошиблись. Я был абсолютно убежден, что Вулф даже пальцем не шелохнет до тех пор, пока миссис Оделл не выполнит своего обязательства; и я его не виню. Из всех людей, числившихся в его списке, не было ни одного, которого мог бы доставить ему я, какую бы причину я при том ни выдумал; и я был вовсе не уверен, что миссис Оделл удастся привести достаточно веские аргументы, чтобы собрать всех этих людей у Вулфа. Вот почему было вполне возможно, что с двадцатью тысячами нам придется расстаться, а раз так, то куда проще возвращать выписанный чек, чем зачислять его на свой счет, а потом выписывать новый чек на эту сумму.

В четыре часа дня я уже готов был поставить десять против одного на то, что чек придется возвратить. С приглашениями миссис Оделл справилась — во всяком случае, если верить ее словам, то все сказали «да». Но вот потом вышла закавыка: она сказала, что придет чуть пораньше, в половине девятого, а я, повинуясь полученным от Вулфа инструкциям, ответил, что приходить ей не стоит вовсе. Ее не приглашали, в список она не включена, и ее не пустят. Вдова рассвирепела. Я попытался объяснить, но она даже слушать не пожелала. Она потребовала, чтобы я переубедил Вулфа и перезвонил ей, причем если она не дождется моего звонка до половины пятого, то обзвонит всех приглашенных и скажет, чтобы они тоже не приходили.

Я заглянул на кухню, сообщил Фрицу, что отбываю по делам, рысью (не трусцой!) промчался до гаража на Десятой авеню, в котором стоит наш седан «герон», владеет которым Вулф, а вожу я, за девятнадцать минут (возможно, рекорд для этого времени суток) добрался до угла Шестьдесят третьей улицы и Мэдисон-авеню и влетел в особняк семьи Оделл, когда стрелки моих наручных часов показывали четыре двадцать восемь. Без ложной скромности признаюсь, что уломать ее удалось исключительно благодаря моему красноречию. Я объяснил, что если Браунинг начнет врать напропалую, что совершенно неизбежно, она не выдержит и вмешается, чем наверняка испортит все дело, а вот Вулф, если позволить ему поступить по-своему, сделает все, как надо. Кроме того, если она обзвонит всех приглашенных и скажет, чтобы они не приходили, нашу сделку можно считать разорванной, и ей придется подыскивать другого сыщика, согласного взяться за это дело, что, по-видимому, не так уж просто, судя по тому, что она обратилась к Вулфу и выписала ему чек на двадцать кусков. Вдове мои аргументы не понравились, но она их проглотила.

По возвращении мне повезло. На Шестьдесят третьей улице мне пришлось в спешке оставить машину во втором ряду, и я был приятно удивлен, вернувшись к седану, что ни один блюститель порядка во время моего отсутствия не налепил мне на ветровое стекло квитанцию об уплате штрафа. Обратный путь занял у меня тридцать одну минуту. Спустившись в шесть часов в кабинет и выслушав мой отчет, Вулф даже не буркнул свое обычное «приемлемо». Он просто зыркнул на меня глазом и позвонил, чтобы Фриц принес пиво. Вид у него был пренесчастный. Мало того, что беднягу заставили работать, так еще и в клиенты ему досталась женщина — упрямая и заносчивая.

Все собрались как миленькие. Первая, Сильвия Веннер, появилась чуть раньше девяти, а последний, Кеннет Мир, пожаловал в восемь минут десятого. Кэсс Р. Эбботт занял почетное красное кресло по двум причинам: как президент КВС и по старшинству, ибо ему было уже под семьдесят. Поэтому я ничуть не колебался, предлагая ему это кресло. Остальных я разместил на желтых креслах, которые расставил в два ряда напротив стола Вулфа. У меня есть правило, заключающееся в том, что, принимая гостей, один из которых может быть или есть убийца, я усаживаю его или ее в первом ряду, ближе ко мне. Вот почему именно там я усадил Эймори Браунинга. Соседнее кресло заняла его жена, а за ней сидел Теодор Фолк. Кеннета Мира я усадил во втором ряду, посередине; кресло слева от него я отвел Хелен Лугос, а справа — Сильвии Веннер. Из всех присутствующих прежде мне доводилось видеть только Кеннета Мира. Когда я открыл ему дверь, он смерил меня пристальным взглядом и спросил:

— Опять фокусничаете?

На что я ответил:

— Нет, даже не собираемся. Если кто-нибудь и знает про ваши окровавленные руки, то не от нас.

Поскольку все они собрались, вам следует с ними познакомиться. Кэсс Р. Эбботт, президент, выглядел так, как и подобает президенту. Ухоженная седая шевелюра, которой он мог бы гордиться, и, по всей видимости, гордился, украшала его холеное бледное лицо с удлиненным подбородком. А вот Эймори Браунинг, следующий по очереди президент, таковым никак не выглядел. Если на вид ему можно было дать года пятьдесят два, то брюшко у него появилось, по моим расчетам, лет пять назад, а еще через пять он должен был, по моим представлениям, облысеть. Теодор Фолк, уолл-стритовский Фолк, на вид был такого же возраста, но выглядел подтянутым и, судя по загару, больше следил за собой. Возможно, играл в теннис. Кеннета Мира с длинным подергивающимся носом и квадратным бульдожьим подбородком я вам уже представлял.

Что касается женщин, то Сильвию Веннер я бы узнал сразу — не меньше дюжины раз я видел ее в программе «Большой город», из которой ее вышиб Браунинг. Смотреть на нее было одно удовольствие, особенно когда на ее щечках появлялись ямочки, но девушки с телевидения, как и из Голливуда, великие мастерицы в такого рода трюках, так что с ними надо держать ухо востро. Я не хотел бы показаться несправедливым по отношению к миссис Браунинг на том лишь основании, что ее мужа подозревали в убийстве, но она показалась мне совершенно невзрачной — так, плюгавенькая серая мышка. Я мог бы расписать все подробно, но к чему забивать вам голову подобными мелочами? Она была примерно одних лет с мужем и явно нервничала. А вот Хелен Лугос, секретарша Браунинга, относилась к тем женщинам, которых нужно видеть воочию, потому что просто описать цвет ее глаз и волос, форму лица и рта — значит, ничего не сказать. Я бы дал ей лет двадцать шесть — двадцать семь, хотя это никакого значения не имеет. А усадил я ее в заднем ряду, справа от Кеннета Мира, по той лишь причине, что мог без труда любоваться ею, не поворачивая головы. Конечно, еще лучше было бы усадить ее в красное кожаное кресло, чтобы разглядывать анфас, но тут уж ничего не попишешь — то было место для президента.

Я предложил гостям напитки, но все ответили отказом, поэтому, дождавшись прихода последнего из приглашенных, Кеннета Мира, я прошагал к столу Вулфа и трижды нажал на кнопку звонка, проведенного в кухню. Минутой спустя Вулф вошел в кабинет, протопал между стеной и красным креслом к своему столу, уселся и обвел глазами посетителей. Я последовательно назвал семь имен и фамилий, а он удостоил каждого кивком — своим кивком, примерно в одну восьмую дюйма.

— От имени миссис Оделл, — произнес он, — я благодарю вас за то, что вы пришли. Она тоже намеревалась быть здесь, но я убедил ее, что ее присутствие осложнило бы нашу беседу, сделав ее более затруднительной как для вас, так и для меня. Я знаю, разумеется, что всех вас долго расспрашивали полицейские следователи, и я даже не попытаюсь превзойти их ни в упорстве, ни в рвении. Откровенно говоря, я вообще сомневаюсь, что мне удастся добиться того, что ждет от меня миссис Оделл. Она прибегла к моим услугам, чтобы выяснить, кто убил ее мужа, но надежды на такой исход призрачны. Похоже, никто точно не знает, умышленной или случайной была его смерть — кроме того, кто подложил бомбу, конечно.

Он посмотрел направо, потом переместил взгляд влево.

— Я располагаю сведениями, полученными из трех источников: из газет, от миссис Оделл, а также от четверых или пятерых журналистов, которые занимались этим делом и с которыми мистер Гудвин состоит в дружеских отношениях. Их мнения крайне противоречивы. Один из них полагает, что мистер Оделл отправился в эту комнату, выдвинул ящик и сам подложил в него бомбу, чтобы…

— О Господи! — простонал Теодор Фолк. — Неужто нас будут пичкать такой ерундой?

Вулф кивнул.

— Разумеется. Когда речь идет о том, чтобы решить сложную задачу, порой кажется, что нелепостям несть числа; я же должен найти правильное решение и доказать, что уж его никак нельзя назвать нелепым. Так вот, другой журналист считает, что бомбу подложил мистер Эбботт, не желая, чтобы мистер Браунинг сменил его на посту президента КВС. По мнению другого их коллеги, виновницей является миссис Браунинг, которая хотела таким образом положить конец роману своего супруга с мисс Лугос. Правда, этот репортер пока не уверен, кому именно предназначалась бомба — мистеру Браунингу или мисс Лугос. Четвертый журналист думает, что преступница — мисс Лугос, которая также хотела положить конец роману с мистером Браунингом, однако он…

— Чушь собачья! — вспылил Кэсс Р. Эбботт из почетного красного кресла. — Я пришел по просьбе миссис Оделл, но я вовсе не намерен выслушивать столь идиотские обвинения. Она сказала, что вы хотите узнать у нас какие-то факты. Какие именно факты?

Вулф повернул руку ладонью вверх.

— Откуда я знаю? Всех вас допрашивала полиция, вы выложили им тысячи фактов, а уж в умении собирать, проверять и сравнивать набор фактов с полицейскими не сравниться. Вполне возможно, что, получив стенограммы допросов, я бы наткнулся на нечто такое, что позволило бы мне прийти к определенному умозаключению, однако я в этом сомневаюсь. Должен вам признаться, хотя от миссис Оделл я это скрыл, что я не питаю иллюзий насчет того, что мне удастся выудить из вас полезную для меня информацию. Для начала я намеревался ограничиться тем, что увижу и выслушаю вас. Похоже, что один из вас и в самом деле подложил бомбу в этот ящик. Есть и другие предположения, но они менее вероятны. Вопрос к вам, мистер Эбботт: как по-вашему, возможно ли, что человек, подложивший бомбу, находится сейчас здесь, в этой комнате?

— Это уже верх идиотизма! — взорвался Эбботт. — Я бы ни за что не стал отвечать на такой вопрос, и вам это прекрасно известно.

— Но вы уже на него ответили. Вы не сказали твердое «нет», а ведь вы не из тех, кто любит ходить вокруг да около. — Глаза Вулфа переместились направо. — Мистер Фолк, как по-вашему, это возможно?

— Да, вполне, — твердо ответил Фолк. — Я мог бы даже назвать два имени, но не стану. Доказательств у меня нет, но мнение вполне сложилось, а вас интересует именно это.

— Имен я не спрашиваю. Миссис Браунинг, тот же вопрос.

— Не отвечай, Филлис, — велел Браунинг. Это прозвучало жестко, как приказ.

— Естественно. Я и не собиралась. — Голос не соответствовал ее внешности — глубокое сочное контральто да еще с модуляциями.

— А вы, мистер Браунинг? — поинтересовался Вулф. — Вы собираетесь ответить?

— Да. Я скажу вам то же самое, что сказал в полиции и окружному прокурору. Я не только не располагаю ни малейшими сведениями, которые могли бы вас заинтересовать, но даже не могу составить какое бы то ни было мнение на этот счет. Я даже не могу себе представить, кому предназначалась бомба — Оделлу или мне. Да, комната моя и ящик мой, но взорвался-то Оделл. И еще я скажу вам, что меня вовсе не удивляет, что миссис Оделл решила прибегнуть к вашим услугам, и я тем более не расположен винить ее за это. Прошло почти три недели, а официальное расследование, похоже, окончательно зашло в тупик.

Вулф кивнул.

— Возможно, мне повезет больше. Мисс Лугос? Тот же вопрос.

— Я могу сказать то же самое, что и мистер Браунинг, — ответила она. Голос ее не шел ни в какое сравнение с голосом миссис Браунинг — он был выше, да и звучал резковато. — Я ровным счетом ничего не знаю. Абсолютно ничего.

Лгунья из нее тоже была никудышная. Если вам довелось на своем веку задать добрый миллион вопросов доброму десятку тысяч людей, то, хотя вы и ловите собеседников на лжи не столь часто, как хотелось бы, все же вы оказываетесь правы куда чаще, чем ошибаетесь.

— Мистер Мир?

Разумеется, я не сбрасывал со счетов и Кеннета Мира. Как и все прочие, кто читает в газетах про убийства, я знал, что он был четвертым или пятым, кто оказался в кабинете Браунинга после взрыва, следовательно, на кровь он насмотрелся, однако одно лишь это не могло послужить причиной навязчивой идеи об окровавленных руках, которая привела его в клинику к психотерапевту. Вполне очевидно, что он мог подложить бомбу, но, конечно, не для Браунинга; если же она предназначалась Оделлу, то откуда он мог знать, что именно Оделл полезет в этот ящик? Впрочем, миссис Оделл с легкостью подсказала ответ: Браунинг сказал ему сам. И все-таки, как он ответит на вопрос Вулфа?

Мир разразился речью, заготовить которую очевидно успел, пока шло обсуждение.

— Я полагаю, что вероятность того, что человек, заложивший бомбу в ящик стола Браунинга, присутствует здесь, чрезвычайно велика. И это все, что я вам могу сказать. Ни причины, ни имени назвать я не могу.

— Не можете или не хотите?

— Какая разница? Считайте, что не назову, — и все.

— Но если я спрошу вас… Впрочем, не буду. Это может подождать. Мисс Веннер?

Увы, ямочки куда-то исчезли. Вид у нее был довольно хмурый. Вот и сейчас она прищурилась и сказала:

— Я что-то не понимаю. Вы, как мне кажется, отнюдь не глупец, но то, что здесь происходит, кажется мне каким-то балаганом. Я не понимаю, зачем вы его устроили. Даже если бы я и считала, что могу назвать вам имя человека, подложившего бомбу, стала бы я это делать здесь, в присутствии всех этих людей? Мистер Эбботт возглавляет компанию, в которой я работаю, а мистер Браунинг скоро станет ее главой. Я не могу, но если бы и могла… Нет, решительно не понимаю.

— Вы плохо слушали, — заявил ей Вулф. — Я сказал, что отнюдь не питаю иллюзий по поводу того, что мне удастся выудить из вас интересующие меня сведения, но могу еще добавить следующее — вряд ли вы таковыми сведениями располагаете. Например, задам вам такой вопрос. Месяца три назад КВС организовала программу под названием «Откуда берутся бомбочки». Вы ее видели?

— Да. Еще бы.

— Значит, вам известно, что для подготовки этой программы требовалась большая поисковая работа. Наверняка сотрудникам КВС приходилось не раз и не два общаться с людьми, которые разбираются в бомбах и умеют обращаться с ними. Назовем их специалистами. Теперь я задам вам вопрос, который уходит на три недели в прошлое. Где и как вы провели уик-энд с пятницы, шестнадцатого мая, по воскресенье, восемнадцатого мая? Напомню, что во вторник, два дня спустя, погиб мистер Оделл.

— Но почему вы… — Она уже больше не щурилась; глаза были широко раскрыты. — А! Вы думаете, что я обратилась к одному из «специалистов» и приобрела бомбу. Что ж, это не так.

— Я вовсе ничего не «думаю». Я пытаюсь получить хоть какие-то основания, чтобы начать думать. Я спросил, где и как вы провели тот уик-энд. У вас есть причины скрывать это от меня?

— Нет. У меня нет и причин, чтобы отвечать вам, но я все же отвечу. Полиции я уже говорила это раз пять или шесть. В пятницу, ближе к вечеру, я села на поезд на Катону и поехала в гости к моим друзьям — Артуру и Луизе Дикинсонам. Они в бомбах не разбираются. В воскресенье вечером я вернулась, тоже поездом.

Я взял ручку и занес услышанное в блокнот. Вулф спросил:

— Мистер Мир, есть ли у вас какие-то возражения против того, чтобы рассказать мне, как вы провели тот уик-энд?

— Нет, конечно. В пятницу вечером я отправился на машине в Вермонт, всю субботу и воскресенье лазал по горам, преодолев миль сорок, а в воскресенье вечером вернулся.

— Вы были одни или с кем-то?

— Я был один. Я не люблю компанию в походе. С ними вечно что-нибудь случается. Я тоже помогал подготавливать ту программу, но в Вермонте никто из «специалистов» не проживает.

— Я надеюсь услышать о специалистах от мистера Браунинга. Попозже… Мисс Лугос?

На ее лицо стоило полюбоваться. Когда Вулф произнес ее фамилию, она повернула голову и посмотрела на Браунинга, своего босса. Не то чтобы она хотела о чем-то спросить, а просто так, по привычке. Потом перевела взгляд на Вулфа и спокойно ответила:

— В тот уик-энд я оставалась в Нью-Йорке. Вечером в пятницу я сходила с подругой в кино. Днем в субботу я походила по магазинам, а вечером с тремя друзьями пошла в театр. В воскресенье я встала поздно и занималась уборкой квартиры и всякими пустяками. В нашей картотеке хранятся все сведения, касающиеся той программы, а также данные о всех людях, с которыми мы контактировали. Ни с одним из них в тот уик-энд я не встречалась.

Вулф стиснул зубы. В его доме не было места глаголам вроде «контактировать», а он относится к употреблению слов очень серьезно. Он с радостью закончил разговаривать с секретаршей Браунинга.

— Мистер Фолк?

Фолку было явно не по себе — он ерзал в кресле и, похоже, не знал, куда деть ноги.

— Вы сказали, — произнес он, — что не попытаетесь превзойти полицейских ни в упорстве, ни в рвении, однако именно этим вы сейчас и занимаетесь. Впрочем, Питер Оделл был моим лучшим другом, а вы можете оказаться хотя бы вполовину достойным того, о чем гласит молва. Так вот, в тот уик-энд я остался дома, на Лонг-Айленде. У нас было четверо гостей… нет, пятеро, но ни один из них специалистом по бомбам не является. Назвать вам их фамилии и адреса?

— Возможно, но позже.

Когда глаза Вулфа переместились к миссис Браунинг, ее супруг заговорил:

— Тот уик-энд мы с женой провели вместе. В заливе Саунд. Мы были на борту яхты, которая принадлежит моему другу Джеймсу Фаркхару, банкиру. Кроме нас там было еще двое гостей.

— Весь уик-энд, мистер Браунинг?

— Да. С пятничного вечера по воскресный.

Я уткнулся взглядом в блокнот и старался не поднимать глаз. После бесчисленных тренировок я мог, конечно, не опасаться, что могу выдать себя по выражению лица, но меня мучили два вопроса. Во-первых, мне было непонятно, почему Вулф затеял всю эту галиматью насчет уик-энда, когда ему нужно было проверить только алиби Браунинга, а во-вторых, успел ли Браунинг сообразить, куда ветер дует, или дал правдивый ответ на вопрос в лоб? Не знаю, как справился Вулф со своим лицом, ведь я сидел уткнувшись в блокнот, но, судя по всему, он справился вполне успешно. Во всяком случае, он явно хотел задать Браунингу еще пару-другую вопросов, но сдержался. Только заметил, что сомневается, чтобы мистер Фаркхар или другие гости занимались бомбами, а потом спросил:

— А как насчет вас, мистер Эбботт?

Вот тогда только я позволил себе оторваться от блокнота.

— Мне вся ваша затея страшно не нравится, — ответил тот. — Я знал Пита Оделла двадцать лет и десять из них мы работали бок о бок. Я глубоко и искренне сочувствую его жене, теперь вдове, но все это просто нелепо. Я-то надеялся, что вы придумали что-то новенькое, напали на след, а вы затеяли все ту же тягомотину. Каждый из нас провел на допросах уйму времени, отвечал на бесчисленные вопросы, подписывал бесконечные протоколы, и, хотя мы все рады уважить просьбу миссис Оделл, согласитесь, что нельзя снова заставить людей проходить эту нудную и бессмысленную процедуру. Почему она не может попросить, чтобы полицейские разрешили вам ознакомиться с нашими показаниями? Там вы найдете все подробности о том, как я провел тот уик-энд. Я находился дома, недалеко от Тэрритауна. У нас были гости. Весь день я играл в гольф, а ночью в бридж. Но, повторяю, это абсолютно нелепо.

Уголок рта Вулфа вздернулся вверх.

— Значит, продолжать бесполезно, — заявил он. Не пожаловался, а просто констатировал факт. Затем уперся ладонями в край стола, отодвинул кресло и приподнял свою колоссальную тушу. — Придется пока придумать что-нибудь новенькое. От имени миссис Оделл еще раз благодарю вас за то, что вы пришли. Всего доброго.

Он снова решительно протопал между стеной и красным кожаным креслом, вышел в прихожую и повернул налево.

— Ну и дела, черт побери! — невольно вырвалось у Теодора Фолка.

Мне кажется, каждый из них что-то высказал, но, даже если там прозвучало что-то важное, в моих записях об этом не будет ни слова. Я никого не слушал, а старался только побыстрее от них избавиться. Я даже не заметил, кто с кем уходил. Заперев за последним из них дверь и задвинув засов, я поспешил на кухню. Фриц, державшийся наготове, чтобы по первому зову подать напитки, сидел у большого стола на высоком табурете и держал в руке журнал, однако смотрел не в него, а на Вулфа. Вулф же стоял с пивным стаканом и грозно пялился на пену, дожидаясь, пока она осядет до нужного уровня.

— Скоро уже одиннадцать, — заметил я. — Я бы с удовольствием начал сейчас, но вы, должно быть, считаете, что не стоит.

— Разумеется, — прорычал он. Потом отпил пива. — Нам нужно это обсуждать?

— Не думаю. — Я встал и вынул из буфета бутылку виски. Порой я сам чувствую, что молоком уже не обойдусь. — У меня есть предложение. Хотите послушать?

Вулф сказал, что хочет, и я поделился с ним своим замыслом.

## Глава 7

Во вторник днем, в пять минут двенадцатого, я сидел в уютном кресле напротив огромного роскошного стола в огромном роскошном кабинете на тридцатом этаже огромного роскошного здания на Броуд-стрит рядом с Уолл-стрит и смотрел на человека, еще более загорелого, чем Теодор Фолк, — настолько загорелого, словно его отлили из бронзы.

Пробиться к нему особого труда для меня не составило, но сперва я должен был удостовериться, что он и в самом деле существует да еще и владеет яхтой. В одну минуту десятого утра я набрал номер редакции журнала «Нос и корма»; трубку никто не снял. Вот и верь после этого, что они горят на работе. Полчаса спустя я все-таки до них дозвонился, и мужской голос, сперва велев мне не вешать трубку, пока он все выяснит, ответил мне, что интересующий меня Джеймс Д. Фаркхар владеет пятидесятивосьмифутовой яхтой типа «директор» под названием «Просперо». Что ж, это, конечно, и впрямь приличная яхта, а не какое-нибудь корыто с мачтой или подвесным мотором. Затем я позвонил в «Федерал холдинг корпорейшн» и, преодолев цепочку из двух женщин и одного мужчины, услышал на другом конце провода голос Эвери Баллу. Похоже, он еще не забыл об услуге, которую мы с Вулфом оказали ему три года назад, и все еще ценил ее[5]. Я сказал, что нам нужно маленькое одолжение и спросил, не знаком ли он с банкиром по имени Джеймс Фаркхар.

— Еще бы! — ответил Баллу. — Он второй человек в «Тринити Фидьюшиери». А что он натворил?

— Пока ничего, насколько мне известно. Об установлении отцовства, во всяком случае, речь не идет. Мне нужно только задать ему парочку вопросов об одном деле, в котором он не замешан — и не будет замешан. Просто случилось так, что именно он располагает интересующими нас сведениями, только и всего. Чем быстрее мы сумеем их заполучить, тем лучше, и мистер Вулф подумал, что вы, возможно, не откажетесь связаться с ним и сказать, что когда я позвоню и попрошу принять меня, то будет лучше, если он предложит встретиться немедленно, не откладывая дела в долгий ящик, чтобы поскорее от меня избавиться.

Баллу согласился. Десять минут спустя перезвонила его секретарша и сказала, что Фаркхар ждет моего звонка. Она даже дала мне номер его телефона, который я тут же набрал и нарвался уже на его секретаршу.

Вот как случилось, что в одиннадцать ноль пять я оказался в кабинете Джеймса Д. Фаркхара. Начал я с извинений.

— Мистер Вулф не хотел беспокоить вас по делу, которое вы сочли бы сущим пустяком, но все же был вынужден это сделать. Речь идет об одном происшествии, которое случилось более чем три недели назад, шестнадцатого мая, в пятницу. У одного адвоката есть клиент, против которого возбудили иск на пятьдесят тысяч долларов, и он попросил мистера Вулфа кое-что проверить. Фамилия клиента О'Нил, Роджер О'Нил, а речь идет о том, что некий Уолш уверяет, будто бы в тот вечер около половины девятого он удил рыбу со своей лодчонки в заливе Саунд, неподалеку от Мэдисона, примерно в миле от берега, а яхта О'Нила, делая, по его словам, узлов двадцать, задела его лодку и пустила ее ко дну. Солнце уже клонилось к закату, но сумерки еще не сгустились. К тому же, как он уверяет, на лодке горел фонарь. Сам Уолш серьезно не пострадал, а вот его двенадцатилетний сынишка до сих пор лежит в больнице.

Фаркхар нахмурился.

— Я не понимаю, при чем тут я. Извините, но у меня очень много дел.

— Я стараюсь быть предельно кратким. Уолш сказал, что на месте происшествия были свидетели. По его словам, ярдах в двухстах от них проходила очень крупная яхта, футов в семьдесят, и на ее борту были люди, которые могли видеть, как это случилось. Он пытался разглядеть название, но за точность не ручается, потому что барахтался в воде, да и света было недостаточно. По его мнению, она называлась как-то вроде «Пропеллера». Яхту с таким названием мы отыскать не смогли, а вот ваша, «Просперо», по названию немного созвучна. Пятница, шестнадцатого мая. Три недели назад. Не были ли вы в тот день в Саунде?

— Я каждую пятницу выхожу в море. В ту пятницу… три недели назад… — Он зажмурился и запрокинул голову назад. — Это было… Нет… Ах да, вспомнил. — Он открыл глаза и выпрямился. — Да, я и впрямь пересекал Саунд. Только не в районе Мэдисона. Около девяти часов мы бросили якорь в бухточке возле Стоуни-Брука, на противоположном берегу.

— Значит, это были не вы. — Я встал. — А вам не попадалась яхта «Пропеллер»?

— Нет.

— Если вы не против… Мистер Вулф всегда требует, чтобы я проверял все досконально. Кто еще был с вами на борту?

— Моя жена и четверо гостей. Мистер и миссис Перси Янг, а также мистер и миссис Эймори Браунинг. Ну и команда из двух человек. Откровенно говоря, черт возьми…

— О'кей. Извините, что зря вас побеспокоил. Мистер Вулф тоже готов принести свои извинения. Премного благодарен.

Я отчалил.

Когда я спускался на лифте, стоявшая рядом женщина шарахнулась от меня, как от прокаженного. Я не следил за своим лицом, выражение которого, должно быть, указывало, что я готов удушить или пристрелить кого-нибудь. Так, наверно, и было. Внизу, в вестибюле, я уединился в телефонной кабинке и набрал самый привычный номер. Ответил Фриц. Я сказал:

— Я. Мне нужен он.

Ждать мне пришлось минуты две. Обычная история — Вулф ненавидит телефоны.

— Что, Арчи?

— Звоню из одного здания на Броуд-стрит. Только что имел беседу с Джеймсом Д. Фаркхаром. В девять часов вечера в ту самую пятницу он бросил якорь в бухточке у побережья Лонг-Айленда. На борту были четверо гостей — мистер и миссис Перси Янг, а также мистер и миссис Эймори Браунинг. Звоню я, потому что уже почти половина двенадцатого и, если продолжать действовать по намеченному плану, то мне потребуется не меньше часа, чтобы привезти ее, а это уже слишком близко к обеду. Я предлагаю вместо этого просто позвонить ей, и…

— Нет. Возвращайся домой. Я сам ей позвоню. Какой у нее номер?

— Он записан в моем желтом блокноте, который лежит в среднем ящике стола. Но не лучше ли…

— Нет. — Он бросил трубку.

Значит, у Вулфа тоже чесались руки выпустить кое-кому кишки. Он собирался позвонить ей сам! Несмотря на угрозу, что обед может остыть. Шагая к ближайшей станции подземки — я решил, что так доберусь быстрее, чем поймаю в такой глухомани такси, — я тщетно пытался припомнить, удостаивался ли хоть раз какой-либо из наших клиентов, мужчина или женщина, подобной чести.

