# Черная гора

Рекс Стаут

## Предупреждение

Я не могу всецело поручиться за достоверность описываемых мною событий, так как большинство разговоров, свидетелем которых я был, велись в чужой стране и на чужом языке, в котором я вообще, что говорится, ни уха ни рыла. Поэтому даже при всех моих неоспоримых талантах я не в силах притворяться, что понимал хоть какую-то часть из того, что слышал. Тем не менее, за то, что случилось все именно так, готов поручиться собственной персоной Ниро Вулф, который в свободные минуты помогал мне переводить эту абракадабру на человеческий язык. В тех случаях, когда разговоры велись без его участия, я постарался описать все так добросовестно, как только мог. Возможно, и не стоило во всем этом признаваться, но в противном случае совесть моя была бы не совсем чиста.

Арчи Гудвин

## 1

В тот мартовский четверг Ниро Вулф в первый и последний раз в своей жизни очутился в морге. Тогда вечером я едва успел подойти к телефону. В кармане у меня лежал билет на баскетбольный матч, и я ужинал на кухне, потому что мне надо было выйти без десяти восемь, а Вулф терпеть не может есть за одним столом с человеком, который куда-то спешит. Раньше поесть я не мог, потому что Фриц готовил дикую индейку и должен был доставить ее в столовую на подносе, чтобы Вулф мог лицезреть птицу в нетронутом виде, прежде чем ее сочную мякоть осквернит чей-то нож. Иногда, собираясь на очередную игру или в театр, я сам брал что-нибудь из холодильника около половины седьмого, и тогда успевал вовремя, но в этот раз мне уж очень захотелось отведать индюшатинки, не говоря уж о соусе из сельдерея и кукурузных оладьях.

Когда я встал и отодвинул стул, то опаздывал уже на шесть минут, и тут зазвонил телефон. Попросив Фрица взять трубку на кухне, я вышел в прихожую, снял с вешалки пальто и уже надевал его, когда меня окликнул Фриц:

— Арчи! С тобой хочет поговорить сержант Стеббинс.

Я пробурчал нечто такое, что не предназначается для ваших ушей, поспешил в кабинет, подлетел к своему столу, схватил трубку и проорал в нее:

— Валяй. У тебя целых восемь секунд.

Но разговор продолжался больше чем восемьдесят раз по восемь, и вовсе не потому, что на этом настаивал Пэрли Стеббинс: я сам не мог оторваться от трубки после первой же его фразы. Повесив трубку, я постоял немного, тупо уставившись на стол Вулфа. Много раз за эти годы мне приходилось извещать Вулфа о том, что, мягко говоря, не могло его порадовать, но на сей раз все обстояло куда хуже. Признаться, я и сам был потрясен. Сначала я даже пожалел, что не ушел на две минуты раньше, но, осознав, что так было бы еще хуже — для него, по крайней мере, — я пересек прихожую, вошел и столовую и сказал:

— Звонил Пэрли Стеббинс. Полчаса назад один мужчина вышел из своего дома на Восточной Пятьдесят четвертой улице и был убит выстрелом из стоявшей рядом машины. Найденные документы…

Вулф прервал меня:

— Нужно ли напоминать тебе, что дела не должны мешать приему пищи?

— Нет. Это вовсе не дело. При убитом найдены документы на имя Марко Вукчича. Пэрли говорит, что сомнений у него нет, поскольку два сыщика знали Марко в лицо, но он хочет, чтобы я приехал для опознания. Если у вас нет возражений, то я поеду. Конечно, это зрелище менее приятно, чем баскетбол, но я уверен, что он бы поступил…

Я хотел было продолжать, но поперхнулся и закашлялся.

Вулф молча положил нож и вилку на тарелку. Его глаза уставились на меня, однако он не хмурился. Уголок его рта дернулся, потом еще раз. Чтобы прекратить это, Вулф стиснул губы.

Он кивнул мне.

— Ступай. Позвонишь.

— У вас есть какие-то…

— Нет. Позвонишь.

Я повернулся и вышел. Пройдя квартал вниз по Десятой авеню, я поймал такси на Тридцать четвертой улице. Мы довольно быстро пересекли Манхэттен и добрались до городского морга на Восточной Двадцать девятой улице. Поскольку меня там знали и ждали, то пропустили без лишних вопросов.

Я никогда не обращал внимания на стоявший там запах. Один из помощников прозектора по имени Фабер пытался меня однажды убедить, что у них пахнет, как в больнице, но с моим обонянием я не купился на такую дешевку. Фабер утверждал, что в самом помещении — не в холодильнике — редко находятся больше чем одни-два трупа, а я ответил, что в таком случае кто-то должен был распылить какую-то дрянь, чтобы здесь пахло моргом.

С сыщиком из уголовки, который вел меня по коридору, я был знаком шапочно, а вот прозектора видел впервые. Он возился с чем-то на длинном столе, залитом ярким светом. Рядом стоял помощник. Мы с сыщиком остановились и некоторое время смотрели на них. Детальное описание этой процедуры будет вам полезно только в том случае, если вы собираетесь заняться поисками пули, попавшей в тело под углом между пятым и шестым ребром, а посему это действо я опускаю.

— Ну, — спросил сыщик.

— Да, — ответил я. — Я подтверждаю, что это тело Марко Вукчича, владельца ресторана «Рустерман». Если вы хотите, чтобы я подписал протокол, то подготовьте документы, а я пока позвоню.

Выйди из комнаты, я прошел по коридору к телефонной будке и набрал номер. Обычно Фриц поднимает трубку после второго или третьего гудка, а Вулф после пятого или шестого, но на этот раз Вулф взял трубку сразу.

— Да.

— Говорит Арчи. Это Марко. У него две пули в груди и одна в животе. Я думаю, что Стеббинс уже на месте происшествия, на Пятьдесят четвертой улице, да и Кремер, наверное, там. Может быть, мне тоже поехать?

— Нет. Оставайся на месте. Я приеду посмотреть на Марко. Где это находится?

Расследуя убийства в Манхэттене вот уже больше двадцати лет, Вулф до сих пор не знает, где находится морг. Я объяснил… Подумав, что при данных обстоятельствах ему не помешала бы некоторая поддержка, и зная, как Вулф ненавидит поездки в машине, я собрался было предложить свои услуги как шофера, но Вулф уже повесил трубку.

Выйдя из будки, я подошел к сидящему за столом сержанту Доновану и поставил его в известность, что опознал тело, но Вулф хочет приехать и удостовериться сам. Донован покачал головой.

— У меня разрешение только на тебя.

— Ерунда. При чем тут разрешение? Любой житель города и честный налогоплательщик имеет право взглянуть на останки своих родственников, друзей или врагов. Мистер Вулф является жителем города и исправно платит налоги. Я заполняю его налоговые декларации.

— А я думал, что ты частный сыщик.

— Да, я частный сыщик, но мне не нравится, как ты это говоришь. А еще я бухгалтер, личный секретарь и заноза в заднице. Ставлю восемь против пяти, что ты никогда не слышал слова «личный секретарь» и уж тем более не видел занозу в заднице.

Он даже не рассердился.

— Ну да, я знаю, ты у нас образованный, Мне нужно разрешение для Ниро Вулфа. Знаю я его. Пусть морочит голову ребятам из уголовки или самому окружному прокурору, но со мной его штучки не пройдут.

Я не знал, что возразить. Вообще-то я хорошо себе представлял, с кем Доновану приходится иметь дело. К нему может явиться и парочка хулиганов, собирающих сведения для фальшивого опознания, и какая-нибудь истеричка, которой не терпится знать, не стала ли она вдовой. Это может достать кого угодно. Поэтому я просто попытался ему все объяснить. Я немного рассказал ему о Марко Вукчиче. О том, что он был одним из десяти людей, которых Ниро Вулф называл по имени. Что в течение многих лет он раз в месяц ужинал у Вулфа, а мы с Вулфом раз в месяц ужинали у него в ресторане. Что он и Вулф вместе росли в Черногории, которая теперь стала частью Югославии. Донован вроде бы слушал, но все это не произвело на него впечатления. Когда мне показалось, что я предельно ясно изложил ситуацию, и сделал перерыв, чтобы перевести дыхание, он повернулся к телефону, связался с уголовной полицией, наябедничал, что Вулф собирается приехать, запросил разрешение. Потом повесил трубку и заявил, что они перезвонят.

Копья ломать не стоило. Он получил разрешение за минуту до того, как приехал Вулф. Я сам открыл входную дверь.

— Сюда, — сказал я и провел его по коридору в комнату. Врач уже вынул пулю, которая вошла между пятым и шестым ребром, и собирался доставать ту, что глубже. Я увидел это с расстояния трех шагов, где и остановился. Вулф же продолжал двигаться, пока самая выдающаяся часть его тела — живот — не уперлась в край стола. Врач узнал его:

— Я понимаю, что это был ваш друг, мистер Вулф.

— Был, — сказал Вулф, немного громче, чем следовало. Он подвинулся боком, протянул руку, взял Марко за подбородок и попытался закрыть ему рот. Когда он убрал руку, рот снова открылся. Вулф хмуро посмотрел на доктора.

— Мы это уладим, — заверил его врач.

Вулф кивнул. Он засунул руку в карман, порылся там и показал доктору две маленькие монеты.

— Это старые динары. Я хотел бы выполнить обещание, данное много лет назад.

Врач кивнул, отошел, и Вулф положил монеты на глаза. Голова была чуть наклонена, и ему пришлось ее поправить, чтобы монеты не упали.

Он отвернулся:

— Вот и все. Больше у меня нет перед ним обязательств. Идем, Арчи.

У выхода болтал с сержантом сыщик, сопровождавший меня. Он сказал, что мне не нужно подписывать протокол, и спросил Вулфа, подтверждает ли он опознание. Вулф кивнул и поинтересовался:

— Где мистер Кремер?

— Извините, не могу сказать.

Вулф повернулся ко мне.

— Я попросил водителя подождать. Ты сказал, что Марко жил на Восточной Пятьдесят четвертой?

— Да.

— Поехали туда.

Эта поездка в такси нарушила установленный порядок. Недоверие Вулфа к машинам так велико, что он не в состоянии разговаривать, если передвигается в чем-то на колесах, даже когда я за рулем, но в этот раз он преодолел себя. Он стал меня расспрашивать о Марко Вукчиче. Я напомнил, что он знал Марко намного дольше и лучше, нежели я, на что Вулф ответил, что некоторые темы Марко никогда не обсуждал с ним — например, отношения с женщинами. Я согласился с ним, что он прав, но добавил, что, насколько я знаю, Марко не тратил время на обсуждение своих отношений с женщинами — он наслаждался ими, и привел пример. Пару лет назад я привел поужинать в «Рустерман» девушку по имени Сью Дондеро, Марко положил на нее глаз и прислал бутылку одного из своих лучших кларетов. На следующий день он позвонил мне и поинтересовался, не дам ли я ему адрес и телефон Сью. Я удовлетворил его интерес и постарался забыть ее.

— Почему? — спросил Вулф.

— …чтобы дать ей подумать. Марко, единственный владелец «Рустермана», богатый вдовец, и Сью могла бы подцепить его.

— Но не подцепила.

— Нет. Насколько мне известно, что-то не получилось.

— Что за черт, — выругался водитель, тормозя. При повороте с Парк-авеню на Пятьдесят четвертую улицу, ему надо было пересечь Лексингтон-авеню, но тут его остановил полицейский. Резкое торможение лишний раз утвердило Вулфа в его нелюбви к машинам. Водитель высунулся из окна и возмутился:

— Послушайте, моему пассажиру нужен дом в этом квартале.

— Ничем не могу помочь. Улица перекрыта. Поворачивайте.

Водитель резко вырулил и подвез нас к тротуару. Я заплатил, выбрался из машины и придержал дверь, чтобы дать возможность Вулфу вынести себя. С минуту он постоял, чтобы перенести дыхание, и мы направились в восточную сторону. В десяти шагах от нас стоял другой полицейский, немного дальше — еще один. Центр квартала кишел полицейскими машинами, прожекторами, работающими людьми и уличными зеваками. С нашей стороны часть тротуара была огорожена канатом. Когда мы подошли, полицейский преградил нам путь и рявкнул:

— Переходите на ту сторону и не задерживайтесь.

— Я приехал это осмотреть, — сказал Вулф.

— Я знаю. Вы и еще десять тысяч. Освободите место.

— Я друг человека, которого убили. Меня зовут Ниро Вулф.

— Ага, а меня генерал Макартур. Отваливайте.

Разговор мог бы получить интересное развитие, если бы вдруг в свете прожектора я не заметил знакомое лицо.

— Роуклифф, — завопил я.

Лейтенант обернулся, внимательно посмотрел, вышел из освещенного круга, вгляделся еще внимательней и наконец подошел.

— Ну, — требовательно спросил он.

Из всех сотрудников отдела по расследованию тяжких преступлений, с которым мы имели дело, от начальников до подчиненных, лейтенант Роуклифф — единственный, от общения с которым я выпадаю в осадок, и я уверен, что наши чувства взаимны. Он-то уж точно хотел бы видеть меня там же, где и я желал очутиться ему. Поэтому, позвав его, я предоставил право вести переговоры Вулфу.

— Добрый вечер, мистер Роуклифф. Мистер Кремер здесь?

— Нет.

— А мистер Стеббинс?

— Нет.

— Я хотел бы увидеть место, где погиб мистер Вукчич.

— Вы мешаете. Мы работаем.

— Я тоже.

Роуклифф задумался. Он бы с удовольствием приказал парочке помощников отвести нас к реке и утопить, но момент был явно неудачен. Ведь это было совершенно неслыханно: Вулф вышел из дома по делу. Роуклифф понимал, случилось нечто из ряда вон выходящее, и ему было неясно, как прореагирует начальство, если он даст волю своим чувствам. И, конечно, он знал, что Вулф и Вукчич были близкими друзьями. Сделав над собой видимое усилие, он все-таки проворчал:

— Идите сюда, — и подвел нас по тротуару к фасаду дома.

— Конечно, это не окончательный вариант, — сказал он, — но мы думаем, что дело было так. Вукчич вышел из дома один. Он прошел между двумя стоявшими автомобилями, чтобы поймать такси, идущее с западной стороны. Машина, припаркованная во втором ряду примерно ярдах в двадцати к западу — не наемная, черный или темно-синий «форд» — седан — двинулась вперед. Когда она поравнялась с Вукчичем, сидящий в ней человек начал стрелять. Пока не ясно, стрелял ли сам водитель или кто-то рядом с ним. Мы не нашли ни одного свидетеля. Он упал вон там, — указал Роуклифф и оставался там. Видите, мы еще не сдвинулись с места. До сих пор нет никаких точных данных. Вукчич жил один на верхнем этаже и когда уходил, с ним никого не было. Ел он, конечно, у себя в ресторане. Что-нибудь еще?

— Нет, спасибо.

— Не сходите с тротуара. Мы хотим еще осмотреть мостовую при дневном свете. — И он оставил нас.

Вулф постоял минуту, глядя на то место на мостовой, где упал Марко, затем поднял голову и огляделся. Свет от прожектора упал ему на лицо, и он моргнул. Поскольку впервые на моей памяти он начал расследование убийства с личного визита на место преступления — не считая случаев, когда его вынуждали особые обстоятельства — например, если речь шла о спасении моей жизни, — мне было любопытно, как он будет действовать. Это была уж очень редкая возможность. Вулф начал с того, что повернулся ко мне и спросил:

— Как пройти к ресторану?

Я показал на запад.

— Четыре квартала вверх по Лексингтон-авеню и за угол. Мы можем поймать такси.

— Нет, мы пойдем пешком, — и он потопал вперед. Я последовал за ним, все больше и больше изумляясь. Смерть его старого и самого близкого друга, конечно, потрясла его. Предстояли пройти пять перекрестков, где чудовища на колесах поджидали его на каждом углу, готовые к прыжку, но он шагал, не глядя но сторонам, как будто для него это было естественным и нормальным действием.

## 2

То, что происходило в «Рустермане», нельзя было назвать ни естественным, ни нормальным. Швейцар шести футов ростом, с квадратной челюстью, пропустил нас и вдруг выпалил в широкую спину Вулфа:

— Это правда, мистер Вулф?

Вулф пропустил его вопрос мимо ушей, но я обернулся и кивнул.

Мы прошли мимо гардероба. В большой передней комнате, которую нужно было пересечь, чтобы попасть в зал, и которую Марко называл комнатой отдыха, а я — баром, потому что в ней был бар, находились всего лишь несколько завсегдатаев. Время приближалось к половине десятого, поэтому все клиенты были внутри, поглощая куропаток, запеченных в горшочке или седло барашка по-беарнски. Атмосферу помещения, мягкую, приглушенную, создал, конечно, Марко с помощью Феликса, Лео и Джо. До этого вечера я никогда не видел, чтобы кто-то из них нарушая правила, хотя бы моргнул. Когда мы вошли, Лео, стоявший у входа в зал, заметил нас и шагнул навстречу, затем повернулся, отошел назад и крикнул:

— Джо!

Завсегдатаи бара принялись оживленно переговариваться. Лео снова повернулся, прижал ладонь ко рту, подошел к нам и уставился на Вулфа. Я заметил, что на лбу у него выступил пот — еще одно нарушение. В ресторане, где подают голубей по пять или более баксов за штуку, метрдотели и официанты не имеют права потеть…

— Это правда? — прошептал Лео, все еще прикрывая рот ладонью. Казалось, он съеживается на наших глазах, а он и так был не очень большим, не коротышка, но совсем узкий, только в плечах пошире. Он отнял руку и произнес приглушенно:

— Боже мой, мистер Вулф, неужели это правда? Должно быть… — кто-то схватил его та плечо сзади. Это был Джо, созданный для того, чтобы хватать. Годы, проведенные с Марко, отшлифовали его манеры, и он уже мало походил на профессионального борца, однако сохраняя размеры и облик.

— Держи себя в руках, черт побери, — прорычал он. — Не желаете ли столик, мистер Вулф? Марко здесь нет.

— Я знаю, что его нет. Он мертв. Я не…

— Пожалуйста, не говорите так громко. Пожалуйста. Так вы знаете, что он погиб?

— Да. Я видел его. Мне не нужен столик. Где Феликс?

— Феликс наверху в конторе с двумя полицейскими. Они пришли и сказали, что в Марко стреляли и он убит. Он поручил Лео и мне следить за ужином и поднялся с ними наверх. Мы никому ничего не говорили, кроме Винсента. Феликс сказал, что Марко не понравилось бы, если бы ужин был испорчен. Меня тошнит, когда я смотрю, как они едят, пьют, смеются, но, может быть, Феликс прав — а лицо у него было такое, что лучше не спорить. Вы думаете, он прав? Лично я выставил бы всех и закрыл дверь.

Вулф покачал головой.

— Нет. Феликс прав. Пусть едят. Я поднимусь. Идем, Арчи, — и он двинулся к лифту.

Третий этаж здания перестроили около года назад. В передней части сделали контору, а в задней — три кабинета. Вулф без стука открыл дверь конторы и вошел, я последовал за ним. Трое мужчин, сидящих на стульях вокруг стола, обернулись. Феликс Мартин, хорошо сложенный, невысокий, седовласый крепыш с бегающими черными глазами, конечно, в форменной одежде, встал и направился к нам. Остальные двое продолжали сидеть. У них тоже имелась форма: у одного — инспектора, у другого — сержанта, но они обычно обходились без нее.

— Мистер Вулф, — заговорил Феликс. У него был удивительно низкий голос для человека его габаритов, даже когда вы к нему привыкали. — Случилось самое ужасное. Самое ужасное. А ведь дела шли так хорошо!

Вулф кивнул ему и обратился к инспектору Кремеру.

— Узнали что-нибудь? — требовательно спросил он.

Кремер и бровью не повел. Его крупное круглое лицо всегда чуть краснело, а холодные серые глаза становились еще холоднее, когда он пытался держать себя в руках.

— Я знаю, — признался он, — что вы лично заинтересованы в этом деле. Я согласился с сержантом Стеббинсом, что мы должны это принять во внимание. Это как раз тот случай, когда я с радостью приму от вас любую помощь. Поэтому давайте обсудим все спокойно. Принеси стулья, Гудвин.

Для Вулфа я выбрал стул, стоящий за столом Марко, потому что он больше остальных соответствовал его габаритам. Для себя я взял первый попавшийся. Я присоединился к обществу, когда Вулф повторил, крайне раздраженно:

— Узнали что-нибудь?

Кремер сдержался и на сей раз:

— Пока ничего важного. Убийство совершено всего два часа назад.

— Я знаю. — Вулф попробовал сесть на стуле поудобнее. — Вы, конечно, спросили Феликса, не знает ли он убийцу. — Он перевел взгляд. — Может, знаешь, Феликс?

— Нет, сэр. Не могу в это поверить.

— У тебя есть предположения?

— Нет, сэр.

— Где ты был, начиная с семи часов?

— Я? — Его глаза твердо смотрели на Вулфа. — Я был здесь.

— Все время?

— Да, сэр.

— А где был Джо?

— Тоже здесь.

— Все время?

— Да, сэр.

— Ты уверен?

— Да, сэр.

— А где был Лео?

— Тоже здесь, все время. Где же еще мы можем быть во время ужина? А когда Марко не пришел…

— Если вы не против, — вмешался Кремер, — я все это уже знаю. — Мне не нужно…

— Мне нужно, — прервал его Вулф. — Я несу двойную ответственность, мистер Кремер. Я, безусловно, намерен приложить все силы к тому, чтобы убийца моего друга был пойман и привлечен к ответственности в кратчайший срок. Но на мне лежит еще и другое бремя. Как вы вскоре официально узнаете, согласно завещанию моего друга, я являюсь ad interim[1] его душеприказчиком и опекуном имущества. Не наследником. Этот ресторан представляет единственную реальную ценность, и он был завещан шестерым из тех людей, которые здесь работают, причем наибольшая часть переходит к тем троим, о которых я уже спрашивал. Об условиях завещания они узнали год назад, когда в него внесли изменения. У мистера Вукчича не было близких родственников, да и вообще в этой стране никого нет.

Кремер посмотрел на Феликса:

— Сколько стоит это заведение?

Феликс пожал плечами.

— Не знаю.

— Вы знали, что в случае смерти Вукчича, вы становитесь совладельцем ресторана?

— Конечно. Вы слышали, что сказал мистер Вулф.

— Ты не сказал об этом.