Однако, вернувшись без пяти двенадцать домой, я, едва успев пересечь порог кабинета, понял: Вулф вовсе не собирается задушить или пристрелить ее. Он вознамерился ее прирезать. Сидя за столом, он затачивал свой перочинный нож! Пользуется он им довольно редко, а вот затачивает примерно раз в неделю, но никогда не занимается этим в такое время. Должно быть, его подсознание одержало верх над силой разума. Я подошел к своему столу, уселся, выдвинул ящик, извлек из него «марли» 38-го калибра и спросил:

— Как лучше — всадить в нее свинец до того, как вы ее раскурочите, или после?

Вулф уставился на меня.

— Насколько вероятно, что мистер Браунинг позвонил ему вчера вечером или увиделся лично, чтобы подбить его на ложь?

— Совершенно исключено. Ставлю сто против одного. Я не спешил и внимательно следил за его лицом. Кроме того, подговаривать пришлось бы еще семерых: его жену, четверых гостей и команду. Исключено. Вы поговорили с мисс Хабер?

— Да. — Вулф кинул взгляд на часы. — Тридцать пять минут назад. Мы условились…

В дверь позвонили. Я убрал револьвер в ящик, задвинул его и отправился в прихожую. Посмотрев в прозрачное лишь изнутри стекло, я увидел больше, чем ожидал, и вернулся в кабинет.

— Миссис Оделл вы тоже пригласили? — поинтересовался я.

— Нет.

— Значит, она пригласила себя сама. Она здесь. Что делать?

Вулф зажмурился, открыл глаза, опять зажмурился и вновь посмотрел на меня.

— Очень хорошо. Возможно, тебе придется силой выволочь ее в гостиную.

С каким нескрываемым наслаждением я бы это выполнил — тащил бы ее за волосы, вопящую и дрыгающую конечностями. Повела она себя именно так, как я и ожидал. Стоило мне открыть дверь, как она буквально ворвалась в прихожую, едва не оттерев меня плечом, и решительно зашагала по коридору, тогда как мисс Хабер семенила следом, силясь за ней поспеть. Поскольку я всерьез опасался, что она оцарапает или даже укусит Вулфа, я быстро запер дверь и влетел в кабинет буквально у нее на пятках. Я даже не уверен, какие именно шесть слов она успела произнести — «если вы надеетесь, что вам сойдет» или «если вы надеетесь, что вам удастся», — прежде чем Вулф треснул кулаком по столу и проревел:

— Молчать!

Не представляю, как ему это удается. Его рык звучит, как взрыв, как раскат грома или извержение вулкана, но вместе с тем он каким-то непостижимым образом режет, как бритва, хотя это и кажется невозможным. Строптивая вдова остановилась и замерла как вкопанная, челюсть отвалилась.

Я мигом очутился между ней и Вулфом.

—Я пригласил прийти мисс Хабер. — Голос Вулфа морозил, как антарктический лед. — Не вас. Если вы готовы просто молча сидеть и слушать, то можете остаться. В противном случае мистер Гудвин выдворит вас — из этой комнаты и из моего дома. Ему это только доставит удовольствие. Я должен сообщить кое-что мисс Хабер, и я не потерплю вмешательства с вашей стороны. Итак?

Ее рот показался мне еще шире обычного, потому что она закусила нижнюю губу. Она неторопливо шагнула к красному кожаному креслу, но Вулф рявкнул:

— Нет! Я хочу, чтобы в этом кресле сидела мисс Хабер. Арчи?

Я встал и придвинул к ней желтое кресло, поставив его ближе к своему столу, нежели к столу Вулфа. Миссис Оделл метнула на меня взгляд, которого я явно не заслужил, после чего все же подошла к желтому креслу и села. Я сомневался, что Шарлотта Хабер была в состоянии сама добраться до красного кресла, поэтому шагнул к ней, взял ее за руку и помог усесться.

Глаза Вулфа, устремленные на нее, превратились в узкие щелочки.

— По телефону я сказал вам, — начал он, — что в том случае, если вы не придете ко мне до двенадцати часов, я позвоню инспектору Кремеру из уголовной полиции и сообщу о том, как в воскресенье вечером вы рассказали мне о своем звонке мистеру Браунингу шестнадцатого мая. Возможно, мне в любом случае придется поставить его об этом в известность, но я посчитал, что поступлю справедливо, предоставив вам возможность объясниться. Почему вы солгали мне?

Бедняжка попыталась посмотреть ему в глаза, поняла, что это невозможно, и выдавила:

— Я не… — Она запнулась, сглотнула и начала заново: — Я не солгала. Все случилось именно так, как я вам сказала. Если мистер Браунинг не хочет сознаваться, если он отрицает…

— Пф! Я не обсуждал это с мистером Браунингом. Убедительные доказательства, что вы все выдумали, я раздобыл из другого источника. Даже полная искренность может уже не спасти вас, а уж ничто другое и подавно вам не поможет. Если вы не скажете, кто и зачем принудил вас пойти на это лжесвидетельство, вам конец. Вы выйдете из моего дома не со своей госпожой, а в сопровождении полицейского. Скорее всего, вас арестуют как важного свидетеля. Я не…

— Вы не посмеете! — взвилась миссис Оделл. — Вы сами знаете, что не посмеете! Вы дали письменное обещание!

— Убери ее, Арчи, — коротко приказал Вулф. — Если понадобится, выволоки ее силой.

Я встал. Вдова запрокинула голову, чтобы посмотреть на меня, и сказала:

— Вы не имеете права. Не смейте ко мне прикасаться!

— Вы только посмотрите на нее, — сказал я. — Должен признаться, что предпочел бы не связываться с вами, но мне приходилось выставлять за дверь женщин куда более крупных и сильных, чем вы, а моя шкура, как видите, вовсе не иссечена шрамами. Послушайте. Вы пытались обвести нас вокруг пальца, но сели в лужу — ничего удивительного. Вам даже не хватило ума проверить, где был Браунинг в тот злополучный вечер. Что же касается письменных обещаний, то в бумаге говорится следующее. Цитирую: «Гарантирую, что любые сведения, полученные от нее, не будут раскрыты без ее согласия ни мной, ни Арчи Гудвином, если возникшие обстоятельства не обяжут его или меня раскрыть их в законном порядке». Конец цитаты. Что ж, возникли именно такие обстоятельства. Фараоны потратили тысячи часов, пытаясь выяснить, почему ваш муж отправился в ту комнату и полез в тот ящик и кто знал об этом. Теперь я знаю. Следовательно, я утаиваю улики в деле об убийстве, в то время как, согласно действующему законодательству, я обязан сообщить об этом в полицию. В противном случае я становлюсь соучастником преступления. Более того, я не просто законопослушный гражданин; я — частный сыщик, и я не хочу потерять свою лицензию и столкнуться с необходимостью начинать новую карьеру. Поэтому даже в том случае, если мистер Вулф сжалится над вами и возьмет грех на душу, останусь еще я. А я чувствую ответственность. А я ведь и вправду несу за это ответственность. Ведь именно я затеял всю эту заваруху, написав вам письмо. Мистер Вулф сказал мисс Хабер, что если она не признается, то он сообщит в полицию. Я пока не уверен, устроит ли меня это «что если». Я совершенно озверел и осатанел, так что за грязную, изжеванную долларовую бумажку с оторванным уголком вполне способен прогуляться до ближайшей аптеки на углу и звякнуть оттуда знакомому сержанту из полиции. Я также знаком с одним человеком из «Газетт», который сочтет за счастье тиснуть сенсационную новость на первой полосе, которую я готов подтвердить собственноручно подписанным признанием. И не просто готов, а всенепременнейше так и сделаю. Я повернулся к Вулфу:

— Хочу кое-что предложить. Если вам по-прежнему хочется ее выдворить, я готов, но мне кажется, судя по ее выражению, что она все усекла.

Я обратился к вдове:

— Если вы думаете, что вам удастся выкрутиться, заявив, что все это враки и что вы сами все это выдумали от начала до конца, то вы заблуждаетесь. Полицейские нашли ЛСД в кармане пиджака вашего супруга, а это уже факт. Вам не отвертеться, вы влипли по самые уши, а отрицая очевидное, вы только усугубите свое положение.

Она смотрела на меня не отрываясь. Потом перевела взгляд на мисс Хабер, но поддержки не нашла. Секретарша сидела сморщив хорошенький лобик, а глаза ее смотрели в никуда.

Миссис Оделл снова вперилась в Вулфа:

— Вы сказали, что с Браунингом не разговаривали. А вот… ЛСД. С кем вы о нем говорили?

— С мистером Гудвином. Больше ни с кем.

— Тогда как вам… Как вы можете…

— Мистер Гудвин сегодня утром побеседовал с владельцем одной яхты. В ту самую пятницу, шестнадцатого мая, в девять вечера эта яхта бросила якорь в бухте у побережья Лонг-Айленда, и на ее борту в числе прочих гостей были мистер и миссис Эймори Браунинг. За все время, что мне доводилось общаться с разного рода мошенниками, я впервые сталкиваюсь со столь вопиющей глупостью. Более оскорбительной оценки наших умственных способностей трудно было даже вообразить; вам следовало знать, что мы первым делом проверим, где мистер Браунинг находился в тот вечер, а следовательно, вы сами тоже должны были это сделать. Судя по взгляду, которым вы сейчас обменялись с мисс Хабер, вам пришла в голову еще одна глупость: вы намеревались сказать, что речь шла о другом вечере. Пф! Не тратьте на это время, миссис Оделл. Посмотрите на мисс Хабер.

Миссис Оделл уже успела посмотреть на свою секретаршу. И начала демонстрировать, что все же не является законченной идиоткой. Она окинула меня пристальным взглядом, потом наклонила голову и посмотрела на Вулфа.

— Не верю, — заявила она, — что вы окончательно решили сообщить об этом в полицию. Будь так, вы не стали бы звонить мисс Хабер, а сразу…

— Я и не говорил, что решил. Я сказал мисс Хабер: «Если вы не скажете, кто и зачем принудил вас пойти на это лжесвидетельство».

— Я сама вам отвечу. Это я ее принудила.

— Когда?

— Три дня назад. В субботу вечером. И еще в воскресенье утром, прежде чем я позвонила Гудвину. Я предложила ей денег. Много денег. Ей нужны деньги. У нее есть младший брат, которого втянули в… Впрочем, это к делу не относится, но это не важно — деньги ей нужны именно для этой цели. К тому же в любом случае я считаю, что именно Браунинг подложил бомбу. Я уверена в этом. Я не знаю, почему он решил, что Питер должен открыть этот ящик, но уверена, что это его рук дело. Возможно, Питер сказал еще кому-нибудь. Вы не были знакомы с Питером и не знаете, какой это был прекрасный человек. А Браунинг убил его, и я теперь готова потратить все свои деньги, чтобы это доказать. Не думаю, что полиция когда-нибудь до него доберется, но вы теперь знаете кое-что, чего они не знают. Вы сможете обуздать мистера Гудвина?

— Нет. — Вулф посмотрел на нее исподлобья. — Никто не в состоянии «обуздать» мистера Гудвина. Он сам способен держать себя в руках, и он не станет открывать кому-либо сведения, полученные им в качестве моего доверенного лица, без моего согласия. Главная моя трудность состоит в том, чтобы обуздать самого себя. Ваша вздорная попытка оставить меня в дураках освобождает меня от взятых обязательств, но ведь я тоже профессиональный частный сыщик. Если мистер Кремер пронюхает о том, что вчера вечером здесь были эти семеро, а это вполне возможно, и если он явится сюда, а это уже произойдет как пить дать, я окажусь в весьма затруднительном положении. Невозможно сосчитать, сколько раз я отказывался делиться с ним разными сведениями под тем предлогом, что они не имеют прямого отношения к делу, но факт, что ваш супруг отправился в кабинет. Браунинга и выдвинул ящик его стола, намереваясь подсыпать в виски ЛСД, разумеется, связан с делом напрямую. Более того, этот ЛСД сейчас у них в руках — если верить вашим словам, конечно.

— Это правда. Они сами показали мне наркотик. — Миссис Оделл полезла в сумочку и извлекла из нее чековую книжку. — Да, я поступила на редкость глупо, но больше я такую ошибку не совершу. Я собираюсь выписать вам чек на сто тысяч долларов, но я отдаю себе отчет в том, что сделать это следует крайне осторожно. Если вы думаете, что я плачу вам за то, чтобы ни вы, ни Гудвин не рассказывали полиции про ЛСД, то вы ошибаетесь. Я и сама понимаю, что это невозможно. Но я уверена, что они никогда не изобличат Браунинга, тогда как вам это вполне под силу. Я уверена, что только вы способны вывести его на чистую воду. Мне наплевать, во что это обойдется. Сто тысяч долларов это только задаток. Возможно, вам придется уплатить кому-нибудь вдвое большую сумму за какие-то сведения. Она вытащила ручку и начала выписывать чек.

— Нет, — остановил ее Вулф. — На этих условиях я не приму от вас ни одного цента. Я, разумеется, отказываюсь браться за дело, чтобы изобличить мистера Браунинга как убийцу вашего мужа. Я мог бы за него взяться лишь с одной целью: чтобы попытаться изобличить истинного убийцу и раздобыть улики, достаточные для того, чтобы осудить его. Что же касается вопроса, должен ли я раскрывать какие-либо сведения полиции, то пусть это останется полностью на моей совести. Мы с мистером Гудвином предпочитаем до поры до времени не делиться фактами, которые обеспечивают нам преимущество.

— Убийца и в самом деле Браунинг. Что заставляет вас сомневаться?

— Я не сомневаюсь. Я рассматриваю эту вероятность наряду со всеми прочими, хотя, если бы он и впрямь знал о том, что ваш муж намерен подсыпать в виски ЛСД, его кандидатура и в самом деде была бы предпочтительнее. — Он переместил взгляд на секретаршу. — Мисс Хабер, вы не говорили об этом мистеру Браунингу, а кому вы это рассказали?

— Никому! — вырвалось у нее. Это прозвучало громче, чем следовало бы, и она повторила, уже тише: — Никому.

— Это чрезвычайно важно. Я должен знать. На сей раз вы обязаны сказать мне правду.

— Я и говорю вам правду. Я не могла никому это рассказать хотя бы потому, что и сама об этом не знала. Лишь в прошлую субботу вечером я узнала, для чего понадобился ЛСД, три дня назад. До этого мисс Оделл ничего мне не говорила… Когда она попросила меня…

Вулф, приоткрыв глаза, посмотрел на миссис Оделл.

— Я ей верю, — просто сказала она, и Вулф снова повернулся к секретарше.

— Вы посещаете церковь, мисс Хабер?

— Да. Лютеранскую. Не каждое воскресенье, но довольно часто.

Вулф посмотрел на меня.

— Принеси Библию.

На третьей полке снизу, налево от глобуса, стояли аж целых девять Библий — четыре разных издания на английском и пять — на иностранных языках. Я выбрал ту, которая показалась мне наиболее подходящей, в переплете черной кожи, и подошел к секретарше, съежившейся в красном кресле.

— Положите на нее правую руку, — велел Вулф, — и повторяйте за мной: «Держа руку на священной Библии, клянусь…»

Я держал Библию, а мисс Хабер опустила на нее правую руку ладонью вниз, слегка растопырив пальцы.

— Держа руку на священной Библии, клянусь…

— «Что я не знала о том, как намеревался поступить мистер Оделл…»

Она повторила слово в слово.

— «…С ЛСД, который я достала по просьбе миссис Оделл…»

Она вновь повторила.

— «…До субботы, седьмого июня».

— До субботы, седьмого июня, — эхом откликнулась мисс Хабер.

Вулф снова обратился к миссис Оделл:

— У вас имеются основания подозревать мистера Браунинга только в том случае, если он знал о том, что ваш муж собирается подсыпать ему в виски наркотик. Мисс Хабер об этом не знала. Сомневаюсь, чтобы вы или ваш муж рассказали это мистеру Браунингу. Кому вы говорили об этом?

— Никому я не говорила. Ни единой живой душе. Значит, Питер сам проболтался. Я бы, конечно, никогда это не заподозрила, но ведь иначе и быть не могло. Были, конечно, люди, которые хотели, чтобы новым президентом стал Питер, а не Браунинг, и он, должно быть, поделился с одним из них. Например, с Тедом Фолком, хотя Тед ни за что не продал бы его Браунингу. Могу назвать вам несколько имен. Сильвия Веннер. Потом один человек из отдела общественных связей…

— Прошу прощения. — Он отвернулся и кинул взгляд на стенные часы. — Мне пора обедать. Вы можете составить список имен с соответствующими комментариями. Однако я еще раз повторяю — вы должны четко понимать, чего именно ожидаете от меня. Я постараюсь выяснить, кто убил вашего мужа, и раздобыть достаточно веские улики, чтобы суд вынес обвинительный приговор. И все. Вы это поняли?

— Да. Но я хотела бы увериться… Нет. Наверное, это невозможно. — Она открыла чековую книжку. — Но если это не Браунинг… Ладно, черт с ним. Черт с ним!

Она выписала чек.

## Глава 8

Без двадцати минут семь Теодор Фолк, сидя в красном кожаном кресле со скрещенными ногами, заявил Вулфу:

— Это зависит только от того, что именно он собирался сделать.

За четыре с половиной часа, прошедших после обеда, сделано было много, хотя видимых результатов добиться не удалось. Мы обсудили проблему Кремера. Если и когда он заявится, я приоткрою дверь только на два дюйма, насколько позволяет цепочка, и скажу, что Вулф занят и неизвестно, когда освободится, а мне велено набрать в рот воды и ни с кем не общаться. Ордер Кремер, скорее всего, не получит, ведь судье он может рассказать только то, что несколько человек, фигурирующих в деле об убийстве, провели кусочек вечера в доме Вулфа. Если же он все-таки раздобудет ордер, то мы все равно будем молчать в тряпочку. Другой вариант состоял в том, что я распахну дверь во всю ширь, любезно приглашу Кремера заходить, а Вулф сам решит, как с ним управиться. Мы остановились на последнем. Мало ли, вдруг нам удастся выудить из Кремера какие-нибудь ценные сведения.

Кроме того, мы решили, что начнем тратить тридцать один доллар в час (из денег нашего клиента, разумеется) на Сола Пензера, Фреда Даркина и Орри Кэтера — по восемь Фреду и Орри, а Солу пятнадцать. Если никто не знал о том, что Оделл собирается проникнуть в кабинет Браунинга, то бомба предназначалась не для него, и для разгадки преступления уже нельзя было ограничиваться лишь собеседованием с подозреваемыми в нашем особняке. Я дозвонился до Сола и Орри и пригласил их заглянуть к нам в среду, в десять утра, а Фреду по моей просьбе оставили записку. Потом я позвонил Теодору Фолку, ближайшему другу Оделла, и передал, что Вулф хочет побеседовать с ним без свидетелей; Фолк сказал, что может прийти к шести вечера.

Еще пара звонков — вице-президенту нашего банка и Лону Коэну — и я выяснил, что Фолк поднимается по служебной лестнице довольно успешно и стремительно. Директор одной из старейших и надежнейших инвестиционных компаний, член совета директоров еще восьми компаний. Женат, отец троих взрослых детей, которые также успели сделать приличную карьеру. Словом, настоящий образец, которым может гордиться нация, хотя лично мне кое-что в нем пришлось не по вкусу — я совершенно не выношу рубашек, застегнутых на все пуговички. Мне кажется, что человеку, которому не по душе расстегнутые воротнички, можно было бы для острастки пристегивать уши.

Пришел он в шесть тридцать четыре.

Вулф с места в карьер заявил, что хотел бы узнать об Оделле все, что только можно. Особенно его интересовал ответ на вопрос: «Если бы „Оделл замыслил какое-нибудь темное дельце, от которого выигрывал бы сам, но подставлял кого-то, насколько вероятно, что он мог бы кому-нибудь об этом рассказать?“

На что Фолк ответил:

— Это зависит только от того, что именно он замыслил. «Темное» говорите?

Вулф кивнул.

— Неблаговидное. Гнусное. Подлое. Грязное. Скверное.

Фолк поерзал в кресле, устроился поудобнее, закинул ногу на ногу и запрокинул голову назад. Потом не торопясь обвел глазами стены слева направо, словно сравнивая развешанные портреты — Сократа, Шекспира и перепачканного углем шахтера — кисти Сепеши. Вулф почитал в человеке три главных качества, причем именно в такой последовательности: ум, изобретальность и силу. Полминуты спустя голова Фолка вернулась в прежнее положение, и он посмотрел на Вулфа.

— Я вас почти не знаю, — сказал он. — Хотя и наслышан. Мой кузен, помощник окружного прокурора, говорит, что вы очень умны, проницательны и вам можно доверять. Он вас хорошо знает?

— Скорее всего — нет. Разве что понаслышке.

— Вы консультировали миссис Оделл…

— Не он, — перебил я. — А я.

— Это к делу не относится, — пробурчал Вулф. И добавил, глядя на Фолка: — Мистер Гудвин — мой доверенный помощник. Я плачу ему жалованье. Он знал, что мой банковский счет изрядно похудел, поэтому взял на себя смелость обратиться к миссис Оделл.

— Понимаю. — Фолк сверкнул белоснежными зубами. Потом потер кончиком пальца губу, словно решая, стоит ли говорить дальше. Решил, что стоит, и произнес: — Вы знаете, что в полиции находится ампула с ЛСД, которую нашли в кармане Оделла.

— В самом деле?

— Да. Миссис Оделл призналась мне, что рассказала это вам. А она сказала, что именно он собирался сделать?

— Я очень умен и проницателен, мистер Фолк.

— Да, конечно. Разумеется, вы передадите ей мои слова, но она и так знает, что мне известно о том, с какой целью Пит прихватил с собой ЛСД, хотя она в этом и не признается. Даже мне.

— А вы и в самом деле это знали?

— Что именно?

— С какой целью он прихватил с собой ЛСД.

— Нет, не знал. Я и сейчас точно не знаю, но могу догадаться; как, впрочем, и полиция. Да и вы догадались бы, если бы миссис Оделл сама вам не рассказала. Зачем, подумайте сами, залезать в чужой стол, имея при себе в кармане ЛСД? Это даже больше, чем догадка. Да, подсыпать наркотик в виски Браунинга — поступок вполне грязный и неблаговидный, вы правы. Не знаю только, насколько подлый.

— Я не сужу, а только даю характеристику. Вы не согласны?

— Нет, пожалуй, согласен. Хотя и не во всем. Как бы то ни было, мне кажется, что затея эта исходила от нее, а не от самого Пита. Можете не скрывать моих слов от нее — я ей уже все это высказал. Вас, конечно, интересует, не знал ли я о его намерениях заранее, не посвятил ли он меня в свои планы? Нет, не знал. Он ни за что не стал бы признаваться в подобном замысле. Даже мне. И уж тем более кому-либо другому. А говорю я вам все это лишь потому, что начинаю сомневаться в способности полиции разоблачить убийцу Пита, тогда как вам, по-моему, эта задача по плечу. И не в последнюю очередь благодаря тому, что вам миссис Оделл, по-видимому, расскажет такое, что утаила бы от полиции. Кроме того, имея дело с такими людьми, как мы, полиции волей-неволей приходится сдерживаться, тогда как вы ничем не связаны.

— Но вы хотите, чтобы я разоблачил убийцу?

— Еще бы, черт побери! Ведь Пит был моим лучшим другом.

— Если никто не знал, что он собирается полезть в тот ящик, то он погиб по собственной неосторожности.

— Да, но убил его все же тот, кто подложил бомбу. — Фолк развел руками. — Послушайте, почему я здесь? Из-за вас я на час опоздаю на одну встречу. Я хотел узнать, не собираетесь ли вы тратить время, расследуя гипотезу, что бомба все-таки предназначалась для Оделла. В полиции по-прежнему считают именно так, хотя это полная ерунда. Черт возьми, ведь я знал его как облупленного. Совершенно невозможно, чтобы он признался кому бы то ни было в намерении подсыпать наркотик в виски Браунинга.

— Вы попытались бы отговорить его от этой затеи, если бы он вам признался?

Фолк потряс головой.

— Я даже не намерен обсуждать это как предположение. Услышь я подобное из уст Питера Оделла, я бы просто уставился на него с раскрытым ртом. Это был бы просто не он. Сказать такое… Нет, увольте.

— Значит, бомба предназначалась для Браунинга?

— Да. Должно быть.

— Но не точно?

— Нет. Вы сказали нам вчера, что у журналистов есть несколько версий; то же самое относится и к нам… я имею в виду наших сотрудников. Но все они только гадают на кофейной гуще — кроме одного, конечно, который подложил бомбу. Мои соображения не лучше, чем у всех остальных.

— Но и не хуже. Итак?

Фолк мельком взглянул на меня, потом снова посмотрел на Вулфа.

— Это нигде не записывается?

— Только в наших мозгах.

— Что ж… Знакома ли вам фамилия Коупс? Деннис Коупс?

— Нет.

— Кеннета Мира вы знаете. Вчера вечером он здесь был. При Браунинге он что-то вроде Пятницы, а Коупс метит на его место. Конечно, в такой огромной организации как КВС многие мечтают о том, чтобы кого-то подсидеть, но отношения Коупса и Мира — это нечто особенное. Думаю, что Мир каждый день проверял, не нужно ли пополнить запас виски в ящике стола Браунинга, а Коупс об этом знал. Коупс принимал самое деятельное участие в создании программы про бомбы, и раздобыть одну бомбу труда ему бы не составило. Это моя гипотеза, основанная, в частности, на том, что я не вижу никого, кто хотел бы подложить эту бомбу Браунингу. То есть могли бы, конечно, многие, добрая дюжина, но причин для этого я лично не знаю. Вы говорили, что кто-то из репортеров подозревает даже жену Браунинга, но это уже верх нелепости.

— А Кеннет Мир и впрямь проверял содержимое ящика каждый день?

— Не знаю. Насколько мне известно, сам он это отрицает.

Я мог бы исписать три или четыре страницы разными фактами, которых не знал Теодор Фолк, но нам от этого толку не было, так что и вам забивать голову подобной ерундой ни к чему. Когда, проводив Фолка, я вернулся в кабинет, мы с Вулфом не стали его обсуждать по двум причинам: взгляд, которым мы обменялись, сказал нам, что делать этого не стоит, и к тому же вошел Фриц, возвестивший, что ужин подан. Во взгляде был также вопрос — насколько можно верить Фолку? Вычеркиваем мы его из списка подозреваемых или нет? Ответа взгляд не содержал.

Главное же заключалось в том, что пока Вулф не взялся за это дело по-настоящему. Он еще только разминался. Верно, он согласился работать и даже получил задаток, но ведь оставался еще шанс, пусть даже и крохотный, что полицейские справятся с делом сами или клиент передумает, и тогда ему не придется пыхтеть и лезть вон из кожи. Есть у меня в загашнике мыслишка, которой я однажды поделился с Вулфом, что он погружается в работу, засучив рукава, лишь после того, как поцапается с инспектором Кремером. Разумеется, после этих слов Вулф меня уволил — или я уволился сам, не помню. Как бы то ни было, от своих взглядов я не отказался, поэтому, когда в среду утром в десять минут двенадцатого в нашу дверь позвонили и я, выйдя в прихожую, разглядел через прозрачное с нашей стороны стекло, кто к нам пожаловал, я был даже рад.

Просеменив к кабинету, я просунул голову в дверь и провозгласил:

— Мистер Шухер!

Вулф скорчил гримасу, приоткрыл рот, затем стиснул зубы и лишь пять секунд спустя снова разлепил губы и процедил:

— Пусть войдет.

## Глава 9

Пожалуй, впервые — нет, точно впервые — инспектор Кремер пожаловал и был впущен в кабинет Вулфа во время инструктажа нанятых сыщиков. И с Солом Пензером случилось такое, чего отродясь за ним не водилось, — он отмочил нечто совершенно неожиданное. Он сидел в красном кожаном кресле, и я, пригласив в кабинет Кремера, был убежден, что Сол сразу встанет и освободит кресло для инспектора, а сам переберется на одно из желтых, по соседству с Фредом и Орри. Но не тут-то было. Сол уперся — и все тут. Кремер, вне себя от изумления, застыл посередине ковра и возмущенно фыркнул. Вулф, не менее изумленный, приподнял брови. Я, делая вид, что вовсе не удивлен, прошагал к желтому креслу и придвинул ближе к столу. А Кремер — вы не поверите! — протопал к моему вращающемуся стулу, развернул и грузно плюхнулся на него всем задом. И тут Сол, едва заметно поджав губы, чтобы удержаться от смеха, встал и как ни в чем не бывало перебрался в желтое кресло, которое я поставил напротив стола Вулфа. Увидев, что красное кожаное кресло освободилось, я прошел к нему, уселся, откинулся на спинку и закинул ногу на ногу, давая всем понять, что чувствую себя как дома.

Вулф не просто повернул голову, чтобы посмотреть на меня; он развернулся вместе с креслом.

— Вы что, сговорились? — рявкнул он.

— Ничуть, — безмятежно ответил я. — Просто это кресло было свободно, и я в него сел — вот и все.

— Я был слишком изумлен и растерялся, — пояснил Сол. — Я ведь не знал, что должен прийти сам инспектор. Вы меня не предупредили.

— Чушь собачья! — проворчал Кремер. — Никто не знал, что я приду. — Он уставился на Вулфа, — Надеюсь, я не прервал чего-нибудь важного?

— Надеюсь, что прервали, — сварливо процедил Вулф. — Мы как раз обсуждали, чем помочь расследованию убийства.

Кремер кивнул.

— Угу. Я именно так и думал.

Вообще-то мы едва успели приступить к разговору. И Сол Пензер, который на первый взгляд выглядит как коммивояжер, пытавшийся торговать энциклопедиями, но отказавшийся от этой затеи, а на самом деле является лучшим частным сыщиком-оперативником в мире; и Фред Даркин, который выглядит так, как будто вообще не знает, что такое энциклопедия, но тем не менее купил целый комплект «Британской энциклопедии» для своих детишек; и шестифутовый красавчик Орри Кэтер, который с удовольствием обменял бы любую энциклопедию на зеркало в полный рост, если бы уже не обладал таковым, но который способен тем не менее справиться с достаточно трудным заданием, — все они пришли в десять часов, и я подробно обрисовал им суть дела. Порой мы предпочитаем умолчать о каких-то мелочах, но на сей раз было решено ничего не скрывать. Я посвятил их во все подробности, а Вулф, спустившийся в одиннадцать часов из оранжереи, только начал говорить.

Глядя из красного кресла на Вулфа, который уставился на Кремера, занимавшего мое место, я впервые любовался на его профиль слева, а не справа, и мне пришлось потратить какое-то время, чтобы привыкнуть. Не знаю, почему это привнесло разницу, но что-то для меня изменилось. Подбородок Вулфа показался мне чуть более заостренным, а волосы немного гуще обычного.

— У вас какие-то вопросы? — вежливо обратился он к Кремеру.

— Ничего особенного, — отозвался тот столь же вежливо. — Не обращайте на меня внимания. Продолжайте. — Чувствовалось, что выходка Сола задела его за живое.

Вулф остановил взгляд на Фреде.

— Я спрашивал, — произнес он, — достаточно ли подробно Арчи ввел вас в существо дела. Или у вас есть еще вопросы?

— Надеюсь, что нет. — Фред пошуршал страничками блокнота. — Места уже не осталось.

— Что вы предлагаете?

Как правило, такой вопрос в устах Вулфа можно расценить как праздную болтовню, но иногда она дает определенные результаты.

— Что ж, — сказал Фред, — мне кажется, что просто так зайти в крупный магазин, например, в «Мейси», и попросить: «Мне, пожалуйста, одну гелигнитовую бомбу. Можно не заворачивать. Запишите на мой счет». — Он вдруг посмотрел прямо на Кремера. — Впрочем, какого черта…

Вулф кивнул.

— Без сомнения, полиция уделила этому вопросу самое пристальное внимание. Двадцать два дня прошло, как-никак. Вчера было ровно три недели. Вы предлагаете…

— Мне нужно время, чтобы разобраться.

— Хорошо. Орри?

— Я должен знать еще кое-что, — сказал Орри. — Например, были ли на руках у Оделла перчатки. Ведь по одной гипотезе, он сам подложил бомбу, чтобы убрать Браунинга, а раз так, то если он был не круглым болваном, то непременно надел бы перчатки. Я предлагаю, чтобы вы спросили об этом инспектора Кремера, и, если выяснится, что Оделл был в перчатках, то это существенно сузит объем поисков. И заодно спросите его про отпечатки пальцев.

— Что-нибудь еще?

— Возможно. После того, как я получу ответ на эти вопросы.

— Сол?

— Что ж, готов сказать, — произнес Сол. — Возможно, дело даже не в том, что я растерялся. Я уже и сам хотел кое-что предложить, но неожиданное появление инспектора сбило меня с толку. А собирался я предложить следующее: если вы обратитесь и в уголовную полицию и в окружную прокуратуру с просьбой допустить вас к материалам дела, вполне возможно, что вам пойдут навстречу. А за три недели они наверняка набрали такую уйму фактов, что…

— Ерунда! — прорычал Кремер. — Нечего вешать мне лапшу на уши, Пензер. Вы не Гудвин. — Он повернулся к Вулфу: — Вечно вы суете нос не в свое дело. Куда ни посмотришь — вы уже там.

Уголок рта Вулфа дернулся на одну тридцатую дюйма кверху. У него это означало широчайшую ухмылку. Он осведомился вежливым тоном:

— Это что-нибудь значит?

— Сами знаете, черт побери!.. — выпалил Кремер и прикусил язык. — Хватит валять дурака. Мне спешить некуда. Продолжайте. Возможно, узнаю что-нибудь новенькое.

— Мы еще не начали.

— Вот это и интересно. С чего вы начнете.

— Что ж… — Вулф закрыл глаза. Десять секунд спустя он раскрыл их, посмотрел на Сола, перевел взгляд на Фреда, а затем на Орри. Наконец остановился на мне. — Соедини меня с мистером Эбботтом.

Не было никакого смысла притворяться, что номер мне незнаком, поэтому вместо того, чтобы идти к своему столу, который занял Кремер, я обогнул стол Вулфа, подтянул к себе телефонный аппарат и набрал нужный номер. Чтобы добраться до президента КВС, я потратил четыре минуты — сначала ответила телефонистка, потом я препирался с секретаршей, уверяя, что у меня срочнейшее дело, не терпящее ни малейшего, ну, совершенно ни малейшего отлагательства. Поскольку вторую трубку я не снимал, я слышал только реплики Вулфа.

— Доброе утро, мистер Эбботт… Да, я тоже очень занят, но это не займет много времени. В понедельник вечером вы сказали, что глубоко и искренне сочувствуете миссис Оделл и хотели бы ей помочь; эта просьба исходит от нее через меня. Только что я посвятил троих людей во все известные мне подробности этого трагического случая. Зовут этих людей Сол Пензер, Фред Даркин и Орри Кэтер. Они — весьма искушенные и умелые сыщики. Я прошу вас дать им разрешение побеседовать с людьми, которые служат в вашей компании, — чтобы им позволили свободно передвигаться по зданию и разговаривать со всеми, кто согласится. Только с теми, которые сами пожелают. Полицейские могут это делать без всякого разрешения, а вот моим людям такого не позволят. Им нужно ваше письменное разрешение, и я готов отправить их к вам, чтобы получить его. Они очень обходительны и навязываться никому не станут. И они не попросят разрешения на беседу с кем-либо из тех, кто был здесь в понедельник вечером. Если хоть на одного из них вам пожалуются, я тут же отстраняю его от дела. Они могут прийти за разрешением прямо сейчас?.. Нет, конечно нет. Никаких обязательств… Нет, никаких осложнений у вас не будет. Инспектор Кремер сидит здесь и слышит каждое мое слово… Да, тот самый Кремер из уголовной полиции Манхэттена. Он сидит у меня в кабинете… Нет, просьба совсем неофициальная. Мистер Кремер пришел поговорить со мной и прервал мою беседу с этими людьми. Он не одобряет мою просьбу, но и против ничего не имеет…

Вулф отпустил еше несколько колкостей по поводу того, как некоторые позволяют себе прерывать работу занятых людей, и на этом разговор закончился. Когда он положил трубку, я уже сидел в красном кресле. Вулф устроился поудобнее и обвел глазами троицу сыщиков. Потом сказал:

— Итак, можете отправляться на охоту. Сначала зайдете к мистеру Эбботту, который снабдит вас рекомендательными письмами, потом разделитесь. Как всегда, собирайте по крупицам все сведения, независимо от того, насколько значимыми они вам кажутся. В первую очередь нас интересует, знал ли кто-нибудь о том, что мистер Оделл собирается пойти в ту комнату и полезть в ящик. Если вам не удастся получить ответа на этот вопрос, то постарайтесь, по возможности, набрести на след. Как всегда, ежедневно докладывайте Арчи о результатах. Сомневаюсь, что вам понадобится кого-либо подкупать, но средства у вас неограниченные. — Он повернулся ко мне: — Сотен по пять?

Я сказал, что для начала этого хватит, и полез в сейф. Из коробки с наличностью — мы держим только подержанные купюры — я вынул тридцать двадцаток, шестьдесят десяток и шестьдесят пятерок и разделил их на три части.

Вулф тем временем разглагольствовал:

— Вы слышали, как я сказал, что вы не будете говорить с теми, кто был здесь в понедельник вечером. Сол, вы возьмете на себя Денниса Коупса. Вопрос, на который вам нужно получить ответ, знал ли он или думал, что знал о том, что Кеннет Мир имеет привычку проверять содержимое того ящика, вы, разумеется, задавать не будете. Орри, вы займетесь секретаршей Денниса Коупса, если она у него есть. Фред, вы полагайтесь на свое чутье. Почаще улыбайтесь. Ваша улыбка восхитительно обманчива. Ни на кого не давите и не навязывайтесь. Срочности никакой нет… Мистер Кремер, у вас есть к ним какие-нибудь вопросы или они могут идти?

— Нет, — сказал Кремер громче, чем следовало бы. Я раздал нашим бравым парням использованные купюры, которые они рассовали по бумажникам, прежде чем уйти. Затем я одарил Кремера обманчивой улыбкой, надеясь, что похожу на Фреда, и сказал:

— Давайте поменяемся.

Инспектор, ни слова не говоря, встал, прошагал к красному кожаному креслу и уселся, а я занял свое место. Вулф повернул голову и посмотрел на Кремера.

— Судя по всему, сегодня вы пожаловали с мирными намерениями. Может быть, ответите на один вопрос? Кто рассказал вам о том, что за гости были у меня в понедельник?

— Кеннет Мир. Он позвонил вчера утром лейтенанту Роуклиффу.

— Вот как.

— Да. — Кремер достал из кармана сигару, засунул в рот и впился в нее зубами. — Попробую рассказать дословно, как Гудвин. Когда Роуклифф говорил мне про этот звонок, он закончил так: «Конечно, когда все разошлись, этот жирный сукин сын откинулся назад в своем пижонском, специально изготовленном для него кресле, закрыл свои дурацкие глаза и почмокал сальными губами, а потом выпрямился, назвал этому умнику Гудвину имя убийцы и велел ему пригласить его к шести часам, когда он спустится из своей дурацкой оранжереи. Поэтому нам остается только поставить там человека, засечь пришедшего, а после этого уже раздобыть необходимые улики и вычислить мотив». Мы и в самом деле отправили сюда своего человека, который сообщил, что в половине седьмого к вам пришел Теодор Фолк. Вот я и решил, что можно сэкономить время и попросить вас дать нам хотя бы мотив, а уж улики мы как-нибудь сами раскопаем.

Вулф потряс головой.

— Не похоже это на вас. Тратить столько времени и сил на неуклюжие насмешки. И сидели здесь, слушая, как я раздаю распоряжения этим людям, но даже не сказали, что мы пытаемся помешать официальному расследованию. Сколько раз вы угрожали отобрать у меня лицензию? Неужели вы окончательно зашли в тупик?

— Да.

— Вот как? — Глаза Вулфа широко открылись. Потом он на секунду зажмурился и снова открыл глаза. — Хотите пива?

— Да.

Вулф потянулся к кнопке звонка и подал Фрицу условный сигнал. Кремер вынул изо рта сигару, изучил оставленные зубами отпечатки, поднес было сигару ко рту, но в последний миг передумал и положил ее рядом с собой, на маленький столик. Вошел Фриц, который принес на подносе бутылку пива и стакан, и Вулф велел ему подать второй поднос Кремеру.

Кремер окинул меня хмурым взглядом и переключился на Вулфа.

— Я пришел к вам вовсе не за помощью, — пояснил он. — Так низко я еще не пал. Хотя это дело представляется мне почти невозможным. Конечно, нам не впервой закрывать дело и отправлять его в архив, но с такой жертвой, как Питер Оделл, этот номер не пройдет. Но судите сами: как мы можем схватить убийцу, когда мы даже не знаем, кого он хотел убить? Представляете — три недели прошло, а нам даже это неизвестно. Даркин считает, что нужно выяснить, где взяли эту бомбу. Ерунда. Семнадцать человек добывали сведения для этой программы; они назвали девятерых, к которым обращались за информацией, — а скольких еще не назвали и никогда не назовут? Некоторые из них узнали достаточно, чтобы и самим научиться изготавливать нехитрые бомбы, — они тоже расскажут об этом? Ха! Конечно, мы продолжаем копать в этом направлении, но надежд на успех питаем даже меньше, чем неделю назад.

Он перевернул руки ладонями вверх, растопырив пальцы.

— Вы сказали им, что главный вопрос состоит в том, чтобы выяснить, кто знал о том, что Оделл собирается пойти в ту комнату и выдвинуть тот ящик. Да? Ну, разумеется. И что, вы думаете, они принесут вам список имен? Как бы не так. Или вы уже сами знаете ответ на свой вопрос? И поставили его лишь потому, что здесь был я?

— Вздор! Знай я правильный ответ, я не стал бы прибегать к помощи этих людей.

Фриц принес второй поднос с пивом, Вулф вынул из ящика стола открывалку, откупорил обе бутылки, а я встал и обслужил Кремера. Вулф налил себе пива, дождался, пока пена осядет до необходимого уровня, и сказал Кремеру:

— Разумеется, вам известно, почему Оделл пошел в ту комнату и залез в тот ящик.

— Вы так думаете?

— Безусловно. Имея при себе сильнодействующий наркотик, залезать в ящик, где хранится виски… Вы же не идиот.

— Вы, конечно, узнали об этом от миссис Оделл.

— Она сказала мне только то, что вы показали ей ЛСД. Не думаю, чтобы это была мука или сахарная пудра, подложенная вашими сотрудниками. Зачем бы вам такое потребовалось? Или я не прав?

— Вы правы. — Кремер отпил пива, потом осушил весь стакан, поставил на столик и налил еще. Затем взял сигару, засунул в рот, но снова вынул. И дождался, пока Вулф допьет пиво и посмотрит на него.

— А пришел я вот зачем, — сказал он. — Не за помощью, нет, хотя и подумал, что обсуждение этого дела было бы полезно для нас обоих. Мы собрали целую кучу фактов, тысячи — как установленных, так и нет. Миссис Оделл наверняка сообщила вам нечто такое, о чем умолчала, разговаривая с нами; возможно, другие тоже рассказали вам что-нибудь этакое. Давайте обменяемся. Я понимаю: вам это непросто. Ведь вы обманете своего клиента, да и я приоткрою вам официальные сведения, которые обязан, по долгу службы, держать в тайне. Предлагаю вам честный обмен. Без дураков. Надеюсь, наш разговор не записывается?

— Нет.

— Хорошо. — Кремер снова взял стакан. — Вот почему я к вам пришел.

Вулф повернул голову и посмотрел на меня. Взгляд его был красноречивее любых слов. «Надеюсь, ты получил удовольствие?» — спросил он глазами. «Еще как!» — так же взглядом отозвался я. Вулф снова взглянул на Кремера и произнес, просто констатируя факт:

— Так не пойдет, мистер Кремер.

— Вот как?

— Да. Взаимоуважение между нами существует, это верно, а вот взаимного доверия нет. Даже если я поделюсь с вами каждым словом, услышанным от миссис Оделл и остальных, вы наверняка подумаете, что я что-либо от вас утаил. По вашим словам, вы располагаете тысячами фактов. Но даже если вы приоткроете мне десять тысяч фактов, я также подумаю, что вы скрыли от меня по меньшей мере один. Самый важный. Вы сами знаете, так же, как и я, что за всю мировую историю не удалось придумать более глупой и бессмысленной формулировки, чем старинная судебная клятва: «клянусь говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды». Пф!

— Значит, вы и впрямь бы что-нибудь утаили?

— Не исключено. Могу добавить, что, поделившись с вами всем, что мне известно, я не помог бы вам ровным счетом ничем, но вы мне все равно не поверите.

— Еще бы, черт побери! — Кремер метнул свирепый взгляд на свой стакан, словно увидев его впервые. — Спасибо за пиво. — Он отставил недопитый стакан на столик и взял сигару. Я подумал, что он швырнет ее в мою мусорную корзинку и, как всегда, промахнется, но Кремер засунул ее в стакан с пивом, жеваным концом вниз. Потом встал.

— У меня был вопрос, — процедил он сквозь зубы, — один только вопрос, но теперь я его не задам. Черт побери, и у вас еще хватило наглости!.. Эти ваши люди… прямо при мне…

Он круто повернулся и затопал к двери.

Провожать я его не стал, но, услышав, как открылась, а потом хлопнула входная дверь, я протрусил в прихожую, чтобы удостовериться, что инспектор и в самом деле ушел, а не затаился под вешалкой. Вернувшись в кабинет, я занес в расходную книгу сведения о выданных наличных. Не люблю откладывать дела на потом. Вулф произнес:

— Ты его знаешь. Зачем он приходил?

— Он же сказал, что следствие зашло в тупик.

— Вздор! Такая самоуверенная личность не способна признать свое поражение.

Я сел за свой стол.

— Значит, ему просто хотелось полюбоваться вами. Ясное дело — он знал, что вы не клюнете на его идиотское предложение. Возможно, он хотел прощупать, насколько сильные карты у вас на руках.

— Думаешь, такое может у него выгореть? А у тебя?

— Я предпочел бы сейчас не отвечать на такой вопрос. У нас дел по горло. Или я должен сидеть как приклеенный у телефона и тупо отвечать на звонки?

— Нет. Ты должен соблазнить мисс Лугос или мисс Веннер. Кого ты выберешь?

Я изогнул одну бровь. Вулф так не умеет и страшно из-за этого бесится.

— А почему не обеих сразу? Мы обсудили это.

## Глава 10

Как только у меня выдалась свободная минутка после обеда, я полез в словарь и посмотрел в нем глагол «соблазнять». Вот что я вычитал. «1. Уговаривать (склонять) кого-либо к неповиновению, неверности. 2. Искушать, увлекать, кружить голову. 3. Совращать, сбивать с пути истинного, склонять к сожительству, принуждать расстаться с целомудрием».

Увы, даже последнее значение не позволило бы мне в подходящую минуту обвинить Вулфа, что он вынуждает меня зайти слишком далеко — вряд ли у кого-либо из них осталось достаточно целомудрия, с которым их можно было бы убедить расстаться.

Лучшее место в четыре часа дня в июньскую субботу во всем Большом Нью-Йорке — это стадион «Шеа», но мне, несмотря на субботу, не довелось там побывать. Я сидел в кокпите тридцатифутовой яхты и стаскивал с крючка удочки Сильвии Веннер камбалу размером с мою ладонь. Лично я предпочитаю снимать с крючков шестнадцатидюймовую радужную форель или головореза — форель с красной полоской на шее, но, увы, в заливе Саунд форели не водятся. Называлась яхта «Счастливый везунчик». Я одолжил ее у человека по фамилии Сопко, который в свое время уплатил Вулфу семь тысяч триста семьдесят два доллара и сорок центов, включая расходы, за то, что Вулф вытащил его из крупной передряги, в которой он очутился.

Сильвия Веннер сама лично поведала мне по телефону, что терпеть не может бейсбол, на дух не выносит танцы, пересмотрела все нью-йоркские шоу, а на ужин в «Рустерман» не пойдет, потому что сидит на диете. А вот на яхте покататься не отказалась бы. Она обожала удить рыбу, хотя ни за какие коврижки не согласилась бы потрогать пойманную добычу руками, но даже на рыбалку могла поехать со мной не раньше субботы.

За пятьдесят шесть часов Сол, Фред и Орри не добыли ровным счетом ничего, что могло бы расстроить мои планы на уик-энд. В пятницу вечером я подбил итоги за прошедшие два с половиной дня — получилось вот что.

Количество работников КВС, которые думали, догадывались или намекали:

— что Оделл подложил бомбу в ящик, чтобы устранить Браунинга, — 4;

— что Браунинг подложил бомбу, чтобы избавиться от Оделла, и каким-то образом убедил Оделла пойти и самому залезть в этот ящик, — 1;

— что Деннис Коупс подложил бомбу, чтобы свести счеты с Кеннетом Миром, — 2;

— что никто вообще бомбу не подкладывал; она осталась после программы и считалась обезвреженной, — 2;

— что подложила бомбу Сильвия Веннер, чтобы отомстить Браунингу, — 1;

— что бомбу оставила Хелен Лугос, чтобы разделаться с Кеннетом Миром, — 2;

— что бомбу оставил Кеннет Мир, чтобы разделаться с Хелен Лугос, — 1;

— что неведомый террорист подсунул ее, чтобы хоть кого-нибудь разорвало в клочья, — 3;

— что никогда не удастся выяснить, кто подложил бомбу, и с какой целью, — 8.

Если вы пробежали глазами эту белиберду, не став читать, я вас не виню; я привел эту сводку только потому, что мне обидно было выбрасывать материал, на который я потратил столько времени. Всего получилось двадцать четыре человека, хотя опросили наши ребята добрую сотню — следовательно, человек семьдесят — восемьдесят оставили свои мысли, догадки и намеки при себе. В пятницу вечером мы с Вулфом порешили, что самую популярную версию отвергаем. Гипотеза о том, что Оделл подложил бомбу сам, была для нас совершенно неприемлема. Его жена, конечно, знала бы об этом и не стала бы отдавать Вулфу сотню тысяч, чтобы он начал расследование. Да и зачем в таком случае Оделл взял бы с собой ЛСД? Потому что был наркоманом и боялся, что в решающий миг не совладает с нервами? Кремер с прокурором наверняка расследовали эту версию. Значит, нет. Исключается. Правда, одним из ее сторонников был Деннис Коупс, но это еще ничего не доказывает. Сол описал Коупса так: «Пять футов девять дюймов, сто шестьдесят фунтов, длинные каштановые волосы, ниспадающие на плечи, бакенбарды, которые не мешало бы подровнять, рубашка и галстук кричащих тонов, аккуратный серый костюм, тихий приятный голос, дергающиеся руки». Сол беседовал с ним дважды, но ничего полезного не узнал. Разумеется, он не спросил Коупса, знал ли тот, что Кеннет Мир имел привычку лазить в стол Браунинга и проверять, сколько там осталось виски, — хотя Сол не хуже Вулфа мог извлекать ответ на незаданный вопрос, с Коупсом он потерпел неудачу.

Собственно, именно так можно назвать итоги и всех остальных общений. В субботу, в четыре часа дня, мне уже начало казаться, что и от Сильвии Веннер я ничего не добьюсь. На нее стоило засмотреться: гладкая кожа, ровный загар, прелестная мордашка, которая при дневном свете казалась даже лучше, чем при искусственном освещении, голубые шорты и белая безрукавка с синими пластиковыми пуговицами. Мы сидели и уплетали цыплят, поджаренных Фрицем, йогурт с сухим печеньем, которое взяла с собой Сильвия, огурчики и морковь с сельдереем. Сильвия пила овощной сок, а я потягивал молоко, когда она вдруг спросила:

— Вы, конечно, знаете, что такое этимология?

— Ха! — сказал я. — Я работаю на Ниро Вулфа.

— А при чем тут это?

— Как при чем? Он знает больше слов, чем Шекспир.

— Вот как? Я о нем почти ничего не знаю. Однажды мы пытались затащить его в мою программу, но он отказался, и мне не удалось побеседовать с ним. А вы тоже увлекаетесь словами?

— Не совсем. Только в силу необходимости.

— А меня слова очень занимают. Вот я смотрела на вас, когда вы вытаскивали якорь, и думала. Взять, например, такие слова как «половой член» и «писька». Они начинаются на букву «п».

— Очень верное наблюдение, — заметил я, не моргнув и глазом.

— Так вот, они начинаются на «п», потому что с этой же буквы начинается слово «пенис».

— Черт возьми! Вы правы! — с восхищением произнес я.

— А такие глаголы, как «писать», «переспать» или «перепихнуться» — все начинаются с буквы «п». Что это — мужской шовинизм?

— Извините, не понял.

Сильвия отпила глоток сока.

— Неужели вам не ясно? Ведь женщины тоже отправляют естественные надобности, тоже мочатся. Но они вынуждены говорить, что писают, только из-за того, что на эту букву начинается «пенис». А если бы они говорили, что «висают»? Как бы вам это понравилось?

— «Висать», — задумчиво произнес я. — А, понял — от слова «вагина» или «влагалище». Да?

— Ну конечно. И еще «венерин холм», хотя, возможно, что это совпадение.

— Ну что ж, вы, пожалуй, правы. Точнее — «вожалуй, вравы». Вы не поверите, но лично я возражать не стал бы. Мне это даже нравится. «Простите, мне хочется „повисать“. Очаровательно!

— Я вам не верю. Это точно мужской шовинизм. Вот, кстати, еще пример. Палка. Или выражение «кинуть палку». Опять на букву «п». Причем это потому, что палка большая, а мужчинам наверняка хочется, чтобы пенисы были длиной с палку. Фута в три.

— Нет, это слишком много. Давайте помиримся на двух футах. Или хотя бы на тридцати дюймах.

— Не торгуйтесь. Даже два фута… — Она развела руки на расстояние, соответствовавшее, по ее представлениям, двум футам, хотя на самом деле там было двадцать восемь дюймов. Сильвия отправила в рот печенье. «Веченье». Потом сказала:

—Или возьмите слово «евнух». Какое еще излюбленное мужчинами ругательное слово начинается на букву «е»?

Я мысленно охнул.

— С ходу не соображу. Нужно подумать.

— Хорошо, подумайте.

Вот так меня мучала современная суфражистка, любительница этимологии, на борту взятой напрокат яхты неподалеку от берега Лонг-Айленда. Если вы заподозрили, что, приставая ко мне со столь легкомысленными разговорами, она надеялась или хотя бы пыталась меня соблазнить, — вы заблуждаетесь. Я, во всяком случае, ни поводов, ни «воводов» ей не давал. Даже на борту яхты в уединенном районе Атлантики я не готов лишиться своей чести за пару цитат из Оксфордского или Вебстерского словаря.

Словом, дамочка оказалась совершенно шальная. Закончив приставать ко мне со словами на буквы «х» и «б», она вдруг заявила:

— Послушайте, а чего вы ждете? Вы же до сих пор не задали мне ни единого вопроса про убийство.

— Какое убийство?

— Ну ладно вам! Неужели вы думаете, что я и вправду поверю, что вы позарились на мои ямочки на щечках?

— Нет. Лучших ямочек я, правда, никогда прежде не видел, но, на мой взгляд, другие части вашего тела заслуживают не меньшего внимания. Дело же в том, что один знакомый мне репортер полагает, что бомбу подложили вы, чтобы отомстить Браунингу, — вот мне и захотелось познакомиться с вами поближе. Посмотрев на женщину вблизи и поговорив с ней, я уже могу дать твердое заключение — убийца она или нет. Важно еще наблюдать, как женщины едят. Например, облизывают ли пальчики или нет.

Сильвия с подозрением посмотрела на меня.

— Вы и в самом деле… нет, разумеется, нет. Хорошо, будь по-вашему. Вы уже пришли к определенному выводу на мой счет?

— Еще не окончательно, но готов поставить десять против одного на то, что вы не подкладывали бомбу. Но ставлю три против одного, даже пять против одного, что вы догадываетесь, кто это сделал. Вы проработали там четыре года, всех знаете, а смышлености вам не занимать.

— Вашими устами бы да мед пить. Будь все так, как вы говорите, я бы сама окрутила этого паразита Браунинга, а не позволила бы Хелен Лугос увести его прямо из-под моего носа. Знаете, кого я бы могла полюбить?

— Нет, но хотел бы узнать.

— Так и быть, вам расскажу. Так вот, я могла бы полюбить мужчину, который способен доказать, что я не дура. Сама себя я убедить в этом не в состоянии. Нет, бомбу я не подкладывала, хотя вполне могла бы.

— А кто подложил?

— Я не… Ой, что я наделала!

Она запутала леску. Не нарочно, не для того, чтобы сменить тему, потому что полчаса спустя, когда мы ее распутали и, перестав ловить каменных окуней, перешли на ушастых, она сказала:

— Вообще-то я и вправду догадываюсь, кто это сделал. Я имею в виду бомбу. Но только не для протокола. Они всегда требуют, чтобы мы подписывали протоколы. Но я не настолько глупа.