— Боже мой! — Феликс дрожа вскочил со стула. Он постоял с минуту, чтобы дрожь прекратилась, снова сел и наклонился к Кремеру. — Требуется время, чтобы говорить о некоторых вещах, мистер. Обо всем, что было между Марко и мной, между ним и всеми нами, я готов рассказать с удовольствием. Таить мне нечего. Да, работать с ним порой было трудно, он бывал суровым, иногда грубым, мог накричать, но он был замечательной личностью. Послушайте, я скажу вам, как я к нему отношусь. Вот я. А здесь сбоку Марко, — Феликс постучал себе пальцем по локтю. — Вдруг появляется некто, наводит на него пистолет и собирается выстрелить. Я бросаюсь, чтобы заслонить собой Марко. Думаете, я герой? Нет. Я совсем не герой. Просто я так к нему отношусь. Спросите мистера Вулфа.

Кремер проворчал:

— Он только что выяснял, где вы были после семи часов. Ну, а Лео и Джо? Как они относились к Марко?

Феликс выпрямился.

— Они сами вам скажут.

— А вы как думаете?

— Не так, как я, потому что у них другой темперамент. Но предположить, что они могли бы навредить ему — никогда. Джо не бросился бы, чтобы заслонить Марко. Но он напал бы на человека с пистолетом. Лео — не знаю, но, по-моему, он позвал бы на помощь, позвал бы полицию. Я его не упрекаю. Ни обязательно быть трусом, чтобы звать на помощь.

— Жаль, что никого из вас не было, когда это случилось, — отметил Кремер. Это замечание показалось мне неуместным. Было очевидно, что Феликс ему не нравится. — И вы говорите, что даже не представляете о том, кто бы хотел его смерти?

— Нет, сэр, не знаю. — Феликс задумался. — Конечно, есть кое-какие догадки. Например, женщины. Марко был галантным кавалером. Единственное, что могло отвлечь его от работы, — это женщина. Я не могу сказать, что женщина для него была важнее соуса — он не мог быть небрежным по отношению к соусу. Но он был не равнодушен к женщинам. Ему ведь совсем не обязательно было находиться в кухне, когда вечер уже был в разгаре; Джо, Лео и я вполне справлялись со столиками и обслуживанием, поэтому если Марко предпочитал поужинать за своим столиком с дамой, мы не обижались. Но другие могли обижаться. Не знаю. Я сам женат, у меня четверо детей и совсем нет свободного времени, но все знают, какие чувства может вызвать женщина.

— Так он был бабником, — пробурчал сержант Стеббинс.

— Пф! — поморщился Вулф, — галантность совсем не всегда прислужница похоти.

Все это было слишком утонченно для присутствующих, но факт остается фактом: Вулф сам спрашивал меня об отношениях Марко к женщинам. А через три часа этот же вопрос вновь был в центре внимания. Феликса отпустили и попросили прислать Джо. Появились другие сыщики из уголовки, а также помощник районного прокурора. Официантов и поваров допрашивали в отдельных кабинетах, и всем задавали вопросы о женщинах, с которыми за последний год ужинал Марко. К тому времени, как Вулф выразил желание на сегодня все закончить, встал и потянулся, было уже далеко за полночь, и мы собрали изрядную кучу сведений, включая имена семи женщин, из которых ни одна не пользовалась дурной славой.

— Вы сказали, что приложите все усилия к тому, чтобы преступник был пойман и привлечен к ответственности в наикратчайший срок, — напомнил Кремер.

— Я бы не хотел вмешиваться и только напомню, что полиция будет рада помочь вам.

Пропустив его ехидное замечание мимо ушей, Вулф вежливо поблагодарил Кремера и направился к двери. По дороге домой в такси я поделился с ним маленькой радостью — никто не упомянул Сью Дондеро. Вулф не ответил. Он сидел на краю сиденья, вцепившись в ремень, в любой момент готовый спасти свою жизнь.

— Хотя должен заметить, — добавил я, — женщин и без нее набралось предостаточно. Думаю, что им это не понравится. Завтра к полудню их будут обрабатывать тридцать пять сыщиков, по пять штук на каждую. Упоминаю об этом просто так, на тот случай, если вам вдруг втемяшится в голову собрать их всех семерых завтра в одиннадцать в вашем кабинете.

— Заткнись, — рыкнул он. Обычно я норовлю поступить как раз наоборот, но на сей раз я решил подчиниться. Когда мы подкатили к нашему старому особняку на Западной Тридцать пятой улице, я заплатил водителю, вышел, придержал дверцу Вулфу, поднялся по ступенькам на крыльцо и открыл дверь своим ключом. Как только Вулф переступил порог, я закрыл дверь, накинул цепочку, а обернувшись, увидел Фрица, который доложил:

— Сэр, к вам пришла какая-то госпожа.

У меня сверкнула мысль, что я буду избавлен от массы неприятностей, если дамочки начнут заходить без приглашений, но Фриц добавил:

— Это ваша дочь, миссис Бриттон.

В голосе Фрица можно было уловить слабую тень упрека. Он уже давно не одобрял отношение Вулфа к своей приемной дочери. Темноволосая девушка с Балкан, говорящая с акцентом, и один прекрасный день свалилась на голову Вулфа и умудрилась впутан, его в дело, которое отнюдь не способствовало увеличению его банковского счета. Когда все кончилось, она возвестила, что не собирается возвращаться на родину, но и не собирается также воспользоваться тем, что в ее распоряжении была бумага, выданная много лет назад в Загребе, удостоверявшая, что она является приемной дочерью Ниро Вулфа. Она преуспела в двух направлениях — получив работу в агентстве путешествий на Пятой авеню и выйдя через год замуж за ее владельца, некоего Вильяма Р. Бриттона. Между мистером и миссис Бриттон и мистером Вулфом не возникали никакие разногласия, потому что разногласия возникают при общении, а его-то и не было. Дважды в год — на ее день рождения и на Новый год — Вулф посылал ей огромный букет изысканных орхидей, и это было все, если не считать, что он был на похоронах, когда Бриттон скончался от сердечного приступа в тысяча девятьсот пятидесятом году.

Вот это Фриц и не одобрял. Он полагал, что каждый человек, будь он хоть сам Вулф, должен изредка приглашать дочь на обед, даже если она приемная. Когда он изложил мне свою точку зрения, как это с ним иногда случалось, я пояснил, что Карла раздражает Вулфа так же, как и он ее, так к чему все это?

Я последовал за Вулфом в кабинет. Карла сидела в красном кожаном кресле. Когда мы вошли, она встала, чтобы посмотреть на нас, и возмущенно сказала:

— Я вас жду здесь больше двух часов.

Вулф подошел, взял ее руку и наклонился к ней.

— По крайней мере, у тебя было удобное кресло, — сказал он вежливо, прошел к своему, стоящему за столом, единственному, которое его устраивало, и усадил себя. Карла протянула мне руку с отсутствующим видом, я просто пожал ее.

— Фриц не знал, где вы, — сказала она Вулфу.

— Не знал, — согласился он.

— Но он сказал, что вы знаете о Марко.

— Да.

— Я услышала об этом по радио. Сначала я собиралась пойти в ресторан к Лео, потом подумала, что лучше обратиться в полицию, а затем решила прийти сюда. Я полагала, что вы будете удивлены, но я — нет. Она говорила с горечью и выглядела расстроенной, но я должен признать, что от этого она не стала менее привлекательной. Она оставалась все той же девушкой с Балкан, чьи пронзительные черные глаза поразили мое сердце много лет назад.

Вулф прищурился и взглянул на нее.

— Ты говоришь, что пришла сюда и ждала меня два часа, чтобы узнать подробности о смерти Марко? Почему? Ты была к нему привязана?

— Да.

Вулф прикрыл глаза.

— Если я правильно понимаю, что означает слово привязанность, — сказала она. — Если вы имеете в виду как женщина к мужчине, — конечно, нет. Не так.

Вулф открыл глаза:

— А как?

— Мы были связаны нашей преданностью великой и благородной цели! Свобода нашего народа! И вашего народа! А вы здесь сидите и строите гримасы. Марко рассказывал мне, что просил помочь нам — вашим умом и деньгами, но вы отказались.

— Он не говорил мне, что ты участвуешь в этом деле. Не называл тебя.

— Конечно, не называл, — презрительно сказала она — Он знал, что тогда вы бы еще больше глумились. Вот вы сидите здесь, богатый, толстый и счастливый, в вашем прекрасном доме, с великолепной едой, стеклянными оранжереями наверху, где растут десять тысяч орхидей, чтобы услаждать вас, и с этим Арчи Гудвином, который как раб делает за вас всю работу и принимает на себя все опасности. Какое вам дело до того, что народ на земле, из которой вы родом, стонет под гнетом, свобода задушена, плоды их труда отнимаются, а детей готовят к войне? Перестаньте гримасничать!

Вулф откинулся назад и глубоко вздохнул.

— По-видимому, — сказал он сухо, — я должен дать тебе урок. Мои гримасы не имеют отношения к твоим чувствам и к твоему нахальству, а относятся к стилю и дикции. Я презираю штампы, в особенности извращенные фашистами и коммунистами. Такие фразы, как «великая и благородная цель» и «плоды их труда» смердят, изуродованные Гитлером и Сталиным и всем их преступным окружением, Кроме того, в наш век потрясающего триумфа науки призыв к борьбе за свободу значит не более того, что он велик и благороден; не больше и не меньше — это основное. Она не важней и не благородней борьбы за съедобную пищу и хорошее жилье. Человек должен быть свободным, иначе он перестает быть человеком. Любой деспот, фашист или коммунист не ограничен теперь такими средствами, как каблук, меч или ружье; наука создала такое оружие, которое может предоставить ему всю планету; и только люди, которые хотят умереть за свободу, имеют право жить за нее.

— Как вы? — презрительно сказала она. — Нет. Как Марко. Он умер.

Вулф ударил рукой по столу:

— Я еще дойду до Марко. Что касается меня, то никто не давал тебе права судить меня. Я сделал свой вклад в борьбу за свободу — в основном финансовый через те каналы и средства, которые мне кажутся наиболее эффективными. Я не собираюсь отчитываться перед тобой. Я отказался участвовать в проекте, который предлагал Марко, потому что сомневался в нем. Марко был упрямым, доверчивым, оптимистичным и наивным. Он был…

— Стыдитесь! Он умер, а вы оскорбляете…

— Достаточно, — прорычал он. Это наконец остепенило ее. Его голос понизился на несколько децибел. — Ты разделяешь общее заблуждение, а я нет. Я не оскорбляю Марко. Я отдаю ему должное, говоря о нем, относясь к нему так же, как при жизни; было бы оскорблением, если б от страха я мазал его елеем. Он не понимал, какими силами собирался управлять на большом расстоянии, не мог их контролировать, проверить их честность и преданность делу. Все, что он знал, — это то, что некоторые из них могли быть агентами Тито или даже Москвы.

— Это неправда! Он все о них знал, по крайней мере, о руководителях. Он не был дураком, и я тоже. Мы постоянно их контролировали, и я… Куда вы?

Вулф отодвинул стул и встал.

— Может, ты и не дура, — сказал он, — но я идиот. Я позволил разговору превратиться в бессмысленный спор, хотя мог бы это предвидеть. Я хочу есть. Я как раз ужинал, когда пришло известие о смерти Марко. У меня пропал аппетит. Я старался закончить ужин, но не мог проглотить ни кусочка. Я плохо соображаю на пустой желудок, поэтому собираюсь пойти на кухню и что-нибудь съесть. — Он взглянул на стенные часы. — Пойдешь со мной?

Она покачала головой:

— Я ужинала. И не могу есть.

— А ты, Арчи?

Я сказал, что не отказался бы от стакана молока, и вышел за ним. Фриц, отложив при нашем появлении журнал, глубокомысленно изрек:

— Голодать живому — не поможешь мертвому, — и открыл дверцу холодильника.

— Индейку, сыр и ананас, — заказал Вулф. — Я этого раньше не слышал. Монтень?

— Нет, сэр. — Фриц поставил индейку на стол, снял крышку, взял кусочек и протянул его Вулфу. — Это моя мысль. Я знал, что вы пришлете за мной или придете, и мне хотелось приготовить для вас соответствующее изречение.

— Поздравляю. — Вулф управлялся с ножом. — Быть принятым за Монтеня — это вершина, доступная очень немногим.

Я собирался выпить только молока, но созданной Фрицем творение из деревенского сыра и свежего ананаса, вымоченного в белом вине, — это нечто такое, перед чем не устоял бы даже Вышинский. А еще Вулф предложил мне крылышко и ножку, отказаться было неудобно. Фриц положил на тарелку всякой вкуснятины и отнес ее Карле, но когда где-то через двадцать минут мы вернулись, все стояло нетронутым. Возможно, она была слишком расстроена, чтобы есть, но я ей не поверил. Она просто отлично знала, как раздражает Вулфа, когда пропадает хорошая еда.

Вулф сел за стол и хмуро воззрился на нее.

— Посмотрим, сможем ли обойтись без ссоры. Ты сказала, что предполагала, я буду удивлен, а ты нет. Удивлен почему?

Она ответила, также нахмурившись:

— Я не… да, конечно. Удивлены, что Марко убили.

— А ты не удивилась?

— Нет.

— Почему?

— Потому что знала о его делах. А вы знали?

— Подробно, нет. Расскажи мне.

— Ну и последние три года он вложил в борьбу около шестидесяти тысяч долларов своих собственных денег и собрал более полумиллиона. Он ездил семь раз в Италию и совещался с руководителями движения, которые пересекали Адриатическое море, чтобы встретиться с ним. Он отправил отсюда двенадцать мужчин и двух женщин — трех черногорцев, трех словенцев, двух хорватов и шесть сербов. Он печатал листовки и обеспечивал их распространение среди крестьян. Он отправил несколько тонн продовольствия и других вещей…

— Оружие? Винтовки?

Она задумалась.

— Не знаю. Конечно, это было бы против закона, американского. Марко высоко чтил американские законы.

Вулф кивнул.

— И заслуженно. Я не знал, что он был так поглощен этими делами. Значит, ты утверждаешь, что его убили поэтому. Что он представлял угрозу для Белграда или Москвы, по крайней мере, постоянно раздражал их, и они постарались его убрать. Так?

— Да.

— Белград или Москва?

Карла подумала.

— Не знаю. Конечно, есть люди, которые ведут секретную работу для русских по всей Югославии, но в Черногории их больше, потому что она граничит с Албанией, а Албанией управляют русские марионетки.

— Такие, как Венгрией, Румынией и Болгарией.

— Да, но вы знаете границу между Черногорией и Албанией. Вы знаете эти горы.

— Знаю. Или знал. — На лице Вулфа отразились чувства, вызванные воспоминаниями. — Мне было девять лет, когда я впервые поднялся на Черную гору. — Он пожал плечами. — В общем, Белград или Москва, ты думаешь. У них был агент в Нью-Йорке или его прислали, чтобы разделаться с Марко. Так?

— Конечно.

— Не конечно, если это только предположение. Ты можешь подтвердить его? У тебя есть факты?

— Факт тот, что они его ненавидели и что он представлял для них опасность.

Вулф покачал головой.

— Не это. Что-нибудь конкретное — имя, поступок, какие-то слова.

— Нет.

— Очень хорошо. Я принимаю твое предположение как заслуживающее внимания. Сколько человек в самом Нью-Йорке и в окрестностях было связано с Марко? За исключением тех, кто давал деньги?

— Ну, всего около двухсот.

— Я имею в виду тесно связанных. Кому он доверял.

Она подумала:

— Четыре или пять. Шесть со мной.

— Назови мне их имена, адреса и номера телефонов. Арчи, запиши. Я достал блокнот, ручку и приготовился, но зря. Карла сидела, уставившись на Вулфа своими темными черногорскими глазами, задрав подбородок и сжав губы.

— Ну, — потребовал он.

— Я не верю вам, — сказала она.

Конечно, ему бы хотелось попросить меня выставить ее, и должен сказать, я бы его не осудил, но она не была многообещающим клиентом с чековой книжкой. У нее было или могло быть что-то, чего ему не хватало для оплаты личного долга. Поэтому он просто заорал:

— Тогда какого черта ты явилась сюда?

Они свирепо уставились друг на друга. Это зрелище уж точно не заставит меня поспешить с женитьбой и завести дочь, особенно приемную. Карла нарушила эту идиллическую картину.

— Я пришла потому, что должна что-то делать. Я знаю, если пойду в полицию, они захотят, чтобы я все рассказала о нас. Ну, вот вы спрашивали о продаже оружия. — Она взмахнула рукой. — Но Марко был вашим хорошим другом, вы — знаменитый сыщик, ловите убийц, да и к тому же у меня все еще есть бумага, подтверждающая, что я ваша дочь. Поэтому я и пришла к вам, не задумываясь. А теперь я в растерянности… Вы отказались дать деньги на борьбу; когда я говорю о свободе и гнете, вы строите гримасы; да, в вас течет кровь черногорца, вы принадлежите к потомкам тех, кто пятьсот лет боролся с дикими турками, но подумайте о тех, кто сейчас живет в горах и лижет кровавые ноги тирана. Я не могу прочесть, что у нас на сердце… Откуда я знаю, кому вы служите? Откуда я знаю, что вы тоже не получаете приказы из Белграда или Москвы?

— Не знаешь, — тупо сказал Вулф.

Она уставилась на него.

— Ты не глупая, — заверил он ее. — Напротив, ты была бы глупой, приняв на веру мою неподкупность, так как ты мало обо мне знаешь. А из того, что ты знаешь, вполне допустимо, что я подлец. Чтобы проверить твое предположение относительно смерти Марко, мне нужны от тебя некоторые факты, но что за факты? Имена, адреса, даты: то, что уже известно врагу. Я не в состоянии убедить тебя в том, что я не предатель, поэтому я вношу предложение. Я буду задавать тебе вопросы. Ты можешь предположить, что я коммунист, хранящий верность Белграду или Москве, неважно. Ты можешь допустить также — этого требует мое самолюбие, — что я играю не последнюю роль в этих отвратительных советах. Когда я задаю вопрос, спроси себя, существует ли вероятность того, что я уже знаю ответ, или он мне доступен. Если да, скажи мне. Если нет, не говори ничего. Моя реакция на полученную информацию покажет тебе, можешь ли ты мне доверять. Но это неважно.

Девушка задумалась:

— Это ловушка.

Вулф кивнул.

— И достаточно хитрая. Формально я говорю, что твое недоверие ко мне беспочвенно; но исходя из предположения, что я враг, я, конечно, постараюсь вытащить из тебя что-то, что не знаю, поэтому ты должна соображать. Ну что, начнем и посмотрим, как получится?

Ей не понравилось:

— Вы можете сообщить полиции. Мы не преступники, но мы имеем право на наши секреты, а полиция может поставить нас в трудное положение.

— Вздор. Я не могу быть одновременно коммунистическим агентом и полицейским информатором; я не хамелеон. Если ты превращаешь все в пародию, можешь уходить. Я справлюсь без тебя.

Она продолжала изучать его.

— Хорошо. Спрашивайте.

— Сначала съешь что-нибудь. Эта еда еще вкусная.

— Нет, спасибо.

— Хочешь пива? Стакан вина? Виски?

— Нет, спасибо. Ничего.

— Я хочу пить. Арчи. Принеси, пожалуйста, пива. Две бутылки.

И я отправился на кухню.

## 3

Прошло три недели и восемь часов. Во вторую пятницу апреля, в одиннадцать утра, Вулф спустился на лифте из оранжереи в прихожую, протопал в кабинет и водрузился в свое огромное, рассчитанное на слона, кресло.

Как обычно, я просматривал утреннюю почту, которую клал на его книгу для записей под пресс-папье.

— Надо немедленно заняться письмом, которое наверху, — сказал я ему. — Кэртрайт из Консолидейтед Продакс снова жульничает, или он так думает. В последний раз он заплатил по нашим векселям двенадцать грандов и не пикнул. Вам надо поговорить с ним.

Вулф оттолкнул пресс-папье с такой силой, что оно покатилось по столу и упало на пол. Потом схватил кипу почтовой корреспонденции, смял ее в комок и кинул в корзину.

Конечно, это было мальчишеством, потому что он прекрасно знал, что я ее позже выну оттуда, но жест был красивым, и я его оценил. Судя по его настроению, я бы не удивился, если бы он взял другое пресс-папье, вырезанное из черного дерева (оно уже однажды было использовано неким человеком по имени Мортимер, чтобы раскроить череп жене) и бросил его в меня. А в моем настроении я бы не стал уворачиваться.

За прошедшие пятьсот двенадцать часов была проделана масса работы. Сол Пензер, Фред Даркин и Орри Кэтер, все были созваны в первое же утро и получили задания, и заплатили им ровным счетом 3143 доллара и 87 центов, включая расходы. Я работал по шестнадцать часов в сутки, частично головой, частично ногами. Вулф общался с тридцатью разными людьми, в основном в кабинете, но к пятерым из них, которые не могли прибыть к нему, он сам выходил и даже выезжал, чего никогда не сделал бы за гонорар. Он проводил часы у телефона и за это время шесть раз звонил в Лондон, пять в Париж и три раза в Бари, Италию.

Конечно, все это были пустяки по сравнению с тем, что пришлось проделать полицейским. Дни проходили за днями, версия отпадала за версией, и дело бы заглохло, если б велось для проформы. Однако полиция постоянно работала над ним, и по двум причинам: во-первых, они опасались осложнений международного характера и хотели избежать их; во-вторых, они надеялись, что это будет анекдотом года — лучший друг Ниро Вулфа убит, и вроде Вулф работает по этому делу, однако ни один человек еще не привлечен к ответственности. Поэтому бумаги продолжали копиться и работники закона не могли расслабиться даже немного, если бы и хотели. Кремер звонил Вулфу пять раз, Стеббинс еще больше, и Вулф дважды принимал участие в совещаниях у окружного прокурора.

Мы девять раз обедали в «Рустермане», и Вулф настаивал на оплате заказа, что возможно нарушало другое условие — он был душеприказчиком имущества. Вулф приходил рано, чтобы провести часок на кухне и дважды спорил с ее обитателями — в первый раз по поводу морнейского соуса, а затем они разошлись во мнении, как готовить деволяй. Я бы заподозрил его в брюзгливости, если бы физиономии шеф-поваров не свидетельствовали о том, что он абсолютно прав.

Конечно, Кремер со своей армией выполняли всю рутинную работу. Автомобиль, из которого стреляли, оказался украденным часом раньше со стоянки на Западной Пятьдесят шестой улице, а затем брошенным на Второй авеню. Эксперты, начиная от дактилоскопистов до специалистов по баллистике, напустили кучу тумана и все без единого ответа, с тем же результатом работали три-четыре дюжины людей, отрабатывающих «женскую» версию, которая через пару недель разрослась и включила еще больше женщин в дополнение к первым семи, охватывая его знакомых уже не за год, а за четыре. Однажды Кремер сказал Вулфу, что он, если хочет, может пройти всю цепочку, просмотрев около трехсот записей бесед с восемьюдесятью четырьмя опрошенными, и Вулф посмотрел их. Он провел за ними у окружного прокурора одиннадцать часов. В результате сделал девять предположений, по всем была проведена работа, но дело не сдвинулось с места. Он оставил в покое женщин и те чувства, которые они вызывали у копов, и переключил Сола, Фреда и Орри, уж не говоря обо мне, на международное направление. Была проделана большая работа. Мы многое узнали о тех десяти организациях, которые перечислены в манхэттенском телефонном справочнике и названия которых начинались со слова «югославский». Мы узнали также, что сербам наплевать на боснийцев и еще на хорватов. Что преобладающее большинство югославов в Нью-Йорке настроены против Тито, и практически все против русских. Что восемь процентов швейцаров на Парк-авеню — югославы. Что жители Нью-Йорка, которые сами или их родители родом из Югославии, уклоняются от разговоров с незнакомыми лицами и могут полностью прекратить общение, если им покажется, что вы что-то вынюхиваете. И кучу других вещей, из которых только немногие таили слабую надежду навести наконец на след той птички, что выпустила три пули в Марко Вукчича. Но все вылетело в трубу.

В первые четыре дня мы видели Карлу еще дважды. Она явилась в субботу днем и спросила Вулфа, правда ли то, что, как было объявлено, похорон не будет. Он сказал, что да, в соответствии с последней волей Марко, изложенной в письменном виде, его кремируют и без церемоний. Она возразила, что сотни людей хотели бы выразить ему уважение и любовь, а Вулф ответил, что если уважать убеждения, которые есть у человека, но которого уже нет и он не может их отстоять, он должен иметь право диктовать, как распорядиться собственным телом. Единственное, чего она смогла добиться, так это обещания, что прах отдадут ей. Затем она поинтересовалась успехами расследования. Вулф же ответил, что сообщит, когда будет, что сообщить. Этот ответ ее явно не удовлетворил.

Она снова пришла в понедельник вечером. Мне надоело реагировать на проклятый дверной звонок, и я поручил это Фрицу. Войдя в кабинет, она приблизилась к столу Вулфа и выпалила:

— Вы сообщили полиции! Они продержали там Лео целый день, а днем пришли за Полем и его забрали тоже. Я знала, что не должна вам доверять.

— Пожалуйста, — начал было Вулф, но ее прорвало. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Карла продолжала свою высокопарную декламацию, пока не остановилась, чтобы перевести дыхание. Вулф, открыв глаза, осведомился: — Ты закончила?

— Да! Я совсем закончила. Вместе с вами.

— Тогда не о чем говорить. — Он дернул головой. — Вот дверь.

Она подошла к красному кожаному креслу и села на край.

— Вы же говорили, что не сообщите о нас полиции.

— Я не сообщал. — Он устал и был возмущен. — Если ты мне не доверяешь, ты не поверишь ничему, что я скажу, так к чему лишние слова?

— Я хочу их услышать.

— Очень хорошо. Я ничего не сказал полиции ни о тебе и твоих соратниках, ни о твоих предположениях относительно убийства Марко. Но они не дураки и, я точно знаю, доберутся до сути. Я удивлен, что этого еще не случилось. Они приходили к тебе?

— Нет.

— Придут, совершенно точно. У меня только четыре человека, и мы не справляемся. У них полки. Если ты им скажешь, что приходила ко мне в четверг вечером, они обидятся, что я утаил это от них, но это неважно. Можешь сказать им или не говорить, как хочешь. Что касается информации, которую ты мне дала, поступай с ней, как хочешь. Может быть, лучше предоставить им докопаться до нее самим, потому что в процессе поиска они могут обнаружить что-то, о чем ты не знаешь. Поскольку ты здесь, я могу также сказать тебе, каких успехов я достиг — никаких. — Он повысил голос. — Никаких.

— Совсем ничего?

— Ничего.

— Я не скажу полиции то, что сказала вам. Но это не имеет значения. Если вы этого не сделали, так сделаете. — Вдруг она вскочила, простирая руки. — Ах, как вы мне нужны! Мне нужно спросить вас, — мне нужно сказать вам, что я должна сделать. Но я не скажу! Не скажу! — Она повернулась и ушла. Она двигалась так быстро, что, когда я вышел в прихожую, она уже открывала входную дверь. А когда я подошел к двери, она уже вышла и дверь была закрыта. Через одностороннее стекло я видел, как она спускалась по ступенькам, уверенная, гибкая, как фехтовальщица или танцовщица, что было вполне справедливо, поскольку она занималась и тем, и другим.

Это был последний раз, когда мы ее видели, но не последний, когда мы про нее слышали. Разговор о Карле зашел совсем неожиданно через четыре дня, утром в пятницу. Мы с Вулфом проводили очередное совещание с Солом, Фредом и Орри, стараясь придумать, какие бы камешки еще приподнять, чтобы посмотреть, что под ними, когда раздался звонок и через минуту Фриц объявил:

— Сэр, вас хочет видеть мужчина. Мистер Шталь из Федерального бюро расследований.

Брови Вулфа полезли вверх; он взглянул на меня, я кивнул, и он велел Фрицу пропустить посетителя. Все помощники, включая меня, переглянулись. Все мы видели людей из ФБР, но Шталь не был одним из многих; в своей работе он отдавал больше приказов, чем получал, и ходили слухи, что к Рождеству он займет большое угловое здание вниз по Бродвею. Он редко выполнял роль мальчика на побегушках, и потому его появление было событием; мы все это знали и оценили. Когда он вошел, прошел через комнату к столу Вулфа и протянул руку, Вулф даже оказал ему честь, приподнявшись, чтобы ответить рукопожатием, что свидетельствовало об одном: ситуация была совершенно безнадежной.

— Давно мы с вами не встречались, — заявил Шталь — Года три?

Вулф кивнул:

— Пожалуй, так. — Оп указал на красное кожаное кресло, которое освободил Фред Даркин. — Садитесь.

— Спасибо. Можем мы поговорить наедине?

— Если нужно. — Вулф взглянул на троицу, они поднялись, вышли и закрыли дверь. Шталь подошел и сел. Среднего роста, слегка начинающий лысеть, он не производил большого впечатления, если бы не челюсть, которая опускалась вниз на добрых два дюйма, а затем резко выступала вперед. Он был явно создан для тарана. Взглянув на меня и Вулфа, он сказал:

— Вы, наверное, знаете, что мистер Гудвин в курсе всего, что я слышу, вижу и делаю.

Шталь не мог этого знать, потому что это была неправда. Он кивнул:

— В некотором смысле вы можете считать это личным делом — личным для вас. Мы хотели бы встретиться с вашей дочерью, миссис Карлой Бриттон.

Плечи Вулфа поднялись на одну восьмую дюйма и опустились:

— Так встречайтесь. Ее адрес — Парк-авеню, девятьсот восемьдесят четыре. Номер телефона — Поплар три-три-ноль-четыре-три.

— Я знаю. Ее там нет уже три дня, со вторника. Она никому ничего не сказала. Никто не знает, где она. А вы?

— Нет, сэр.

Шталь провел кончиком пальца по подбородку.

— Что мне в вас нравится, это ваша прямота и откровенность. Я никогда не видел комнату наверху, ту, что прямо над вашей, которую вы называете Южной, но я слышал о ней. Известно, что вы ее используете время от времени для гостей, клиентов и в некоторых других случаях. Вы не будете возражать, если я поднимусь и взгляну на нее?

Вулф снова пожал плечами:

— Зря тратите энергию, мистер Шталь.

— С этим все в порядке. У меня есть лишняя.

— Тогда поднимайтесь. Арчи…

— Да, сэр. — Я встал, открыл дверь в прихожую И вместе со Шталем, следовавшим за мной по пятам, поднялся по ступенькам на два этажа. У двери в Южную комнату я посторонился и вежливо предупредил: — Идите первым. Она может выстрелить. — Он открыл дверь и вошел, а я встал на пороге. — Здесь приятно и солнечно, — сказал я, — и кровать первоклассная. — Я показал пальцем: — Это дверь в ванную, а эта — в уборную. Одна девушка по имени Присцилла Идс как-то сняла ее за пятьдесят зеленых в неделю, но ее убили. Я уверен, что мистер Вулф снизил бы плату для такого выдающегося деятеля, как вы.

Тут он сделал движение, и я решил отступить. Он знал, что потерпел неудачу, но пошел и открыл дверь в ванную и заглянул туда, а, возвращаясь, не поленился открыть дверь в уборной. Когда он вернулся с прихожую, я сказал ему в спину:

— Жаль, что она вам не понравилась. Не хотите ли взглянуть на мою комнату — она как раз под прихожей? Или на оранжерею этажом выше? — Я продолжал издеваться, пока он спускался по лестнице. — Может быть, вам больше понравится комната мистера Вулфа — там на кровати черное шелковое покрывало. Буду рад вам ее показать. А если хотите подешевле, в гостиной есть кушетка.

Он вошел в кабинет, сел на стул, уставился на Вулфа и спросил:

— Где она?

Вулф посмотрел на него:

— Я не знаю.

— Когда вы ее видели в последний раз?

Вулф выпрямился.

— Вы ведете себя грубо, сэр. Если это допрос, то покажите ордер.

— Я говорю, что ее три дня не было дома и мы не можем найти ее.

— Это не оправдывает ваше поведение в моем доме, как и то, что вы посмели назвать меня лжецом.

— Я этого не делал.

— Нет, делали. Когда я сказал, что не знаю, где она, вы посмели обыскать мой дом. А, не найдя, требуете, чтобы я сказал, где она. Пф!

Шталь дипломатически улыбнулся:

— Ну, Гудвин сквитался со мной, вдоволь поиздевавшись. Я полагаю, лучше начать сначала. Вы знаете, как мы ценим ваши способности и ваши достоинства. Мы знаем, что вам не нужно расшифровывать некоторые вещи. Я думаю, вам не надо говорить, что мой приход сюда и вопросы по поводу миссис Бриттон означают, что нас интересуют некоторые аспекты в расследовании убийства Марко Вукчича, что у нас есть причины полагать, что он занимался деятельностью, которая непосредственно интересует федеральное руководство, что ваша дочь была связана с ним этой деятельностью и что ее исчезновение даст повод для беспокойства. У нас пока нет доказательств, что вы каким-то образом связаны этой деятельностью с Вукчичем, деятельностью лояльной или подрывной.

Вульф фыркнул:

— Я не получал свидетельства о добродетели.

— Нет. И не должны. Могу также добавить, что я обсуждал этот вопрос с инспектором Кремером и он знает о моем визите к вам. Мы узнали об участии миссис Бриттон в этом деле только прошлой ночью. Если учесть все обстоятельства, можно высказать два предположения по поводу ее исчезновения: первое — она была вовлечена в эту деятельность тем же человеком или теми же людьми, что и Вукчич, и второе — она вела с Вукчичем двойную игру, работая на коммунистов, принимала участие в организации его убийства, а затем для нее здесь стало слишком опасно. Достаточно ли оснований, чтобы задать вам вопрос: когда вы ее видели и последний раз?

— Мой ответ не очень поможет. Четыре дня назад, в этой комнате, в понедельник вечером, около половины седьмого. Она была здесь не более десяти минут. Она и слова не сказала о своем намерении исчезнуть или о причине для такого намерения. Из представленных вами двух предположений я советую отбросить второе, но это не обязательно оставит только первое; есть еще и другие.

— Почему отбросить второе?

Вулф поднял голову:

— Мистер Шталь. Миазмы недоверия, отравляющие воздух, которым мы дышим, распространились так широко, что заставили вас совершить бессмысленный поступок — пойти и осмотреть мою Южную комнату. Я бы хотел предложить вам уйти, но не могу позволить себе этот жест, потому что я дубина. Я охочусь за убийцей Марко Вукчича уже восемь дней и барахтаюсь в болоте, поэтому если есть хоть какой-то шанс, что вы можете протянуть мне соломинку, я хочу этого и поэтому расскажу вам все, что знаю, о причастности миссис Бриттон к этому делу.

Он так и сделал и не стал возражать, когда Шталь вынул записную книжку и начал что-то записывать. Под конец он сказал:

— Вы спрашивали, почему я советовал вам отбросить второе предположение — вот вам мой ответ. Вы можете сделать скидку на то, что вам диктует ваша предусмотрительность. А теперь я бы очень оценил соломинку. С вашими правами и возможностями у вас наверняка найдется хотя бы одна, чтобы протянуть ее мне.

Я никогда еще не видел и не слышал, чтобы он унижался, даже несмотря на напряжение, в котором он находился. Шталь, по-видимому, тоже. Он улыбнулся, и мне захотелось ему врезать. Он взглянул на ручные часы и поднялся. Он даже не дал себе труда сказать, что опаздывает на встречу.

— Это что-то новое, — заявил он, — Ниро Вулф, цепляющийся за соломинку. Мы подумаем об этом. Если вы услышите что-то от вашей дочери или о ней, мы бы очень оценили, если бы вы поставили нас в известность.

Проводив его, я вернулся в кабинет и сказал Вулфу:

— Иногда хочется, чтобы я не был обучен хорошим манерам. С каким удовольствием я бы спустил с крыльца этого осла.

— Оставь это, — проворчал он. — Мы должны ее найти.

Но мы не нашли. Хотя пытались. Это верно, что Шталь и Кремер превосходили нас в отношении прав и возможностей, но Фред Даркин умеет копать, Орри Кэтер — настоящий молодец, Сол Пензер — лучший оперативник к северу от экватора, а я — хорошая ищейка. Следующие шесть дней мы пытались найти хоть какой-нибудь ее след, но с таким же успехом могли оставаться в моей комнате и играть в пинокль. Ни проблеска. Именно тогда Вулф и названивал в Лондон, Париж и Бари. Я думал, что он просто барахтается в болоте, и до сих пор думаю, что он делал все наугад, но должен признать, что именно Хичкок из Лондона и Боден из Парижа в конце концов навели его на Телезио в Бари; без помощи Телезио мы все еще искали бы Карлу и убийцу Марко. Во вторник после посещения Шталя уже звонил в Бари. И если бы не счет на сорок зеленых, то никогда бы он не дождался звонков от Телезио.

Их было три. Первый раздался в четверг вечером, когда я отсутствовал, обрабатывая версию, которая, по мнению Фреда, могла куда-то вывести. Когда незадолго до обеда я вернулся, Вулф раздраженно сказал:

— Собери их вечером — будут новые инструкции.

— Да, сэр. — Я подошел к своему столу сел и обернулся к нему:

— А что для меня?

— Посмотрим. — Он смотрел сердито. — Думаю, ты должен знать. Мне звонили из Бари. Сейчас в Италии ночь. Миссис Бриттон приехала в Бари в полдень и через несколько часов уехала на небольшом судне, чтобы пересечь Адриатическое море.

Я вытаращил глаза.

— Какого черта ее понесло в Италию?

— Не знаю. Мой информатор, возможно, знает, но считает необходимым соблюдать осторожность в разговорах по телефону. Я принял к сведению, что она там. На данный момент сохрани эту информацию для себя.

— Сол разнюхает. Он узнает.

— Оставь его. Он не узнает, где она, а если и узнает, неважно. Кто из вас более надежен, Сол или ты?

— Я думаю, Сол. Мне приходится себя постоянно контролировать.

— Да. Что касается мистера Кремера и мистера Шталя, мы ничего им не сообщаем. Если они продолжат ее поиски, то смогут найти еще что-нибудь. — Он вздохнул, отодвинулся назад и закрыл глаза, по-видимому, для того, чтобы составить программу помощи.

Итак, первый звонок от Телезио не приостановил оперативные действия и лишь смог повлиять на стратегию. Все изменилось после второго звонка. Он раздался в половине третьего ночи в понедельник. Конечно, в Бари это половина девятого утра, но я был не в состоянии осуществить этот подсчет, когда вдруг проснулся и осознал, что это не сон и телефон действительно звонит. Я скатился с постели и схватил трубку. Когда услышал, что звонят из Бари, Италия, мистеру Ниро Вулфу, я попросил телефонистку подождать, зажег свет и отключил сигнализацию, которая начинала трезвонить, если ночью кто-то попытается приблизиться меньше чем на десять футов к двери комнаты Вулфа, затем спустился на этаж и постучал. Услышав его голос, я открыл дверь, вошел и включил свет. Он выглядел очень величественно, лежа под электрическим одеялом и щурясь на меня.

— Ну, — спросил он.

— Звонок из Италии. Соберитесь с мыслями.

Он не допускает возможности, что ему придется говорить по телефону, будучи в постели, поэтому единственный аппарат в его комнате стоит на столике у окна. Я подошел и включил его. Он откинул одеяло, сделал корпусом ряд движений, встал, передвинулся босиком к столу и взял трубку. Даже в этих обстоятельствах я был поражен размером его пижамы. Я стоял и слушал тарабарщину, в которой ничего не понимал, но это длилось недолго. Ему даже не пришлось раскошеливаться, потому что и трех минут не прошло, как он положил трубку, посмотрел на меня с неприязнью, прошлепал к постели, опустился на край и произнес несколько слов, которые я не смог бы воспроизвести.

— Это был синьор Телезио. Он так осторожен, что понять его нельзя. Он сказал, что у него для меня новости, это ясно, но он настаивал зашифровать их. Вот его слова: «Человек, которого вы ищете, находится в окрестностях горы». Он не стал ничего объяснять, а давить на него было бы неосторожно.

Я сказал:

— Никогда не видел, чтобы вы так долго и с таким трудом разыскивали человека, как убийцу Марко. Он знает об этом?

— Да.

— Тогда весь вопрос в том, какая это гора.

— Можно смело предположить, что это Лофхен — Черная гора, по имени которой получила название Черногория.

— Этот Телезио заслуживает доверия?

— Да.

— Тогда нет проблем. Убийца Марко находится в Черногории. Спасибо.

Вулф положил ноги на кровать, засунул их под одеяло и вытянулся, если так можно сказать о человеке с такими габаритами. Он натянул одеяло в желтом пододеяльнике до подбородка, повернулся на бок и, приказав мне выключить свет, закрыл глаза.

Похоже, что он заснул, пока я поднимался наверх.

Эти четыре дня были самыми худшими за все последнее время. Хоть я и знал, что Вулф упрям, как стадо онагров, но в этот раз он побил все рекорды. Он чертовски хорошо знал, что объект ускользнул от него, что он полностью побежден и единственно разумным было бы передать дело Кремеру и Шталю с тайной надеждой, что оно заинтересует ЦРУ, и если вдруг у них объявится в тех краях турист, любующийся пейзажем, они сочтут возможным дать ему соответствующее задание. Более того, существовало, по крайней мере, два особо важных лица в Вашингтоне, причем один из них в Госдепартаменте, к которым Вулф мог обратиться с просьбой. Но нет. Не для этого упрямца. Когда — кажется, это было в среду вечером — я представил ему соображения, перечисленные выше, он их все отверг по следующим причинам. Во-первых, Кремер и Шталь решат, что он все выдумал, если он не назовет своего осведомителя из Бари, а этого он не может сделать. Во-вторых, они непременно схватят миссис Бриттон, если она вернется в Нью-Йорк и предъявят ей такое обвинение, что она полностью в нем увязнет. И в-третьих, ни полиция Нью-Йорка, ни ФБР не могут добраться до Югославии, а ЦРУ заинтересуется делом только в том случае, если это будет связано с их планами и проектами, что чрезвычайно нежелательно.

Между тем — и это производило жалкое впечатление — он продолжал платить Солу, Фреду и Орри, регулярно давал им инструкции и читал их отчеты, а я должен был участвовать в этом цирке. Не думаю, чтобы Фред и Орри догадывались, что их водят за нос, но Сол сообразил, и Вулф понял это. В четверг утром Вулф сказал, что Солу не обязательно докладывать непосредственно ему, а отчет могу взять я и передать ему.

— Нет, сэр, — твердо сказал я. — Я сначала уволюсь. Я согласен выполнять свою роль в этом проклятом фарсе, если вы настаиваете, но я не собираюсь убеждать Сола Пензера в том, что я слабоумный. Он и так знает.

Не знаю, сколько бы это могло продолжаться. Рано или поздно Вулфу пришлось бы прервать эту деятельность, и я предпочитаю думать, что это случилось бы рано. Стало заметно, что он не выдерживает напряжения; пример тому — сцена в кабинете на следующее утро, в пятницу, о которой и уже рассказывал. Что касается меня, я старался его не раздражать. Я просто предоставил ему возможность освободиться от этого дела, сообщив, что письмо Картрайта из Консолидейтед Продактс требует немедленного ответа, и напомнил, что однажды Картрайт заплатил за вексель двенадцать кусков и не пикнул; сцена, когда он сгреб бумаги со стола и закинул все в корзину, выглядела многообещающе. Я как раз решал вопрос, что делать дальше, когда зазвонил телефон. Я с удовольствием поступил бы с ним так же, как Вулф с почтой, однако пересилил себя и взял трубку. Женский голос спросил, приму ли я неоплаченный звонок из Бари, Италия, для мистера Ниро Вулфа, я согласился и позвал Вулфа. Он снял трубку.

На этот раз разговор был еще короче, чем в то воскресенье ночью. Я не умею разделять итальянский на отдельные слова, но, насколько понимаю, Вулф не произнес и пятидесяти. По его тону я понял, что новости опять неприятные, и выражение его лица, когда он повесил трубку, подтверждало это. Он сжал губы, свирепо глядя на телефон, потом перевел взгляд на меня.

— Она мертва, — мрачно сказал он.

Его всегда раздражало, когда я говорил таким образом. Он просверлил мне дырку в голове, требуя, чтобы при сообщении информации, я использовал четкие формулировки, в особенности при описании людей или предметов. Но, поскольку звонок был из Бари, а в той части света находилась только одна интересующая нас женщина, я не стал возникать.

— Где, — спросил я, — в Бари?

— Нет, в Черногории. Оттуда сообщили.

— Кто или что убило ее?

— Он сказал, что ничего не знает, кроме того, что смерть была насильственной. Он не сказал, что ее убили, но, конечно, это так. Может быть, ты сомневаешься?

— Может быть, но не сомневаюсь. Что еще?

— Ничего. Просто факт, и больше ничего. А если бы я и вытащил из него еще что-нибудь, на что мне все это, если я сижу здесь?

Он посмотрел на свои ноги, затем перевел взгляд на правый подлокотник кресла, потом на левый, как будто хотел убедиться, что действительно сидит. Вдруг, резко отодвинув кресло, встал. Он подошел к телевизору, постоял немного, глядя на экран, затем повернулся и передвинулся к самому крупному, не считая его самого, в кабинете предмету — тридцатишестидюймовому глобусу — крутанул его, остановил и на одну-две минуты погрузился в изучение. Потом повернулся, подошел к своему столу, взял книгу, которую дочитал до середины — «Но мы родились свободными» Элмера Дэвиса, — подошел к книжному шкафу и поставил ее между двумя другими. Обернулся ко мне и спросил:

— Сколько у нас на счету в банке?