Я наживил ей удочку и закинул.

— Что вы, я не из таких. Мне нужна только идейка, пища для размышлений.

— Пища? О Господи, видели бы вы эту комнату после взрыва. Кабинет Браунинга. Когда я прибежала, Хелен Лугос и Кен Мир пытались преградить остальным доступ туда. Руки Кена были в крови. Когда я узнала про то, что случилось, — уже позже, — я подумала, что это сделал Кен.

— Откуда он мог знать, что Оделл войдет и откроет…

— Не Оделл. Браунинг. Он хотел убить Браунинга. Конечно, он…

— А разве Мир не служит Браунингу? Он ведь его правая рука?

— Да, но он ненавидит его лютой ненавистью. Нет, вру, это не ненависть, а, скорее, зависть. Нет, даже хуже — ревность, вот это что. Он просто на стенку лезет из-за того, что Хелен спуталась с Браунингом. Он втюрился в Хелен сразу, как та только пришла, два года назад, и с тех пор просто голову потерял. Я не раз видела, как он таращится на нее бараньими глазами, — вы понимаете, да?

Я кивнул.

— Мужской шовинизм наизнанку.

— Что? Ах да. Наверное, вы правы. Но я уже перестала так думать. Кен, конечно, домогается Хелен, но еще больше он мечтает о карьере, и в случае если президентом стал бы Браунинг, его будущее было бы обеспечено. Поэтому я по-прежнему считаю, что бомбу подложил он, но предназначалась она не Браунингу, а Оделлу. Чтобы Оделла не выбрали президентом. Он знал, что Оделл собирается полезть в этот ящик.

— Вот как? Каким образом?

— Это уж вы его спросите. Не могу же я вам все разжевать и в рот положить.

Она перезабросила наживку в другое место.

К тому времени, как заходящее солнце и циферблат моих часов сошлись во мнении, что пора возвращаться, я задал все вопросы, которые хотел, но ничего существенного так и не добился. Она сомневалась, что Деннис Коупс мог приложить руку к случившемуся, потому что он хипповал, а хиппи никогда не добиваются какой-то определенной цели, но просто плывут по течению, — это ее точка зрения, а не моя. Я знавал одного хиппи, который очень даже добивался, — но он тут не замешан. Сильвия не знала также, знал ли Коупс или догадывался, что Кеннет Мир регулярно заглядывает в ящик стола Браунинга. Она вообще сомневалась, чтобы кто-нибудь совал нос в этот ящик, кроме самого Браунинга; если же кто-то это и делал, то только Хелен Лугос; лазить по ящикам для секретарши — святое дело. Она и сама как-то раз залезала в его стол, года три назад. Да, там и в самом деле хранилось виски марки «Тен майл-крик» двенадцатилетней выдержки.

Наш «герон» поджидал на стоянке возле пристани, и я отвез Сильвию — за последние три часа мы уже обращались друг к другу не иначе, как Сильвия и Арчи, — в людской улей в районе Восточных семидесятых улиц, в каком-то квартале от того места, где как-то раз один фэбээровец оскорбил меня из-за того, что я следил за человеком, выслеживать которого собирался он сам. К себе наверх она меня не пригласила. Когда я вернулся домой, Вулф уплел примерно половину ужина; поскольку он не любит ждать, пока я наверстываю упущенное, поужинал я на кухне вместе с Фрицем.

Позже в кабинете, когда я спросил его, хочет ли он, чтобы я пересказал разговор с Сильвией Веннер дословно, Вулф ответил, что да, но только кроме банальностей, — в нашем распоряжении весь вечер. Я поинтересовался, включать ли интимные подробности, и Вулф ответил, что да, в количестве, достаточном, чтобы он получил о ней представление. Словом, руки у меня были развязаны. Опустив банальности, я добрался до борта яхты уже за десять минут, а еще через пять — до того места, где я бросил якорь, а мы оба согласились, что свежий морской бриз уже пробудил в нас достаточный аппетит. Разумеется, я получил истинное наслаждение, расписывая наш пикник во всех подробностях, а вот Вулф явно томился и страдал. Он выдвинул вперед нижнюю челюсть, прищурился, а потом допустил такое, что водилось за ним крайне редко, — он выругался.

— Черт побери! — прорычал он. — Ты совсем… Как ты себя чувствуешь?

— Сейчас прекрасно. Пришлось мне, конечно, туго, но какого черта — работа есть работа. Во время пира она поинтересовалась, знаю ли я этимологию. Я ответил, что ха, мол, я работаю на Ниро Вулфа. Она спросила, при чем тут это, и добавила, что почти ничего о вас не знает. Однажды они пытались затащить вас в свою программу, но вы отказались, и ей не удалось побеседовать с вами. Вы это помните?

— Да.

— Дальше она сказала, кавычки открываются: «А меня слова очень занимают. Вот я смотрела на вас, когда вы вытаскивали якорь, и думала. Взять, например, такие слова, как „половой член“ и „писька“. Они начинаются на букву „п“.

Я: «Очень верное наблюдение».

Она: «Так вот, они начинаются на „п“, потому что с этой же буквы начинается слово „пенис“.

Я: «Черт возьми! Вы правы».

Она: «А такие глаголы как „писать“, „переспать“ или „перепихнуться“ — все начинаются с буквы „п“. Что это — мужской шовинизм»?

Меня прервал его рев:

— Я же сказал — опусти банальности!

— Это не банальность. Она сделала важное открытие. Вот послушайте.

Она: «Ведь женщины тоже отправляют естественные надобности, тоже мочатся. Но они вынуждены говорить, что писают — только из-за того, что на эту букву начинается „пенис“. А если бы они говорили, что „висают“? От слова „вагина“ или „влагалище“. Типичный мужской шовинизм, да?

И снова Вулф среагировал совершенно не так, как я ожидал. Нет, пожалуй, никогда мне не суждено узнать его так хорошо, как мне порой кажется, что я его знаю. Я, конечно, знал, как он относится к проблеме мужского шовинизма, но вот, что он так воспримет мою шпильку, при его-то отношении к словам…

— Пожалуй, — только и сказал он.

— Разумеется, — поддакнул я. — Чего еще ждать от этих суфражисток.

Вулф перевернул руку ладонью вверх.

— Это обычный стадный синдром. Выкрутасы. Попытка сопротивления преобладанию мужского начала в разговорной речи. Но внесла ли эта женщина хоть какой-то вклад в лингвистику? Если да, то вся история матриархата об этом умалчивает, да и вообще ни одна жен…

Оборвав себя на полуслове, он отодвинул кресло назад, одним рывком встал, протопал к книжным полкам, взял нужную книгу и вернулся. Пока его туша принимала привычное сидячее положение, мой орлиный взор определил, что Вулф прихватил с собой «Историю бракосочетания» Вестермака. Как-то раз, давным-давно, я уделил ей минут десять от нечего делать, но понял, что смогу без нее прожить. Когда Вулф открыл книгу, я спросил:

— Сказать нашим Пинкертонам, чтобы сегодня не приходили, поскольку расследование перешло в сферу лингвистики, или они вам понадобятся, чтобы рыться в словарях? Для воплощения стадного синдрома.

Он ожег меня свирепым взглядом, потом посмотрел на книгу, швырнул ее на стол и сказал:

— Хорошо, продолжай, но излагай только существенное. Никакого фиглярства.

Что ж, я изложил. Когда я закончил, а он, как обычно, спросил, как я могу прокомментировать эту беседу, я ответил:

— О повышении жалованья на сей раз просить не стану — похвастать явно нечем. Во-первых, я сомневаюсь, что она скрыла от меня что-нибудь важное. Во-вторых, хотя она была бы только рада подложить бомбу Браунингу, чтобы он откинул копыта, она бы не рискнула провести целый день со мной. Она не такая. В-третьих, теперь мы уж точно знаем, что Кеннет Мир и впрямь шастал с окровавленными руками, так что хоть эту загадку удалось разрешить.

— Этого мало, чтобы оправдать вашу возмутительную трапезу, — проворчал Вулф и потянулся к книге.

Фриц отбыл, чтобы провести ночь, день и следующую ночь так, как посчитал нужным, поэтому я, прежде чем подняться к себе и переодеться (Лили Роуэн пригласила меня на дружескую вечеринку в бар «Фламинго»), принес Вулфу бутылку пива — пусть потешится, ломая голову над этимологией.

## Глава 11

Поскольку по воскресеньям Вулф не соблюдает обычая ежедневно копаться с орхидеями с девяти до одиннадцати утра, то в десять утра, когда собралась наша свора ищеек, он сидел в кабинете. Пожалуй, за всю историю наших отношений у нас не было столь никчемного и пустого времяпрепровождения, как в те два часа. Вулф решил, что будет лучше, если они подробно расскажут обо всех, с кем говорили, лелея хилую надежду выловить хоть какой-то намек на проблеск во мраке.

Нет. Ничего.

Если вам наскучило и захотелось оставить чтение, то я вас не виню — мы и впрямь, похоже, уперлись в стенку. Что ж, для экономии вашего времени я, пожалуй, опущу некоторые скучные подробности и в том числе эту двухчасовую встречу — за исключением некоторых мелочей. Орри заявил, что секретарши у Денниса Коупса нет, а девица из стенографического бюро, которая вела некоторые его дела, оказалась упрямой стервой и отказалась отвечать. Закончил Орри так: «Арчи, конечно, пять минут спустя уже добился бы, чтобы она держала его за руку». Орри все время кажется, что он мог бы занять мое место. Должен признать, что есть один нюанс в сыскном деле, в котором он более сведущ, чем я, но Орри об этом не догадывается, поэтому и называть этот нюанс я не стану. Кончилось дело тем, что Вулф велел всей троице назавтра снова отправляться в КВС и попытаться покопать дальше. Вулф исходил из того, что кто-то же должен хоть что-то знать — вполне логично, кстати говоря.

Единственный, за всю субботу достойный упоминания случай произошел на наших с Лили Роуэн глазах на стадионе «Шеа», где «Метсы» обыграли «Кардиналов» со счетом 7:3.

В понедельник, в десять утра, я отправил в КВС посыльного с белой картонкой, адресованной мисс Хелен Лугос. В картонке был упакован свежесрезанный букетик броутонии сангвинеа. Вулф лично выбирал орхидеи и даже не позволил мне срезать их. Я отыгрался, отпечатав сопроводительную карточку. В половине двенадцатого я решил, что она, должно быть, уже получила их, и позвонил. Ответила женщина, которая сказала мне, что мисс Лугос занята, но я могу оставить для нее послание. Когда вы имеете дело с вице-президентом, особенно с таким, который собирается стать президентом, поскольку второго кандидата ухлопали, даже до его секретарши бывает сложно дозвониться. Я подумал, что столь занятая особа могла еще и не увидеть наши цветы, и решил, что перезвоню после обеда.

Шел уже пятый час и Вулф возился в оранжерее, когда мне наконец удалось дозвониться.

— Спасибо за прекрасные цветы, — заявила она без обиняков. Не тепло и не холодно, просто вежливо.

— Пожалуйста. Замысел принадлежит мне, отбирал их мистер Вулф, а упаковывали мы с ним вместе. Считайте, что это попытка подкупа. Мистер Вулф полагает, что я разбираюсь в женщинах лучше, чем он, и хочет, чтобы я побеседовал с вами. Мне не кажется, что наша контора — лучшее место для встречи, ведь это то же самое, что пригласить вас, скажем… к окружному прокурору. Я мог бы приехать к вам, или мы могли бы встретиться в любом удобном для вас месте, или поужинать вдвоем в уютном кабинетике с розовыми стенами в ресторане «Рустерман». Как насчет сегодняшнего вечера? Принято считать, что женщинам нравится розовый цвет, как вам, без сомнения, известно. Я буду продолжать говорить, чтобы дать вам время поразмыслить над моим предложением; не думаю, что положительный ответ уже готов сорваться с кончика вашего языка.

— Он вообще не готов сорваться. Благодарю вас, но нет!

— Значит, розовые стены отменяются. У вас есть встречное предложение?

— У меня есть вопрос. Это миссис Оделл поручила вам поговорить со мной?

— Миссис Оделл ничего мне не поручала. Она подрядила Ниро Вулфа выполнить эту работу и попросила сотрудников КВС, начиная с мистера Эбботта и ниже, посодействовать ему. Вам это известно. Мы бы не хотели причинять хоть кому-либо неудобства. В данном случае — вам.

— Но миссис Оделл наняла Ниро Вулфа, а не вас.

— Я работаю у него.

— Я знаю. А я работаю у мистера Браунинга. Когда он хочет с кем-нибудь поговорить, он предпочитает вести беседу сам, а не через меня. Если мистер Вулф хочет поговорить со мной лично, то я не возражаю. В его конторе, разумеется. Когда мне лучше, прийти?

Смысла упираться не было. Я ответил сразу:

— Сегодня, в шесть вечера. Через полтора часа.

— Хорошо, я буду, — коротко ответила она и положила трубку.

Я прогулялся на кухню, налил себе стакан молока и сказал Фрицу:

— Со мной кончено. Я готов. Я лишился своей работы. Я теперь — бывший. Отработанный шлак.

Фриц стоял над большим столом и колдовал над утенком.

— Будет тебе, Арчи, — сказал он. — Он, конечно, рассказал мне про диету этой вульгарной женщины, когда я принес ему завтрак, но ведь пообедал-то ты по-человечески. Что еще могло случиться?

— Дело в другой женщине. Она плюет на меня вот в эту самую минуту. И только что оплевала по телефону.

— Значит, с ней кончено, а не с тобой. Ты не с той стороны подходишь. Переверни все наоборот.

— Черт побери! — Я уставился на него, словно видел впервые. — Ты рассуждаешь прямо как гуру.

Трудно было предсказать, что выкинул бы Вулф, если бы, спустившись в шесть часов из оранжереи, увидел в красном кожаном кресле незваную даму; поэтому, покончив с молоком, я взбежал вверх на три этажа, прошагал по проходам вдоль разукрашенных во все цвета радуги скамей с орхидеями, миновав последовательно комнаты с прохладным, умеренным и жарким климатом, распахнул дверь в питомник. Вулф и Теодор склонились над горшочками, наклеивая этикетки. Остановившись в нескольких шагах, я произнес:

— Это вовсе не нарушение правил. Дело не терпит отлагательства. Мы выкинули на ветер орхидеи стоимостью сорок долларов.

Вулф подождал, пока я закончу, и лишь потом повернул голову.

— Ты ее не нашел?

— Найти-то нашел, но лучше бы не искал. Когда она умрет — чем раньше, тем лучше — и вознесется на небеса, она не станет тратить драгоценного времени на Святого Петра, а обратится только к Всевышнему, с заглавной «В». Она придет к шести часам, чтобы поговорить с Вами, тоже с большой буквы. Я смиренно прошу прощения и согласен получать меньшее жалованье.

— Пф! Я согласен, что правила ты на сей раз не нарушил. — Вулф скорчил гримасу. — Скоро спущусь.

На обратном пути я приостановился, чтобы извиниться перед броутониями сангвинеа. А уже спускаясь по лестнице, я сообразил, что неплохо бы подослать к молоку подкрепление, завернул на кухню и налил себе в высокий стакан джин с тоником, добавил листочек мяты и капнул лимонного сока. Потом смешал такой же коктейль для Фрица. Мне остро недоставало общества.

Я думал, что она окажется пунктуальной или даже придет на пару минут раньше, но нет. Как-никак она была женщиной. Пришла она в восемнадцать минут седьмого, одетая в персиковую блузку с длинными рукавами и узкую коричневую юбку ниже колен. Обратилась дорогая гостья ко мне.

— Извините, я немного задержалась, — сказала она.

— Я тоже, — хмуро ответил я, не желая потакать гордячке.

Вулф не обсудил со мной тактику поведения, хотя спустился из оранжереи ровно в шесть, а ведь прежде он частенько советовался со мной о том, как вести себя с женщинами. Впрочем, вскоре он уже показал мне да и ей, что на сей раз помощники для задуманной им игры ему не требовались. Едва гостья уселась в красное кожаное кресло, он заявил:

— Добрый день, мисс Лугос. Спасибо, что пришли.

В следующую секунду, когда она закинула ногу на ногу и одернула юбку, он встал, дотопал почти до самой двери, потом круто развернулся и сказал:

— У меня дела на кухне. Мой помощник, мистер Гудвин, задаст вам несколько вопросов от имени миссис Оделл.

И был таков.

—Я удивлен не меньше, чем вы, — сказал я, — но эта выходка совершенно в его стиле. Никакого уважения к собратьям или сосестрам по разуму. Мне кажется, я уже говорил вам, что, по его мнению, я разбираюсь в женской натуре лучше, чем он. Он и вправду в это верит. Итак, реальность такова — мы с вами сидим в кабинете частного сыщика, который вы предпочли розовой комнате в «Рустермане». Если хотите чего-нибудь мокренького после тяжелого трудового дня, назовите — возможно, оно у нас и окажется.

Ее губы едва заметно дернулись.

— Мне бы следовало встать и уйти, — сказала она. — Но, пожалуй… Это только…

— Да, — согласился я. — Это только. В любом случае вы уже повели себя неправильно. По телефону вы растерли меня по стенке. Поставили на место. Отбрили. Но чтобы довести дело до конца, вам следовало отослать орхидеи обратно или даже принести их с собой. Если, конечно, вы не выбросили их в корзинку для мусора?

Хелен вспыхнула и поджала губы. Потом вдруг рассмеялась, да так заливисто и весело, что даже запрокинула голову назад. Кажется, я тоже довольно ухмыльнулся. Даже точно.

— Что ж, мистер Гудвин, — сказала она, — вы победили. Я не выбросила их в мусорную корзину. Они стоят в вазе. И я почти жалею, что не согласилась пойти с вами в «Рустерман». Но, как вы выразились, реальность такова. Поэтому задавайте вопросы.

Я стер с лица улыбку, — Хотите чего-нибудь выпить?

— Нет, благодарю.

— Тогда давайте начнем. Во-первых, мне кажется, вы слышали, что сказали в тот вечер те шестеро, когда мистер Вулф спросил их, где и как они провели тот уик-энд. Все ли они говорили правду?

— Не знаю. Откуда я могу это знать?

— Мало ли. Может, вы слышали, как Браунинг говорил что-нибудь такое, из чего следовало, что он вовсе не плавал на яхте с пятницы до воскресенья, или Кеннет Мир проговорился, что вовсе не лазил по горам в Вермонте. Судя по вашему виду, вы считаете, что я последний болван, коль скоро надеюсь, что вы ответите мне на подобные вопросы. Но это не так. В подобном расследовании только последний болван ожидает услышать полные и честные ответы на любой свой вопрос, но он тем не менее спрашивает. Вот, например, такой вопрос. Знал ли Деннис Коупс о привычке Кеннета Мира каждый день заглядывать в тот ящик и проверять, сколько там осталось виски?

— Вопрос довольно коварный. Он подразумевает, что Кеннет Мир каждый день залезал в ящик стола мистера Браунинга.

— Совершенно верно. Так это или нет?

— Нет. Насколько мне известно, это не так. Мистер Браунинг сам проверял, сколько у него осталось виски.

— А покупал виски он сам?

— Он покупает его коробками. Их привозят к нему домой, а на работу он приносит по две бутылки за раз.

— А Кеннет Мир пьет бурбон?

— Не думаю. Он предпочитает водку.

— А вы пьете бурбон?

— Крайне редко. Я вообще пью мало.

— А вы сами не проверяли каждый день, сколько виски осталось в ящике?

— Нет. Мистер Браунинг делает это сам.

— А я думал, что секретарши должны проверять все.

— Ну… мало ли, что вы думали.

— Вы знакомы с Деннисом Коупсом?

— Конечно.

— Два человека полагают, что бомбу подложил он, чтобы убрать Кеннета Мира, — он сам, по их словам, метит на его место. Если так, то у него и впрямь были основания думать, что Кеннет Мир имеет обыкновение лазить в ящик каждый день. Как по-вашему, почему он мог так думать?

— Нет. Я вообще не имею понятия о том, что он думает.

— Один человек считает, что Кеннет Мир подложил бомбу, чтобы расправиться с Браунингом в отместку за то, что вы с ним спите. Об этом вы понятие имеете?

— Да. Это полный бред.

— А вот один мой знакомый репортер с вами не согласился бы. Конечно, по большому счету, здесь подразумеваются целых три вопроса, а не один. Первый — состояли ли вы в интимных отношениях с Браунингом? Второй — знал ли об этом Кеннет Мир? И третий — он ли подложил бомбу? Или это тоже полный бред?

Не могу сказать, чтобы она хоть как-то отреагировала. Щечки не зарделись, глаза не загорелись. Она ответила ровно и бесстрастно:

— Полиция меня уже обо всем этом расспрашивала. Мои отношения с мистером Браунингом — это только наше с ним дело. Безусловно — не ваше. Да, женщины спят с мужчинами, поэтому нет ничего абсурдного в предположении, что мы с мистером Браунингом можем состоять в интимных отношениях, но подозревать Кеннета Мира в покушении на мистера Браунинга — это полный бред! Кеннет Мир мечтает сделать карьеру. Ему кажется, что он способен пробиться на самый верх, а кроме мистера Браунинга, ему не на кого рассчитывать.

— Но ведь есть еще вы. Что, если вы для него важнее карьеры? Это уже мое дело, мисс Лугос. Нет ничего бредового в предположении, что любовь мужчины к женщине может отодвигать на задний план все прочие помыслы и стремления. Такое не раз уже случалось.

— Кеннет Мир не из таких людей. Вы его не знаете, а вот я отлично знаю. Сколько времени это еще продлится?

— Не знаю. Это зависит от нескольких причин. Но в любом случае — не так долго, как с мистером Вулфом. Он любит задавать вопросы, которые кому угодно покажутся совершенно абсурдными и даже праздными, а я предпочитаю сразу брать быка за рога. Например, когда мистер Вулф спросил вас в тот вечер, не думаете ли вы, что человек, подложивший бомбу, сидит сейчас в этой комнате, вы сказали, что ровным счетом ничего не знаете. Абсолютно ничего. Немудрено — что еще вы могли сказать при них. А как бы ответили сейчас? Не для протокола, разумеется.

— Я бы повторила то же самое. Я ровным счетом ничего об этом не знаю. Извините, мистер Гудвин, я… я устала. Я бы выпила немного… немного виски.

— Пожалуйста. Скотч, бурбон, водка, ирландское виски. Вода, сода, лед.

— Просто виски. Любое — пусть бурбон. Не имеет значения.

Мне не показалась, что она и вправду устала. Пальцы на обеих руках, покоившихся на коленях, поочередно сжимались и разжимались. Она явно была не в своей тарелке. Нервничала или боялась. На кухне, прихватив бутылочку бурбона — не «Тен майл-крик», — и налив в графин воды, я попытался поискать причину — было ли дело только в том, что ей пришлось обсуждать столь интимные вопросы с простым помощником частного сыщика, или в чем-либо другом. Я уже успел поставить поднос с напитками на маленький столик возле ее кресла и вернуться к своему столу, но так и не пришел к определенному выводу. Плеснув себе немного виски, Хелен Лугос осушила стакан в три глотка, состроила гримаску, пару раз сглотнула, потом налила себе воды и залпом выпила.

— Я же говорила вам… — Она поперхнулась, откашлялась и начала снова. — Я же говорила вам, что пью мало…

Я кивнул.

— Могу принести вам молока, но оно считается противоядием по отношению к виски.

— Нет, благодарю вас. — Она еще раз сглотнула.

— О'кей. Значит, вы не знаете, кто подложил бомбу в этот ящик?

— Да, не знаю.

Я вытащил блокнот и ручку.

— Теперь, поскольку микрофоны в этой комнате не установлены, мне придется делать кое-какие записи. Я должен знать, причем поминутно, как вы провели тот самый вторник, двадцатого мая. Завтра исполнится четыре недели с того дня, но вспомнить все подробности вам будет несложно, ведь полиция уже наверняка дотошно расспрашивала вас про это. Все посетители Браунинга проходят через вашу комнату, поэтому нам придется прогнать весь день начиная с вашего прихода. С десяти утра?

— В его комнату ведет еще одна дверь.

— Но пользуются ею не слишком часто? Кроме него.

— Не слишком, но иногда такое случается. Я не собираюсь отвечать на эти вопросы. И мне не кажется, что вы имеете право принуждать меня.

— Права принуждать я, конечно, не имею. Но мистер Вулф не сможет выполнить работу, порученную ему миссис Оделл, если не получит ответы на ряд ключевых вопросов, а это, несомненно, один из таких вопросов. Кстати говоря, в беседе с репортером Кеннет Мир присовокупил, что тот, кто хочет узнать, кто именно и зачем подложил бомбу, должен сосредоточить все усилия на Хелен Лугос. Почему он это сказал?

— Я вам не верю. — Она пристально смотрела на меня. — Я не могу поверить, что он такое сказал.

— Лучше поверьте. Это факт, мисс Лугос.

— Репортеру?

— Да. Фамилию я вам называть не стану, но, если потребуется, готов вас с ним свести, и он сам подтвердит. Для Мира он был не посторонний. Они пели в одном церковном хоре. Но когда он попытался покопать глубже, Мир замолчал. Однако вернемся к моему первому вопросу. Вы пришли на работу в десять часов?

Она ответила, что нет — в девять тридцать.

Даже с моим мелким почерком и умением стенографировать, запись нашей беседы заняла больше четырех страничек моего блокнота. По времени все вышло идеально. Было ровно семь тридцать, когда послышался знакомый грохот, а несколько мгновений спустя в кабинет вошел Фриц и потянулся к дверной ручке. Так уж у нас заведено: если в отсутствие Вулфа я сижу с кем-то в кабинете, а ужин уже готов, то входит Фриц и закрывает дверь в прихожую. Этим мне дают знать, что ужин подан, а также, в случае если я продолжаю беседу, защищают сидящего в столовой и вкушающего трапезу Вулфа от постороннего шума.

Но на сей раз беседу я мог не продолжать, да мне и самому не хотелось. Мне нужно было в спокойной обстановке обмозговать парочку ее фраз и не терпелось попробовать утенка с грибами, канадским рисом и вином, пока он еще не остыл. Это одно из блюд, рецепт которого Вулф и Фриц придумали вместе и назвали «утенок по-американски» — из-за канадского риса, должно быть. Лично я его обожаю.

Я сказал, что она, должно быть, уже устала. Хелен ответила, что да, даже очень, и встала. Я ее поблагодарил, а потом, открывая перед ней входную дверь и прощаясь, поблагодарил еще раз.

Ясное дело, садясь за стол, я не упомянул о ней ни единым словом. Вулф уже произвел вскрытие утенка, следовательно, мои слова расценивались бы как попытка заговорить о деле во время еды, что недопустимо. Зато когда мы перебрались в кабинет и Фриц принес кофе, Вулф первый показал, что неделя бесплодных усилий действует на нервы даже ему, и спросил: «Ну?», прежде чем я взял в руку свою чашечку.

— Нет, — ответил я.

— Совсем ничего?

— Ничего, с моей точки зрения. Насчет вас — не уверен. Как всегда. Вы, разумеется, хотите услышать все дословно?

— Да.

И я пересказал ему всю нашу беседу слово в слово, включая поминутный отчет о том, как она провела вторник, двадцатого мая. Для этого мне пришлось несколько раз свериться с блокнотом. Как обычно, Вулф просто слушал, не перебивая и не задавая вопросов. Он — лучший слушатель из всех, кого я знаю. Когда я закончил, кофейник и наши чашечки опустели, и Фриц пришел, чтобы забрать их. Я спрятал блокнот в ящик письменного стола.

— С моей точки зрения — ничего, — сказал я. — Конечно, мы и не могли рассчитывать, что она разоткровенничается — таких сейчас днем с огнем не сыскать. Она что-то знает или подозревает, что может оказаться правдой, а может и нет, и может или не может нам помочь, но, чтобы угадать, что это такое, нужно быть лучшим гадателем, чем я. Я не думаю, что бомбу подложила она. Она не сидела на своем месте в тот миг, когда бомба взорвалась, — чертовски повезло, согласен, — но, по ее словам, она часто отлучается в комнату, где хранятся архивы, и почти всегда — когда Браунинга нет. Впрочем, полицейские это уже давно проверили и перепроверили. Разумеется, бесполезно было просить ее перечислить семнадцать человек, заходивших при ней к Браунингу. Бомбу не могли подложить в его присутствии, если он не сделал это сам, а войти к нему можно еще и через другую дверь. Что касается того, кто мог войти к нему в его отсутствие, то ее, по ее словам, не было на рабочем месте в течение двух часов. Насчет ее доводов, почему Кеннет Мир не желал бы смерти Браунинга, бросьте монетку. Вам придется лично проверить Мира на детекторе лжи.