— Чуть больше двадцати шести тысяч после уплаты недельных чеков. Чеки вы выбросили в корзину.

— А что в сейфе?

— Сто девяносто четыре доллара и двенадцать центов мелочью и на крайний случай резервные тридцать восемь сотен.

— Сколько времени идет поезд до Вашингтона?

— От трех часов двадцати пяти минут до четырех часов пятнадцати минут в зависимости от поезда.

Он недовольно поморщился:

— А самолет?

— От шестидесяти до ста минут в зависимости от направления ветра.

— Самолеты летают часто?

— Каждые тридцать минут.

Он взглянул на стенные часы.

— Можем мы попасть на тот, что улетает в полдень?

Я поднял голову:

— Вы сказали «мы»?

— Да. Нужно быстро получить паспорта — ты должен съездить за ними.

— Куда нам нужны паспорта?

— В Англию и в Италию

— Когда мы уезжаем?

— Как только получим паспорта. Лучше вечером. Можем попасть на самолет, который улетает в Вашингтон в полдень?

— Погодите, — сказал я. Можно рехнуться, наблюдая, как статуя неожиданно превращается в динамо-машину. — Это необходимо?

— Нет.

— Сколько раз вы мне говорили, что не надо действовать под влиянием порыва. Почему вы не сядете и не сосчитаете до тысячи?

— Это не порыв. Мы должны были уехать намного раньше, как только узнали, что она там. Теперь этого требуют обстоятельства. К черту все; так можем мы попасть на этот самолет?

— Нет. Ничего не поделаешь. Одному Богу известно, что вы будете есть в течение недели или, может быть, года — а Фриц готовит к ужину мусс «покахонтас» из молок макрели, и если вы его не съедите, то потом выместите злость на мне. Пока я позвоню в аэропорт и достану из сейфа ваше свидетельство о натурализации и свое свидетельство о рождении, вы можете пойти и помочь Фрицу, раз уж у нас такая сумасшедшая спешка.

Он хотел что-то сказать, но передумал, повернулся и пошел в кухню.

## 4

Мы вернулись домой в девять часов вечера. У нас были не только паспорта, но и билеты на самолет, улетающий из Айдлуайлда в Лондон в пять часов пополудни следующего дня, в субботу.

Вулф вел себя не так, как подобает мужчине. Я надеялся, что раз уж он решил пересечь океан и добрую часть континента, то с нелюбовью к машинам покончено, и расслабился, однако видимых изменений в его реакциях не произошло. В такси он сидел на краешке сиденья, вцепившись в ремень, а в самолете все его мускулы были напряжены. По-видимому, это сидело в нем так глубоко, что помочь ему мог бы только психоанализ, а на это не было времени. На эту процедуру ушло бы, пожалуй, не двадцать часов, а двадцать лет.

В Вашингтоне все было просто. «Особо важная персона» из Госдепартамента, которую мы прождали всего десять минут поначалу пыталась объяснить, что вмешательство в дела паспортного отдела на высоком уровне неблагоразумно, но Вулф прервал его, и совсем не так дипломатично, как можно было бы ожидать в таком учреждении. Вулф заявил, что он просит не о вмешательстве, а только о том, чтобы ускорить дело; обратился он за помощью в Вашингтон только потому, что крайняя необходимость профессионального характера требует его присутствия в Лондоне в кратчайший срок. Он предполагал, что может рассчитывать на выражение благодарности за некие оказанные услуги и изъявление готовности ответить взаимностью на столь скромную и невинную просьбу. Так и вышло, но все равно формальности отняли какое-то время.

Всю субботу мы провозились с делами. Неизвестно было, на сколько мы уезжаем. Мы могли вернуться через несколько дней, но Вулф считал, что надо рассчитывать на неопределенный срок, поэтому дел у меня было невпроворот. Фреду и Орри были заплачено, а Солу предписано находиться в кабинете и спать в Южной комнате. Натаниэль Паркер, наш адвокат, был уполномочен подписывать чеки, а Фриц — присматривать за «Рустерманом». Теодору выдали целую кучу ненужных инструкций по поводу орхидей. Помощник управляющего в отеле «Черчилль» должен был оплатить наличными чек на десять тысяч десятками, двадцатками и сотнями, и я потратил добрый час на то, чтобы их аккуратно уложить в пояс, который купил в магазине Аберкромби.

Единственная за целый день ссора произошла в последнюю минуту, когда Вулф стоял в кабинете в пальто и шляпе, а я открыл ящик своего стола и вытащил «марли» 32-го калибра и две коробки с патронами.

— Ты это не возьмешь, — заявил он.

— Естественно, возьму. — Я сунул пистолет в плечевую кобуру, а коробки — в карман. — Разрешение у меня в бумажнике.

— Нет. Из-за него могут быть неприятности на таможне. Ты сможешь купить пистолет в Бари. Вынь его.

Это приказ, и он был начальником.

— О'кей, — сказал я, вынул пистолет и положил его в ящик. Затем уселся на стул. — Я не еду. Как вам известно, я уже много лет взял за правило не выходить на дело, связанное с убийством, без пистолета, а это супердело. Я не собираюсь гоняться за убийцей вокруг Черной горы на чужой земле, имея в качестве оружия лишь отвратительный пистолет местного производства, о котором я ничего не знаю.

— Вздор. — Он посмотрел на часы. — Пора ехать.

— Езжайте.

Молчание. Я положил ногу на ногу. Он сдался:

— Очень хорошо. Если бы я так не зависел от тебя, я бы сделал это сам. Идем.

Я снова взял «марли», положил его, куда надо, и мы вышли. Фриц и Теодор проводили нас на улицу, где уже за рулем «седана» сидел Сол. Вещи лежали в багажнике и все заднее сиденье было в распоряжении Вулфа. Глядя на физиономии Фрица и Теодора, можно было подумать, что мы уезжаем на фронт; они на самом деле ничего не знали. Только Сол и Паркер были в курсе дела.

В Айдлуайлде мы без помех преодолели формальности и вошли в самолет. Я подумал, что Вулфу не повредит небольшая доза юмора, чтобы отвлечь его от ужасов перелета, и пересказал ему забавную фразу, произнесенную кем-то сзади нас, когда мы поднимались по трапу.

— Боже мой, — произнес голос, — они содрали с меня тридцать долларов за лишний вес багажа, а посмотрите только на этого типа.

Видя, что это не произвело желаемого эффекта, я пристегнулся и оставил его наедине со своими страданиями.

Я признаю, что он старался их не показывать. Первую пару часов я вообще не видел его лица, потому что он сидел, уставившись в окно на морской горизонт или на облака. Мы попросили, чтобы нам подали еду на подносах, он нормально управился с фрикасе и салатом с приправами, без капризов и выкрутас. Потом я принес ему две бутылки пива, он вежливо меня поблагодарил, и это было поступком, если учесть, что, с его точки зрения, все движущиеся части любой машины подвержены непредсказуемым прихотям и если дурь овладеет вдруг нашим самолетом, мы плюхнемся глухой ночью в пучину Атлантики. На этой мысли я крепко заснул. Часы показывали половину третьего, когда я проснулся, но было совсем светло, пахло жареным беконом, а в моем ухе звучал голос Вулфа:

— Я хочу есть. Мы летим, опережая время, и через час уже будем на месте.

— Вы спали?

— Немного. Я хочу завтракать.

Он съел четыре яйца, десять ломтиков бекона, три булочки и выпил три чашки кофе.

Я так и не увидел Лондон, потому что аэропорт находится за городом, а Джеффри Хичкок ждал нас у выхода. Мы не видели его с тех пор, как он был последний раз в Нью-Йорке, три года назад. Он приветствовал нас очень сердечно для англичанина, пригласил к угловому столику в ресторане и заказал булочки, повидло и чай. Сначала я хотел воздержаться, но подумал, какого черта, должен же я привыкать к чудной иностранной пище, и взял свою долю.

Хичкок вынул из кармана конверт.

— Здесь ваши билеты на самолет до Рима. Он улетает через сорок минут, в двадцать минут десятого и прилетает в три часа по римскому времени. Поскольку ваш багаж прямо перевозится туда, здешние таможенники вас не касаются. У нас есть полчаса. Этого хватит?

— С избытком, — Вулф намазал повидло на булочку. — В основном, меня интересует Телезио. Тридцать лет назад, будучи мальчиком, я бы доверил ему свою жизнь. Могу ли я доверять ему теперь?

— Не знаю.

— Мне надо знать, — резко сказал Вулф.

— Конечно, надо. — Хичкок вытер салфеткой тонкие, бледные губы. — Но в наши дни человек, которому вы можете доверять дальше, чем можете увидеть, — редкая птица. Могу только сказать, что имею с ним дело восемь лет, и я доволен, а Боден знает его намного дольше — со времен Муссолини, и он ручается за него. Если у Вас…

Хриплый металлический голос из громкоговорителя, вероятно, женский, потряс воздух. Он говорил о чем-то срочном. Когда он закончил, я спросил Хичкока, что она сказала, а он ответил, что она объявила, что пассажиров девятичасового рейса на Каир просят собраться у выхода номер семь.

— Да, — я кивнул, — мне показалось, что я расслышал слово Каир. На каком языке она говорила?

— На английском.

— Прошу прощения, — сказал я вежливо и отпил немного чая.

— Я говорил, — обратился он к Вулфу, — что если вам нужно довериться кому-то, то сомневаюсь, что на этом берегу вам удастся найти кого-нибудь лучше Телезио. Можете мне поверить, потому что я очень осторожный человек.

— Это лучше, чем я надеялся, — проворчал Вулф. — Еще вопрос — как с самолетом от Рима до Бари?

— Да. — Хичкок прокашлялся. — Его арендовали, и он должен быть в полной готовности, — он вынул из кармана потертый кожаный бумажник, порылся в нем и вынул листок бумаги. — Вас встретят по приезду, но если случится накладка, здесь фамилия и номер телефона. — Он передал бумагу — Восемьдесят долларов, и можете платить долларами. Агент, с которым я имею дело в Риме, Джузеппе Дрого, — хороший человек по римским стандартам, но способен постараться извлечь личную пользу из контакта со своим знаменитым другом. Конечно, он должен знать ваше имя. Теперь, если с Римом все, я снимаю с себя ответственность.

Вулф не выразил удовольствия, что свидетельствовало о том, насколько он сосредоточен на своей поездке. Любой человек, обладающий даже десятой частью его самомнения, напыжился бы и раздулся, как индюк, узнав, что его известность докатилась до Рима.

Немного позже громкоговоритель произнес, по-видимому, на английском, что объявляется посадка на самолет до Рима, и наш хозяин проводил нас к выходу и ждал взлета. Когда мы выруливали на взлетную полосу, Вулф помахал ему на прощание рукой.

Вулф снова занял место у окна, и мне пришлось вытянуть шею, чтобы впервые взглянуть на Европу. День был хороший и солнечный, у меня на коленях лежала карта, и, после того как мы пересекли Дуврский пролив, было очень интересно смотреть на Брюссель, остающийся слева, а Париж справа, Цюрих слева, Женева справа, Милан слева, а Генуя справа. Я легко узнал Альпы и увидел Берн. К сожалению, пропустил Флоренцию. Пролетая над Аппенинами, мы попали в воздушную яму, и падали милю или около того, пока не выровняли курс, что, в общем-то, достаточно неприятно, и некоторые пассажиры выразили неудовольствие. Но не Вулф. Он только закрыл глаза и сжал губы. После такой встряски я счел вежливым заметить:

— Было не так уж плохо. Вот когда я летел на побережье и мы пролетали над скалами…

— Заткнись, — проворчал он.

Итак, я пропустил Флоренцию. Мы приземлились в римском аэропорту в три часа пополудни, был приятный и теплый день, воскресенье, но в ту минуту, когда мы спустились по трапу и направились к зданию, мои отношения с Вулфом, а его со мной, резко изменились к худшему. Всю мою жизнь при необходимости сориентироваться в новой обстановке, мне достаточно было посмотреть на указатели или, в крайнем случае, спросить местного жителя. Теперь я пропал. Вывески были не для меня. Я остановился и посмотрел на Вулфа.

— Сюда, — проинформировал он, — на таможню.

Основа наших взаимоотношений была нарушена, и мне это не понравилось. Я встал рядом с ним у стола и внимал звукам, посредством которых он обменивался с белокурым обладателем баса, причем мое личное участие в милой беседе ограничилось тем, что я протянул паспорт, когда меня попросили об этом по-английски. Я стоял рядом с ним у стойки в другой комнате. Вулф на этот раз обменивался любезностями с черноволосым тенором, хотя, признаюсь, здесь я играл более важную роль, поскольку мне доверили открыть чемоданы и закрыть их после осмотра. И опять звуки, обращенные к красной фуражке с усами, которая передала вещи другой синей фуражке. Затем толстый сеньор в зеленом костюме с красной гвоздикой в петлице. Вулф любезно сообщил мне, чти его зовут Дрого и что частый самолет на Бари ждет нас. Только я собрался выразить благодарность, что меня наконец заметили, как к нам подошел холеный молодой человек, похожий на студента, одетый так, будто он собрался на свадьбу или похороны, и обратился, слава Богу, на хорошем американском языке:

— Мистер Ниро Вулф?

Вулф вытаращился на него:

— Могу я узнать ваше имя, сэр?

Он любезно улыбнулся

— Я Ричард Коуртни из посольства. Мы подумали, что вам может что-нибудь понадобиться, и были бы рады предложить свои услуги. Можем ли мы чем-то помочь?

— Нет, спасибо.

— Вы долго пробудете в Риме?

— Не знаю. А вам надо знать?

— Нет, нет, — он запнулся. — Мы не собираемся вмешиваться в ваши дела — только дайте нам знать, если вам будет нужна какая-нибудь информация или содействие.

— Я дам вам знать, мистер Коуртни.

— Пожалуйста. И я надеюсь, вы не будете возражать. — Он вынул из внутреннего нагрудного кармана своего безупречно сшитого пиджака, купленного явно не в магазине, маленькую черную книжку и ручку. — Мне бы очень хотелось иметь ваш автограф. — Он открыл книжку и протянул ее. — Если можно?

Вулф расписался. Хорошо одетый мальчик-студент поблагодарил его, настойчиво повторил, чтобы мы обращались в посольство при первой необходимости, одарил всех, включая Дрого и меня, благовоспитанной улыбкой и ушел.

— Вас проверяют? — спросил я у Вулфа.

— Сомневаюсь. Зачем? — Он что-то сказал Дрого и синей фуражке, и мы двинулись вперед, причем Дрого возглавлял группу, а синяя фуражка с вещами замыкала ее. После прогулки по бетону, а затем по гравию странного цвета, которого я никогда не видел, мы подошли к ангару, перед которым стоял маленький голубой самолет. По сравнению с тем, на котором мы пересекали Европу, он выглядел словно игрушка. Вулф постоял, сердито глядя на него, затем повернулся к Дрого и что-то произнес. Он говорил все громче и горячей, затем слегка поостыл и, в конце концов, велел мне заплатить девяносто долларов.

— Хичкок сказал восемьдесят, — возразил я.

— Он просил сто десять. Что касается платы вперед, тут я его понимаю. Когда мы вылезем из этой штуковины, может быть, мы будем не в состоянии заплатить. Дай ему девяносто долларов.

Я заплатил, затем получил указание дать доллар синей фуражке, что и сделал, после того как она передала наш багаж пилоту, и подержал переносную лестницу, пока Вулф водружал себя на место. Затем я залез в самолет. Там было место для четырех пассажиров, но не для четырех Вулфов. Вошел пилот, и мы покатили на взлетную полосу, Я бы предпочел не прощаться с Дрого, учитывая, что он обманным путем получил лишние деньги, но во имя спасения общественных связей помахал ему рукой.

Полет на небольшой высоте над Волчанскими холмами (если интересуют подробности — смотри карту) в самолете объемом в пинту — далеко не идеальное место для дружеской беседы, но до Бари оставалось только девяносто минут, а некоторые вопросы требовали безотлагательного решения. Я перегнулся и прокричал Вулфу, перекрывая шум:

— Я хочу обсудить один вопрос!

Он повернулся ко мне. Лицо его было мрачным. Я наклонился ближе к его уху:

— Я про общение. На скольких языках вы говорите?

Он подумал:

— На восьми.

— А я на одном. И понимаю только один. Это будет для меня слишком сложно. Наше дальнейшее существование абсолютно невозможно, если вы не согласитесь на одно условие. Когда вы разговариваете с людьми, я не могу требовать, чтобы вы переводили все подряд, но вы должны это сделать при первой же возможности. Я постараюсь быть благоразумным, но если уж прошу, значит, это нужно. В противном случае я могу вернуться в Рим на этой штуковине.

Он стиснул зубы:

— Место для ультиматума выбрано идеальное.

— Великолепно! С таким же успехом вы могли бы взять с собой куклу. Я же скажу, что постараюсь быть благоразумным, и потом я столько лет вам докладывал, что могу рассчитывать в обмен на ваши сообщения.

— Очень хорошо. Я подчиняюсь.

— Я хочу полностью быть в курсе дела.

— Я же сказал, что подчиняюсь.

— Тогда мы можем начать сейчас. Что сказал Дрого об организации встречи с Телезио?

— Ничего. Дрого было только известно, что мне нужен самолет, чтобы добраться до Бари.

— Телезио будет нас встречать в аэропорту?

— Нет. Он не знает, что мы прилетаем. Я сначала хотел спросить о нем Хичкока. В тысяча девятьсот двадцать первом он убил двух фашистов, которые загнали меня в угол.

— Убил чем?

— Ножом.

— В Бари?

— Да.

— Я думал, что вы черногорец. Что вы делали в Италии?

— В те времена я был очень мобильным. Я подчинился твоему ультиматуму, как ты настаивал, но не собираюсь давать тебе отчет о том, что я делал в молодости, по крайней мере, не здесь и не сейчас.

— Какой план действий у нас в Бари?

— Не знаю. Раньше там не было аэропорта и поэтому я не знаю, где он находится. Посмотрим. — Он отвернулся и взглянул в окно. Через минуту повернулся снова: — Мне кажется, мы летим над Беневенто. Спроси у пилота.

— Не могу, черт возьми. Я не могу никого ни о чем спросить. Спросите сами.

Он пропустил мое предложение мимо ушей.

— Это должно быть Беневенто. Взгляни на него. Римляне прикончили здесь самнитов в триста двенадцатом году до нашей эры.

Он пускал пыль в глаза, и я это оценил. Всего лишь два дня назад я поставил бы десять против одного, что, находясь в самолете, он не сможет вспомнить вообще ни одной даты, а тут он болтал про то, что было двадцать два века назад. Я повернулся к окну, чтобы взглянуть на Беневенто. Вскоре я увидел море впереди и слева и познакомился с Адриатикой; мы приближались, и я видел, как вода блестит и переливается на солнце, а затем появился Бари. Часть его была беспорядочно разбросана на косе, вдающейся в море, и, судя по всему, не имела улиц, а другая, расположенная вдоль берега к югу от косы, равномерно пересекалась прямыми улицами, почти как в центре Манхэттена, только без Бродвея. Самолет приземлился.

## 5

А теперь, пожалуйста, вспомните предупреждение, которое я сделал вначале. Как я уже упоминал, самые важные события изложены со слов Вулфа.

Итак, было пять часов вечера апрельского воскресенья, Вербного воскресенья. Конечно, наш самолет прилетел вне расписания, и Бари не столица государства, но даже в этом случае можно было надеяться увидеть признаки жизни в аэропорту. Но нет. Он вымер. Конечно, кто-то находился на контрольной вышке и еще кто-то в маленьком здании, куда вошел пилот, вероятно, доложить о прибытии, но больше никого, за исключением трех мальчиков, кидавшихся в кошку. Вулф узнал у них, где находится телефон, и пошел в здание позвонить. Я караулил вещи и наблюдал за коммунистическими мальчиками. Я так решил, потому что они кидались в кошку в Вербное воскресенье. Потом я вспомнил, где нахожусь, и подумал, что они с таким же успехом могут быть фашистскими мальчиками.

Вулф вернулся и сообщил:

— Я дозвонился до Телезио. Он сказал, что дежурный охранник перед этим зданием знает его и не должен видеть нас вместе. Он дал мне номер телефона, по которому я позвонил и договорился, что за нами прибудет машина и отвезет на встречу.

— Да, сэр. Нужно время, чтобы я сумел привыкнуть к такому положению. Может быть, года мне хватит. Давайте пойдем, чтобы не стоять на солнце.

Деревянная скамья в зале ожидания была не слишком удобной, но думаю, Вулф не поэтому встал через несколько минут и вышел. Проделав четыре тысячи миль и сменив три самолета, он был по горло сыт передвижением. Невероятно, но факт: я сидел в помещении, а он был на ногах и снаружи. Может быть, места, где он провел молодость, неожиданно вернули ему второе детство, но, подумав, решил, что едва ли. В конце концов он появился и сделал мне знак рукой, я поднял вещи и вышел.

Нас ждала длинная черная блестящая «ланчиа», с водителем в красивой серой форме, отделанной зеленым. Здесь было достаточно места и для вещей и для нас. Когда мы тронулись, Вулф дотянулся до ремня безопасности и крепко вцепился в него, что свидетельствовало о его нормальном состоянии. С площади мы повернули на гладкую асфальтированную дорогу, и «ланчиа» совершенно бесшумно понеслась, а спидометр показывал восемьдесят, девяносто и больше ста, когда я сообразил, что это километры, а не мили. Все равно, это была классная машина. Вскоре домов стало больше, дорога превратилась в улицу, а затем в авеню. Мы повернули направо, где движение было более интенсивным, сделали еще два поворота и остановились у тротуара напротив чего-то, напоминающего железнодорожную станцию. Вулф поговорил с водителем и обратился ко мне:

— Он просит четыре тысячи лир. Дай ему восемь долларов.

Я мысленно произвел подсчет, пока доставал бумажник, нашел его правильным и протянул деньги шоферу. Чаевые были явно приемлемыми, судя по тому, что он придержал Вулфу дверь и помог мне вынуть багаж. Затем он сел в машину и уехал. Я хотел спросить у Вулфа, не станция ли это, но не смог. Он напряженно следил за чем-то и, проследив за его взглядом, я понял, что он наблюдает за «ланчией». Едва она завернула за угол и исчезла из виду, он заговорил.

— Нам надо пройти пятьсот ярдов.

Я поднял вещи.

— Andiamo.[2]

— Где, черт возьми, ты это выкопал?

— В опере, с Лили Роуэн. Хор не уходит со сцены, не спев этого слова.

Мы пошли рядом, но вскоре тротуар сузился, и я пропустил его вперед, а мы с вещами тащились сзади. Я не знаю, может быть, он в молодости измерил шагами именно эту дорогу, которая состояла из трех прямых участков и трех поворотов, но если так, то значит память его подвела. Мы прошли больше полумили, и чем дальше, тем тяжелее становились вещи. После третьего поворота на улицу, которая была уже, чем все остальные, мы увидели припаркованную машину, возле которой стоял мужчина. Когда мы подошли, он сурово уставился на Вулфа. Вулф остановился прямо против него и сказал:

— Паоло.

— Нет. — Мужчина не мог поверить. — Боже, это правда. Садитесь. — Он открыл дверь автомобиля.

Это был маленький двухдверный «фиат» который мог бы служить прицепом к «ланчии». Мы все же втиснулись в него: я с вещами — назад, а Вулф с Телезио — на переднее сиденье. Пока машина ехала по узкой улице, Телезио то и дело поворачивал голову к Вулфу, и я мог внимательно рассмотреть его. В Нью-Йорке полно таких, как он, — с жесткими густыми волосами, большей частью седыми, смуглой грубой кожей, быстрыми черными глазами и большим ртом, словно всегда готовым к улыбке. Вулф, естественно, был не в состоянии отвечать на его вопросы, и я не мог его в этом упрекнуть. Я хотел бы удостовериться, что Телезио можно доверять как брату, поскольку меньше чем через милю мне стало ясно, что ему нельзя доверять как водителю. Судя по всему, он был твердо убежден, что все препятствия, возникающие на его пути, одушевленные или неодушевленные, должны исчезнуть, прежде чем он до них доберется, а когда одно из них все же не успело вовремя увернуться, и Телезио почти столкнулся с ним, реакция нашего водителя какую-то долю секунды была очень радостной. Когда мы наконец доехали, я вылез из машины и обошел ее, чтобы взглянуть на крылья. Ни царапины, ни вмятины. Я подумал, что, слава Богу, таких водителей один на миллион.

Пункт назначения представлял собой маленький двухэтажный оштукатуренный дом, позади которого находился двор, огороженный с трех сторон забором, с цветами и маленьким бассейном.

— Не мой, — сказал Телезио, — моего друга, который уехал. У меня дом в старом городе, где вы были бы слишком заметны.

На самом деле мне перевели эту фразу только спустя два часа, но я стараюсь передавать события в том порядке, в котором они происходили. Это единственная возможность получить о них четкое представление.

Телезио настоял на том, чтобы самому внести вещи, хотя ему и пришлось их поставить, чтобы открыть дверь ключом. В небольшом квадратном холле он взял наши пальто и шляпы, повесил их и провел нас в большую комнату. В ней все было выдержано в розовых тонах, и одного взгляда на мебель и другие предметы было достаточно, чтобы понять, какого пола его друг, по крайней мере, мне так показалось. Вулф оглянулся в поисках подходящего стула, не нашел его и сел на кушетку. Телезио исчез и вернулся с подносом, на котором красовались бутылка вина, стаканы и вазочка с миндалем. Он наполнил стаканы до краев и провозгласил тост:

— За Иво и Гарибальди! — воскликнул он.

Выпив, они с Вулфом оставили немного вина в стаканах, и я последовал их примеру. Вулф снова поднял свой бокал:

— В ответ можно сказать только одно — за Гарибальди и Иво.

Мы допили до конца. Я нашел себе удобный стул. Около часа они говорили, пили и ели миндаль. Когда Вулф позже мне все пересказывал, я узнал, что первый час был посвящен личным воспоминаниям, не относящимся к делу, о чем явно свидетельствовал тон их беседы. Потребовалась вторая бутылка вина и вторая вазочка с миндалем. Они вернулись к делу после того, как Телезио поднял свой стакан и произнес:

— За вашу маленькую дочь Карлу! За женщину столь же смелую, сколь и прекрасную.

Они выпили. Вулф поставил стакан и заговорил совсем другим тоном:

— Расскажи мне о ней. Ты видел ее убитой?

Телезио покачал головой.

— Нет, я видел ее живой. Однажды она явилась ко мне и попросила помочь ей переправиться на тот берег. Я знал о ней от Марко, и, конечно, она знала все обо мне. Я пытался объяснить ей, что это не женское дело, но она ничего не хотела слушать. Она сказала, что раз Марко погиб, она должна увидеть людей с того берега и решить, что делать дальше. Я привел к ней Гвидо и она ему очень много заплатила, чтобы он перевез ее на тот берег, и в тот же день уехала. Я старался…

— Ты знаешь, как она добиралась сюда из Нью-Йорка?

— Да, она сказала мне — стюардессой на пароходе до Неаполя; это достаточно просто при наличии связей, а из Неаполя — на машине. Я пытался позвонить тебе до ее отъезда, но возникли трудности, и когда я дозвонился, она уже уехала с Гвидо. Вот и все, что я могу тебе сказать. Гвидо вернулся через четыре дня. Он пришел ко мне рано утром вместе с одним из тех — Йосипом Пашичем. Ты знаешь его?

— Нет.

— Действительно, он слишком молод, чтобы ты его помнил. Он передал сообщение от Данилы Вукчича, племянника Марко. В сообщении говорилось, что я должен тебе позвонить и сказать: «Человек, которого вы ищите, находится в окрестностях горы». Я знал, что тебя будут интересовать подробности, и постарался узнать их, но это все, что сказал мне Йосип. Он знает меня не так хорошо, как другие, постарше. Поэтому больше я ничего не смог узнать. Естественно, я подумал, это означает, что там находится человек, который убил Марко, и что это известно. А ты?

— Да.

— Тогда почему ты не приехал?

— Хотел получить что-нибудь получше криптограммы.

— Я тебя помню другим, но теперь ты постарел, да и я тоже. Ты стал слишком толстым и тебе нужно больше двигаться. Впрочем я не удивлен, потому что Марко рассказывал мне о тебе и даже привез фотографию. Во всяком случае сейчас ты здесь, а твоя дочь умерла. Я не понимаю, как тебе удалось сюда добраться. Я тебе позвонил и пятницу, прошло всего сорок восемь часов. Йосип приезжал снова, но на этот раз без Гвидо, на другой лодке, и с другим посланием от Данило. Я должен был сообщить тебе, что твоя дочь погибла насильственной смертью в окрестностях горы. И опять это было все, что он сказал. Если бы я знал, что ты приедешь, я постарался бы задержать его, но сейчас его здесь уже нет. В любом случае ты, наверное, захочешь сам увидеть Данило. Мы пошлем за ним Гвидо. Данило доверяет только Гвидо. Он может быть здесь, скорее всего, по вторник ночью. Тогда рано утром в среду вы сможете увидеться с ним здесь. Марко тоже пользовался этим домом. Я думаю, что на самом деле он заплатил за это вино и не хотел бы, чтобы мы его экономили. Бутылка пуста, этого не должно быть.

Он вышел из комнаты и вскоре вернулся с другой, уже откупоренной. Наполнив стакан Вулфа, он повернулся ко мне. Я бы предпочел пропустить, но выражение его лица, когда я отказался в первый раз, не оставляло сомнения, что человек, который отказывается от вина, не вызывает у него доверия. Поэтому я взял стакан с вином и горсть миндаля.

— Это место не плохое, — сказал он Вулфу. — Даже для тебя, привыкшего к роскоши. Марко предпочитал готовить сам, но я завтра могу найти женщину.

— Не нужно, — сказал Вулф. — Я уезжаю.

Телезио возразил:

— Нет. Ты не должен.

— Напротив, я должен. Где мы можем найти Гвидо?

Телезио сел:

— Ты это имеешь в виду?

— Да. Я еду.

— Как и в качестве кого?

— В моем собственном. Искать человека, который убил Марко. Я не могу легально попасть в Югославию, но среди этих скал и ущелий — какое это имеет значение?

— Большое. Самое худшее, что Белград может сделать Ниро Вулфу — это выслать его, но скалы и ущелья — это не Белград. И они не те, какими ты их помнишь. Например, там, у этой горы, находится убежище головорезов Тито, а через границу — албанских бандитов, которыми управляют русские. Они смогли убить Марко в далекой Америке. Они убили твою дочь через несколько часов после того, как она ступила на берег. Возможно, она была неосторожна, но то, что предлагаешь ты — появиться среди них в собственном обличье — намного хуже. Если тебе так хочется совершить самоубийство, я помогу тебе достать нож или ружье — что тебе больше нравится, тогда совсем не нужно будет предпринимать путешествие по нашему прекрасному морю, которое, как ты знаешь, бывает часто свирепым. Вот скажи мне — я трус?

— Нет, ты не трус.

— Я не трус. Я очень смелый человек. Иногда я сам поражаюсь, сколько во мне отваги. Но ничто не заставит меня, такого, как я есть, появиться днем или ночью между Цетинье и Скутари, в особенности к востоку, где граница проходит через горы. Был ли Марко трусом?

— Нет.

— Это правда. Но он никогда даже не помышлял о том, чтобы самому разворошить это гнездо предателей. — Телезио пожал плечами. — Это все, что я хотел сказать. К сожалению, тебя не будет в живых, чтобы подтвердить мою правоту. — Он поднял свой стакан и осушил его.

Вулф посмотрел на меня, чтобы увидеть мою реакцию, но сообразил, что я ничего не понимаю и тяжело вздохнул.

— Все это очень хорошо, — сказал он Телезио, — но я не могу охотиться за убийцей, оставаясь на противоположном берегу Адриатического моря, и теперь, когда я забрался так далеко, я не собираюсь возвращаться домой. Мне надо подумать и обсудить это с мистером Гудвином. В любом случае мне нужен этот Гвидо. Как его фамилия?

— Гвидо Баттиста.

— Он лучше всех?

— Да. Я не хочу сказать, что он святой. Если составлять список святых, которых сегодня можно найти в округе, не наберешь и вот столько. — И он показал кончик мизинца.

— Ты можешь привести его сюда?

— Да, но на это уйдет время. Сегодня Вербное воскресенье. — Телезио встал. — Если вы голодны, кухня в порядке и в буфете кое-что найдется. Вино есть, но нет пива. Марко рассказывал мне о твоем пристрастии к пиву, которое я не одобряю. Если позвонит телефон, подними трубку, и если это я, я заговорю первым. Если в трубке молчат, то и ты не отвечай. Никто не должен сюда прийти. Прежде чем включить свет, плотно закройте занавески. О вашем приезде в Бари никому не известно, однако они достали Марко в Нью-Йорке. Моему другу не доставило бы удовольствия увидеть кровь на этом прекрасном розовом ковре. — Вдруг он засмеялся. Он буквально рычал от смеха. — Особенно в таком количестве. Я найду Гвидо.

Он ушел. Раздался шум закрывающейся наружной двери, а затем «фиата», Телезио развернулся во дворе и выехал на улицу.

Я посмотрел на Вулфа.

— Это очаровательно, — горько сказал я.

Он меня не слышал. Глаза его были закрыты. Он не мог удобно откинуться на кушетке, поэтому наклонился вперед.

— Я знаю, вы что-то обдумываете, — сказал я ему. — А я сижу рядом и мне обдумывать нечего. Вы столько лет учили меня делать сообщения, и я бы оценил, если бы вы показали мне пример.

Он поднял голову и открыл глаза.

— Мы попали в неприятное положение.

— Мы в нем находимся уже месяц. Мне нужно знать, о чем говорил Телезио, с самого начала.

— Не имеет смысла. Около часа мы просто болтали…

— Хорошо, это может подождать. Тогда начните с того места, когда он поднял тост за Карлу.

Вулф так и сделал. Пару раз я заподозрил, что он что-то пропускает, и обращал на это его внимание, но в целом я оценил его доклад как приемлемый. Закончив, он взял стакан и выпил. Я откинул голову назад и посмотрел на него свысока:

— Учитывая выпитое, я, может, буду выражать мысли не очень четко, но, похоже, у нас три варианта. Первый — остаться здесь и никуда не ехать. Второй — вернуться домой и все забыть. И последний — поехать в Черногорию, чтобы нас убили. Никогда не встречал менее привлекательного выбора.

— Я тоже. — Он поставил стакан и вынул часы из жилетного кармана. — Сейчас половина восьмого, и я голоден, Пойду посмотрю, что есть на кухне. — Он поднялся и вышел в ту же дверь, которой пользовался Телезио, когда ходил за вином и миндалем. Я пошел за ним.

Конечно, это не было кухней с точки зрения «Спутника домохозяйки» или «Домоводства», но там была электрическая плита с четырьмя конфорками, а кастрюли и сковородки, висевшие на крючках, блестели чистотой. Вулф открыл дверцы буфета, ворча что-то себе под нос о консервных банках и цивилизации. Я спросил, нужна ли ему помощь, он отказался. Поэтому я ушел, взяв свою сумку, чтобы привести себя в порядок, но сообразил, что не знаю, где ванная. Она оказалась наверху, но без горячей воды. Возможно, аппарат, стоявший в углу, был водогреем, но прикрепленная к нему инструкция требовала знания кучи слов, и вместо того, чтобы позвать Вулфа и расшифровать ее, я предпочел обойтись без воды. Вилка моей электробритвы не подходила к розетке, но даже если бы и подходила, было не ясно, что делать с напряжением, поэтому я воспользовался безопасной бритвой. Когда я спустился вниз, в комнате было темно, но я задернул занавески, прежде чем включить свет. На кухне я нашел Вулфа который при ярком свете лампы и открытом окне — с закатанными рукавами рубашки был занят приготовлением еды. Мне пришлось влезть на стул, чтобы задернуть занавески, но предварительно я не удержался от соответствующего замечания.

Мы ели на кухне за маленьким столом. Молока, конечно, не было и Вулф сказал, что не советует пить воду из крана, но я рискнул. Сам он пил вино. В меню было только одно блюдо, которое он накладывал из кастрюли. Попробовав его, я спросил, что это такое. Он ответил, что это соус «тальярини», приготовленный из анчоусов, помидоров, чеснока, оливкового масла и перца, которые он нашел в буфете, сладкого базилика и петрушки из сада, и римского сыра, обнаруженного в погребе. Я поинтересовался, как он нашел погреб, а он ответил — случайно, вспомнив местные обычаи. На самом деле он весь раздувался от гордости, и, надо сказать, когда я положил себе третью порцию, то был готов согласиться, что он имеет на это право.

Пока я мыл посуду и прибирал на кухне, Вулф поднялся наверх со своей сумкой. Спустившись снова в комнату, он остановился и осмотрелся с тайной надеждой, что в его отсутствие кто-нибудь принес стул подходящего размера, не обнаружив такового, подошел к кушетке и сел с выражением лица, напоминавшем о «тальярини», которое он только что ел.

— Мы приняли решение? — спросил я.

— Да.

— Хорошо. Какой же из трех вариантов мы выбираем?

— Никакой. Я еду в Черногорию, но не под своим именем. Меня зовут Тоне Стара, я из Галичника. Ты никогда не слышал про Галичник?

— Вы очень догадливы.

— Это деревня у вершины горы, рядом с границей Сербии и Албании, со стороны Югославии. Она находится в сорока милях к юго-востоку от Цетинье и Черной горы. Она известна тем, что одиннадцать месяцев в году в ней живут одни женщины; мужчин нет совсем, кроме глубоких стариков и маленьких мальчиков. И так было веками. Когда пятьсот лет тому назад турки захватили Сербию, ремесленники из долин поднялись в горы со своими семьями, думая, что турки будут вскоре изгнаны. Но турки остались. Прошли годы, и беженцы, построившие на скалах деревню и назвавшие ее Галичник, поняли, насколько безнадежно их существование на бесплодных склонах. Некоторые мужчины, искусные мастера, стали уходить на заработки в другие земли, где работали большую часть года, но всегда в июле они возвращались домой, чтобы провести месяц с женами и детьми. Так поступали все мужчины из Галичника, и так продолжалось пять веков. Каменщики и каменотесы из Галичника работали на строительстве Эскориала в Испании и дворцов Версаля. Они строили храм Мормонов в Юте, замок Фронтенак в Квебеке, Эмпайр Стейт Билдинг в Нью-Йорке, Днепрогэс в России. — Он сложил руки. — Итак, я Тоне Стара из Галичника. Я один из немногих, кто не вернулся однажды в июле — много лет назад. Я сменил много мест, включая Соединенные Штаты. В конце концов, я стал тосковать по дому. Мне стало интересно, что же случилось с моей родиной, деревней Галичник, находящейся на границе между титовской Югославией и русской марионеткой Албанией? Мною овладело желание увидеть и узнать, и вот я вернулся. Однако в Галичнике я не нашел ответа на свой вопрос. Там не было мужчин, а напуганные женщины отнеслись ко мне с недоверием и даже не сказали, где находятся их мужья. Я хотел узнать и рассудить Тито и русских. Я проделал путь на север через горы, тяжелый путь по скалам, и вот теперь я здесь, в Черногории, с твердым намерением выяснить, где правда и кто достоин моего рукопожатия. Я отстаиваю свое право задавать вопросы, чтобы иметь возможность выбрать чью-то сторону.

— Ну-ну, — все это не вызвало у меня энтузиазма. — Я так не могу.

— Я знаю, что ты не можешь. Тебя зовут Алекс. Это в том случае, если ты идешь со мной. Существует много причин, по которым тебе лучше остаться здесь, но к черту их, мы слишком давно и тесно связаны. Я слишком завишу от тебя. Однако решение за тобой. Я не имею права подвергать тебя смертельной опасности и вовлекать в ситуацию с неопределенным исходом.

— Да. Мне не очень нравится это имя. Собственно, почему Алекс?

— Мы можем выбрать другое. Может быть, риска меньшее, если оставить твое имя Арчи, но мы должны проявить бдительность. Ты мой сын, родившийся в Соединенных Штатах. Я должен просить принять тебя это допущение, потому что иначе никак нельзя объяснить, почему я привез тебя в Галичник. Ты мой единственный ребенок, и твоя мать умерла, когда ты был маленьким. Это уменьшит подозрения на тот случай, если мы встретим кого-нибудь, кто говорит по-английски. До недавнего времени я подавлял в себе все чувства к родине, поэтому не научил тебя сербохорватскому языку и сербским обычаям. В какой-то момент, пока я готовил ужин, я решил, что ты будешь глухонемым, но потом передумал. Это создаст больше трудностей, чем решит.

— Это идея, — заявил я. — Почему бы и нет. Я же и есть глухонемой.

— Нет. Кто-нибудь может услышать, как мы разговариваем.

— Пожалуй, — неохотно уступил я. — Я хотел бы в это поиграть, но считаю, что вы правы. Итак, мы собираемся в Галичник?

— Слава Богу, нет. Было время, когда шестьдесят километров по горам было для меня ерундой, но не сейчас. Мы отправимся в одно место, которое я знаю, или, если там что-то не так, туда, куда Паоло…

Зазвонил телефон. Я машинально вскочил, но осознал свою непригодность и стал ждать, пока Вулф подойдет и снимет трубку. Через минуту он заговорил, значит, это был Телезио. После короткого разговора он повесил трубку и повернулся ко мне.

— Это Паоло. Он ждал, когда Гвидо вернется из поездки на лодке. Он сказал, что должен ждать до полуночи или еще дольше. Я сообщил ему, что мы составили план и хотим обсудить его с ним. Он сейчас приедет.

Я сел:

— Теперь, что касается моего имени…

## 6

Суда бывают разные. «Куин Элизабет» — настоящее судно. Держу пари, что штуковина, на которой я августовским вечером катался по озеру в Центральном парке с Лили Роуэн, возлежащей на корме, тоже называлось судном. Судно же Гвидо Баттиста, которое должно было перевезти нас через Адриатику, было чем-то промежуточным между ними, но более близким тому, прогулочному, нежели «Куин Элизабет». Двенадцати метров в длину — тридцать девять футов. Его явно не мыли с тех пор, как римляне контрабандно перевозили пряности из Леванта, однако модернизированное двигателем и винтом. Во время нашего путешествия я в основном занимался тем, что пытался представить, где на такой посудине сидели галерные гребцы, но эта задача оказалась мне не по силам.

Мы отчалили в понедельник в три часа пополудни, потому как подойти к противоположному берегу необходимо было в полночь или чуть позже. Это казалось вполне возможным, пока я не увидел «Чиспадану» — так она называлась. Представить, что это сооружение может преодолеть 170 миль по открытому морю за девять часов, было настолько фантастично, что я не смог произнести ни единого слова и даже не попытался. Тем не менее, все путешествие заняло девять часов двадцать минут.

Мы с Вулфом не вылезали из нашего оштукатуренного убежища, но Телезио был очень занят и ночью, и днем. Прослушав план Вулфа, возразив по ряду пунктов и, в конце концов, согласившись, потому что Вулф стоял на своем, он снова уехал за Гвидо, привез его, и Вулф с Гвидо достигли взаимопонимания. Телезио отбыл вместе с Гвидо и в понедельник еще до полудня вернулся с вещами. Для меня он принес на выбор четыре пары брюк, три свитера, четыре куртки, кучу рубашек и пять пар ботинок, и примерно тот же набор для Вулфа. Все вещи, за исключением обуви, были не новые, но чистые и целые. Я примерил их, в основном для того, чтобы убедиться, что они подходят по размеру, не обращая внимания на цвет, и, и итоге, остановил свой выбор на синей рубашке, каштановом свитере, темно-зеленой куртке и светлых брюках. Вулф, облаченный в желтое, коричневое и темно-синее, выглядел еще живописнее. Рюкзаки были старые и грязные, но мы их выстирали и начали упаковывать вещи. Поначалу у меня случился перебор с нижним бельем, пришлось пойти на попятный и начать все сначала. В перерывах между приступами смеха Телезио дал мне разумный совет: полностью выкинуть нижнее белье, взять две пары носков и забрать весь шоколад. Вулф перевел мне его слова, совет одобрил и сам ему последовал. Я ожидал новой ссоры из-за оружия, но получилось наоборот. Мне было разрешено взять не только «марли», но я еще получил в придачу «кольт» З8-го калибра, который выглядел, как новый, и пятьдесят патронов к нему. Я попробовал засунуть его в карман куртки, на револьвер был слишком тяжелым, и я пристроил его на бедре. Кроме того, мне предложили восьмидюймовый нож, блестящий и острый, но я не согласился. Телезио и Вулф настаивали, утверждая, что бывают ситуации, когда нож полезней пистолета, но я сказал, что скорее проткну им себя, чем противника.

— Если нож так нужен, — заявил я Вулфу, — что же вы не возьмете его себе?