Вулф хмыкнул.

— Мисс Веннер, а теперь еще и мисс Лугос.

— В том смысле, что мне следовало соблазнить хотя бы одну из них? Увольте меня.

— Пф! Я ропщу на твое поведение только тебе в лицо и никогда не злобствую. Ты же всегда пытаешься вывести меня из себя преднамеренно, а не по недосмотру. Значит, мисс Лугос не виновна?

— Ставлю десять против одного.

— А она знает виновного?

— Ставить не готов. Возможно, она думает, что знает. Или нет.

— Проклятье! — Он встал и прогромыхал к книжным полкам, чтобы отобрать очередную книгу.

## Глава 12

Шесть дней спустя, в воскресенье двадцать второго июня в полдень, мы сидели в кабинете впятером и пялились друг на друга. Точнее, Сол, Фред, Орри и я пялились на Вулфа, а он смотрел на нас, поочередно обводя нас взглядом; при этом двигались только его глаза, а голова оставалась неподвижной, как скала.

— Нет, — отрезал он. — Это нелепо. Смешно. Абсурдно. И неприемлемо. — Он перевел взгляд на меня. — Сколько мы всего затратили, включая твои расходы?

Я закрыл глаза и открыл их секунд двадцать пять спустя.

— Скажем, три тысячи долларов. Немного больше.

— Вычтем эту сумму из моих налоговых выплат. Позвони миссис Оделл и скажи, что я выхожу из игры. И выпиши ей чек на всю сумму полученного от нее аванса.

Фред и Орри переглянулись, потом дружно повернули головы и посмотрели на меня. Солу, сидевшему в красном кожаном кресле, крутить головой не пришлось. Я же уставился на Вулфа, точнее — на левый уголок его рта, чтобы попытаться определить, насколько плохи наши дела.

А случилось за это время предостаточно. В среду днем, например, разразились подряд аж целых три грозы. Стихия бушевала целый день. Джилл Кэтер, жена Орри, пригрозила уйти от него за то, что накануне он посмел заявиться домой в пять утра, после того как сводил сотрудницу КВС в театр, а потом угостил ужином, хотя Орри и объяснил, что все это делается за счет клиента. В четверг Вест-Сайдская автострада на выезде из Нью-Йорка в северном направлении была весь день перекрыта из-за дорожных работ, из-за чего не знавший этого Фред Даркин, который следил за другим сотрудником КВС, упустил его, а Фред терпеть не может упускать свою жертву; в пятницу Элейн, старшая дочь Фреда, призналась, что курит марихуану. Сол Пензер провел два дня и одну ночь в Монтаук-Пойнте, пытаясь найти человека, изготовлявшего бомбы, но тщетно. Наконец, в пятницу департамент труда возвестил о том, что в мае индекс потребительских цен вырос еще на три десятых процента. Словом, занятная неделька выдалась.

Лично я творил чудеса. Ответил на добрую сотню телефонных звонков, включая целую дюжину от наших помощников. Они и в самом деле из кожи вон лезли, пытаясь помочь. Трижды звонила миссис Оделл. Битый час я проговорил с одним кавээсовцем, которого привел Орри. К нам, как выяснилось, он набился сам, чтобы поточить лясы с самим Ниро Вулфом. Один вечер я провел в компании Сильвии Веннер и ее приятеля, мужского шовиниста из КВС, — мы собирались у нее в квартире. Ежедневно я умывал лицо и руки. Я мог бы продолжать и продолжать, но вы уже и сами поняли, что я вкалывал не покладая рук.

Вулф тоже не бил баклуши. Когда в пятницу утром, в половине двенадцатого, в дверь позвонил инспектор Кремер, Вулф велел мне впустить его и даже выдержал целых двадцать минут беседы. Зуба на нас Кремер не имел. А пожаловал он лишь потому, что накануне Кэсс Р. Эбботт, президент КВС, заходил к нам около шести вечера и провел с Вулфом целый час. Судя по всему, Кремер установил за нашим особняком наблюдение, и столь затянувшийся визит высокопоставленного лица не давал ему покоя. Возможно, он решил, что это посещение означает, что Вулф уже расшевелил осиное гнездо, и, если так, торопился и сам погреть руки. Думаю, что, уходя, Кремер вынес впечатление, что мы с ним — собратья по несчастью, — хотя, с этой парочкой нужно всегда держать ухо востро.

Приход Эбботта наверняка означал, что ожидание начало действовать ему на нервы, а для человека подобного положения это невыносимо. Угнездившись в красном кожаном кресле, Эббот проквакал, что хотел бы побеседовать с Вулфом конфиденциально, на что Вулф ответил, что не возражает — разговор записываться не будет. Тогда Эбботт покосился на меня, перевел взгляд на Вулфа и пояснил:

— Я имею в виду — с глазу на глаз. Вулф помотал головой.

— В профессиональном отношении мы с мистером Гудвином ничего друг от друга не скрываем. Если он покинет эту комнату, а вы скажете мне что-либо, имеющее хоть отдаленное отношение к делу, которое мы расследуем — пытаемся расследовать, — я расскажу ему все без утайки.

— Что ж… — Эбботт задумчиво почесал кончик носа и провел рукой по седой шевелюре. — Я наводил о вас справки, а вот про Гудвина почти ничего не знаю. Вы-то надежны, а он как?

— Так же. Что толку от цепи, если одно звено в ней пришло в негодность?

Эбботт кивнул.

— Хорошо сказано. Чьи это слова?

— Мои. Мысль не нова, но изложена лучше.

— Я знаю, вы любите словесные игры.

— Да. Случается — на шести языках, хотя мои знания довольно поверхностны. Я хотел бы уметь общаться с любым жителем нашей Планеты. К сожалению, зачастую общение бывает непростым, как, например, сейчас.

Эбботт приподнял брови.

— Говоря «конфиденциально», я подразумевал, что вы не станете делиться услышанным с миссис Оделл.

Вулф кивнул.

— Вот видите? Вы опять за свое. Разумеется, я поделюсь с ней любыми сведениями, которые могут представить интерес. Она моя клиентка. Если вы не хотите, чтобы она узнала, из какого источника я эти сведения почерпнул, я готов пойти вам навстречу и держать рот на замке… Что, Арчи?

— Все в порядке, — сказал я. — Записано и взято на заметку.

— Хорошо, я согласен, — произнес Эбботт, устраиваясь поудобнее в глубоком кресле. — Я знаком с миссис Оделл вот уже двадцать лет. Думаю, вам известно, что она владеет крупным пакетом акций компании «Континентальные вещательные сети». Я знаю ее очень хорошо, да и ее покойного мужа знал прекрасно. Это одно. Второе заключается в том, что я был президентом КВС в течение девяти лет, а через несколько недель ухожу на пенсию, — и мне не хотелось бы оставлять компанию, пронизанную духом недоверия, сомнения и подозрительности. Не по отношению к кому-либо конкретно, а вообще — такой дух и впрямь витает в наших стенах. Он чувствуется буквально во всем. Нет, уйти в такой обстановке — все равно, что бежать с тонущего корабля.

Он стукнул кулаком по подлокотнику кресла.

— Вы должны раскрыть тайну этого убийства! Вам, должно быть, показалось странным мое решение позволить вашим людям свободно перемещаться по всему нашему зданию и задавать вопросы любым сотрудникам. Я поступил так по той лишь причине, что полиция и прокуратура окончательно сели в калошу, и все мои надежды связаны теперь только с вами. И не в последнюю очередь потому, что я надеюсь на то, что миссис Оделл рассказала вам нечто такое, что утаила от полиции. Но вы работаете над этим делом уже целую неделю — даже больше; на сколько вы продвинулись?

— Вот сюда. — Вулф постучал по своему пресс-папье. — Я всегда здесь.

— Это я знаю, черт возьми! Но выяснили ли вы, кто подложил бомбу? Хотя бы хорошая догадка у вас есть?

— Да. Бомбу подложили вы. Вы думали, что выберут мистера Браунинга, тогда как сами предпочли бы мистера Оделла.

— Безусловно. Вам только осталось это доказать. Значит, вы продвинулись не дальше полиции. А ведь прошло уже почти десять дней. Вчера вечером я обсуждал сложившееся положение с тремя членами совета директоров, в результате чего позвонил утром вам и договорился о встрече. От имени совета директоров хочу сделать вам предложение. Полагаю, что миссис Оделл уплатила вам задаток. Если вы вернете ей эти деньги, то мы готовы поручить вам расследовать убийство Питера Оделла от имени нашей компании, и мы возместим вам все расходы и заплатим в качестве задатка ту же сумму, что заплатила вам миссис Оделл. Или даже больше.

Пока он говорил, я не спускал с него глаз. Когда он закончил, я перевел взгляд на Вулфа. Поскольку он сидел лицом к Эбботту, я видел его в профиль, но этого было достаточно, чтобы понять — Вулф задумался. С полминуты он сидел с закрытыми глазами, потом открыл их и произнес:

— Что ж, мне все ясно. Ваши намерения шиты белыми нитками.

— Ничего подобного. Я абсолютно искренен.

— Разумеется. Вы пришли к заключению, что мистер Оделл сам заложил бомбу, пытаясь расправиться с мистером Браунингом, но взорвался из-за неумелого обращения. А миссис Оделл прибегла к моим услугам не для того, чтобы выяснить правду, а, наоборот, чтобы помешать расследованию и, по возможности, скрыть ее. Вы считаете, что она либо водит меня за нос, либо совершенно откровенна. В первом случае вы отказываете мне в проницательности, а во втором — своим предложением призываете меня нарушить взятые перед клиентом обязательства. Бесполезная трата времени — моего и вашего. Мне следовало заранее понять…

— Вы не так меня поняли. Дело вовсе… Вы совершенно извратили смысл моих слов. Мы просто считаем, что, действуя от имени корпорации…

— Вздор! Не упорствуйте. Я не простофиля, но и не подлец. Вы с коллегами не выдержали напряжения и стали плохо соображать. Не заблуждайтесь на мой счет. И не отпирайтесь. Просто уйдите.

Эбботт не встал и не ушел. Ему пришлось примириться с тем, что он не получит того, за чем пожаловал, однако он не сдался и еще битых полчаса приставал к Вулфу, пытаясь выяснить, добились ли мы чего-нибудь, и чего именно. Ему не удалось узнать ровным счетом ничего, как, впрочем, и Вулфу.

Когда я, выпроводив Эбботта, вернулся в кабинет, Вулф метнул на меня тяжелый взгляд и пробурчал:

— А в его предложении есть рациональное зерно. Я имею в виду возвращение задатка.

Вулф размышлял над этим два дня и три ночи. Наконец в воскресный полдень, после двухчасового общения с нами, о котором я рассказывал несколько страниц назад, он велел мне позвонить миссис Оделл, сказать, что мы умываем руки, и вернуть ей полученные в качестве аванса деньги.

Вот тогда-то Сол, Фред и Орри и посмотрели на меня. Я же уставился на Вулфа, точнее — на левый уголок его рта, чтобы попытаться определить, насколько плохи наши дела.

Дела были и вправду плохи, хуже некуда, но я не стал торопиться и не потянулся к телефонной трубке.

— О'кей, — сказал я, — коль скоро я заварил эту кашу, мне ее и расхлебывать, но вот только звонить я не стану. Я предпочитаю закончить дело так же, как и начал, глядя ей в глаза, а для этого мне нужен чек, который я отдам ей прямо в руки, чтобы не отправлять по почте. Расходы не вычитать?

— Нет. Вернем все полностью. Я согласен: возьми чек сам.

Будь мы с ним одни, я попытался бы еще поспорить, но в присутствии нашей троицы любые возражения были обречены на провал. Я встал, проплелся к сейфу, взял чековую книжку, заполнил корешок, выдрал чек и развернул пишущую машинку. Все чеки я заполняю на пишущей машинке. Правда, сумму в сто тысяч долларов мне пришлось впечатывать впервые. Должен признаться, сумма внушительная. Закончив, я передал чек Вулфу, который молча подписал его и вернул мне.

Сол нарушил молчание и спросил:

— За последние дни я задал столько вопросов бессчетному числу людей, что это, кажется, вошло в привычку, и я хочу задать еще один. Какая сумма там проставлена?

Непривычный к такой развязности со стороны Сола, я так и вылупился на него. Но Вулф преспокойно ответил:

— Покажи ему. Им.

Я показал, их глаза широко раскрылись, потом Сол сказал:

— Для вдовы это мелочь, у нее денег и в самом деле куры не клюют. Иногда вы спрашиваете, есть ли у нас предложения, и сейчас как раз тот случай, когда я хотел бы кое-что предложить. Или спросить. Вместо того чтобы возвращать ей деньги, почему бы не отдать их тому, кому они нужны по-настоящему? Объявленьице в «Таймс» и «Газетт» в две колонки под заголовком «НУЖНЫ ЛИ ВАМ СТО ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ?». А ниже: «Я уплачу эту сумму наличными тому, кто представит мне сведения, уличающие человека, ответственного за смерть Питера Оделла, последовавшую двадцатого мая после взрыва бомбы». Внизу ваши имя и фамилия. Слова, конечно, могут быть…

Вулфовское «нет!» оборвало его на полуслове.

— Нет! — повторил Вулф. — Я не стану взывать о помощи в деле, которое было поручено мне.

— Но вы уже так поступали, — терпеливо напомнил Сол. — На моей памяти вы прибегали к такому приему дважды.

— Чтобы получить ответ на вполне конкретный вопрос. И вполне определенный ответ. Не какой-то жалкий вопль о помощи из сточной канавы. Нет.

Словом, когда несколько минут спустя наши сыщики разошлись, скорого их возвращения уже не ждали. В понедельник к полудню Фред с Орри уже будут выполнять какое-либо поручение агентства Баскома или ему подобного; как, впрочем, и Сол, если сочтет нужным.

Что касается меня, то мое поручение ждать не могло, во всяком случае, я откладывать его в долгий ящик не собирался. Словом, я позвонил миссис Оделл, которая не имела привычки уезжать из Нью-Йорка по уик-эндам, и спросил, могу ли я прийти к ней в пять часов, поскольку раньше она наверняка сидела бы перед телевизором, а мне не улыбалось делить ее внимание с Клеоном Джонсом или Томом Сивером.

Вулф удалился на кухню. Оставаясь по воскресеньям без Фрица, он обычно готовит на обед что-нибудь простенькое вроде «яиц о-бер-нуар» и винегрета из свеклы с кресс-салатом, но на сей раз он побаловал нас запеченной в кастрюлечке икрой сельди с анчоусовым маслом, петрушкой, кервелем, луком-шалотом, майораном, черным перцем, сливками, лавровым листом, репчатым луком и сливочным маслом. Процесс приготовления такого блюда требует беспрерывных дегустаций, а по этой части он мастак. Я прогулялся на кухню, поставил его в известность, что миссис Оделл ждет меня к пяти, удостоился сдержанного кивка и поднялся по лестнице в свою комнату.

Покончив с бритьем, умыванием и переодеванием, я спустился на кухню, уплел свою часть запеченной икры, вернулся к себе и набросал одно объявление. Когда в половине пятого я спустился, в кармане у меня рядом с чеком покоился третий вариант упомянутого объявления. Вулф ковырялся наверху с орхидеями, и я звякнул ему по внутреннему телефону, чтобы поставить в известность о своем уходе.

Поскольку в воскресенье днем свободных мест для стоянки машины везде сколько душе угодно, я прогулялся в гараж, вывел «герои», проехал до Тридцать четвертой улицы и свернул на Парк-авеню. Трудно поверить, но и поездка по Манхэттену может доставить удовольствие — с двух часов ночи до восьми утра да плюс еще парочка часов по воскресеньям. У тротуара на Шестьдесят третьей улице, между Пятой авеню и Мэдисон-авеню, зияла щель размером с пятицентовую монету, в которую я и втиснул «герон». Встретивший меня при входе в вестибюль каменного особняка цербер был не тот, что в прошлый раз; этот оказался гораздо учтивее своего собрата и даже поблагодарил меня, возвращая мне мою лицензию частного сыщика.

Миссис Оделл встретила меня в своей роскошной гостиной, сидя на огромном диване, на котором были беспорядочно разбросаны листы воскресной «Тайме». Телевизор был выключен — немудрено, ведь игра уже закончилась.

Когда я приблизился, она сказала:

— Надеюсь, вы пожаловали не с пустыми руками. По телефону вы говорили на редкость скупо.

— Как-то раз мы излишне разболтались, а телефон, как оказалось, прослушивали. С тех пор мы ведем себя осторожнее. Не думаю, чтобы нас подслушивали и сейчас, но береженого Бог бережет. Однако я, отвлекся. Нет, я пожаловал не с пустыми руками. — Я вытащил из кармана чек. — Мне казалось, что лучше принести его самому, чем отослать по почте.

Вдова взяла чек, насупилась, потом мрачно посмотрела на меня.

— Это что еще за выдумки?

— Мистер Вулф выходит из игры. Хорошенькая игра — ведь он потратил уже больше трех тысяч долларов. Три тысячи за двенадцать дней, а мы еще даже не напали на след. Вулф вбил себе в голову, что, признав свое поражение, он проявит тем самым силу характера. Мне это непонятно, но ведь я в отличие от него не гений.

Признаться, она меня поразила. Если до сих пор у меня не было причин предполагать, что мыслительный процесс в глубине ее мозга отличается от среднего уровня, то на сей раз она успела сделать вывод еще прежде, чем я закончил.

— Сколько ему заплатил Браунинг? — спросила она с пылающими глазами.

— Ого! — Я развернул стул и уселся на него лицом к ней. — Впрочем, вполне естественно. Я бы мог, конечно, разглагольствовать часов пять, убеждая вас, что Вулф никогда не обманет клиента из-за своего непомерного самоуважения, но мне кажется, что есть и более быстрый способ. Я сказал вам по телефону про троих людей, которые нам помогают. Сегодня утром они как раз сидели у нас, когда Вулф заявил, что баста, мол, он выходит из игры. Когда он приказал мне выписать чек, чтобы вернуть задаток, Сол Пензер взамен предложил поместить объявление в «Тайме» с обещанием выплатить эти деньги тому, кто предоставит убедительные улики против убийцы, но мистер Вулф заартачился и заявил, что ему не пристало взывать о помощи из сточной канавы. И это еще…

— Еще бы! Что еще ему оставалось!

— Прошу вас, не перебивайте — я только начал. Итак, я выписал чек, Вулф подписал его, и я позвонил вам. Мне кажется, я могу доказать вам, что Вулф вас не предал. Думаю, что смогу убедить его разорвать чек и продолжать расследование, если вы мне поможете. Могу я воспользоваться вашей пишущей машинкой?

— Зачем? Я вам не верю.

— Поверите. Придется поверить.

Я встал и перешел к письменному столу, на котором стояла пишущая машинка. Усевшись, я осведомился, где взять бумагу, и миссис Оделл ответила:

— В верхнем ящике, но вы меня не надуете.

— Погодите минутку, — посулил я, вставляя два листа бумаги с копиркой.

Вдова ждать не пожелала. Не успел я достать из кармана проект объявления и разложить перед собой, как она отбросила в сторону «Таймс», вскочила, подошла ко мне и, остановившись за моей спиной, стала наблюдать, как я печатаю. Я не торопился, чтобы не наделать ошибок. Закончив, я извлек из машинки бумагу и сказал:

— Мне пришлось напечатать это у вас, потому что Вулф мог бы узнать нашу машинку, а нужно, чтобы это исходило от вас.

Протянув ей первый экземпляр, я пробежал глазами второй:

«У НИРО ВУЛФА ЕСТЬ 50 000 ДОЛЛАРОВ наличными, которые дала ему я. Он уплатит их от моего имени человеку или нескольким людям, которые представят ему убедительные доказательства, уличающие мужчину или женщину, подложившую бомбу в стол Эймори Браунинга во вторник, 20 мая, в результате чего погиб мой муж. Эти сведения должны быть представлены непосредственно самому Ниро Вулфу, который воспользуется ими от моего имени.

Передача сведений происходит на следующих условиях:

1. Решение о достоверности и важности предоставленных сведений принимает только сам Ниро Вулф, и его решение считается окончательным.

2. Общая сумма вознаграждения составит 50 тысяч долларов. Если сведения будут получены от нескольких людей, вопрос о важности сведений и о распределении вознаграждения будет решать только сам Ниро Вулф.

3. Любой человек, который свяжется с Ниро Вулфом или с его помощником по поводу этого объявления, автоматически соглашается на данные условия».

— Внизу должна быть ваша фамилия с инициалами, а также подпись: миссис Питер Д. Оделл. Точь-в-точь как на подписанном вами чеке. Теперь послушайте. Разумеется, он сразу смекнет, что это моих рук дело, — именно поэтому я и напечатал это здесь у вас. Идея должна принадлежать вам; вы предложили это сделать сразу после того, как я рассказал вам, как прореагировал Вулф на предложение Сола Пензера. Возможно, Вулф сам позвонит вам. Если это случится, вы должны ответить, как надо. Вопрос встанет так: и что тогда? Я думаю, что наш план сработает. Десять против одного, что найдется некто, который клюнет на эту приманку, а ведь пятьдесят кусков для наживки это совсем недурно.

Я встал.

— Одно объявление я помещу в «Таймс», а второе — в «Газетт».

— А вы ловкий малый, — задумчиво протянула она.

— Стараюсь. Ведь остальные крысы уже сбежали.

— Что?

— С тонущего корабля, — пояснил я. Миссис Оделл уселась за стол и взяла ручку.

— И все-таки вы меня не убедили, — сказала она. — Все это может быть разыграно. Потом вы позвоните и скажете, что ничего не вышло.

— Если так случится, то только потому, что Вулф упрям, как целое стадо ослов. Если он позвонит, то дальнейший ход событий будет зависеть от вас.

— Тогда у меня тоже есть предложение. Давайте изменим сумму. Такие числа, как пятьдесят или сто тысяч, не врезаются в память. Давайте сделаем что-нибудь промежуточное — шестьдесят пять или восемьдесят пять.

— Вы правы. Совершенно правы. Сделайте шестьдесят пять. Перечеркните пятьдесят.

Она сперва попробовала ручку на блокноте. Я и сам всегда так делаю.

## Глава 13

Замысел сработал.

По дороге в гараж я пытался обмозговать положение. За все годы службы у Ниро Вулфа я нахально врал ему в глаза десять тысяч раз. Если вы тоже предпочитаете что-нибудь промежуточное, то пусть будет — восемь тысяч триста девяносто два раза. Врал я либо по личным вопросам, до которых ему не было дела, либо по деловым, когда это никому не вредило, а помочь могло, но побивать мировой рекорд по лжи я не собирался и решил поэтому предпринять обходной маневр.

Когда в двадцать две минуты седьмого я вошел в кабинет, Вулф сидел за столом, с головой погрузившись в разгадку двойного кроссворда в «Таймс», от чего я, разумеется, отвлекать его не стал. Я просто снял пиджак, повесил его на спинку стула, ослабил галстук, подошел к сейфу, достал из него чековую книжку, уселся за свой стол и углубился в изучение июньских корешков. Обходной маневр удался на славу. Минут восемь спустя Вулф поднял голову, хмуро посмотрел на меня и спросил:

— Сколько там осталось?

— Это с какой стороны посмотреть, — ответил я. Потом развернулся, извлек из кармана пиджака подписанное вдовой объявление и протянул ему.

Вулф пробежал его глазами, потом, перечитав внимательнее, отбросил на стол, прищурился, свирепо посмотрел на меня и сказал:

— Гр-рр!

— Она сама поменяла пятьдесят тысяч на шестьдесят пять, — как ни в чем небывало ответил я. — Хотя, конечно, заголовок мог бы гласить: «У АРЧИ ГУДВИНА ЕСТЬ ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТЬ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ», а вовсе не у Ниро Вулфа. Она, правда, сама это не предложила, но тем не менее считает, что я ловкий малый. Так она сказала — слово в слово. Когда я сказал ей, что вы умываете руки, и вручил ей чек, она спросила в упор: «Сколько ему заплатил Браунинг?» Я сказал, что мог бы битых пять часов убеждать ее, что вы честнейшая личность и ни за какие коврижки не надуете клиента, хотя сам в этом сомневаюсь. Мы еще поговорили, а потом, когда стало ясно, что убедить ее никак иначе не удастся, я уселся за машинку и нашлепал это объявление. Согласен, стиль оставляет желать лучшего. Я не Норман Мейлер.

— Пф! Этот павлин? Этот отъявленный хвастун?

— Ну, хорошо, пусть будет Хемингуэй.

— У нее есть пишущая машинка?

— Еще бы. В огромной гостиной на четвертом этаже особняка, в которой она, по-моему, проводит все свое время, разве что не ест и не спит. Бумага, как видите, гербовая — дорогая, не то что ваша.

Вулф пристально вперился в машинопись, и я мысленно похлопал себя по спине за то, что догадался напечатать текст на ее машинке.

— Признаю, — продолжил я, — что отговаривать ее не пытался. У меня даже в мыслях такого не было. Более того, я сказал, что этот прием может сработать, а я даже готов поставить десять против одного на то, что кто-то клюнет на такую приманку. И уже потом она решила, что шестьдесят пять это лучше, чем пятьдесят. Я слишком длинно отвечаю, да? Так вот, это зависит от того, как вы себя поведете. Я принес чек назад, но отправка его по почте обойдется нам всего в восемь центов. Если мы так поступим, на вашем счету останется чуть меньше шести тысяч долларов. Пятнадцатого июня мы уплатили налоги. Я не пытаюсь вас разозлить, а только отвечаю на ваш вопрос. И имейте в виду — теперь дело обстоит так, что уже никто не подумает, что вы взываете о помощи из сточной канавы. Миссис Оделл не остановится ни перед чем. Она может с легкостью уплатить и миллион. Ничто другое ее больше не волнует.

Вулф поступил типично в своем духе. Он не сказал: «приемлемо», или «разорви этот чек», или даже «проклятье!». Он просто взял его, внимательно прочитал, сунул под пресс-папье и произнес:

— Я готовлю копченого осетра по-московски. Принеси мне бутылку мадеры из кладовой.

И снова погрузился с головой в кроссворд.

## Глава 14

Объявление появилось во вторник на шестой странице утреннего выпуска «Таймс» и на девятой странице «Газетт». Два столбца, набранные жирным шрифтом, с широкими полями со всех сторон — и с двумя новыми условиями:

«1. 65,000 долларов могут быть выплачены одному человеку или разделены между несколькими людьми.

2. 65,000 долларов или какая-то их часть будут выплачены только за точные сведения, а не за предложение, предположение или гипотезу».

Ниже следовали остальные условия, в которых были изменены только три слова.

Мы обсудили одну возможность и пришли к выводу, что ничего поделать нельзя. Увидят ли наше объявление в манхэттенской уголовке? Наверняка. Установят ли они неусыпное наблюдение за нашим домом, чтобы увидеть, кто к нам придет? Безусловно. И что тогда? Они вторгнутся к нам и попытаются получить задаром то, за что наш клиент предлагает 65 тысяч. Они, наверное, начнут прослушивать наш телефон, а ученые наизобретали столько сногсшибательных устройств, что простому смертному уже стало невозможно определить, подслушивают его или нет. Как бы то ни было, во вторник, в два часа дня, Сол, Фред и Орри сидели в нашей гостиной и играли в пинокль. Мы приготовились к приему гостей.

Самый первый оказался презанятной личностью. До него еще четверо звонили по телефону, но все оказались чокнутыми. Первый живой посетитель позвонил в дверь около трех часов дня. На первый взгляд он тоже был чокнутым, но дверь я все же открыл, и он вручил мне визитку — крохотную голубую карточку, на котором витиеватыми черными буквами значились имя и фамилия:

Назир ибн-Бекр.

Что ж, иностранцы тоже бывают чокнутыми, но я его все же впустил. Худой, смуглый и чернявый, ростом он доходил мне до подбородка, а вот его носика вполне хватило бы на двоих. Несмотря на жаркий июньский день, на нем был застегнутый на все пуговицы пиджак, а воротничок сорочки потемнел от пота. Когда, заперев дверь, я повернулся к нему лицом, он вручил мне вырезанное из «Тайме» объявление и сказал:

— Я увижу Ниро Вулфа.

— Возможно, — сказал я. — Он занят. У вас есть интересующие его сведения?

— Я не вполне уверен. Возможно, да.