— Я беру два, — ответил он — и показал. Один в чехле он засунул за пояс, а второй, более короткий, привязал к левой ноге пониже колена. Тут я стал лучше соображать, на какое дело мы собрались, потому что, насколько я знаю Вулфа, он никогда не носил другого оружия, кроме маленького золотого перочинного ножичка. Ситуация еще больше прояснилась, когда Телезио вынул из кармана две маленькие пластиковые трубочки и протянул одну Вулфу, а другую мне. Вулф нахмурился и что-то спросил, и они заспорили.

Вулф обернулся ко мне:

— Он говорит, что в трубочке находится капсула с «колыбельной песенкой» — так они в шутку называют цианистый калий. Он сказал — на крайний случай. Я ответил, что нам это не нужно. А он рассказал, что в прошлом месяце несколько албанцев, агентов русских, поймали черногорца, три дня держали его в погребе и там бросили. Когда его нашли товарищи, у него были перебиты все суставы на пальцах рук и ног, выколоты глаза, но он все еще дышал. Паоло говорит, что, если мы хотим, он нам еще расскажет о таких же случаях. — Ты знаешь, как пользоваться капсулой с цианистым калием?

— Конечно, Это каждый знает.

— Куда ты собираешься ее положить?

— Господи, помоги. У меня еще никогда ее не было. Зашить в свитер?

— Свитер могут отнять.

— Прикреплю под мышкой.

— Слишком заметно. Ее могут найти и отобрать.

— О'кей, теперь ваша очередь. Куда вы положите свою?

— Во внутренний карман. При угрозе ареста и обыска зажму в руке. При более явной угрозе вынимаю капсулу из трубочки и кладу в рот. Ее можно держать во рту очень долго, если не раздавить зубами. Вот кстати причина, чтобы не брать ее — существует риск, что в панике можно употребить ее преждевременно. Я, пожалуй, рискну, — он положил трубочку в карман. — В любом случае, если ты ее используешь, то никогда об этом не узнаешь, так что не стоит волноваться.

«Колыбельные песенки» дополнили наше оснащение.

Было решено, что Телезио не стоит появляться с нами в порту, поэтому прощание за бутылкой вина состоялось в доме, а затем он отвез нас на «фиате» в центр города, высадил и уехал. Нам пришлось пройти квартал до стоянки такси. Судя по всему, мы не так бросались в глаза, как я предполагал, но ведь жителям Бари не с чем было сравнивать. Я привык видеть Вулфа сидящим за столом на стуле, сделанном на заказ, открывающим бутылку пива, когда слева от него стоит лелиокаттлея Джакетта с четырьмя цветами, а справа доносится запах дендробиума нобилиус; и теперь, глядя, как он бредет по улице в синих брюках, желтой рубашке и коричневой куртке, с синим свитером на руке и рюкзаком за плечами — я не переставал удивляться, что никто не оборачивается ему вслед. На мой взгляд, в этом обмундировании и я был достаточно хорош, но никто не обращал на нас внимания. Водитель также не проявил никакой заинтересованности, когда мы залезли в его машину и Вулф сказал ему, куда ехать. Он относился к встречным препятствиям с той же небрежностью, как и Телезио, но тем не менее довез нас до старого города и по его узким улочкам к концу причала, ни с кем не столкнувшись. Я расплатился с ним и пошел за Вулфом, и тут я впервые увидел «Чисподану», стоявшую у причала.

Около нее стоял Гвидо и с кем-то разговаривал. Увидев нас, он подошел к Вулфу, Здесь, и привычном окружении, он выглядел лучше, чем в розовой комнате, Он был высоким, худым и широкоплечим, слегка сутулился и двигался как кошка. Он сказал Вулфу, что ему шестьдесят лет, но его длинные волосы были черными, как смоль. Однако щетина на лице была седой, и тут возникали вопросы. Она была длиной в полдюйма. Если он никогда не брился, то почему она не была длинней? А если брился, то когда? Я собирался расспросить его, когда мы познакомимся, но не получилось.

Телезио пообещал, что за триста баксов, которые я ему отдал, он берет на себя все — наше оснащение, Гвидо, охрану порта — и, по всей видимости, сдержал слово. Не знаю, как официально именовалось наше путешествие, во всяком случае, никто поблизости нами не интересовался. Парочка типов, стоявших на причале, наблюдала, как мы карабкаемся на борт, а двое других отвязали и оттолкнули нас от причала, когда Гвидо завел двигатель и дал им знак, и мы отчалили. Я предполагал, что один из них может прыгнуть на борт, пока мы отплываем, но этого не случилось. Мы с Вулфом уселись в кубрике.

— А где команда? — спросил я.

Он сказал, что команда — это Гвидо.

— Он один?

— Да.

— Боже мой, я ничего не понимаю в морском деле. Если перестанет работать двигатель или случится что-нибудь еще, кто поведет судно?

— Я.

— О! Так вы моряк?

— Я переправлялся через это море восемьдесят раз. — Он возился с пряжкой ремня на рюкзаке. — Помоги мне расстегнуть эту штуку.

У меня с языка готово было сорваться замечание насчет деловых способностей человека, который не может сам снять рюкзак, но я подумал, что лучше помолчать. Если сломается машина и мы попадем в шторм, а он спасет наши жизни, проявив умение мастерски управлять судном, мне придется это проглотить. Однако во время пути ничего не случилось. Двигатель шумел, но с ним было все в порядке. Шторма не было. Поздно вечером с востока появились облака и задул легкий ветер, но море было спокойным. Я даже задремал, вытянувшись на сиденье в кубрике. Пару раз, когда Гвидо уходил по делам, Вулф становился за штурвал, но здесь и речи не было о мастерском управлении. В третий раз, за час до захода солнца, Вулф пришел и облокотился на узкий борт, положил руку на штурвал, и стоял неподвижно, глядя вперед. Впереди вода была голубой, а сзади, там, где солнце садилось над Италией, она была серой, за исключением тех мест, где от нее отражались солнечные лучи. Гвидо так долго отсутствовал, что я спустился в каюту посмотреть, не случилось ли чего, и обнаружил, что он колдует над старой черной кастрюлькой на спиртовой горелке. Что он делает, выяснилось позже, когда появились старые глиняные тарелки, полные дымящихся спагетти, политых соусом. Я удивился. Он принес и вино, и металлическую миску с зеленым салатом. Это не шло ни в какое сравнение с тем произведением, которое Вулф создал накануне, но даже Фриц не заправил бы салат лучше. В общем, это было абсолютно съедобно. Гвидо встал за штурвал, пока мы с Вулфом ели, затем его снова сменил Вулф, а Гвидо отправился в каюту. Нам он сказал, что не любит есть на свежем воздухе. Судя по запаху внутри каюты, я мог бы кое-что сказать по этому поводу, но воздержался. Когда он снова появился, стало уже совсем темно и он зажег огни, прежде чем встать к штурвалу. Облака разошлись, появились звезды и Гвидо запел. За последние два дня я перенес столько потрясений, что не удивился, если бы Вулф присоединился к нему, но он этого не сделал.

Стало прохладно, и я надел свитер под куртку. Я спросил Вулфа, не хочет ли он последовать моему примеру, но он сказал, что нет, что скоро он и так согреется от упражнений, которые нам предстоят. Немного позже он спросил, который час, — у моих часов был люминесцирующий циферблат. Было десять минут двенадцатого. Неожиданно звук двигателя изменился, замедляясь, и я подумал: «Ух ты, знаю я эти штучки», но он продолжал работать; очевидно, Гвидо намеренно уменьшил обороты. Вскоре после этого он вновь обратился к Вулфу, и тот встал к штурвалу, а Гвидо погасил огни и вернулся на место. Теперь мы плыли в полной темноте. Я встал, чтобы осмотреться, и только подумал, что все равно ничего не смогу разглядеть, как вдруг впереди что-то замаячило. Я повернулся к Вулфу:

— Мы приближаемся к чему-то очень большому.

— Естественно. Это Черногория.

Я посмотрел на часы.

— Пять минут первого. Значит, мы приплыли вовремя?

— Да, — но восторга в его голосе я не услышал. — Помоги мне, пожалуйста.

Я помог ему надеть рюкзак и надел свой. Звук двигателя снова изменился и стал еще тише. Когда мы приблизились к берегу, Гвидо, оставив штурвал, выключил двигатель, скользнул на нос и через минуту раздался сильный всплеск. Вернувшись назад, он развязал канаты, которыми к корме была привязана шлюпка. Мы спустили ее на воду и поставили у борта. Этот маневр был обсужден заранее, и Вулф проинформировал меня о принятом решении. Учитывая габариты Вулфа, Гвидо было бы проще перевезти его на берег первым, а потом вернуться за мной, но эта процедура отняла бы лишние двадцать минут. Мы же должны были учитывать вероятность появления сторожевых катеров югославской береговой охраны, а в таком случае Гвидо лишился бы не только судна, но и возможности когда-нибудь увидеть Италию. Поэтому мы решили уложиться в один рейс. Гвидо влез в шлюпку, я взял Вулфа за руку, чтобы помочь ему перебраться через борт, но он оттолкнул меня, достаточно ловко проделал это сам и уселся на корме. Следом за ним я приземлился на носу. Гвидо, легкий, как перышко, шагнул в центр, достал весла и начал грести. Он что-то проворчал, и Вулф сказал мне вполголоса:

— У нас вода на целых двенадцать сантиметров выше середины лодки. Учти это и не делай резких движений.

— Слушаюсь, сэр.

Весла Гвидо, гладкие, как бархат, двигались в воде совершенно бесшумно, слышен был только слабый скрип уключин, прорезанных в планширах. Поскольку я сидел из носу задом наперед, не оборачиваясь, о том, что путешествие окончено, шепотом сообщил мне Вулф.

— С левой стороны скала, Арчи.

Я не увидел скалу, но через секунду почувствовал ее локтем — плоскую плиту, которая поднималась на фут выше планшира. Ухватившись за нее, я подтянул к ней шлюпку и держал ее в таком положении, пока Гвидо смог до нее дотянуться. Тогда, получив соответствующие инструкции, я вскарабкался на скалу, растянулся на животе и протянул руку Гвидо. Поскольку мы держали шлюпку плотно прижатой к берегу, Вулф ухитрился выбраться сам, Гвидо отпустил мою руку, оттолкнулся и шлюпка исчезла в ночи. Я встал. Говорить было запрещено, поэтому я прошептал:

— Я зажгу фонарик.

— Нет.

— Мы свалимся ко всем чертям.

— Держись за моей спиной. Я каждый дюйм здесь знаю. Постой, привяжи это к моему рюкзаку.

Я взял его свитер, засунул рукава под ремни и связал их вместе. Он спокойно двинулся по скалистой плите, и я последовал за ним. Я выше Вулфа на три дюйма, поэтому я мог идти за ним и при этом видеть, что находится впереди, хотя все равно в свете редких звезд ничего особенного не было видно. Ровная поверхность кончилась, мы начали подниматься вверх, потом пошли вниз. Камень под ногами сменился гравием. Когда дорога стала круче, Вулф пошел медленнее и часто останавливался, чтобы отдышаться. Я хотел предупредить его, что за милю слышно, как он дышит, и что мы спотыкались бы намного меньше, если бы зажгли фонарь, но решил, что момент для замечаний выбран неудачно.

Наша задача состояла в том, чтобы до рассвета уйти как можно дальше вглубь, потому что предполагалось, что мы идем из Галичника с севера через горы на запад к Цетинье, потому было нежелательно, чтобы нас видели у берега. Кроме того, в десяти милях к юго-востоку от Цетинье находилось место, где мы хотели кое-что сделать до рассвета. Пройти десять миль за четыре часа совсем несложно, но не в горах в кромешной тьме и с Вулфом в качестве ведущего. Он вел себя странно. Поняв раньше меня, что мы добрались до гребня горы, он остановился так неожиданно, что мне пришлось резко притормозить, чтобы в него не врезаться. Он предпочитал идти, карабкаясь вверх, а не понизу, что достаточно неудобно, и я решил, что он просто чудит. Он останавливался и несколько минут стоял, наклонив голову и поворачивая ее из стороны в сторону Когда мы были уже далеко от берега, и можно было разговаривать вполголоса, я спросил его, в чем дело, и он проворчал:

— Это звезды. Память меня подвела. — Он ориентировался по звездам, а я в это не верил. Тем не менее он, по-видимому, знал, где мы находимся. Например, спустившись со склона, после того как мы отмахали не меньше восьми миль, он резко свернул вправо, еле протиснувшись между двумя огромными валунами, прошел через россыпь зубчатых скал и, остановившись перед скалой, вертикально вздымавшейся вверх, протянул руки и затем поднес их к лицу. Я догадался по звукам о том, что он делает: он подставлял руки под струйку воды, падающей вниз, и пил ее. Я тоже попробовал эту воду и пришел к выводу, что она значительно вкуснее той, что текла из крана в Бари. После этого я пришел к заключению, что мы все-таки не заблудились и путешествуем не только с целью упражнения.

До рассвета было еще далеко, когда на довольно ровном участке пути он значительно замедлил темп, наконец, остановился, повернулся ко мне и спросил, который час. Я посмотрел на часы и сказал, что четверть пятого.

— Давай фонарь, — сказал он. Я вытащил фонарь из петли на ремне и зажег его. Вулф сделал то же самое. — Может быть, тебе придется искать это место без меня, — сказал он. — Поэтому лучше тебе в это вникнуть. — Он направил луч света вниз по склону. — Похоже, вон тот камень, с завитком, как петушиный хвост. Направь свет на него. Другого такого не найдешь нигде между Будвой и Подгорикой. Запомни его.

Камень находился в тридцати ярдах, и я подошел, чтобы лучше его разглядеть. На высоте в три моих роста один из углов образовывал дугу и при большом воображении был похож на хвост петуха. Я поводил лучом фонаря вверх, вниз, из стороны и сторону и, вернувшись к Вулфу, увидел, что мы находимся на тропе.

— О'кей, — сказал я — Куда дальше, босс?

— Сюда. — Он отошел от тропы, и вскоре мы карабкались по круче. В пятидесяти ярдах от нее он остановился и направил луч вверх под острым углом.

— Ты можешь забраться на этот выступ?

Выступ находился на отвесной скале в двадцати футах над нашими головами.

— Могу попробовать, — опрометчиво сказал я, — если вы будете стоять так, чтобы подложить соломки, если я упаду.

— Начинай справа, — сказал он. — Вон там. Если ты на выступе встанешь на колени, то на уровне своих глаз увидишь горизонтальную расщелину. Мальчиком я залезал вовнутрь, но ты не сможешь. Через двенадцать дюймов она пойдет слегка под уклон. Положи все как можно дальше и задвинь поглубже фонариком. Чтобы это вытащить, тебе придется воспользоваться палкой. Палку принесешь с собой, потому что поблизости ее не найти.

Пока он говорил, я расстегнул брюки и стащил свитер и рубашку, чтобы добраться до пояса с деньгами. Мы все приготовили заранее в Бари — восемь тысяч долларов были разложены в пять небольших упаковок, каждая обернута клеенкой и перевязана резиновой лентой. Я положил их в карманы куртки и снял рюкзак.

— Зовите меня Тенцингом[3], — сказал я, подошел к указанному месту и полез. Вулф встал так, чтобы лучше освещать мне путь фонариком. Я ухватился пальцами за узкий край так высоко, как только мог дотянуться, поставил ногу на выступ на высоте двух футов, подтянулся, и на десять процентов дело было сделано. Дальше я легко переставил ногу на другой выступ, но вдруг она соскользнула, и я сорвался вниз.

— Сними ботинки, — сказал Вулф.

— Сниму. И носки.

Так было легче. Выступ, на который я в конце концов залез, не достигал в ширину и десяти дюймов. Я крикнул сверху:

— Вы сказали, что нужно встать на колени. Залезайте сами и встаньте, а я на вас посмотрю.

— Потише, — сказал он.

Уцепившись за расщелину одной рукой, я достал пакеты из карманов и засунул их в трещину так глубоко, как доставала рука, потом с помощью фонарика запихал их еще глубже. Всунуть фонарь на место одной рукой было невозможно, и я положил его в карман куртки и, посмотрев вниз, сказал:

— Мне никогда не спуститься. Найдите мне лестницу.

— Прижмись тесней к скале, — приказал Вулф, — и передвигайся на пальцах.

Конечно, спускаться было намного труднее, чем подниматься — это всегда так, — но я выдюжил. Когда я снова, оказался на одном уровне с Вулфом, он пробурчал:

— Приемлемо.

Не удостоив его ответом, я сел на скалу и направил луч фонарика на ноги. Они не везде были порезаны до кости, всего несколько синяков и царапин, и кровь не лилась ручьем. На пальцах сохранились остатки кожи. Надев носки и ботинки, я вдруг почувствовал, что мое лицо покрыто потом, и достал платок.

— Пошли, — сказал Вулф.

— Послушайте, — заявил я, — вы хотели спрятать башли до рассвета, и я это сделал. Но если существует возможность, что мне придется доставать их одному, лучше дождаться, когда рассветет. Я узнаю петушиный хвост, это точно, но как я найду его, если мы оба раза подходили к нему в темноте?

— Найдешь, — заявил он. — Здесь всего две мили до Риски, а идти все время по тропе. Я бы сказал, что ты заслуживаешь оценки «весьма удовлетворительно». Пошли.

Он затопал вперед. Я встал и пошел следом. Было еще совсем темно. Через полмили я почувствовал, что мы больше не поднимаемся, а идем все время вниз. Еще через полмили мы шли по ровному месту. Где-то недалеко залаяла собака. Вокруг нас теперь было открытое пространство, я это скорее чувствовал, чем видел, и под ногами — не скалы и гравий, а плотная земля.

Немного дальше Вулф остановился и сказал:

— Мы вошли в долину Морачи, — он зажег фонарик и посветил вперед. — Видишь, тропа разветвляется? Если пойти налево, она выходит на дорогу, ведущую в Риску. Позже мы ею воспользуемся. А сейчас надо найти подходящее место, чтобы поспать. — Он выключил фонарик и зашагал вперед. На развилке повернул направо.

Пока все шло по плану. В Риске, которая была просто деревней, не оказалось даже гостиницы, поэтому мы стали искать стог сена. Еще несколько минут назад нам пришлось бы зажечь фонарик, чтобы его найти, но теперь, когда тропинка перешла в дорогу, вдруг стало достаточно светло, чтобы разглядеть дорожные колеи, и где-то через сто шагов Вулф свернул налево в поле. Стог был странной формы, по времени искать другой у нас не было. Я зашел со стороны, противоположной дороге, встал на колени и начал вытаскивать сено охапками. Вскоре образовалась ниша, достаточно глубокая для Вулфа. Я спросил:

— Не желаете ли поесть, прежде чем отправитесь в свои покои?

— Нет. — Он был мрачен. — Я слишком долго шел.

— Кусок шоколада сделает из вас нового человека.

— Нет. Помоги мне.

Я выпрямился и помог ему снять рюкзак. Вулф снял куртку, нацепил свитер, снова надел куртку и опустился сначала на одно колено, потом на другое и лег плашмя. Залезть в нишу было не так-то просто, потому что стог находился в восьми дюймах от уровня земли. Но в конце концов ему это удалось.

— Я сниму с вас ботики, — предложил я.

— Ни в коем случае. Я никогда не смогу их снова надеть.

— О'кей. Если захотите есть, вызовите горничную. Я начал готовить другую нишу и сделал ее подлиннее, чтобы поместились рюкзаки. Устроившись в ней и высунув голову наружу, я сообщил Вулфу:

— Над албанскими Альпами где-то в десяти милях за долиной на востоке видно розовое зарево. Очень красиво.

Вулф не ответил. Я закрыл глаза. Пели птицы.

## 7

Впервые взглянув на Черногорию при дневном свете спустя восемь часов, когда я выкатился из ниши, я увидел много интересного. Где-то в десяти милях от места, где я находился, прямо по курсу виднелся острый пик, возвышающийся над другими. Очевидно, это и была гора Лофхен — Черная гора, находившаяся на северо-западе; по солнцу так и выходило. На востоке простиралась широкая зеленая долина, за ней горы, уже на территории Албании. К югу примерно в двадцати ярдах виднелся дом, расположенный среди деревьев. А на юго-западе недвижимый и монолитный, как утес, возлежал Ниро Вулф.

— Доброе утро, — приветствовал я его.

— Который час? — спросил он. Голос его звучал хрипло.

Я взглянул на часы:

— Без двадцати два. Хочется есть и пить.

— Не сомневаюсь. — Он закрыл глаза и снова открыл их. — Арчи.

— Да, сэр.

— Конечно, у меня болят ноги и спина; у меня все болит, но я предполагал, что так и будет, и могу это вынести. Что меня волнует, так это ступни. Нагрузка на них в сто раз больше, чем на твои; они были изнежены за многие годы; боюсь, что я переоценил их возможности. Они, наверное, стерлись, но я пренебрег опасностью, не снял ботинки. Теперь они как мертвые. Мои ноги кончаются у колена. Сомневаюсь, смогу ли я стоять, не то что идти. Ты что-нибудь знаешь о гангрене?

— Нет, сэр.

— Она развивается на конечностях при нарушении артериального и венозного кровообращения; правда, я думаю, что нарушение должно быть длительным.

— Конечно. Восемь часов явно недостаточно. Очень есть хочется.

Он закрыл глаза.

— Я проснулся от тупой боли, но теперь она просто невыносима. Я хотел пошевелить пальцами, но не уверен, что они у меня есть. Мысль о том, чтобы выкарабкаться отсюда и попробовать встать, полностью неприемлема. Я не вижу другой возможности, кроме как попросить тебя вытащить мои ноги наружу и снять с них ботинки и носки; и это ужасно, потому что я никогда не смогу их снова надеть.

— Да. Вы это уже говорили. — Я подошел ближе, — В любом случае надо смотреть правде в глаза. Если вы не можете идти, нечего и пробовать. Попытаетесь завтра или послезавтра, чтобы предупредить гангрену. Однако вон там виден дом, я пойду и позову на помощь. Как сказать по сербо-хорватски: «продайте мне, пожалуйста, двадцать свиных отбивных, ведро картошки, четыре каравая хлеба, галлон молока, дюжину апельсинов, пять фунтов…»

Вне всякого сомнения, именно слова «свинина» и «хлеб» заставили его предпринять отчаянную попытку сдвинуться с места. Он проделал это с большой осторожностью. Сначала извлек наружу голову и плечи, а когда локти коснулись земли, заработал спиной и так продвигался, пока полностью не оказался снаружи. Лежа на спине, он медленно и осторожно согнул сначала правую ногу, затем левую. Ничего страшного не произошло, и тогда он начал поднимать их по очереди, делая сначала десять махов в минуту, а затем все быстрее и быстрее. Я отодвинулся, чтобы не мешать ему, но решил остаться поблизости, чтобы помочь ему, если он попробует встать. Но мне не пришлось ему помогать, потому что он встал сам, опираясь на стог. Очутившись на ногах, он прислонился к нему и торжественно произнес:

— Небеса помогли мне.