Нет, не чокнутый. Чокнутые не знают сомнений. Я попросил его подождать, кивнул на скамейку, отнес карточку в кабинет, вручил Вулфу, получил приказ ввести гостя, но выполнить его не смог. Назир ибн-Бекр уже стоял за моей спиной. Кабинет был устлан толстенным персидским ковром, но в прихожей пол был голый; смуглолицый ступал бесшумно, как кошка. Желая быть к нему поближе, я преградил ему доступ к красному кожаному креслу и кивнул в сторону одного из желтых, стоявшего возле угла моего стола. Затем я вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. Замысел состоял в том, чтобы незаметно легонько постучать в дверь гостиной. Это будет знак нашей троице, что посетитель уже в кабинете и они могут спокойно идти в нишу возле кухни, чтобы рассмотреть гостя через отверстие, замаскированное со стороны кабинета картиной с изображением водопада. Кроме того, они услышат все, о чем мы говорим. Когда я вернулся к своему столу, Назир ибн-Бекр сказал:

— Разумеется, наш разговор записывается.

— Прекрасно, — сказал я. — Значит, мне не придется стенографировать.

Вулф спросил:

— Условия вам ясны?

Ибн-Бекр кивнул.

— Совершенно. Кристально ясны. Сведения, которыми я располагаю, находятся у меня в голове, а о том, какую ценность они представляют, судить вам. Я должен задать вопрос. В вашем досье мы не обнаружили ровным счетом ничего, что позволило бы нам составить мнение о том, как вы относитесь к положению на Ближнем Востоке. Вы не антисионист?

— Нет.

Смуглолицый повернулся ко мне:

— А вы?

— Тоже нет. Единственное мое предубеждение против евреев состоит в том, что один из них играет в покер не хуже меня. А иногда даже лучше.

Назир ибн-Бекр кивнул.

— Да, им палец в рот не клади. Привыкли обманывать.

Он обратился к Вулфу:

— Возможно, вам известно, что в этой стране, в основном в Вашингтоне и Нью-Йорке, вовсю орудуют арабские террористы — главным образом, палестинцы.

— Да, говорят, что это так.

— Не просто говорят. Так и есть. Один из них как раз перед вами. — Он расстегнул верхнюю пуговицу пиджака, полез внутрь и вытащил небольшой коричневый конверт. Затем достал из него сложенный лист бумаги и встал, чтобы протянуть его Вулфу.

Поскольку террористы проходят по моей части, я поспешно вскочил и перехватил бумагу. Пока я ее разворачивал, он снова сел и сказал:

— Здесь имена пятерых людей, хотя я не уверен, что они подлинные. Но я их знаю только под этими именами. Мы встречаемся еженедельно по воскресеньям на одной квартире в Джексон-Хаите. Здесь есть адрес и номер телефона. В квартире живет Армад Кармат. Адресов остальных у меня нет. Как видите, мое имя здесь не фигурирует. Я написал их печатными буквами, потому что в нашей профессии это надежнее, чем оставлять запись, сделанную собственным почерком.

Я пробежал листок глазами и передал его Вулфу.

— Я вижу, у вас есть телевизор, — произнес Назир ибн-Бекр. — Возможно, вы видели в мае программу КВС под названием «Нефть и Мекка»? Седьмого мая.

Вулф потряс головой.

— Я редко включаю этот прибор, — признался он. — Всякий раз я убеждаюсь, что не зря придерживаюсь столь низкого мнения о телевидении.

Моим мнением никто не интересовался, поэтому я скрыл, что посмотрел «Нефть и Мекку», когда был у Лили Роуэн.

— Программа шла целый час, — сказал террорист. — Частично она была посвящена добыче нефти в арабских странах, но, кроме этого, в ней содержались и определенные комментарии. Напрямик там сказано не было, что существование и процветание Израиля куда важнее для цивилизации и демократии, чем арабская нефть, но намеков было предостаточно. Вся программа была произраильской и антиарабской. Это было в среду. А в ближайшее воскресенье мы отправили в КВС письмо с требованием публичного извинения за клевету и ложь. В следующее воскресенье Армад заявил, что ответа на письмо мы не получили, но зато ему удалось выяснить, что ответственным за выпуск программы был вице-президент КВС по имени Эймори Браунинг. Это было в воскресенье, восемнадцатого мая. Мы решили, что следует воспользоваться этим случаям, чтобы объявить войну антиарабской пропаганде в этой стране.

Он посмотрел на меня, потом снова перевел взгляд на Вулфа.

— Должен объяснить, что я сам стал членом этой группы всего год назад, даже меньше, и еще не пользуюсь их доверием. Армад Кармат до сих пор не принял насчет меня окончательного решения — вот почему я и сказал, что не вполне уверен, есть ли у меня именно те сведения, которые вас интересуют. Я знаю, что у них было три бомбы, я их видел собственными глазами. В апреле. А в то воскресенье, восемнадцатого мая, один из них предложил, что нужно заложить бомбу в контору КВС, желательно — в кабинет самого Эймори Браунинга. Завязалось обсуждение, которое прервал Армад Кармат — как мне показалось, из-за меня. Как я говорил, он мне еще не доверял. В следующее воскресенье, двадцать пятого мая, один из них сказал о том, что в кабинете Эймори Браунинга взорвалась бомба, в результате чего погиб другой вице-президент, Питер Оделл, но Армад Кармат сказал, что мы это обсуждать не будем. С тех пор мы встречались еще четырежды, но про бомбу никто не вспоминал.

Назир ибн-Бекр закинул голову назад, пару раз вздохнул, потом снова обвел глазами меня и Вулфа.

— Вот, — сказал он. — Я вам все рассказал. Сегодня утром я прочитал ваше объявление. Шестьдесят пять тысяч долларов — это большие деньги. Я был с вами предельно откровенен. Это все, что я знаю. В объявлении не сказано, что я должен предъявить доказательства.

Террорист снова полез в карман пиджака, достал прежний коричневый конверт и вынул из него еще что-то.

— В моем положении, — сказал он, — нужно быть готовым ко всему. Вот кусок долларовой бумажки, которую я разорвал на две части. Если вы узнаете, что я вам рассказал именно то, ради чего вы дали это объявление, а я не приду за деньгами, то это может быть из-за того, что меня уже нет в живых. В этом случае за деньгами придет кто-то другой, который и предъявит вторую половину доллара. Вас это устроит?

Он положил обрывок купюры на стол Вулфа. Я встал, повертел бумажку в руке, потом вручил Вулфу. Вулф склонил голову и посмотрел на террориста.

— Думаю, — произнес он, — вы говорите по-арабски?

— Конечно.

— И на ваших воскресных встречах вы тоже разговариваете на арабском?

— Конечно.

— Очень удачно. Для вас. Ваша попытка говорить на английском так, как должен был бы говорить цивилизованный палестинец, несостоятельна. Не следовало вам даже пытаться. Как вас зовут на самом деле?

Гость не моргнул и глазом.

— Вам это ничего не даст, — сказал он. Потом что-то спросил, видимо, на арабском. Для меня его речь прозвучала как бессмысленный набор звуков, но по интонации я догадался, что это вопрос.

— Изучал, — ответил Вулф, — но много лет назад. Арабский не относится к числу моих любимых языков. А знать, как вас зовут, я хочу потому, что у меня может возникнуть необходимость спросить вас о чем-нибудь.

Назир ибн-Бекр покачал головой.

— Я рассказал вам все, что знал. Я и так пошел на огромный риск, придя сюда к вам, и добавить мне уже нечего. Вы правы. Арабский — не мой родной язык. Родной — испанский. Но по-арабски я тоже разговариваю хорошо. Скажу вам вот что: если что-то случится, если кто-то из них скажет еще что-нибудь важное для вас, я позвоню или приду сам. — Он встал и застегнул верхнюю пуговицу пиджака. — Позвольте откланяться.

— Одну минутку, — сказал Вулф. — За нашим домом следят. Полиция установила наблюдение. Мистер Гудвин покажет вам другой выход. Вы сможете выйти прямо на Тридцать четвертую улицу.

Террорист покачал головой.

— Это ни к чему. Спасибо, конечно, но слежки я не боюсь. Кто бы ни попытался, будь это даже в Багдаде или в Каире, я уйду от любой слежки.

Он зашагал к двери. Было бы интересно выглянуть и посмотреть, кто из моих полицейских приятелей сядет ему на хвост, но мне не хотелось проявлять излишнее любопытство. Заперев за террористом дверь, я выкрикнул: «Горизонт чист!», и из ниши вынырнула наша бравая троица. Они дружно зашли за мной в кабинет и выстроились перед столом Вулфа.

— Прошу прокомментировать, — сказал Вулф. — Фред?

— Не думаю, — сказал Фред. — Как бы он проник в кабинет Браунинга, когда никого там не было, и почему бы он выбрал именно нижний ящик?

— Орри?

— Лига защиты евреев! — выпалил Орри.

— Нет, — сказал Сол. — Он не подходит. То есть он, конечно, еврей, но не того типа. Я согласен с Фредом. С его логикой, хотя следует учесть и фактор времени. Трудно поверить в случайность факта, что бомба была подложена именно в тот день, когда должны были избрать нового президента.

— Вообще-то, — сказал Вулф, — он вовсе ничем не рискует. Пусть даже вероятность, что все случилось именно так, как он придумал, одна тысячная, все-таки у него есть шанс набить мошну. Арчи, перепечатай список, который он нам дал, добавь туда его имя и отдай Фреду. Фред, проверь, стоит ли терять на них время. Проникни в эту квартиру со всеми мыслимыми предосторожностями — рисковать не стоит. Условия наши обычные. Есть еще комментарии?

Ни у кого их не нашлось. Я развернул пишущую машинку, Фред сел в кресло, а Сол и Орри прошли в гостиную.

Это образец последовавших на объявление откликов. Вовсе не типичный, нет, но я так и не говорил. Впрочем, любой давший подобное объявление и указавший в нем свои имя и адрес, должен отдавать себе отчет в том, что от звонков и посетителей отбоя не будет, но остается только надеяться, что хоть в одном случае информация окажется мало-мальски стоящей. Чтобы просто заполнить страницы этого дневника, я мог бы запросто привести еще дюжину подобных случаев за последующие пару дней, до девяти сорока двух вечера в четверг. Некоторые из этих случаев могли бы помочь вам получше познать человеческую натуру. Вот, скажем, пожилой мужчина в безукоризненном белом костюме и пышном парике, которому в ночь на вторник приснился сон. А пришел он в среду. Во сне он видел мужчину, который открыл нижний ящик стола и с помощью клейкой ленты прилепил к перегородке небольшую пластиковую коробочку, из которой торчал длинный тонкий провод длиной примерно с фут. Он прикрепил конец провода изнутри к передней крышке ящика, задвинул ящик и ушел. Если бы показали ему фотографии людей, которые могли войти в кабинет Браунинга, он указал бы нам на убийцу, причем подтвердил бы свои показания в суде под присягой. Представляете, какие есть люди — он бы добровольно пошел в суд, даже без повестки.

Были еще три или четыре личности, которыми занимались Сол и Орри. В деле арабских террористов Фред пока не продвинулся ни на шаг.

Чтобы вы поняли, в каком гнусном настроении я пребывал вечером в четверг после ужина, я признаюсь, чем занимался. Во-первых, чем я не занимался. Я не пошел к Солу на традиционный покер. Вместо этого я сидел в кабинете за своим столом и уныло пялился в блокнот, который я сам называю: «Последний резерв Ниро Вулфа». В нем перечислены некоторые предметы, хранившиеся в частном сейфе банка «Континентал траст компани», и я уже прикидывал, с какими из них можно с наименьшими потерями расстаться, если к нам по-прежнему будут обращаться только арабские террористы и ясновидцы. Вулф громоздился за своим столом, погрузившись в томик рассказов Тургенева, что тоже было дурным предзнаменованием. Он всегда берет книгу, которую уже читал, если у него на душе скребут кошки.

Когда в дверь позвонили, я машинально кинул взгляд на ручные часы. Порой это требуется для протокола. Без восемнадцати десять. Я прогулялся в прихожую, щелкнул выключателем наружного освещения, выглянул в прозрачное лишь изнутри стекло, вернулся в кабинет и провозгласил:

— Вам придется временно прервать чтение. Это Деннис Коупс.

— Ты никогда не видел Денниса Коупса.

— Верно, но Сол описывал его.

Вулф захлопнул книгу, не удосужившись найти закладку, и уж тем более не стал загибать уголок страницы, ведь как-никак это был Тургенев. Я пошел открывать входную дверь. Посетитель со словами: «Вы Арчи Гудвин» — шагнул вперед, словно меня там и не было.

— А вы… — начал я.

— Коупс. Деннис Коупс. Не столь знаменит, как вы, но когда-нибудь стану. Могу я видеть вашего знаменитого босса?

Я был настолько счастлив от его прихода, от возможности вцепиться хоть в кого-то, кто мог вытащить нас из трясины, что даже не скривился при виде его длиннющих нечесаных волос и двухдюймовых бакенбардов. Более того, когда он вошел в кабинет, протопал к столу Вулфа и протянул руку, Вулф пожал ее. Он крайне редко здоровается за руку и никогда не подает руки незнакомцу. Вот до чего он докатился. Усаживаясь, Коупс поддернул вверх брючины — дергающиеся руки, о которых говорил Сол.

— Хорошее вам состряпали объявление, — с места в карьер заявил он. «Любой человек, который свяжется с Ниро Вулфом или с его помощником по поводу этого объявления, автоматически соглашается на данные условия». Ну, трюкачи! Какое агентство?

Вулф нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

— Кто написал это?

— Мистер Гудвин.

— Ах вот как. — Коупс уважительно смерил меня взглядом. — Чисто сработано, Арчи. — И снова обратился к Вулфу: — Сколько поклевок у вас уже было?

— Ни одной.

— Что? Не может быть! Ладно, не хотите говорить — не надо, да и с какой стати вы должны мне отвечать? Но вы не можете сказать, что это не мое дело, поскольку оно как раз мое — в какой-то степени. Если кто-то еще знает то, что знаю я, и вам уже об этом сказали, то поезд, конечно, ушел. Вы уже… Надо подумать, как бы это лучше сказать. Словом, вам уже сообщили нечто такое, чтобы вам захотелось потолковать по душам с Кеннетом Миром или с Хелен Лугос?

Вулф внимательно посмотрел на него.

— Мистер Коупс, в объявлении четко сказано: сведения должны предоставить мне, а не пытаться получить их от меня. Отвечу так: узнай я нечто такое, что побудило бы меня переговорить либо с мисс Лугос либо с мистером Миром, я бы уже устроил встречу с ними; я же пока с ними не встречался.

Коупс кивнул.

— Понимаю. Теперь должен вам кое в чем признаться. А именно: то, что я собираюсь вам рассказать, мне следовало открыть полиции. И я признаюсь, что причина, по которой я этого не сделал, вовсе не заставляет меня гордиться. Дело вовсе не в том, что я питаю какую-то особую любовь к Кеннету Миру или к Хелен Лугос; нет, просто сделай я такое признание, я бы очутился в самом пекле крайне неприятных событий, связанных с убийством. С вами дело обстоит иначе по двум причинам. Во-первых, вы не дадите делу такого хода, как полиция. Во-вторых, если вы получите то, на что рассчитываете, — а я думаю, что так и случится, — то я стану богаче на шестьдесят пять тысяч долларов, а они мне чертовски нужны!

Кончики пальцев его правой руки отбивали дробь на подлокотнике кресла; заметив это, Коупс перевернул ладонь и сжал пальцы в кулак.

— То, что я собираюсь вас сказать, частично вам уже известно. Вы, должно быть, знаете, что побудило Оделла пойти в кабинет Браунинга и полезть в тот ящик. Это так?

— А вы знаете? — буркнул Вулф.

— Да. Он собирался подсыпать в его виски ЛСД, чтобы Браунинг опростоволосился перед советом директоров или вообще не сумел бы прийти на него. Миссис Оделл, наверное, сказала вам об этом. Скажу вам, откуда это стало известно мне. Я узнал об этом еще накануне, в понедельник девятнадцатого мая.

— В самом деле?

— Да. Вам, разумеется, известно, что в кабинет Браунинга ведут две двери — одна из приемной, где сидит Хелен Лугос, а вторая из холла. И это третья причина, по которой я не хотел бы признаваться во всем содеянном полиции. Дело в том, что в понедельник днем я вошел в кабинет Браунинга из холла, когда знал, что Браунинга на месте нет. Это было сразу после обеда, и я…

— Разве дверь не запиралась?

— Не всегда. Когда Браунинг сам выходил в холл, он часто нажимал на защелку в замке, чтобы на обратном пути не возиться с ключами. Я хотел взглянуть кое на что, что оставалось у него на столе, и воспользовался для этого его отлучкой. Мне не хотелось привлекать внимания, поэтому я старался не шуметь, но дверь в приемную была приоткрыта и до меня доносились голоса Хелен Лугос и Кеннета Мира. Вы записываете?

— Да.

— Разумеется. — Он вынул из кармана записную книжку. — Тогда я лучше зачитаю вслух. Первое, что сказал Мир, было: «Нет, я не скажу тебе, как мне удалось это узнать. Но это и не самое важное, главное, что я узнал. Оделл собирается завтра днем подсыпать ему в виски ЛСД, а я хочу, чтобы ты ни под каким предлогом не открывала этот ящик, как ты это делаешь обычно. Ни после обеда, ни вообще — даже не подходи к нему!» А она ответила: «Но, Кеннет, ты должен объяснить мне… Постой, я хочу убедиться…» И послышался шум отодвигаемого стула.

Пальцы снова забарабанили, на этот раз по колену.

— И я быстренько смотался оттуда. Она, должно быть, собиралась убедиться, что в кабинете Браунинга никого нет. Возвращаться, в свою комнату я не стал, потому что там сидит еще один человек, а мне хотелось побыть одному. Я отправился в туалет и присел на унитаз, чтобы обмозговать услышанное. Первым делом я хотел, конечно, предупредить Браунинга. Возможно, Мир и сам хотел это сделать, но из того, что я услышал, у меня такого мнения не сложилось. Но мне не хотелось признаваться Браунингу, что я заходил в его комнату из холла — это понятно, да? И я даже понятия не имел, что замыслил Мир. Я знал, что он что-то задумал, иначе он не стал бы так настойчиво требовать, чтобы Хелен не подходила к этому ящику. Но что именно? Что бы вы подумали на моем месте?

Вулф потряс головой.

— Я не знаю этого человека. Вам виднее.

— Да, я-то его, конечно, знаю лучше, но недостаточно хорошо. Например, я думал, что во вторник он просто подождет до четырех часов, а потом вытащит бутылку из ящика, заменит ее на другую, а ту отдаст на анализ, а затем, возможно, на исследование отпечатков пальцев. Он знал, что Браунинг никогда не прикладывается к бутылке до половины пятого или даже до без четверти пять. Я взвесил все возможности и пришел к твердому выводу, что не должен допустить, чтобы Браунинг выпил это виски. Поэтому я решил, что во вторник в конце дня буду сидеть у него, пока он не одобрит последний сценарий, а потом, когда он потянется к виски, скажу, что в такой ситуации Оделл может быть способен на все, и лучше на всякий случай откупорить новую бутылку. У него всегда в запасе была одна или даже две непочатых бутылки.

— И вы об этом знали, — сказал Вулф.

— Да, и не я один. Нам часто случалось сидеть у него, когда он выпивал. И еще я решил следующее: я скажу Браунингу о случайно подслушанном разговоре Мира с Хелен, но не признаюсь, что заходил в его кабинет. Конечно, это было сопряжено с определенным риском. Вы, должно быть, слышали разговоры, что я мечу на место Мира?

— Да, — сдержанно признал Вулф, — это упоминалось.

— Возможно, так и есть, но, может быть, и нет. Я, конечно, не отказался бы от повышения, но это вовсе не означает, что меня привлекает должность именно Мира. Как бы то ни было, мне следовало учитывать и это. Разумеется, знай я тогда, что задумал Мир на самом деле, я бы прямиком направился к Браунингу и выложил ему все без утайки. Увы, так не случилось, и я крайне об этом сожалею.

— Вы хотите сказать, что Мир решил подложить бомбу в его ящик?

— Ну конечно! Господи, неужели это не ясно?

— Вы предположили это уже тогда? Или на следующий день? Узнав о случившемся.

— Да, сразу же.

— Пять недель назад. Пять недель и два дня. И что вы сделали, чтобы получить подтверждение своим догадкам?

Коупс кивнул.

— Да, вам легко спрашивать. А что я мог сделать? Опросить всех, не видели ли они Мира с бомбой? Или — как он заходит в кабинет Браунинга? И мог ли я спросить хоть о чем-нибудь Хелен Лугос? Или нанять сыщика? Вы, конечно, думаете, что я все это сочинил. Это естественно. В противном случае вы были бы дураком. Но есть один факт, с которым вы должны считаться. Как я вам говорил, вы должны знать о том, что Оделл собирался подсыпать ЛСД в виски, потому что вам об этом рассказала миссис Оделл, но вот откуда узнал об этом я? Да, Оделл должен был взять наркотик с собой, но ведь об этом нигде не упоминалось. Полиция держит эту информацию в секрете.

— Что ж, это факт, заслуживающий внимания, — признал Вулф. — Ничего не доказывающий, но весомый. Вы должны отдавать себе отчет, мистер Коупс, что без убедительных доказательств вашим сведениям грош цена. Если я попытаюсь припереть мистера Мира или мисс Лугос к стенке, сославшись на ваши слова, они скажут, что вы лжете, и что тогда? У вас есть предложения?

— Нет. В объявлении не говорилось, что я должен учить вас, как использовать полученные сведения. Вы Ниро Вулф, великий сыщик, а я просто парень, который что-то случайно услышал. Я прекрасно понимаю, что теперь Браунинг узнает о том, как я проник в его комнату — возможно, мне придется рассказать об этом под присягой. И вы записали мои слова на магнитофон. Если из-за этого я потеряю работу, шестьдесят пять тысяч мне не помешают. Может, мне самому повиниться перед Браунингом? Прямо сейчас.

— Нет, — отрезал Вулф. — Никому ни слова не говорите. Могу я посмотреть вашу записную книжку?

— Безусловно. — Коупс вынул ее из кармана, встал и передал Вулфу. Вулф перелистал несколько страничек, потом спросил:

— Вы записали это прямо тогда? В понедельник?

— Нет. Я записал это на следующий день, во вторник вечером, после того… после случившегося. Но это точь-в-точь то, что было сказано. Могу поклясться.

— Возможно, вам и придется. — Вулф вернул ему записную книжку. — Я не могу сказать вам, как поступлю дальше, мистер Коупс, потому что еще и сам не решил. Если вы мне понадобитесь, то я знаю, как вас найти.

Он откинулся на спинку кресла, запрокинул назад голову и закрыл глаза. Честное слово, я не знаю, понимает он или нет, что это не самый вежливый способ заканчивать разговор. То ли дело я.

## Глава 15

Сол, Фред, Орри и я до сих пор обсуждаем, что Вулф сказал в то утро, в пятницу, — вернее, то, чего он не сказал.

Они пришли в десять утра, я дважды проиграл им пленку с записью беседы с Коутсом, мы взвесили два варианта: первый — сказал ли он правду или наврал с три короба, чтобы подсидеть Мира, и второй — если это правда, то что нам делать? К одиннадцати часам, когда Вулф спустился из оранжереи, мы продвинулись не слишком далеко. Он пожелал всем доброго утра, воткнул в вазу на столе веточку дендробиума хризотоксум, уселся в кресло, обвел нас глазами и спросил:

— Программа у вас есть?

— Еще бы, — сказал я. — Не думали же вы, что мы будем дожидаться ваших указаний.

— Понятно. Мистер Мир сделал одно весьма важное высказывание. Вы его обсудили?

Мы переглянулись.

— Что ж, — произнес Сол, — эта фраза насчет парня, который просто что-то случайно услышал — мы все дружно согласились, что она звучит очень здорово. Если он вешает нам лапшу на уши, то он хороший выдумщик. Во всяком случае, фразочка прекрасная.

Вулф покачал головой.

— Я имел в виду нечто совершенно другое. Те слова, которые, возможно, дают ответ сразу на все вопросы. Вы их обсудили?

— Мы обсудили все, — заявил я. — Что именно вы имеете в виду?

Вулф снова покачал головой.

— Подожди. Даже если эта фраза и означает то, что я думаю, мы должны сначала решить насчет него. Вопрос, который он нам задал, может звучать так: если то, что он нам рассказал про ЛСД, не соответствует действительности, то откуда он об этом узнал? Вы, конечно, обсудили это. И?

— И — ничего, — сказал Орри. — Ни один из тех, с кем мы беседовали за прошедшие две недели, даже словом не обмолвился про ЛСД. Ни слова, ни намека.

Я добавил:

— Про ЛСД за все время упоминали всего двое: миссис Оделл и Фолк, причем Фолк узнал про наркотик от нее. Впрочем, ему мог рассказать про ЛСД и его кузен, помощник окружного прокурора, но Фолк на этот счет не распространялся. Похоже, никакой другой утечки информации не было. Эбботт, судя по всему, думает, что Оделл принес в кармане бомбу, а не наркотик.

Вулф кивнул.

— Мы должны проверить все возможности. Орри, ты снова займешься служащими КВС, только на сей раз попытаешься получить ответ только на один вопрос — мог ли мистер Коупс узнать про ЛСД от одного из них? Причем это могло случиться даже вчера, а вовсе не обязательно месяц или даже неделю назад. Постарайся не проговориться и сам. Фред, забудь про палестинцев. У тебя есть знакомые в уголовной полиции. Дюжина наберется?

— Нет, только двое, — ответил Фред.

— Вполне достаточно. Узнать про наркотик могли уже те полицейские, которые появились первыми на месте преступления. Можешь не слишком скрывать, что мы знаем про ЛСД; мистер Кремер знает, что нам это известно. Знаком ли кто-нибудь из полицейских с мистером Коупсом или кем-либо из его окружения? Сол, ты займешься оставшимися из возможных источников — миссис Оделл и мисс Хабер. Сомневаюсь, чтобы миссис Оделл упомянула про ЛСД хоть одной живой душе, а вот мисс Хабер могла. Именно она раздобыла наркотик, а мистеру Коупсу достаточно было узнать даже об этом, чтобы сделать соответствующий вывод. Возможно, ты можешь начать копать с его конца, но это решать тебе самому. У вас должно быть с собой достаточно наличных. Если понадобится срочная помощь, то Арчи в вашем распоряжении.

Вулф посмотрел на Фреда, потом взглянул на Орри и остановил взгляд на Соле.

— Мы должны это знать, господа. Если найдете другой источник, из которого мистер Коупс мог почерпнуть эти сведения, это будет более чем приемлемо. Забавно, но это принесет ему шестьдесят пять тысяч долларов. Желаю удачи.

Сол поднялся и сказал:

— У меня есть вопрос. Может ли помочь делу, если вы скажете нам, что за важное высказывание сделал Коупс? Или это может повредить?

— Да, может повредить. Во всяком случае, отвлечет вас. Мне не следовало говорить об этом. Это все мое честолюбие. Кичливость, как и излишняя робость, хороши лишь тогда, когда приносят пользу. Выбросьте это из головы.

Замечательно. А что им оставалось делать? Не говоря уж обо мне. Словом, когда они ушли, а Вулф начал разбирать скопившуюся почту, я сидел и усиленно выбрасывал это из головы, пока она не заболела. Навыбрасывавшись до одури, я спросил:

— Мне чем-нибудь заняться, пока я сижу здесь?

— Да, — ответил Вулф. — Сегодня пятница.

— Совершенно верно.

— Я хотел бы поговорить с мисс Лугос и с мистером Миром, но по отдельности. И не сегодня. Вполне возможно, что сегодня мы уже что-нибудь раздобудем. Может быть, мисс Лугос завтра в одиннадцать, а мистер Мир — в три?

— Учитывая, что завтра июньский уик-энд, задача может оказаться непосильной. Я вовсе не упираюсь, а советуюсь. Мне доставит удовольствие поцапаться с ними. С кем угодно.

— Мне тоже.

Я снял трубку и начал накручивать диск телефона.