— Наконец-то. Боже мой. Аминь. Скажите, это Черная гора?

— Да. Вот не думал, что увижу ее снова. — Он повернулся к ней спиной и посмотрел в сторону дома, окруженного деревьями.

— Какого черта мы так долго возились. Думаю, что старого Видина уже нет в живых, но ведь этот стог кому-то принадлежит. Пойдем посмотрим. Давай рюкзаки.

Я достал их из своей ниши, и мы пошли прямо по колее. Походку Вулфа нельзя было назвать изящной, но тем не менее он не хромал. Колея вывела нас к серому каменному дому, низкому и длинному, с соломенной крышей и двумя маленькими окнами. Направо находилось еще одно каменное строение, поменьше, совсем без окон. Все это выглядело довольно мрачно. Не видно было никаких признаков жизни — ни человека, ни животного. К дому вела дорожка, вымощенная каменными плитами. Вулф подошел и постучал в дверь. Сначала ответа не было, по после второй попытки дверь приоткрылась, и мы услышали женский голос. Вулф что-то спросил, и дверь снова закрылась.

— Она говорит, что муж в сарае, — сказал Вулф.

Мы пошли через двор к другому строению, но на полпути дверь открылась, и появился мужчина. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и спросил, что нам нужно. Вулф ответил, что мы хотим есть и пить и за это заплатим. Мужчина заявил, что еды у него нет, а для питья — только вода. Вулф сказал, хорошо, начнем с воды и пошел к колодцу, расположенному возле дома. На колодце был ворот с веревкой, на каждом конце которой висело по ведру. Я достал свежей воды, наполнил кружку, стоявшую на камне, и подал ее Вулфу. Мы выпили по три полных кружки, и он передал мне свой разговор с хозяином.

— Это хуже, чем нелепость, — заявил он, — это абсурд. Посмотри на него. Он похож на старого Видина и, наверное, приходится ему родственником. Он определенно черногорец. Шести футов ростом, челюсть как скала, орлиный клюв вместо носа, он создан, чтобы выдержать любую бурю. Десять столетий турецкого ига его не могли сломить. Во времена деспота Черного Георгия он высоко держал голову, как и подобает человеку. Его сломал коммунистический деспотизм. Двадцать лет назад незнакомые люди, поломавшие его стог, должны были бы ответить за это; а сегодня, застав нас за нарушением границ его владений, он оставляет жену в доме, а сам прячется в сарае с козами и курами. Знаешь ли ты, какие стихи посвятил Теннисон черногорцам?

— Нет.

— Вот послушай.

«… пусть время и судьба
Нас подточили, но закал все тот же,
И тот же в сердце мужественный пыл —
Дерзать, искать, найти и не сдаваться»[4]

Он взглянул на отважного горца, стоящего у двери сарая.

— Пф! Дай мне тысячу динаров.

Вытаскивая из кармана сверток, приготовленный Телезио, я прикинул, что тысяча динаров — это 3.33 доллара. Вулф взял деньги и подошел к нашему хозяину Вот их разговор, пересказанный мне позже.

— Мы платим вам за повреждение стога, которое вы можете исправить за пять минут. И за еду. У вас есть апельсины?

Хозяин выглядел одновременно испуганным, подозрительным и мрачным.

— Нет, — он покачал головой.

— Кофе?

— Нет.

— Бекон или ветчина?

— Нет. У меня совсем ничего нет.

— Вздор. Мы вовсе не шпионы из Подгорики или Белграда. Мы…

Черногорец прервал его:

— Вы не должны говорить Подгорика. Нужно говорить Титоград.

Вулф кивнул.

— Я знаю, что город переименовали, но еще не решил, согласен ли с этим. Мы недавно вернулись из-за границы, мы политически нейтральны и очень голодны. При необходимости мой сын, который вооружен, может покараулить вас, пока я войду в сарай и возьму пару цыплят. Но будет проще и приятней, если вы возьмете деньги и попросите жену накормить нас. У вас есть бекон или ветчина?

— Нет.

— Козье мясо?

— Нет.

— Что же, черт возьми, у вас есть? — заорал Вулф.

— Немного колбасы, — неприязненно ответил хозяин. — Может быть, яйца. Хлеб и немного сала.

Вулф повернулся ко мне. — Еще тысячу динаров. — Я достал их, и он протянул обе бумажки негостеприимному хозяину. — Вот, возьмите. Мы в вашей власти. Но не надо сала. Я переел его в детстве, и теперь мне плохо от одного запаха. Может быть, ваша жена найдет немного масла.

— Нет. О масле не может быть и речи.

— Очень хорошо. Столько стоят два хороших обеда в лучшей гостинице Белграда. Пожалуйста, принесите нам таз, кусок мыла и полотенце.

Мужчина не спеша прошагал к двери и вошел в дом. Немного погодя он принес все, о чем его просили. Вулф поставил таз, старый, но чистый, на каменную плиту у колодца, наполнил его наполовину водой, снял куртку и свитер, закатал рукава и умылся. Я последовал его примеру. Вода была такая холодная, что у меня окоченели пальцы. Но я проявил чрезвычайное мужество. Серое льняное полотенце, поглаженное и аккуратно сложенное, оказалось двух футов в ширину и четырех в длину. Мы причесались, почистили зубы. Упаковав в рюкзак расчески и зубные щетки, я налил в таз свежей воды, поставил его на землю, сел на камень, снял носки и ботинки и опустил ноги в воду. Резкая боль пронзила каждый мой нерв. Вулф стоял, внимательно глядя на таз.

— Ты собираешься вымыть их мылом? — тоскливо спросил он.

— Не знаю. Еще не решил.

— Ты бы сначала их растер.

— Нет, — выразительно сказал я. — У меня другая проблема — я содрал кожу.

Он сел рядом со мной на камень, внимательно наблюдая за тем, как я плескаюсь в тазу. Я осторожно вытер ноги полотенцем, надел чистые носки, постирал грязные и повесил их сушиться на солнышке. Когда я начал мыть таз, Вулф вдруг выпалил:

— Подожди минутку. Я, пожалуй, рискну.

— О'кей. Но как бы нам не пришлось идти в Риску босиком.

Однако эксперимент не удалось осуществить, потому что появился хозяин и что-то произнес. Вулф встал и направился к дому, я за ним. Потолок в комнате оказался не таким низким, как я ожидал. Обои на стенах были зеленые с желтым, но их почти не было видно, так как стены были увешаны огромным количеством картинок одинакового размера. На полу лежали коврики, стояли разные шкафы и стулья и большая железная печь. У окна стоял стол, покрытый красной скатертью. Он был накрыт на двоих — лежали ножи, вилки, ложки и салфетки. Мы с Вулфом сели, и в дверь с аркой наверху вошли две женщины. Одна из них, средних лет, с острыми черными глазками, в одеянии, сделанном не иначе как из старого брезента, держала нагруженный поднос. Но вторая, которая шла следом, заставила меня забыть о голоде на целых десять секунд. Я не видел ее глаз, потому что они были опущены, но при виде всего остального авторитет Черногории взлетел в моих глазах значительно выше вершины Черной горы. Когда они поставили еду и ушли, я спросил Вулфа:

— Как вы думаете, их дочь всегда носит эту белую блузку и расшитый зеленый жилет?

Он фыркнул:

— Конечно, нет. Она услышала, что мы говорим на иностранном языке и невероятно много заплатили за еду. Может ли черногорская девушка упустить такой случай? — Он снова фыркнул. — Или любая другая девушка? Поэтому она переоделась.

— Это зависит от отношения, — возразил я. — Мы должны отдать должное ее хлопотам. Если вы хотите снять ботинки, действуйте, и мы можем арендовать стог на неделю, пока у вас не спадет отек.

Он не удостоил меня ответом. Через десять минут я спросил его:

— Почему они добавляют в колбасу бензин?

На самом деле еда оказалась совсем не плохой. Яйца были превосходны, черный хлеб кисловат, но вполне съедобен, а вишневый джем из глиняного горшочка оказал бы честь любому дому. Позднее кто-то сказал Вулфу, что в Белграде свежие яйца продаются по сорок динаров за штуку, а мы съели по пять, то есть оказались не такими уж транжирами. После первого глотка я оставил чай, но вода была вполне приличной. Когда я намазывал джем на хлеб, вошел хозяин и что-то сказал Вулфу. Я полюбопытствовал, в чем дело. Вулф ответил, что телега готова.

— Какая телега, — спросил я.

Он ответил:

— Чтобы ехать в Риску.

— Впервые слышу о телеге, — пожаловался я, — Было договорено, что вы мне пересказываете полностью все разговоры. Вы же всегда утверждали, что, если я что-то пропускаю, вы никогда не можете знать, ухватили вы рациональное зерно или нет. А теперь, когда ботинок одет не на ту ногу, если вы мне простите такое сравнение, я чувствую то же самое.

Думаю, что Вулф меня не слышал. Теперь он был сыт, но нужно было снова вставать и идти, и он слишком этого боялся, чтобы еще спорить со мной. Когда мы встали, отодвинув стулья, в дверях появилась дочь и что-то сказала.

— Что она говорит? — спросил я.

— Sretan put.

— По буквам, пожалуйста.

Вулф повторил по буквам.

— Что это значит?

— Счастливого пути.

— А как сказать. «Путь был бы намного счастливее, если бы вы были с нами?»

— Не надо. — Он уже шел к двери. Не желая быть грубым, я подошел к дочери и протянул ей руку. Ее рукопожатие было приятным и сильным, На одно мгновение она взглянула на меня и тут же опустила глаза.

— Розы красные, — отчетливо произнес я, — фиалки синие, сахар сладкий, а все вместе — это вы.

Я легко сжал ее руку и вышел, Вулф стоял в ярде от дома, скрестив руки на груди и сжав губы, глядя на повозку, которая действительно этого заслуживала. Лошадь была еще ничего — низкорослая, скорее пони, чем лошадь, но в хорошей форме, однако телега, в которую она была впряжена, представляла собой простой деревянный ящик на двух колесах, обитых железом. Вулф обратился ко мне.

— Хозяин говорит, — горько сказал он, — что положил сена, чтобы было помягче.

Я кивнул:

— Вы не доедете живым до Риски.

Затем взял наши рюкзаки, свитеры, куртки и свои носки, висевшие на солнце.

— Это же чуть больше мили? Поехали.

## 8

При строительстве домов в Риске были использованы обломки скал, которые просто скатили вниз в долину, уложили прямоугольниками и накрыли соломой; вот и все, что они сделали. И это было примерно в то же время, когда Колумб уплыл через Атлантический океан в поисках короткого пути в Индию. Единственная улица покрылась грязью глубиной в целый фут, сохранившейся после апрельских дождей; однако с одной стороны улицы была проложена каменная дорожка. Когда мы шли по ней гуськом, у меня сложилось впечатление, что местные жители нам не особенно рады. Впереди маячили какие-то фигуры, несколько детей носились по низкой каменной стене, вдалеке шла женщина с метлой; но все они исчезали при нашем приближении. Даже в окнах никого не было видно.

— У нас что, чума? — спросил я Вулфа.

Он остановился и обернулся:

— Нет. Это у них чума. У них высосали все жизненные силы. Пф.

Он зашагал вперед. Пройдя центр городишка, он сошел с дорожки и повернул направо через пролом в каменной стене. За ней находился дом, побольше и повыше чем остальные. Дверь наверху была украшена аркой, а по бокам отделана красивой резьбой. Вулф поднял кулак, чтобы постучать, но дверь неожиданно распахнулась, и на пороге появился человек.

— Вы Джордж Билич? — спросил Вулф.

— Да, это я. — У него был низкий бас. — А вы кто?

— Это неважно, но вам я могу сказать, Меня зовут Тоне Стара, а это мой сын Алекс. Вы сдаете напрокат машину, а нам нужно добриться до Подгорики. Мы заплатим, сколько надо.

Глаза Билича сузились.

— Я не знаю такого места — Подгорика.

— Вы называете его Титоград. Я не совсем удовлетворен этим переименованием. Мы с сыном хотим выразить властям наше сочувствие и предоставить в их распоряжение некоторые средства. От вас требуется услуга, за которую мы хорошо заплатим. Из уважения к вам я согласен назвать город Титоградом.

— Откуда вы и как сюда попали?

— Это наше дело. Вам достаточно знать, что мы заплатим две тысячи динаров или шесть долларов, если вам так больше нравится, за расстояние в двадцать три километра.

Узкие глаза Билича сузились еще сильнее:

— Мне не нравятся американские доллары и не нравится ваше предложение. Откуда вы узнали, что я сдаю машину напрокат?

— Это известно всем. Вы это отрицаете?

— Нет, но она не в порядке. Что-то мотор барахлит.

— Мой сын может ее починить. Он хороший специалист.

Билич покачал головой.

— Я не могу на это согласиться. Вдруг он ее совсем сломает.

— Вы правы. — Вулф был предельно доброжелателен. — Вы нас не знаете. Но у вас есть телефон, мы пойдем в дом, и вы позвоните в Белград, звонок мы оплатим. Позвоните в Министерство внутренних дел, попросите соединить вас с комнатой девятнадцать, и спросите, стоит ли сотрудничать с человеком, который называет себя Тоне Стара и опишите мои приметы. Только не мешкайте — мне надоело стоять под дверью.

Этот блеф не был таким уж бессмысленным, как кажется Вулф знал от Телезио, что Билич не станет рисковать, оскорбляя незнакомого человека, который может быть связан с тайной полицией, или привлекать к себе внимание начальства из Белграда глупым звонком. Блеф не только сработал, он произвел эффект, который показался мне совершенно несоразмерным словам Вулфа. Билич неожиданно побледнел, будто разом потерял половину крови. Одновременно он пытался улыбаться, и все вместе выглядело весьма неприятно.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он совсем другим тоном, отступая назад и кланяясь. — Я уверен, вы понимаете, что осторожность необходима. Входите и садитесь и давайте выпьем вина.

— У нас нет времени. — Вулф говорил отрывисто. — Вы должны сразу позвонить.

— Это будет смешно. — Билич изо всех сил старался улыбнуться. — В конце концов, вы же только хотите, чтобы вас отвезли в Титоград, что вполне естественно. Вы не хотите войти?

— Нет. Мы спешим.

— Очень хорошо. Уверяю вас, я знаю, что такое спешить. — Он обернулся и крикнул: — Жубе!

С таким же успехом он мог произнести имя шепотом, поскольку Жубе, очевидно прятался не далее чем в десяти футах. Он вышел из-за занавески, высокий и костлявый юнец, лет восемнадцати, и голубой рубашке с открытым воротом и линялых джинсах.

— У моего сына каникулы в университете, — пояснил Билич. — Он возвращается завтра, чтобы заняться изучением вопроса совершенствования Социалистического Союза Трудящегося народа Югославии под руководством нашего великого и любимого президента. Жубе, это мистер Тоне Стара и его сына Алекс. Они хотят, чтобы их отвезли в Титоград, и ты…

— Я слышал, о чем вы говорили. Мне кажется, ты должен позвонить в Белград, в министерство.

Жубе мне сразу не понравился. Я понял не все, что он произнес, но тон был злобный, и я разобрал слова «министерство» и «Белград» и поэтому догадался, о чем идет речь. Вся надежда была на то, что отец заставит его послушаться, и, к счастью, он так и поступил.

— Возможно, настанет день, мой сын, когда ты будешь поступать так, как считаешь нужным. А пока я думаю, что следует отвезти этих джентльменов в Титоград, и, поскольку я занят, это сделаешь ты. Если у тебя есть другие соображения, мы можем обсудить их позже, а пока я поручаю тебе отвести в Титоград мистера Стара и его сына. Согласен ли ты выполнить мое поручение?

Они пристально посмотрели друг на друга. Победил отец. Жубе опустил глаза и пробормотал:

— Да.

— Так не разговаривают с отцом.

— Да, сэр.

— Хорошо. Пойди и заведи машину.

Парень вышел. Я вынул югославскую валюту. Билич объяснил, что выехать из деревни можно только по дороге, которая проходят сзади дома, потому что по улице нельзя проехать из-за грязи, и провел нас через дом к задней двери. Если у него имелись другие члены семьи, кроме Жубе, они остались вне нашего поля зрения. За домом был красивый газон с цветочными клумбами. Узкая дорожка привела нас к каменному строению, из него выехал автомобиль, за рулем которого сидел Жубе. Я застыл в изумлении. Это был «форд»-седан выпуска 1953 г. Потом я вспомнил, что рассказывал мне Вулф про Югославию — Америка перевела ей через Всемирный банк около пятидесяти восьми миллионов зеленых. Меня в какой-то степени заинтересовало, как это Биличу удалось получить машину в собственное распоряжение, потому что я тоже плачу налоги, но я решил отложить этот вопрос на потом. Когда мы сели в машину, Вулф попросил Билича сообщить сыну, что за поездку будет заплачено две тысячи динаров.

Дорога на Титоград шла через долину и вверх по реке Мораче и была ровной почти на всем протяжении, но у нас ушло больше часа, чтобы проехать двадцать три километра — четырнадцать миль. Сначала я уселся с Вулфом на заднее сиденье, но после того как машина ухнула в парочку выбоин, передвинулся вперед к Жубе. На ровных участках пути Вулф рассказывал о Титограде, но, учитывая, что Жубе мог немного знать английский, ему приходилось изображать Тоне Стара, который беседует с сыном, родившимся в Америке. В свою бытность Подгорикой город являлся торговой столицей Черногории. Был переименован в Титоград в 1950 г. Население — около двенадцати тысяч человек. В городе был старый турецкий мост через Морачу. Река отделяла старый турецкий город, в котором тридцать лет назад жили албанцы, а, может быть, живут и поныне, от нового черногорского, который построили во второй половине девятнадцатого века.

Глядя на профиль Жубе, я силился понять, знает ли он английский лучше, чем я сербо-хорватский, но не мог прийти ни к какому выводу.

Торговая столица Черногории явно пребывала в упадке. Я не ожидал, что городок с двенадцатью тысячами жителей представляет собой одно из чудес свеча, да и Вулф предупреждал меня, что при коммунистах Черногория пришла в упадок; с другой стороны, они же сами переименовали его в Титоград, а разве не был Тито человеком номер один? Поэтому я чувствовал себя обманутым, когда мы болтались и подпрыгивали на ухабах мостовой, проезжая между двумя рядами старых серых двухэтажных домов, у которых даже не было соломенных крыш, чтобы оттенять их цвет. Я решил, что если я когда-нибудь стану диктатором, то сначала приведу город в порядок, расширю улицы, покрашу дома, а затем уже переименую его в Гудвинград. Только я принял это решение, как машина подкатила к тротуару и остановилась у каменного здания, на вид побольше и почище тех, мимо которых мы проезжали.

Вулф что-то сказал сквозь зубы. Жубе повернулся к нему и произнес небольшую речь. Хотя слова воспринимались мной как шум, но тон и выражение мне не понравились, и я сунул руку в куртку, чтобы ощутить пальцами спусковой крючок «марли».

— Не волнуйся, Алекс, — заверил меня Вулф, — ты знаешь, я просил его подвезти нас к северной части площади, но он рассудил иначе. Он утверждает, что приезжающие в город должны предъявить бумаги для проверки, поэтому он привез нас сюда — в местное управление национальной полиции. Возьмешь рюкзаки?

Он открыл дверь и вылез. Поскольку единственными бумагами, которые имелись у нас, были доллары и динары, у меня возникло подозрение, что состояние ног отразилось на его центральной нервной системе и парализовало мозги, но я был бессилен. Я даже не мог остановить прохожего и спросить дорогу в ближайшую больницу, и никогда в жизни не чувствовал я себя таким глупым и никчемным, как сейчас, когда с рюкзаком на каждой руке, двигался за Жубе и Вулфом к входу в это каменное здание. Войдя внутрь, Жубе повел нас по грязному и темному коридору. Мы поднялись по ступенькам на следующий этаж и вошли в комнату, где два человека сидели на стульях за конторкой. Они приветствовали его, назвав по имени, но явно без особой радости.

— Вот двое приезжих, — сказал Жубе, — которые хотят предъявить документы. Я только что привез их из Риски. Не знаю, как они туда попали. Большой толстяк говорит, что его зовут Тоне Стара, а другой — его сын Алекс.

— В некотором смысле, — возразил Вулф, — это заявление не соответствует действительности. Мы не хотим предъявить документы, и по определенной причине. У нас их нет.

— Ага! — радостно воскликнул Жубе.

— Самые обычные документы, ничего особенного. Вы же не можете жить без документов, — рассудительно заметил один из мужчин.

— У нас их нет.

— Не верю. Тогда где они?

— Это дело не для клерков, — заявил Жубе. — Доложите Госпо Стритару, и я отведу их к нему.

То ли им не понравилось, что Жубе назвал их клерками, то ли не по годам наглый юнец им вообще не нравился, а, может, сыграли роль оба фактора. Они злобно посмотрели на него, что-то проворчали, и один из них исчез за внутренней дверью, прикрыв ее за собой. Вскоре он вынырнул снова и придержал открытую дверь. У меня не было впечатления, что Жубе тоже приглашали, но он все-таки вошел, замыкая тыл.

Комната была большой, но такой же темной. Создавалось впечатление, что стекла в высоком узком окне мыли в тот день, когда город был переименован в Титоград, то есть четыре года назад. Один из двух больших столов был пуст, за другим сидел широкоплечий нестриженый детина с впалыми щеками. Он о чем-то совещался с личностью, сидевшей на стуле у края стола — помоложе и пострашней, с плоским носом, и лбом, скошенным прямо над бровями под острым углом. Бросив быстрый взгляд на меня и Вулфа, детина уставился на Жубе без малейших признаков сердечности.

— Где ты их взял? — спросил он.

— Они появились в доме моего отца неизвестно откуда и попросили, чтобы их отвезли в Подгорику. Большой толстяк так и сказал — Подгорика. И добавил, что заплатит две тысячи динаров или шесть американских долларов. Он знал, что у нас есть машина и телефон. Когда ему отказали, он предложил моему отцу позвонить в Министерство внутренних дел, в комнату девятнадцать, и спросить, должен ли он сотрудничать с человеком по имени Тоне Стара. Мой отец решил, что звонить не обязательно, и приказал мне отвезти их с Титоград. По дороге они разговаривали на иностранном языке, которого я не знаю, но думаю, что на английском. Большой толстяк просил отвезти их к северному концу площади, но я привез их сюда, и теперь вижу что был прав. Они утверждают, что у них нет документов. Интересно послушать их объяснения.