## Глава 16

В тот день мы с Орри спорили до хрипоты, сначала по телефону, а потом сошлись лицом к лицу. Часа в три он позвонил и сказал, что будет работать весь уик-энд, потому что одна дамочка-сотрудница КВС попросила, чтобы он съездил с ней в Атлантик-Сити. Я полюбопытствовал, не хочет ли он оставить весточку для своей жены Джилл, на тот случай, если она позвонит, но Орри заявил, что Джилл сейчас в Токио — вполне вероятно, ведь она работала стюардессой на международной авиалинии. Я сказал, что мы оплачиваем его труд только до шести вечера пятницы, а Орри ответил, что придет и поговорит со мной. Пришел он в начале пятого, зная, что Вулф в это время нянчит орхидеи, и с ходу выпалил, что весь уик-энд будет вкалывать не покладая рук, да и машину его мы должны оплачивать по двадцать центов за милю; он рассчитывал получить от дамочки ценные сведения и ни за что не собирался упускать такую возможность. Я согласился оплатить по восемь часов в субботу и в воскресенье, пояснив, что время, проведенное в постели, в оплату не входит, на что Орри ответил, что постель — лучшее место для установления по-настоящему доверительных отношений, и мне пришлось скрепя сердце смириться. Но я не согласился платить по восемь долларов за пятьдесят два часа, да еще и оплачивать гостиничные счета. Орри напомнил, что у миссис Оделл миллиардное состояние, но я поправил — не больше сотни миллионов с учетом инфляции, а ведь мы еще должны оставить ей хоть что-нибудь на хлеб. В конце концов мы сошлись на 364 долларах, что составляло семь долларов в час. Забегая вперед, пожалуюсь, что клиентка за эту статью расходов не получила ровным счетом ничего.

К одиннадцати утра в субботу, когда пришла Хелен Лугос, Фред тоже потерпел фиаско. Он пообщался с пятью знакомыми полицейскими, в том числе с одним сержантом из уголовки, но никто из них не был знаком с Деннисом Коупсом, да и вообще ничего о нем не знал. Фред сомневался, чтобы хоть один из них был в курсе насчет ЛСД, но, с другой стороны, они могли просто хранить служебную тайну. Фред продолжал копать дальше.

Сол собрал целую коллекцию сведений о Коупсе — где и как он жил, какие имел привычки, с кем водил знакомство, где рос и учился, откуда и как добывал средства к существованию и тому подобное, — но нам ничего из этого не понадобилось, поэтому все подробности я опускаю. Сол не раскопал никакой связи между ним и миссис Оделл или Шарлоттой Хабер, но теперь подбирался к младшему брату Шарлотты, потому что ходили слухи, что именно благодаря братцу она прознала, как достать ЛСД.

Хелен Лугос на сей раз не только не опоздала, — но даже пришла на десять минут раньше назначенного времени, и ей снова пришлось довольствоваться общением с простым помощником, пока Вулф не спустился из оранжереи. Она поинтересовалась, чем вызвана такая срочность, из-за которой ей пришлось отказаться от планов на уик-энд, но я объяснил, что только выполнил приказ.

Вулф вошел, пожелал доброго утра сначала мне, а потом ей, воткнул в вазу свежесрезанные орхидеи, расставил их так, чтобы ему было удобнее ими любоваться, повернул кресло в сторону Хелен Лугос и наконец сел.

— Благодарить вас за то, что вы пришли, я не стану, — сказал он. — Я вообще не настроен благодарить вас за что-либо. У меня есть основания полагать, что вы скрыли от меня весьма важные сведения. Более того, я считаю, что вы мне солгали. И не пытайтесь отпираться. Говорю вам только для того, чтобы вы знали, чего ожидать от нашего разговора. Я постараюсь подкрепить свои слова достаточно вескими аргументами. А что будете делать вы?

Она будет смотреть на него во все глаза. Именно это она и делала.

— Я знаю, что мне бы следовало сделать, — медленно произнесла она. — Встать и уйти. Это было бы лучше всего.

— Но вы не ушли. И не уйдете, насколько я понимаю, потому что вас разобрало любопытство. Вот что отличает нас от животных — мы непременно пытаемся разобраться и найти всему причину. Вполне возможно, что к концу разговора вы поймете, что допустили одну ошибку или даже две. Например, девятнадцать дней назад, вечером в понедельник. Я спросил вас, не считаете ли вы вероятным, что человек, подложивший бомбу, находится сейчас здесь, в этой комнате, а вы ответили, что ровным счетом ничего не знаете. «Абсолютно ничего» — так вы сказали. А двенадцать дней назад, опять же в понедельник, в беседе с мистером Гудвином с глазу на глаз вы снова ответили так же, когда он повторил этот вопрос. Я попытаю счастья еще раз. Как бы вы ответили на этот вопрос сейчас?

— О Господи! — Она всплеснула руками. — Ну сколько раз вам повторять…

— Ваш ответ?

— Тот же самый!

Вулф кивнул.

— Вам следует знать, мисс Лугос, что наш разговор записывается на магнитофон. Он установлен в стенном шкафу на кухне, чтобы можно было заменить ленту, когда понадобится. Помимо ответа на этот вопрос, меня больше всего интересуют ваши отношения с Кеннетом Миром. Все, что вы мне скажете, будет многократно проверено и перепроверено. Итак?

— Полиция уже все это проверяла, — сварливо ответила Хелен Лугос. Ее подбородок вздернулся, а на шее едва заметно подергивалась какая-то мышца. — Мы не… Мы связаны только по нашей работе, поскольку работаем вместе. В личном плане мы не… мы не состоим в близких отношениях.

— Хотя ему бы этого хотелось?

— Он думает, что… да.

— Вы читаете книги?

Она повела себя точь-в-точь так же, как и все остальные, когда ни с того ни с сего слышат неожиданный и совершенно бессмысленный вопрос. Ее глаза расширились, а рот приоткрылся. Это продолжалось секунды две, словно Вулф спросил, ест ли она кошек. Потом Хелен Лугос сказала:

— Э-э-э… да. Я читаю книги.

— А художественную литературу любите?

— Я читаю достаточно много.

— Тогда вы должны были заметить, что многие крупные писатели, как, впрочем, и менее искушенные авторы, очень точно, хотя порой и интуитивно описывают человеческие характеры. Довольно часто в романах встречаются два персонажа, питающие друг к другу скрытую симпатию, но на людях проявляющие враждебность. А вот обратного не бывает. Нет такого, чтобы двое враждебно настроенных друг к другу личностей прилюдно делали вид, что обожают друг друга. Писатели знают, что этого делать нельзя. Знаю и я. Я знаю, что не смогу выяснить степень вашей близости с мистером Миром, задавая вопросы в лоб и следя за тем, как меняется ваше выражение, — я даже пытаться не стану. Я понимаю, что бесполезно вообще спрашивать вас о чем-либо, но мне очень хотелось бы задать вам один конкретный вопрос — больше ради того, что этот вопрос скажет вам, чем ради того, что услышу в ответ сам. У мистера Гудвина имеется подробнейший отчет обо всем, что вы делали и где были во вторник, двадцатого мая. Меня же интересует одна подробность, случившаяся днем накануне, в понедельник, девятнадцатого мая. Днем, сразу после обеда, мистер Мир находился у вас в комнате. Наедине с вами. О чем вы разговаривали? О чем шла речь?

Не могу сказать, что случившееся после этого доставило мне удовольствие, но я не пожалел о том, что присутствовал. Многократно, может быть, добрую сотню раз я наблюдал, как Вулф внезапно обрывает разговор и, не прощаясь, просто поворачивается к людям спиной и уходит. Вот почему мне было любопытно понаблюдать за тем, как один-единственный раз Вулф сам оказался в роли человека, к которому повернулись спиной. Хелен Лугос не стала злобно фыркать, кричать или размахивать руками — она просто встала и ушла. Должен признать, что Вулф тоже не брызгал слюной и не размахивал руками, а просто сидел и провожал ее взглядом. Я тоже молча смотрел ей вслед, после чего встал, прошагал в прихожую и удостоверился, что она не забыла закрыть входную дверь. Когда я вернулся в кабинет, Вулф уже полез в ящик за открывалкой — значит, он успел позвонить, чтобы Фриц принес пива.

— Повторите мне еще разок, что я разбираюсь в женщинах лучше, чем вы, — попросил я. — У меня поприбавится уверенности. Только не просите, чтобы я это доказал. Пару недель назад я сказал, что она что-то скрывает. Я сказал также, что бомбу она не подкладывала, но теперь я уже не столь уверен. Неужели вы сделали такой вывод из слов Коупса?

— Черт бы побрал этого Коупса! — прорычал Вулф. — А ведь за уик-энд ни от Фреда, ни от Сола мы не узнаем ничего нового.

Он приподнял верхнюю бумажку из стопки почты. Это был чек от миссис Оделл на шестьдесят пять тысяч долларов.

## Глава 17

Кеннет Мир тоже пришел раньше. В дверь позвонили, я подошел и увидел у тротуара его машину, темно-зеленый «ягуар». Мир держал под мышкой довольно громоздкий портфель коричневой кожи, но когда я поинтересовался, не желает ли он оставить портфель на скамейке в прихожей, он ответил отказом и пронес портфель в кабинет. Я говорил раньше, что, увидев его впервые, сразу подумал, что этот человек преждевременно устал. И сейчас, наблюдая, как он сидит в красном кожаном кресле и моргает, глядя на Вулфа, я решил, что его длинный заостренный нос напоминает восклицательный знак, у которого внизу вместо точки поставлен дефис.

Кеннет Мир держал портфель на коленях.

— Я просто возмущен! — негодующе заговорил он. — Почему вы не могли пригласить меня прийти вчера вечером? Почему именно сегодня?

Вулф кивнул.

— Я должен принести вам свои извинения, мистер Мир. Вот они. Я рассчитывал, что успею получить определенную информацию, касающуюся того самого дела, что я собираюсь обсудить с вами, но не успел. Однако, поскольку вы здесь, мы можем обсудить кое-что другое. Кровь на ваших руках. Через неделю после взрыва бомбы вы впали в депрессию, настолько сильную, что она привела вас сначала в клинику, а потом и ко мне. Уже потом, когда я приступил к расследованию, ваши окровавленные руки заинтересовали меня впрямую. Я рассматривал несколько гипотез: вы сами подложили бомбу и не выдержали груза ответственности. Или вы просто знали или подозревали, кто это сделал, и совесть не давала вам покоя; воображаемые окровавленные руки настойчиво требовали от вас: пожалуйста, избавьте нас от греха. Или само событие слишком потрясло вас — при виде случившегося и крови на своих руках вы испытали настоящий шок. Все эти гипотезы имеют под собой основания, но мы с мистером Гудвином даже не обсуждали их; мы редко тратим время на обсуждение догадок.

— Мне это нравится — пожалуйста, избавьте от греха, — задумчиво произнес Мир. — Очень красиво сказано.

— Я тоже так считаю. Думаю, что и мистер Гудвин разделит это мнение. Однажды он выразился, что я езжу на словах без седла. Но вся беда в том, что прошли три недели, а догадки так и остались догадками. Не угодно ли что-нибудь прокомментировать?

— Нет.

— Совсем. Ничего?

— Нет.

— А ваша депрессия не прошла? Или вы по-прежнему просыпаетесь среди ночи, чтобы вымыть руки?

— Нет.

— Значит, случилось или было сказано нечто такое, что избавило вас от депрессии или облегчило ее? Что? Вы это знаете?

— Нет.

Вулф покачал головой.

— Так не пойдет. Сегодня утром я резко поговорил с мисс Лугос; я сказал, что, по моему мнению, она лжет. О вас я сейчас думаю то же самое. Я не сказал еще кое о чем, что имеет к вам отношение, но теперь скажу. Почему вы сказали одному человеку, что расследование должно сосредоточиться на Хелен Лугос?

Мир не нахмурился, не вздрогнул и даже ухом не повел. Он просто сказал:

— Я этого не говорил.

Вулф повернул голову.

— Арчи?

— Вы сказали это, — напомнил я Миру, — Питу Дамиано. День точно не назову, но вскоре после случившегося. Примерно месяц назад.

— Ах, ему! Он ухмыльнулся или ему показалось, что он ухмыляется. — Пит соврет — не дорого возьмет.

— Это глупо, — сказал Вулф. — Вы знали, что рано или поздно эти слова могут припомнить, и должны были подготовить приемлемый ответ заранее. Голословное отрицание вам не поможет. Я сейчас задам вам тот же самый вопрос, который утром задал Хелен Лугос, причем теми же самыми словами: в понедельник девятнадцатого мая, днем, сразу после обеда, вы находились в комнате мисс Лугос. Наедине с ней. О чем вы разговаривали? О чем шла речь?

На этот раз он уже нахмурился.

— Вы задали ей этот вопрос? И что она ответила?

— А что вы ответили?

— Ничего. Я просто не помню.

— Пф! Я задал вам семь вопросов и услышал в ответ одни «нет». Я перед вами извинился; теперь я приношу извинения самому себе. В другой раз, мистер Мир. Мистер Гудвин проводит вас.

Я встал, но приостановился, потому что мне показалось, что Мир хочет что-то сказать. Его губы дважды размыкались, но оба раза он промолчал. Он посмотрел на меня, увидел безучастную физиономию, заткнул под мышку портфель и поплелся к двери. Я вышел следом.

Вернувшись в кабинет, я спросил:

— Нам нужно обсудить догадки?

Вулф пробурчал:

— Ты бы вполне мог уехать еще до обеда. Извиниться перед тобой?

— Нет, благодарю. Номер телефона, как всегда, у вас на столе.

Я вышел в прихожую, прихватил дорожную сумку, прогулялся пешком до гаража, сел в «герон» и покатил к Вест-Сайдскому шоссе. Лили Роуэн ждала меня на своей вест-честерской поляне. Так уж она почему-то окрестила свою виллу — поляна.

## Глава 18

В понедельник утром Эймори Браунинг сделал то, чего не делал прежде никогда. Он протопал по всем трем комнатам оранжереи до самого питомника, не заметив по пути ни одной орхидеи. Я его не видел, поскольку он шел за моей спиной, но уверен, что прав. Трудно в это поверить, ведь вокруг пылали ослепительные, дразняще-яркие цветы немыслимой красоты, не заметить которые мог только слепой. Впрочем, в каком-то смысле он и был слеп.

Было двадцать минут одиннадцатого и я только успел вернуться после похода в банк, где я депонировал полученный от вдовы чек, когда задребезжал дверной звонок; на крыльце стоял будущий президент КВС. Едва я успел открыть дверь, как он протопал в прихожую и, не останавливаясь, промаршировал в кабинет. Когда я, заперев дверь, вошел следом за ним, Браунинг стоял перед столом Вулфа.

— Где он? — требовательно спросил он.

— Там, где бывает всегда в этот час. В оранжерее. В одиннадцать он спустится. Вы можете подождать здесь. Если нужно, то я к вашим услугам.

— Вызовите его сюда. Немедленно.

Голос командирский, хотя по внешности этого не скажешь. Раньше я определил, что брюшко у него появилось лет пять назад, но сейчас, глядя на его одутловатую и обрюзгшую физиономию, я дал его пузу лет десять.

— Это невозможно, — сказал я. — Для него правило превыше всего. Он наполовину мул. По меньшей мере, помесь дикого онагра с самым упрямым ослом. Если дело у вас и вправду неотложное, то я могу ему позвонить по телефону.

— Вызовите его.

— Попытаюсь.

Я прогарцевал на кухню, сел за маленький столик, за которым обычно завтракаю, подтянул к себе внутренний телефонный аппарат и нажал кнопку «О».

Пару минут спустя, что близко к норме, в ухо ворвался знакомый голос:

—Да?

— Я, из кухни. Эймори Браунинг ждет в кабинете. Как-то раз в детстве меня пугали картинкой с изображением дракона, извергающего пламя. Так вот, я его узнал — это Браунинг. Он приказал, чтобы я вас немедленно вызвал. Я сказал, что вы можете поговорить по телефону.

Молчание растянулось секунд на восемь. Потом:

— Приведи его.

— О'кей, но запаситесь чем-нибудь тяжелым.

Лифт выдерживает вес в шестьсот фунтов, но я решил, что Браунингу не помешает немного поостыть, и увлек его к лестнице. Однако вице-президент взлетел по ступенькам с легкостью серны и даже ни разу не остановился половить легкими кислород. И наверху не задыхался. Как я говорил, по оранжерее он топал за мной, но перед питомником я остановился и пропустил его вперед. Вулф, облаченный в канареечно-желтый рабочий халат с длинными рукавами, высился возле скамейки и ковырялся в брикетах спрессованного древовидного папоротника. Покосившись в нашу сторону, он сказал:

— Вы не любите, когда вас отрывают от работы. Я тоже не выношу этого.

Браунинг остановился, рассставив ноги.

— Вы дешевый, чванливый хам!

— Не «дешевый». Такого упрека я не заслужил. Что вы хотите?

— Ничего. Как вы смели обвинить мою секретаршу во лжи! Вызвать ее к себе в субботу утром только для того, чтобы тешить свое дурацкое самолюбие и оскорблять человека. Я пришел сказать вам, чтобы вы передали миссис Оделл: отныне помощи от КВС не ждите. Если ей захочется узнать, в чем дело, пусть перезвонит мне. Вы все поняли?

— Да, разумеется. Вы только для этого и пришли? Чтобы сказать мне это?

— Да!

— Очень хорошо, я все слышал.

Вулф повернулся к нему спиной и занялся папоротниками.

Браунинг остолбенел. Конечно, сказав «вы все поняли?», ему следовало самому повернуться и двинуться к двери, теперь же достойный уход со сцены был уже испорчен. Ему оставалось просто уйти, что будущий президент, к моему облегчению, и сделал, а я последовал за ним. И он снова не увидел ни одной орхидеи! Я предположил было, что, спускаясь по лестнице, Браунинг придумает какую-нибудь уничтожающую прощальную реплику и испепелит ею меня, но он был, видимо, слишком взбешен, чтобы думать над такой ерундой. И даже когда я распахнул перед ним дверь, он просто вышел, так и не сказав ни слова.

Вернувшись в кабинет, я сел и спросил себя, какого черта так поспешил депонировать чек.

Еще три минуты спустя в дверь позвонили, я уныло поплелся в прихожую и — о чудо! — на пороге стоял Сол Пензер.

Случаются в жизни мгновения, ради которых стоит жить. Это было одно из них. При виде Сола я мигом воспрял духом. Не случись ничего важного, он бы просто позвонил по телефону. Возникни необходимость проконсультироваться с Вулфом, он бы пришел к одиннадцати. А явись он с дурными новостями, то изобразил бы на лице скорбь еще на пороге. Итак, Сол принес хорошие новости. Я готов был расцеловать его! Распахнув дверь во всю ширь, я проорал:

— Привет, дружище! Как я рад тебя видеть! Хорошие вести?

— А разве по мне не видно? — в свою очередь спросил Сол, заходя в прихожую. — Мне кажется, что вполне приемлемые.

Я радостно хлопнул дверью и кинул взгляд на ручные часы. Десять сорок семь.

— Не хочу томиться еще тринадцать минут. Ты, видимо, тоже, раз пришел так рано. Потопали наверх.

Мы взлетели на крышу, потратив времени ровно в два раза меньше, чем совсем недавно, когда я сопровождал в оранжерею Браунинга. Не могу сказать, что мы тоже не обращали внимания на орхидеи, но останавливаться и восхищаться ими не стали. Вулф, все еще, в канареечном халате, стоял возле умывальника и отмывал руки, а Теодор ждал рядом, держа наготове бумажное полотенце. Теодор возится с ним, как наседка с цыплятами, — именно поэтому он не относится к числу моих излюбленных братьев по разуму.

Вулф, повернувшись и увидев Сола, сообразил, в чем дело, так же быстро, как и я.

— Вот как? — произнес он, позабыв про капающую с рук воду. — Ну что?

— Да, сэр, — сказал Сол. — Изредка мне удается сделать хоть что-то так, как надо, и это доставляет огромное удовольствие. Можно было, конечно, немного подождать, но мы так давно не добывали ничего стоящего, что я решил порадовать вас пораньше. Сестра-близнец Денниса Коупса, Диана, доводится законной женой лейтенанту Дж. М. Роуклиффу. У них двое детей, мальчик и девочка. Деннис и Диана видятся довольно часто — близнецы есть близнецы.

Вулф взял у Теодора полотенце, пошлепал себя по рукам, выкинул его в ведро, взял еще одно, вытерся, бросил в ведро, но на этот раз промахнулся. Потом сложил вместе ладони и стал выводить ими круги в воздухе.

— А мистер Роуклифф и мистер Коупс ладят друг с другом?

— Нет. Встречаются они редко. И были бы рады, если бы и этих встреч удавалось бы избегать.

— А какие отношения у мистера Роуклиффа с супругой?

— Три человека сказали, что они живут счастливо. Я понимаю, трудно поверить, что кто-то может выносить Роуклиффа, но дома он, по-видимому, ведет себя иначе, чем на службе.

— Кто-нибудь что-либо заподозрил?

— Нет.

В этом весь Сол. Не «надеюсь, что нет» или «не думаю», а простое и уверенное «нет».

— Более, чем приемлемо. — Вулф снял халат, повесил на стенной крючок, снял с вешалки жилет и пиджак и облачился в них. Потом кинул взгляд на часы, стоявшие на скамье: без двух одиннадцать. — Мне нужно сказать пару слов Теодору, а по пути вниз я подумаю. Арчи, положи в холодильник бутылку шампанского. Сол, ты нам понадобишься.

Мы с Солом пустились в обратный путь.

Не успели мы зайти в кабинет, как в дверь позвонили. Это оказался Фред. Прямо с порога он выпалил:

— Он еще не спустился?

Я ответил, что уже спускается, на что Фред проорал:

— Я просто лопну, если меня вынудят молчать еще хоть пару секунд! Родная сестра-двойняшка Коупса замужем за этим сукиным сыном Роуклиффом!

Что ж, бывает и такое. За девятнадцать дней все трое, вместе взятые, не добыли ровным счетом ничего, а тут заявляются двое, почти одновременно, и каждый приносит такой лакомый кусочек. Сол, который вышел на звонок в прихожую и услышал слова Фреда, сказал:

— Похоже, нам понадобятся две бутылки шампанского.

И прошагал на кухню.

Я объяснял Фреду, что Сол обскакал его на целых шестнадцать минут, когда прогромыхал лифт и вышел Ниро Вулф. Увидев выражение лица Фреда, он мигом смекнул, в чем дело, так что я мог бы даже ничего не говорить, но я не удержался, и сказал. Вулф прошагал в кабинет, мы вошли следом, и Сол с Фредом уселись в желтые кресла.

Вулф тоже принял сидячее положение и сказал:

— Вызови мистера Кремера.

Он любил брать противника тепленьким, а мы соскучились без дела.

— В случае если его нет, позвать Роуклиффа?

— Нет. Только мистера Кремера.

Я набрал номер манхэттенской уголовки, попал на коммутатор, затем меня соединили со знакомым только по фамилии сержантом Моллоем и лишь после этого трубку взял инспектор Кремер. Я кивнул Вулфу, который потянулся к своему аппарату. Я слушал.

— Доброе утро, — поздоровался Вулф.

— А оно доброе? — спросил Кремер.

— Мне кажется, да. У меня затруднение. Мне нужно срочно обсудить один вопрос с лейтенантом Роуклиффом, но лучше сделать это в вашем присутствии. Это связано с гибелью Питера Оделла. Вы можете прийти прямо сейчас?

— Нет. Я подзову Роуклиффа к другому аппарату.

— Так не пойдет. У меня есть магнитофонная запись, которую вы должны прослушать вместе.

— Что за запись? — быстро спросил Кремер.

— Поймете, когда услышите. Вам она не понравится, но, может быть, кое-чему научит. Меня, во всяком случае, научила.

— Я не могу… подождите. Может, смогу. Не кладите трубку.

Мы ждали минуты две, потом послышался голос Кремера:

— Вам непременно нужен именно Роуклифф?

— Да. Это необходимое условие.

— Вот уж никогда не ожидал, что вам захочется увидеть Роуклиффа. Мы выедем через десять минут.

Звяк.

Мы повесили трубки. Я спросил Вулфа:

— Запись Коупса?

Он кивнул, и я вынул из сейфа ключ от шкафа, в котором мы храним такие вещи, которые лучше было бы хранить в сейфе, будь в нем более просторно. Вулф принялся расспрашивать Сола и Фреда, задавая им вопросы, которые лично я предпочел задавать до того, как звонить Кремеру, но никаких осложнений не последовало. Фред не узнал ничего, кроме самого факта, что сестра Коупса была женой Роуклиффа. Сол, понимая, что нам нужно знать как можно больше, начал было копать вглубь, но саму Диану он не видел и поговорил только с ее соседями: с женщиной, которая раз в неделю приходила убирать квартиру Роуклиффа, и с двумя знакомыми самого Роуклиффа. Впрочем, одно затруднение все же возникло — Вулф уже откупорил бутылку пива, когда вспомнил про шампанское. Он вызвал для консультации Фрица, они пришли к заключению, что будет интересно приготовить угря в выдохшемся пиве; Фриц добавил, что знает, где добыть угря. Вулф сказал, что Сол с Фредом будут обедать с нами и что желательно подать обед пораньше — к часу дня.

Лейтенант Роуклифф на дух не переносит всех частных сыщиков, но особый зуб у него, конечно, на меня: он свято убежден, что без меня в мире сразу станет гораздо чище и спокойнее. Раскипятившись, он начинает заикаться, а мне это, похоже, передается, потому что, видя, что он уже завелся, заикаться вдруг начинаю и я, особенно со слов, которые начинаются на «д» и «т». Вулф прекрасно это знает, поэтому, когда без четверти двенадцать прозвенел дверной звонок, он отправил отпирать Сола, справедливо опасаясь, что я встречу дорогих гостей словами «дд-дд-д-доброе утро».

Я чинно сидел за своим столом. Фред расположился в одном из трех желтых кресел, расставленных полукругом напротив стола Вулфа. Кремер, как всегда, протопал прямиком к красному кожаному креслу, а Роуклифф сел в ближайшее к нему желтое.

— Только не тяните кота за хвост, — буркнул Кремер, усаживаясь. — Роуклиффа ждут в участке. Что там у вас за запись?

— Мне придется сделать маленькое вступление, — сказал Вулф. — Вам, должно быть, знакомо имя Деннис Коупс?

— Да, я его слышал. Один из кавээсовской своры.

— Я его знаю, — подтвердил Роуклифф. — Он метит на место Мира.

Вулф кивнул.

— Да, такие слухи ходят. Насколько вам известно, объявление миссис Оделл появилось в прошлый вторник, шесть дней назад. В четверг вечером к нам пришел мистер Коупс и заявил, что готов предоставить нам кое-какие сведения на условиях, указанных в объявлении. Так он и сделал. Весь разговор мы записали, и сейчас вы его услышите. Арчи?

Мне оставалось только дотянуться до угла стола и повернуть один рычажок. Магнитофон — прелестнейшая игрушка — обошелся нам в девятьсот двадцать два доллара пятьдесят центов. Мы знали, что запись получилась качественная, потому что прослушивали ее уже трижды.

Послышался голос Коупса:

«— Хорошее вам состряпали объявление. „Любой человек, который свяжется с Ниро Вулфом или с его помощником по поводу этого объявления, автоматически соглашается на данные условия“. Ну, трюкачи! Какое агентство?

— Что вы имеете в виду?

— Кто написал это?

— Мистер Гудвин».

Разумеется, я следил за их физиономиями. За первые несколько минут они пару раз переглянулись, но потом почти не отрываясь смотрели на Вулфа. Затем Кремер стиснул зубы, и его красная рожа побагровела больше обычного, а Роуклифф начал то и дело облизывать губы. Некоторые говорят, что Роуклифф красавчик, и я сам признаю, что шесть футов его плоти распределены довольно неплохо, но вот лицо его напоминает мне морду верблюда с приклеенной ухмылкой. Сделайте, конечно, скидку на то, что я его не перевариваю.

Пленка заканчивалась.

Вулф сказал:

«Возможно, вам и придется. Я не могу сказать вам, как поступлю дальше, мистер Коупс, потому что еще и сам не знаю. Если вы мне понадобитесь, то я знаю, как вас найти».

Я щелкнул выключателем.

— Ах, дьявольщина! — процедил Кремер. Он был настолько взбешен, что голос звучал тише обычного. — Четыре дня назад. Целых четыре дня! И вы еще велели, чтобы он никому ничего не говорил. И после этого вы смеете вызнать нас… Черт побери, да я вас…

— Пф! — фыркнул Вулф. — Вы же не идиот, да и меня таковым, кажется, не считаете. Если бы я поверил, что он говорит правду, то я, возможно, известил бы вас в ту же минуту, но уж, безусловно, не просил бы его держать язык на привязи. Однако у меня имелись веские основания подозревать, что он солгал. Как мог Кеннет Мир узнать о том, что Оделл собирается подсыпать в виски ЛСД? Не знаю, сколько усилий вы предприняли, чтобы выяснить, кому об этом было известно, но зато я знаю, чего это стоило нам. Мне кажется сомнительным, чтобы Мир мог об этом узнать. Но в таком случае возникает вопрос: а откуда мог Коупс прознать об этом? Ведь это должно было держаться в строжайшем секрете — ни вы, ни окружной прокурор не предавали этот факт огласке. И я решил выяснить это сам. В случае, если бы нам удалось выяснить источник разглашения, я собирался немедленно поставить вас в известность. И вот в пятницу утром мы собрались здесь впятером, мистер Пензер, мистер Даркин и мистер Кэтер получили указания и приступили…

— Три дня вы скрывали такую информацию. Три дня и три ночи! — прогромыхал Кремер. — Теперь вам конец, Вулф.

— Нам помешал уик-энд. Впрочем, в любом случае я бы держал это в тайне до тех пор, пока сохранялась бы надежда найти источник утечки информации. Три недели или три месяца. К счастью, умелые действия мистера Пензера…. и мистера Даркина заставили нас ждать всего три дня. Мистер Пензер принес нам эти сведения лишь час назад, и я незамедлительно позвонил вам. Коупс солгал. Я выяснил, как он узнал про ЛСД.

Вулф посмотрел на Роуклиффа и снова перевел взгляд на Кремера.

— Я бы мог сделать это несколькими способами, но решил воспользоваться самым быстрым и самым действенным. Как вам известно, друг мистера Гудвина, мистер Коэн, занимает весьма важный пост и пользуется высочайшим авторитетом в «Газетт». — Он повернулся ко мне: — Арчи, твой блокнот.

Даже не подозревая, куда он клонит, я вооружился блокнотом с ручкой и выжидательно закинул ногу на ногу.

— Набросок статьи для завтрашнего номера «Газетт». «В интервью, запятая, данном вчера днем, запятая, частный сыщик Ниро Вулф заявил, запятая, что Деннис Коупс, запятая, служащий компании КВС, запятая, попытался путем обмана завладеть шестьюдесятью пятью тысячами долларов, запятая, предложенных миссис Оделл в недавнем объявлении в качестве вознаграждения. Точка.» — Нет, вместо «обмана» напиши «мошенничества». Абзац.

«По словам мистера Вулфа, запятая, Деннис Коупс пришел в его контору вечером в четверг и заявил, запятая, что владеет информацией, запятая, которая может пролить свет на тайну взрыва бомбы двадцатого мая, запятая, в результате которого погиб Питер Оделл. Точка. Этот факт был известен полиции, запятая, но держался в строжайшем секрете. Точка. Объяснив, запятая, каким образом завладел этой информацией, запятая, мистер Коупс недвусмысленно дал понять, запятая, кто из сотрудников КВС подложил эту бомбу. Точка». Абзац.

Мистер Вулф сказал, двоеточие, кавычки открываются: «У меня были основания полагать, запятая, что мистер Коупс солгал. Точка. Сегодня утром мне удалось выяснить, запятая, что именно так оно и было. Точка. У мистера Коупса есть сестра-близнец, запятая, которая находится замужем за лейтенантом полиции Дж. М. Роуклиффом. Точка. Я думаю, запятая, а вернее, запятая, даже знаю, запятая, что мистер Роуклифф…

— Ах вы, чертов… — Роуклифф сорвался с кресла и кинулся на Вулфа.

— Сядь! — рявкнул Кремер.

— Позвольте мне закончить, — предложил Вулф.

— Это я с вами закончу! — запальчиво выкрикнул Роуклифф. — Вы…

— Заткнись! — заорал Кремер. — Сядь и замолчи, черт бы тебя побрал! Он обратился к Вулфу:

—Вы прекрасно знаете, что не посмеете этого сделать. Мы из вас кишки вытрясем. С вами будет покончено.

— Сомневаюсь, — произнес Вулф. — Мы привлечем внимание общественности. Я стану центром всеобщего притяжения. Да и средства моей клиентки весьма и весьма значительны. Окажись на месте мистера Роуклиффа кто-либо другой, я бы повел себя иначе. Например, мистера Стеббинса я бы просто попросил прийти сюда и честно признаться, проболтался ли он своей благоверной про ЛСД или нет. И все. Ни ему, ни мне не было бы даже необходимости ставить вас в известность. Но с мистером Роуклиффом подобный номер не прошел бы. Или нет? Вы его знаете. Вы знаете, как он ко мне относится.

— Но вы могли пригласить меня. И обсудить это со мной.

— Разумеется. Так я и поступил. Мы с вами как раз это и обсуждаем.

— Чушь собачья! Вы обсуждаете через задницу! «В интервью, данном вчера днем, частный сыщик Ниро Вулф»! Бред! Ладно, я поговорю с Роуклиффом и дам вам знать. Позже. Скорее всего — сегодня.

— Нет. — Голос Вулфа прозвучал резко и категорично. — Так не пойдет. Дело не терпит отлагательства. Если вы уйдете, то десять минут спустя мистер Гудвин отвезет эту статью в «Газетт». Возможно, ее даже успеют включить в сегодняшний вечерний выпуск. И, конечно, репортеры будут пытаться получить интервью у мистера и миссис Роуклифф — и у вас, наверное. Можете расценивать мои слова как попытку оказать давление, но я даже не стану извиняться; меня оправдывает тот факт, что мы имеем дело с мистером Роуклиффом. Собственно говоря, мне нужно совсем немного. Мне нужно лишь подписанное им заявление о том, что он рассказал своей жене про ЛСД, обнаруженный в кармане Питера Оделла. Этого мне достаточно. Вулф повернулся к Роуклиффу:

— Возможно, вы знаете, а возможно, и нет, что у нас с мистером Кремером есть соглашение, которое, как он знает, я соблюдаю. Ни один из разговоров, которые ведутся в этом кабинете в его присутствии, не записывается на магнитофон без его согласия. Так что этот разговор не записывается.

— Чертов орангутан! — выругался Роуклифф.

— Ты слышал, что я просил тебя заткнуться? — прикрикнул Кремер.

Ответа не последовало.

— Скажи: «Да, сэр», — настаивал Кремер. Роуклифф снова облизнул губы.

— Да, сэр.

— Ты — хороший полицейский, — сказал Кремер. — Я знаю твои сильные стороны и твои слабости. Я даже в некоторой степени разделяю твое отношение к Вулфу, но лишь в некоторой. Ты бы, конечно, не поверил ему на слово, услышав такое заверение, а вот я верю. Это твой недостаток. Но сейчас важно не то, что думаешь про Вулфа ты, а то, чего он хочет от тебя. Нам с тобой потом предстоит разговор наедине, но если ты и в самом деде сказал жене про ЛСД, — а ты можешь быть уверен, что я это узнаю, — тебе лучше признаться прямо здесь и не сходя с места. Вулфу можешь не говорить, скажи мне. Это правда?

— Черт возьми, инспектор, я не позволю…

— Это правда? — проревел Кремер.

— Да. Но я не позволю…

— Заткнись. — Кремер обратился к Вулфу: — Вы своего добились, черт вас побери!

— Согласен, — сказал Вулф. — Спасибо, что пришли.

— Идите в задницу со своей благодарностью. — Кремер встал и метнул злобный взгляд на Роуклиффа. — И ты пошел. Шагом марш!

Это был приказ, и Роуклифф повиновался. Любому другому на его месте я бы посочувствовал. Я прекрасно знал, что его ожидало, как, впрочем, и он сам. Сол проследовал за ними в прихожую. Он их впустил, он их и проводит.

Когда Сол вернулся, Вулф сказал мне:

— Соедини меня с мистером Браунингом.

Он явно спешил компенсировать попусту потраченное время. Я набрал знакомый номер и сказал, что хочу поговорить с секретарем мистера Браунинга. Когда спрашиваешь секретаря, тебя редко просят представиться, поэтому уже минуту спустя она ответила.

— Приемная мистера Браунинга.

— Мисс Лугос, пожалуйста.

— Я слушаю.

— Говорит Арчи Гудвин. Мистер Вулф хотел бы поговорить с мистером Браунингом.

— Ниро Вулф?

— Да.

— О чем?

— Не знаю. Видимо, о чем-то важном, поскольку всего два часа назад мистер Браунинг обозвал его дешевым хамом.

— Понимаю. Не вешайте трубку.

Ясное дело — либо она скажет, что мистер Браунинг занят, либо попросит, чтобы я соединил ее с Вулфом. Однако я ошибся. Пару минут спустя я услышал голос Браунинга:

— Что вам нужно?

Мне не пришлось выдумывать ответ, потому что ответил сам Вулф:

— Мистер Браунинг?

— Да.

— Ниро Вулф. Только что я имел обстоятельную беседу с инспектором Кремером из полиции. Он покинул мой кабинет пять минут назад. Сегодня днем, не позднее четырех часов, я собираюсь сказать ему, кто подложил бомбу в ваш ящик, но мне кажется уместным и желательным сначала сказать это вам. Заодно я объяснил бы вам, почему сказал, что мисс Лугос солгала. Вы сможете прийти вместе с ней в половине третьего?

Молчание, затянувшееся на добрую минуту. Потом:

— А я вот думаю, что лжете вы.

— Нет. Чтобы через три часа мою ложь разоблачили? Нет.

— Вы знаете, кто это сделал? Вы уже знаете?

— Да.

Молчание, более короткое.

— Я вам перезвоню.

Он положил трубку. Конечно, это означало «да». Вряд ли он позвонит Кремеру, а если и позвонит, что это ему даст? Я посмотрел на Вулфа. Порой можно определить, какая у него на руках карта, по тому, как он держит голову, или по линии рта. Но на сей раз я судить не мог. Никаких признаков. Я спросил:

— Нам выйти из комнаты, когда вы им скажете? Нам тоже любопытно. Мы ведь тоже люди.

— Узнаете. — Он кинул взгляд на стенные часы. Стрелки показывали двенадцать двадцать пять. — Прямо сейчас. Сол, попроси Фрица принести шампанское.

Сол поспешил на кухню, а в дверь позвонили. Я пошел открывать. На сей раз за дверью стоял Орри Кэтер. Я впустил его и сказал:

— Приветик. Давай выкладывай все, что узнал про мужа сестры-двойняшки Денниса Коупса.

— Чего? — Он вошел в прихожую. — Какого мужа? Я и не знал, что у Коупса есть сестра. Меня только что вышвырнули из здания КВС.

— Еще бы! Они знали, что ты любишь шампанское. Проходи.

Вот так случилось, что Орри поспел к самому интересному.

## Глава 19

Вице-президент с секретаршей пришли ровно в половине третьего. Секунда в секунду.

Наши желудки были переполнены. Мы опустошили три бутылки отборного шампанского «Дом Периньон», печеные булочки с куриными кнелями (понемногу, из-за нежданных гостей), омлет с крабьим филе (дополнительное лакомство), салат с грибами и сельдереем и четыре сорта сыра. В наших мозгах прочно утвердились неоспоримые доводы Вулфа, а также программа на ближайшие час или два. В пользу доводов Вулфа я поставил бы десять против одного, да и остальные трое ко мне присоединились бы. Что касается программы, ставки мы бы делать не рискнули. Выдумка была типично в духе Вулфа. Он исходил из предпосылки, что в случае какого-то непредвиденного обстоятельства он сумеет сам с ним справиться, — представляете, каким самомнением надо обладать, чтобы сделать такое заявление.

Приготовления заняли совсем немного времени. Я проверил магнитофон с записью голоса Коупса, а потом мы спустились вчетвером в цоколь. Я мог бы справиться и сам, но Сол, Фред и Орри вызвались помочь. В самом углу захламленной кладовой хранились два толстенных матраса-перины без пружин, которые я несколько раз использовал в качестве мишеней, чтобы сравнить пули, выпущенные из разных стволов. Мы решили перетащить их под бильярдный стол в соседней комнате — Вулф распорядился установить его там, когда решил, что для сохранения талии ему необходимы серьезные тренировки. Положенные друг на друга, матрасы едва втиснулись под стол.

Мы договорились, что трое сыщиков будут сидеть в гостиной, но, когда в дверь позвонили, отпирать пошел Сол. Они явились без военной раскраски, стало быть, на тропу войны не ступили. Браунинг, совершенно не похожий на огнедышащего змея, смиренно уселся в красное кожаное кресло, а Хелен Лугос тоже не походила на дикую кошку, способную вцепиться в кого-нибудь когтями, услышав обвинение во лжи. Браунинг заявил, что времени у него в обрез — на четверть четвертого назначено важное совещание. Хелен Лугос молчала.

— Это займет довольно много времени, — сказал Вулф Браунингу. — Возможно, час.

— Я не смогу пробыть у вас целый час.

— Посмотрим. Постараюсь быть предельно кратким. Сначала вы должны прослушать запись разговора, состоявшегося у нас недавно с вашим сотрудником, Деннисом Коупсом. Здесь. Он приходил к нам в четверг вечером. Арчи?

Я щелкнул рычажком и в пятый раз стал слушать, как Коупс похвалил мое объявление. Еще раз или два — и я бы мог уже подумывать о том, что ошибся в выборе работы: давно уже мог стать вице-президентом крупного рекламного агентства. Как и с предыдущими гостями, Кремером и Роуклиффом, я внимательно следил за их лицами. В отличие от полицейских, на Вулфа они почти не смотрели. Они уставились друг на друга, причем сначала глаза Хелен Лугос лишь изумленно раскрылись, а потом она вообще пялилась на Браунинга, приоткрыв рот. Дважды она порывалась что-то сказать, но в последний миг сдерживалась. Когда запись кончилась и я выключил магнитофон, оба заговорили сразу, но Вулф остановил их.

— Не надо, — решительно прогремел он. — Не стоит тратить свое и мое время. Я и сам знаю, что он солгал. Его показания полностью сфабрикованы, что мне удалось доказать с помощью инспектора Кремера. Он прослушал запись сегодня утром. Наш с вами разговор не записывается. Даю вам слово чести, что это так, а те, кто меня знают, подтвердят, что я слов на ветер не бросаю.

— Если вы знаете, что он солгал, зачем побеспокоили нас? Почему вы тратите наше время?

— Вы должны были услышать определенную часть, а чтобы составить о ней мнение, пришлось выслушать всю запись. Я хотел…

— Какую часть?

— Вы сказали, что торопитесь.

— Да, тороплюсь.

— Тогда не перебивайте. Мне нужно многое вам сказать, а я не отношусь к породе болтливых. Основа фальшивки мистера Коупса это конечно же фраза, которую якобы произнес Кеннет Мир в разговоре с мисс Лугос. Что вы говорите, мисс Лугос? Такого разговора вообще не было?

— Конечно. Ничего подобного!

— Я вам верю. Но его выдумка подсказала мне то, чего он и сам не ожидал. Она позволила мне точно определить, кто именно подложил бомбу, и я сейчас объясню вам — как и почему. Как я уже говорил, я постараюсь быть предельно краток, но вам следует знать, что впервые мой интерес к этому делу пробудил Кеннет Мир. В понедельник, двадцать шестого мая, он обратился в клинику под вымышленным именем и пожаловался врачу, что время от времени, достаточно часто, на его руках появляется кровь, невидимая для окружающих. Он отказался…

— В клинику? — резко спросил Браунинг. — В какую клинику?

— Не перебивайте! Перечисление всех подробностей займет целый день. Уверяю вас, что все факты, которые я привожу, можно легко проверить. Так вот, рассказать что-нибудь о себе он наотрез отказался. Мой друг, тоже врач, обратился ко мне за советом, и Кеннет Мир, опять же под вымышленным именем, пришел ко мне. Мистеру Гудвину с помощью хитрости удалось выяснить, кто он такой, и мы конечно же сразу вспомнили его по отчетам о гибели Питера Оделла. Все это привело к тому, что ко мне обратилась миссис Оделл, и я согласился взяться за расследование. Разумеется…

— Вот, значит, как…

— Не перебивайте! Разумеется, я тщательно взвешивал возможность, что бомбу подложил мистер Мир, который, с тех пор мучается из-за чувства вины. Но бомба эта конечно же предназначалась не вам. Возникает вопрос, откуда Кеннет Мир мог знать, что мистер Оделл собирается пойти в ваш кабинет и открыть этот ящик? Ответ мне помог найти мистер Коупс.

Вулф перевернул руку ладонью вверх.

— По словам Коупса, Кеннет Мир сказал мисс Лугос следующее: «Я хочу, чтобы ты ни под каким предлогом не открывала этот ящик, как ты это делаешь обычно». Мог ли Коупс вложить в уста Мира такие слова, особенно «как ты это делаешь обычно», если бы не знал, что мисс Лугос и в самом деле каждый день проверяет содержимое этого ящика и что Кеннет Мир тоже знает об этом? Нет, конечно. Он добавил бы это «обычно» только в том случае, если был уверен наверняка. Разумеется, знай он, что, давая показания полиции — и мистеру Гудвину, — мисс Лугос категорически отрицала, что каждый день заглядывала в этот ящик, он не стал бы добавлять это «обычно». В любом случае делать это ему не стоило, но мистеру Коупсу очень хотелось, чтобы его рассказ выглядел как можно правдоподобнее.

Вулф перевел взгляд на Хелен Лугос.

— Следовательно, сказав мистеру Гудвину, что вы вовсе не заглядывали в этот ящик каждый день, вы все-таки солгали. И вы прекрасно знали, что подложенная Кеннетом Миром бомба предназначалась именно вам. Вы знали это с того самого дня, когда произошел взрыв. Скорее всего — с той минуты, когда вы вошли в покореженную взрывом комнату.

Браунинг вскочил.

— Пойдем, Хелен, — сказал он. — Это уже чересчур! Мы уходим.

— Нет, — твердо произнес Вулф. Он повернулся ко мне, поднял руку и ткнул пальцем в сторону гостиной.

Я быстро подскочил к двери в гостиную, просунул голову и крикнул:

— На помощь!

Сол с Фредом кинулись через другую дверь в прихожую, а Орри выскочил ко мне. Хелен Лугос и Браунинг уже успели достичь двери, ведущей из кабинета в прихожую, когда подоспевшие Сол с Фредом преградили им путь.

— Вы никуда не уйдете, мистер Браунинг, — ледяным голосом процедил Вулф. — Возвратитесь и сядьте на место.

Браунинг повернулся.

— Это возмутительно! Дико и возмутительно.

— Нет. Я должен вам сказать еще кое-что, и вы должны это выслушать. Лучше слушать сидя.

— Нет. И вы об этом пожалеете.

— Сомневаюсь. — Вулф посмотрел на меня. — Твой блокнот, Арчи.

Я подошел к своему столу, уселся, вынул блокнот и взял на изготовку ручку.

Вулф откинулся на спинку кресла.

— Черновик статьи для завтрашнего номера «Газетт». «Вчера днем частный сыщик Ниро Вулф в интервью корреспонденту „Газетт“ заявил, что узнал имя убийцы Питера Оделла, запятая, вице-президента компании КВС, запятая, последовавшей двадцатого мая. Точка. Мистер Оделл погиб в результате взрыва бомбы в кабинете Эймори Браунинга, запятая, второго вице-президента КВС. Абзац.

Мистер Вулф сказал, двоеточие, кавычки открываются: «Мне удалось доказать, запятая, что бомбу подложил Кеннет Мир, запятая, помощник мистера Браунинга, запятая, тире, в ящик, запятая, в котором мистер Браунинг держал виски. Точка. Мистер Мир знал, запятая, что мисс Лугос, запятая, секретарша мистера Браунинга, запятая, имела обыкновение каждый день открывать этот ящик и проверять, запятая, сколько осталось виски. Точка. Мистер Мир заложил бомбу с таким расчетом, запятая, чтобы она взорвалась при попытке открыть ящик. Точка. Однако в начале четвертого в кабинет вошел мистер Оделл и по неизвестной причине выдвинул этот ящик. Точка. Абзац.

В данных обстоятельствах не только логично, запятая, но и неизбежно прийти к выводу, запятая, что мисс Лугос знала о подложенной мистером Миром бомбе. Точка. Это подтверждается ее попытками категорически отрицать самый факт ежедневных проверок содержимого ящика. Точка. Кеннет Мир знал об интимных взаимоотношениях мисс Лугос с мистером Браунингом и мучительно ревновал. Точка. Но его раздирали противоречия…»

— Что за вздор вы несете! — Браунинг подошел вплотную к столу Вулфа. — Полный идиотизм! Ни одна газета не напечатает подобную дребедень.

— О нет. «Газетт» напечатает, тем более что миссис Оделл покроет все издержки. Несомненно, вам не позавидуешь, мистер Браунинг. Ни вам, ни мисс Лугос. Кроме огласки вам придется еще подать против меня иск за клевету. После этого вас обоих неизбежно будут допрашивать под присягой. Допустить такое человеку вашего положения — вот что будет верхом идиотизма.

Во второй раз за этот день случилось такое, во что трудно поверить. Примерно с минуту Браунинг стоял и пожирал глазами Вулфа, после чего повернулся к Хелен Лугос, все еще стоявшей возле двери на расстоянии вытянутой руки от Сола и Орри.

— Спросите, чего он хочет, — сказала она. Пусть это даже прозвучало как предложение, а не как приказ, все равно, согласитесь, странно слышать подобное обращение из уст секретарши к вице-президенту, будущему президенту. Или она тоже была суфражисткой?

Как бы то ни было, это сработало. Браунинг снова повернулся к Вулфу и спросил:

— Чего вы хотите?

— Я предпочитаю, чтобы глаза находились на одном уровне, — сухо сказал Вулф. — Сядьте.

Хелен Лугос вернулась к желтому креслу и села. И то спасибо — хотя бы оставила красное кожаное кресло боссу, который присел на самый краешек и повторил свой вопрос:

— Чего вы хотите?

— От вас — немногого, — сказал Вулф. — Я не Зевс-Громовержец. Я хочу только выполнить работу, за которую взялся. Мне кажется, я уже понял, как мыслит Кеннет Мир. Думаю, что он вполне уязвим. Я хочу позвонить ему, сообщить, что вы с мисс Лугос находитесь здесь, у меня, и предложить составить нам компанию. Если он откажется или заупрямится, я хочу, чтобы вы попытались убедить его сами. Не знаю, какие у вас с ним отношения, — он придет, если вы его попросите?

— Да. И что потом?

— Посмотрим. Возможно, он признается, что подложил бомбу, но станет уверять, будто она предназначалась для Питера Оделла — дескать, он знал о намерении Оделла открыть ящик. Есть и другие варианты; вполне возможно, что его истинные побуждения даже не всплывут. Это позволит вам выбраться из передряги, в которую вы попали.

Браунинг вопросительно посмотрел на секретаршу, но та промолчала. Тогда он сказал:

— Хорошо. Раз вы так считаете — я согласен.

Вулф посмотрел на меня.

— Позвони ему.

Здесь могла случиться закавыка. А вдруг Мира нет дома? Или у него болит зуб, вывихнута лодыжка или он просто куда-то уехал? Однако нам повезло. Мир оказался дома, и я соединил его с Вулфом. А сам слушал по параллельному аппарату.

— Добрый день, мистер Мир. Я звоню вам из своего кабинета по предложению мистера Браунинга. Он здесь вместе с мисс Лугос. Мы обменялись мнениями и достигли той стадии, когда нам понадобилась ваша помощь. Вы можете прийти прямо сейчас?

— Что… они там?

— Да. С половины третьего.

— Это мистер Браунинг сказал, чтобы вы мне позвонили?

— Да. Он здесь рядом. Хотите поговорить с ним?

— Я не… нет. Нет. Хорошо. Я выйду через пять минут.

Он повесил трубку. Вулф сказал Браунингу:

— Он выйдет через пять минут. Возможно, вам с мисс Лугос нужно переговорить наедине? Стены у этой комнаты звуконепроницаемы. — Он встал. — Хотите чего-нибудь выпить?

Браунинг посмотрел на секретаршу, но та помотала головой.

— Нет, — сказал он.

Сол с Фредом вышли в прихожую и закрыли за собой дверь. Вулф, Орри и я удалились в гостиную, также прикрыв дверь в кабинет. Несколько секунд спустя к нам присоединились Сол и Фред. Вулф сказал:

— Я пойду на кухню. Мне хочется пить. Вопросы есть? Комментарии?

— У нас все готово, — сказал Орри. — Теперь дело за ним.

Вулф вышел в прихожую. Фред сказал:

— Если кто-нибудь хочет побиться об заклад, то я готов поставить два против одного, что он придет с ней.

— Я поставлю на тебя, — усмехнулся Сол.

— Лично я ставить не собираюсь, — отмахнулся я.

Они начали препираться. В такие минуты чем чаще посматриваешь на часы, тем медленнее ползет время, но именно этим я и занимался. 15.22, 15.24, 15.27. Мира отделяли от нас всего девятнадцать кварталов, а такси в это время дня бывает в центре Манхэттена предостаточно. В половине четвертого я вышел в прихожую, оставив дверь открытой, и приник к прозрачной лишь изнутри стеклянной панели. Стрелки, казалось, прилипли к циферблату. 15.32, 15.34, 15.36. Должно быть, его переехал грузовик. Или что-то еще. Он уже спешил в аэропорт. В 15.37 подкатило такси, и из него вышел Кеннет Мир, прижимая к груди портфель. Я крикнул в гостиную: «Все в порядке, он здесь», и наши бравые филеры высыпали в прихожую. Орри остановился перед дверью в кабинет. Фред встал возле вешалки — он окажется позади входной двери, когда я ее открою. Сол занял пост в проеме двери, ведущей из прихожей в гостиную. Кеннет Мир вскарабкался по ступенькам на крыльцо, зажав портфель под левой подмышкой. Когда он позвонил, я медленно досчитал до десяти, распахнул дверь, и он вошел. Не думаю, чтобы когда-либо в жизни я двигался быстрее. В мгновение ока я схватил его за запястья и стиснул железной хваткой, а Сол, зайдя сзади, выхватил у него портфель. Челюсть Кеннета Мира отвисла, и он вдруг весь окаменел, с головы до пяток. Потом попытался повернуться, но я держал его, как в тисках, так что повернулась только его голова. Сол попятился, обеими руками прижимая портфель к животу. Я сказал:

— Давай, но только не урони.

Сол осторожно зашагал по прихожей к лестнице, ведущей вниз, в цоколь. По дороге к нему присоединился Орри. Я выпустил запястья Мира, который проводил обреченным взглядом удалявшиеся спины Сола и Орри. Он по-прежнему не произнес ни слова. И вдруг — медленно осел на пол. Опершись локтями о скамейку, он обхватил голову руками и начал мелко-мелко дрожать. Но рта так и не раскрыл.

Я сказал Фреду:

— Побудь с ним.

И поспешил на кухню.

Вулф восседал на табурете перед большим столом, сжимая в руке стакан пива.

— Вы выиграли, — поздравил я. — Он принес ее, и она уже в наших руках.

— Где он?

— В прихожей.

Вы не поверите, с какой легкостью Вулф способен оторвать от сиденья свою одну седьмую тонны. Я проследовал за ним в прихожую. Мир все еще корчился у скамейки. Вулф постоял, разглядывая его, секунд десять, потом бросил Фреду:

— Оставайся с ним.

А сам протопал в кабинет. Я вошел следом. Браунинг спросил из красного кресла:

— Он пришел? Пять минут назад звонили в дверь…

— Замолчите! — рявкнул Вулф и прошагал к своему исполинскому креслу. Усевшись, он окинул их взглядом. — Да, он пришел, — сказал он. — Позавчера он приезжал к нам на собственной машине, однако не оставил свой портфель в ней. Он сидел в том кресле, которое сейчас занимаете вы, и держал портфель на коленях. Когда я сегодня решил пригласить его прийти, я предположил, что, узнав о том, что вы здесь, он принесет в портфеле бомбу. Разумеется, это была только догадка, хотя и логически обоснованная, но она подтвердилась. Он пришел и принес с собой портфель, который сейчас покоится внизу, в цоколе, под двумя толстенными перинами. Уходя, вы увидите мистера Мира — он распростерт на полу в прихожей, сломленный и побежденный. Пройдите мимо, просто пройдите. Он больше не ваш. Я собираюсь…

— Но, черт возьми, что нам…

— Замолчите же! Я собираюсь позвонить инспектору Кремеру и попросить привезти с собой людей, которые умеют обращаться с бомбами. Если не хотите с ним встретиться, уйдите немедленно. Уходите.

Вулф повернулся ко мне:

— Позвони ему, Арчи.

Я снял трубку и набрал номер уголовки.

1

Аутфилдер — игрок, располагающийся в дальней части поля. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Питчер — подающий игрок.

3

Джонсон, Сэмюэл (1709—1784) — английский писатель и лексикограф, автор знаменитого «Словаря английского языка». Босуэлл, Джеймс (1740—1795) — писатель, автор книги «Жизнь Сэ-мюэла Джонсона», считающейся образцом мемуарной литературы.

4

1 стоун равен 14 фунтам или 6,4 кг

5

Рекс Стаут «Погоня за отцом».