Жубе подвинул стул и сел. Детина посмотрел на него.

— Я тебе предлагал сесть?

— Нет, не предлагали.

— Ну так вставай. Я сказал, вставай. Вот так-то лучше, мой мальчик. Ты учишься в университете в Загребе и даже был три дня в Белграде, но я что-то не слышал, чтобы тебе присвоили звание народного героя. Ты правильно поступил, приведя сюда этих людей, и я поздравляю тебя от имени нашей целиком Народной Республики, но если ты будешь вести себя не так, как положено в твои годы и с твоим положением, тебе перережут глотку. А теперь возвращайся домой, займись самоусовершенствованием и передай от меня привет твоему уважаемому отцу.

— Вы несправедливы, Госпо Стритар. Лучше я останусь и послушаю.

— Убирайся!

С минуту я думал, что мальчик заупрямится, он, похоже, тоже так думал, но в конце концов сдался, повернулся и вышел. Когда дверь за ним закрылась, субъект, сидевший у края стола, поднялся, явно собираясь уйти, но Стритар что-то ему сказал, и он подошел к другому стулу и сел. Вулф уселся у конца стола, а я сел на стул, который освободил Жубе.

Стритар посмотрел на Вулфа, потом перевел взгляд на меня и снова уставился на Вулфа.

— Что это за разговоры про отсутствие документов? — спросил он.

— Это не разговоры, — сказал Вулф. — Это факт. У нас их нет.

— Где же они? Что за дела? Кто украл их?

— Никто. У нас нет документов. Я думаю, наша история покажется вам необычной.

— Она уже мне кажется необычной. Лучше вам все рассказать.

— Я так и собираюсь, мистер Стритар. Меня зовут Тоне Стара. Я родился в Галичнике и с шестнадцати лет начал, следуя обычаю, уезжать в разные места на заработки. Семь лет я возвращался в Галичник в июле, но на восьмой год не вернулся, потому что женился в чужой стране. Моя жена родила сына и умерла, но я все равно не вернулся. Я бросил ремесло моего отца, занялся другими делами и преуспел. Мой сын Алекс вырос, начал мне помогать и мы преуспели еще больше. Я думал, что порвал все связи с родиной, все забыл, но когда шесть лет назад Югославию исключили из Коминформа, у меня вновь появился к ней интерес, и у моего сына тоже, и мы все пристальней следили за развитием событий. В прошлом июле, после того как Югославия порвала отношения с Советским Союзом и маршал Тито сделал свое знаменитое заявление, мое любопытство достигло предела. Я пытался спорить, не столько с другими, сколько с собой. Я старался собрать побольше информации, чтобы прийти к определенному решению о том, кто прав и кто виноват, и каковы истинные интересы и благосостояние народа на моей родине. — Он кивнул на меня. — Мой сын, как и я, очень интересовался этими проблемами, и в конце концов мы решили, что нельзя судить на таком большом расстоянии. Мы не располагали достаточными сведениями и не могли проверить, соответствуют ли они действительности. Я решил приехать, чтобы разобраться на месте. Сначала я думал поехать один, потому что мой сын не знает языка, но он настаивал на том, чтобы сопровождать меня, и я согласился. Естественно, существовали трудности, потому что мы не могли получить паспорта для въезда в Албанию или Югославию, поэтому мы решили плыть на корабле до Неаполя, а потом лететь в Бари. Оставив багаж — документы и некоторые другие вещи, — в Бари, мы договорились через агента, которого мне рекомендовали, чтобы нас перевезли на лодке на албанский берег. Причалив ночью в окрестностях Дрина, мы прошли пешком через Албанию в Галичник, но уже через несколько часов поняли, что там ничего не узнаешь, и перешли границу назад в Албанию.

— В каком месте? — спросил Стритар.

Вулф покачал головой.

— Я не хочу причинять неприятности людям, которые нам помогли. Я склонялся к мысли, что русское руководство — это лучшая надежда для народа на моей родине, но после нескольких дней, проведенных в Албании, я в этом не уверен. Люди не хотели говорить с иностранцами, но я достаточно видел, чтобы у меня возникло убеждение, что условия жизни могут быть лучше под руководством Тито. Кроме того, до меня дошли слухи, что наибольшие перспективы связаны не с русскими и не с маршалом Тито, а с неким подпольным движением, которое осуждает их, и в итоге я запутался еще больше, чем когда уезжал с моей новой родины в поисках правды. Все это время, как вы понимаете, мы были в некотором роде в подполье, потому что у нас нет документов. Естественно, я намеревался посетить Югославию и теперь хочу узнать как можно больше о движении, которое, как мне сказали, называет себя Духом Черной горы. Я полагаю, вы слышали о нем?

Стритар ухмыльнулся.

— О да, я слышал о нем.

— Я знаю, что обычно его называют просто Духом. Никто не хотел назвать мне имена руководителей, но по некоторым намекам я понял, что один из них находится в окрестностях Черной горы, что довольно логично. Поэтому мы прошли с севера через горы, перешли югославскую границу и по долине вдоль реки добрались до Риски, но там поняли, что нет смысла идти в Цетинье, пока у нас не будет дополнительной информации. В детстве я был однажды в Подгорике — навещал товарища по имени Грудо Балар. — Вулф резко повернулся и посмотрел на человека с плоским носом и скошенным лбом, сидевшего у стены. — Когда мы вошли, я обратил внимание, что вы на него похожи, и подумал, что, может быть, вы его сын. Скажите, пожалуйста, ваша фамилия не Балар?

— Нет, — ответил плосконосый низким еле слышным голосом. — Меня зовут Петер Зов, если это вас интересует.

— Вовсе нет, раз вы не Балар. — Вулф обернулся к Стритару. — Поэтому мы решили добраться до Подгорики — я, наверное, научусь называть ее Титоградом, если мы останемся в этой стране, — во-первых, чтобы попробовать отыскать моего старого друга, а, во-вторых посмотреть, как здесь идут дела. Мне сказали, что у Джорджа Билича из Риски есть машина и телефон, а у нас заболели ноги, поэтому мы обратились к нему и предложили две тысячи динаров за то, чтобы он довез нас до города. Вы спросите, почему, когда Билич отказал нам, я предложил ему позвонить в Министерство внутренних дел в Белграде. Это всего лишь ход, признаюсь, не очень тонкий, который и использовал раз или два в Албании, чтобы оценить обстановку. Если бы Билич позвонил, это бы значительно расширило мои познания в этой области.

— Если бы он позвонил, — сказал Стритар, — вы бы сейчас сидели в тюрьме, и кто-нибудь из Белграда ехал сюда, чтобы разобраться с вами.

— Все к лучшему. Это говорит мне о многом.

— Может быть, и больше, чем вы хотите знать. Вы посоветовали Биличу обратится в комнату номер девятнадцать. Почему?

— Чтобы произвести на него впечатление.

— Если вы только что приехали в Югославию, как вы можете знать про комнату номер девятнадцать.

— Про нее несколько раз упоминали, когда мы были в Албании.

— В каком смысле?

— Как о логове зверей, возглавляющих тайную полицию, следовательно, являющемся сосредоточением власти. — Вулф протянул руку. — Разрешите мне кончить. Я попросил Жубе Билича отвезти нас к северной части площади, но когда он привез нас сюда, я подумал, что это то, что надо. Вы бы все равно о нас узнали, от него или от кого-нибудь другого, поэтому лучше было увидеть вас и рассказать все самим.

— Еще лучше было бы сказать мне правду.

— Я сказал вам правду.

— Так. Почему вы предлагали Биличу американские доллары?

— Потому что они у нас есть.

— Сколько?

— Больше тысячи.

— Где вы их взяли?

— В Соединенных Штатах. Это удивительная страна, где можно делать деньги, и мы с сыном этим полностью воспользовались. Но там не знают, на кого ставить, и слишком много слов говорится впустую. Поэтому мы приехали, чтобы разобраться на месте. В чьих руках лучше сосредоточить власть в Югославии — русских, Тито или Духа Черной горы?

Стритар задрал голову и сощурил глаза.

— Все это очень интересно и чрезвычайно глупо. Мне сейчас пришло в голову, что из тех миллионов, которые были направлены в Югославию Всемирным банком, — я имею в виду Соединенными Штатами, — только один дошел до Черногории — на постройку плотины и электростанции в трех километрах от Титограда. Если Всемирный банк интересуется тем, истрачены ли деньги на те цели, для которых они предназначались, разве не могли они прислать вас, чтобы это проверить.

— Могли, — согласился Вулф. — Но не меня. Мы с сыном не обладает нужной квалификацией.

— Вы не можете рассчитывать, — заявил Стритар, — чтобы я поверил в вашу невероятную историю. Я признаюсь, что не понимаю, на что вы рассчитываете. Вы должны знать, что без документов вы подлежите аресту и тщательной проверке, которая вам явно не понравится. Вы можете быть агентами русских. Вы можете, как я уже сказал, быть агентами Всемирного банка. Вы можете быть иностранными шпионами. Бог знает откуда. Вы можете быть американскими друзьями Духа Черной горы. Может быть, вас даже прислали из пресловутой девятнадцатой комнаты, чтобы проверить лояльность и бдительность черногорцев. Но я задаю себе вопрос, почему, кем бы вы ни были, вы не запаслись документами? Это просто смешно.

— Совершенно верно. — Вулф утвердительно кивнул. — Какое удовольствие встретить умного человека, мистер Стритар. Вы можете объяснить отсутствие у нас документов, только поверив, что мой рассказ является правдой. Что касается нашего ареста, не буду убеждать вас в том, что был бы рад провести год или два в тюрьме, но он явился бы ответом на ряд вопросов, которые нас интересуют. Что касается вопроса о том, на что мы рассчитывали, почему бы не предоставить нам возможность получить информацию, которая нас интересует, в пределах разумного времени, например, месяца? Я бы не стал делать такого предложения в Белграде, но ведь здесь Черногория, где турки веками безуспешно пытались свалить эти скалы, поэтому маловероятно, что нам с сыном это удастся. Чтобы доказать, что я с вами полностью откровенен, скажу, что у нас значительно больше тысячи американских долларов, но с собой мы взяли лишь небольшую часть. Основную часть этих денег мы спрятали в горах, и заметьте, не в Албании, а в Черногории. Это свидетельствует о том, что мы склоняемся в сторону Тито, а не русских — вы что-то сказали, мистер Зов?

Петер Зов, который издал непонятный звук, покачал головой.

— Нет, но мог бы.

— Так скажи, — обратился к нему Стритар.

— Эти доллары не должны попасть к Духу.

— Риск существует, — признал Вулф, — но сомневаюсь, что их можно найти, а при том, что я слышал об этом движении, очень сомнительно, чтобы мы его поддержали. Вы цель человек действия, мистер Зов?

— Да, я кое-что умею, — низкий ровный голос стал вкрадчивым.

— У Петера прочная репутация, — сказал Стритар.

— Это хорошо. — Вулф повернулся к Стритару. — Но если он предполагает вытрясти из нас информацию о том, где находятся доллары, то это неразумно. Мы американские граждане, и применять к нам серьезное насилие было бы неосторожно; кроме того, основная часть нашего состояния находится в Соединенных Штатах, вне вашей досягаемости, пока вы не заручитесь нашей симпатией и поддержкой.

— В каком месте Соединенных Штатов?

— Это неважно.

— Вас там тоже зовут Тоне Стара?

— Может быть, да, а, может быть, нет. Могу вам сказать, я понимаю, какого рода власть представляет комната девятнадцать, и это меня интересует, но я предпочитаю не привлекать ее внимания к моим друзьям и союзникам в Америке. Могут возникнуть затруднения, если я решу вернуться сюда и остаться.

— Вам могут не разрешить вернуться.

— Это верно. Но мы сознательно идем на риск.

— Вы пара идиотов.

— Тогда не тратьте на нас время. Все, что идиот может сделать в Черногории, это упасть со скалы и сломать себе шею. Если я приехал, чтобы найти здесь свою судьбу, и привез с собой сына, чего вам беспокоиться об этом?

Стритар засмеялся. Смех его показался мне искренним, как будто что-то его забавляло на самом деле, и я удивлялся, что же это мог сказать Вулф. Петер Зов не смеялся. Вдоволь насмеявшись Стритар посмотрел на часы, взглянул на меня — в восьмой или девятый раз — и сказал Вулфу нахмурившись:

— Вы должны знать, что мне будет известно все — где вы были в Титограде, что говорили и что делали. Это не Лондон, и не Вашингтон, и даже не Белград. Я не буду устанавливать за вами слежку. Если вы мне будете нужны — через час, пять или сорок часов, я достану вас — живых или мертвых. Вы сказали, что понимаете, какую власть олицетворяет комната девятнадцать. Если не понимаете, то поймете. Сейчас я разрешаю вам уйти, но, если я передумаю, вы узнаете об этом.

Его голос звучал очень сурово, поэтому я удивился, когда Вулф встал, сказал мне, что мы уходим, и направился к двери. Прихватив рюкзаки, я двинулся за ним В наружной комнате сидел только один из клерков, и он еле взглянул на нас, когда мы проходили мимо. Не будучи осведомленным о нашем статусе, я все ждал, когда последует команда остановить нас и схватить за шиворот, но коридор был пуст. Выйдя из здания, мы остановились на минутку на тротуаре под любопытными взглядами прохожих. Я отметил, что «форд» выпуска 1953 года, принадлежащий Биличу, отсутствует.

— Сюда, — сказал Вулф, поворачивая направо.

Следующий инцидент доставил мне большое удовольствие, и Бог знает как мне это было необходимо. В Нью-Йорке, где я живу, знаю все вокруг и могу прочесть любые надписи, я обычно предчувствую возможный удар, но здесь, в Титограде, я ощутил большой подъем, когда понял, что моя нервная система по-прежнему работает, несмотря на перенесенные испытания. Мы прошли четверть мили по узкому тротуару, избегая столкновений с прохожими, когда у меня возникло четкое ощущение, что за нами следят. Я быстро оглянулся и сказал Вулфу:

— За нами идет Жубе. Не случайно, потому что, когда я обернулся, он нырнул в подъезд. Чем скорее вы меня поставите в известность о том, что произошло, тем лучше.

— Не здесь же, на улице, в этой толчее. Как бы я хотел, чтобы ты знал языки.

— Но я не знаю. Стряхнем Жубе?

— Нет. Пускай позабавится. Я хочу посидеть.

Он шел, я следовал за ним по пятам, через каждые пятьдесят шагов я оборачивался, но больше не замечал нашего студента, пока мы не дошли до парка, тянувшегося вдоль берега реки. На этот раз он спрятался за деревом, которое для него оказалось слишком тонким. Ему явно не хватало квалификации. Вулф направился к деревянной скамейке, стоявшей на краю дорожки, посыпанной гравием, сел и сжал губы, пытаясь выпрямить ноги и поставить их на пятки, чтобы дать отдохнуть ступням. Я сел рядом и сделал то же самое.

— Можно подумать, — сказал он, — что у тебя они болят сильнее.

— Да. Вы карабкались босиком по обрыву?

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Немного погодя открыл их и заговорил.

— Вода в реке сейчас на самом высоком уровне. Это Зета, видишь, где она сливается с Морачей. Выше этого места находится старый турецкий город. Когда я был мальчиком, там жили только албанцы, и, по словам Телезио, лишь немногие из них уехали оттуда после разрыва Тито с Москвой.

— Спасибо. Когда вы закончите рассказывать про албанцев, давайте поговорим о нас. Я думал, что в коммунистической стране людей без документов обрабатывают по полной программе. Как вам удалось оседлать его? Пожалуйста, с самого начала и подробнее.

Он начал рассказывать. Место, где мы сидели, было окружено деревьями, покрытыми свежей листвой, кругом росла трава, на которой выделялись пятна красных, желтых и синих цветов; шум реки заглушал наши голоса, отвлекая внимание случайных прохожих.

Когда он закончил, я обдумал положение и задал несколько вопросов, а затем сказал:

— О'кей. Все, что я мог, это наблюдать за вами, не лезете ли вы в карман за «колыбельной песенкой». Как вы думаете, это Стритар натравил на нас Жубе?

— Не знаю.

— Если это так, то ему нужно срочно менять персонал. — Я посмотрел на часы. — Сейчас начало седьмого. Что дальше — поищем хороший стог сена, пока не стемнело?

— Ты же знаешь, зачем мы приехали в Подгорику.

Я небрежно положил ногу на ногу, чтобы показать ему, что могу это сделать. — Я хотел бы вам заметить, что с вашим необыкновенным упрямством все в порядке, когда вы сидите дома в безопасности, за дверью, закрытой на засов. Когда мы вернемся назад, говорите Подгорика, если вам так нравится, но здесь постарайтесь уж называть его Титоградом.

— Эти вульгарные варвары не имеют права разрушать историю и деформировать культуру.

— Да. И они не имеют права взять в оборот двух американских граждан, но они могут это сделать и, возможно, хотят этого. Вы можете орать им — Подгорика, — когда они начнут нас обрабатывать. Чего мы ждем?

— Ничего.

— Может, я пока привяжу Жубе к дереву?

— Нет. Не обращай на него внимания.

— Тогда почему мы не идем?

— Проклятье! Бедные мои ноги!

— Все, что им нужно, — сказал я с большим чувством, — это упражнения, чтобы стимулировать кровообращение. Через пару недель, если вы будете постоянно ходить или лазить по горам, вы просто забудете, что они у вас есть.

— Заткнись.

— Слушаюсь, сэр.

Он закрыл глаза. Через минуту открыл их, медленно согнул левую ногу, потом правую.

— Очень хорошо, — сердито сказал он, и встал.

## 9

Двухэтажный каменный дом находился на узкой мощеной улице в трехстах ярдах от реки, окруженный деревянным некрашеным забором. Если бы я был югославским президентом, то обязательно истратил бы на краску часть тех пятидесяти восьми миллионов, которые предоставил ей Всемирный банк. Мы прошли немного больше трехсот ярдов, сделав крюк, чтобы расспросить про Грудо Балара в доме, где он жил в молодости, много лет назад. Вулф объяснил, что мы должны это сделать, потому что он упомянул про Балара в разговоре с Госпо Стритаром. Человек, который открыл нам дверь, сказал, что живет здесь всего три года и никогда не слышал ни о ком по фамилии Балар, и мы ушли.

Когда перед нами открылась дверь двухэтажного дома на узкой мощеной улице, я буквально замер от изумления. Передо мной снова стояла дочь владельца стога сена, которая переоделась в честь нашего приезда. Повторный осмотр показал мне, что эта дама выглядела постарше и попышней, но в остальном была точной копией давешней красотки. Вулф что-то сказал, она ответила и повернулась, чтобы кого-то позвать, и через минуту появился мужчина, встал на пороге и заговорил по сербо-хорватски:

— Я Данило Вукчич. А вы кто? — Не могу сказать, что я обратил бы на него внимание в толпе, потому что внешне он не очень походил на своего дядюшку Марко, но явно относился к той же породе. Он был немного выше Марко, не такой плотный, глаза сидели глубже, но голова была поставлена точно так же, и у него был тот же большой рот с полными губами — хотя и не такой, как у Марко, потому что Марко часто смеялся, а на племянника это было непохоже.

— Может быть, вы выйдете? — предложил Вулф.

— Зачем? Что вам нужно?

— То, что я хочу вам сказать, не для посторонних ушей.

— В моем доме нет ушей, которым я не доверяю.

— Поздравляю вас. Но я их не проверял, поэтому, может быть, вы мне сделаете одолжение?

— Кто вы?

— Тот, кому предназначались сообщения по телефону. В первый раз, восемь дней назад, было сказано: «Человек, которого вы разыскиваете, находится в окрестностях горы». Четыре дня назад я получил другое послание, в котором говорилось, что человек, которого я знал, погиб насильственной смертью в окрестностях горы. Для быстрой связи на расстоянии нет ничего лучше телефона.

Данило уставился на него, нахмурившись, не веря своим глазам.

— Это невозможно. — Он перевел изумленный взгляд на меня. — А это кто?

— Мой помощник, который приехал со мной.

— Входите — Он отошел в сторону, чтобы пропустить нас. — Входите быстрей. — Мы вошли и он закрыл дверь. — В доме нет никого, кроме моей семьи. Сюда… — Он провел нас в комнату, крикнув по дороге — Все в порядке, Мета! Иди сюда и покорми их. — Он остановился и посмотрел на Вулфа — У нас двое маленьких детей.

— Я знаю. Марко беспокоился о них. Он считал, что вы с женой рискуете сознательно, но дети здесь не при чем. Он хотел, чтобы вы их прислали к нему в Нью-Йорк. Я знаю, что Ивану пять лет, а 3оше три. Здесь вопрос не о доверии, но они уже достаточно большие и могут проболтаться.

— Конечно, — Данило закрыл дверь. — Они не могут нас услышать. Назовитесь.

— Ниро Вулф. А это Арчи Гудвин. Марко, наверное, говорил о нем.

— Да. Но я не могу в это поверить.

Вулф кивнул.

— Разумеется. — Он оглянулся. — Можно нам сесть?

Ни один из стульев, стоявших в комнате, не соответствовал его габаритам, однако некоторые из них годились для выполнения основной задачи — дать его ногам отдохнуть.

Я бы никогда не догадался, что большой шкаф в углу, облицованный кафелем, — это плита, если бы не имел обыкновения изредка просматривать иллюстрации в «Нейшнл Джиографик» и других журналах, где помещают картинки с изображением мебели. Она была разрисована по синему фону красными и желтыми розами, величиной с мою голову. Только варвар мог перетаскивать через нее стул, поэтому я поднял свой и поставил его ближе к остальным, после того, как Вулф уселся на самый широкий из них.

— Я думаю, — начал Вулф, что прежде всего следует рассказать вам, как мы сюда попали. — И он приступил к изложению событий начиная с того самого дня, когда был убит Марко. На протяжении всего рассказа Данило упорно смотрел на него, не прерывая, полностью игнорируя мое присутствие. Он был хорошим слушателем. Когда Вулф закончил, Данило окинул меня тяжелым взглядом и снова перевел его на Вулфа.

— Я действительно слышал от дяди Марко про Ниро Вулфа и Арчи Гудвина, — сказал он, — но как вы могли решиться на такое опасное и дорогое путешествие, и почему пришли именно ко мне?

Вулф недовольно хмыкнул.

— Значит, вы все-таки не удовлетворены моим рассказом. Я понимаю, что осторожность необходима, но это уж чересчур. Если я обманщик, то и так я уже знаю достаточно, чтобы уничтожить вас, — это связи Марко в Нью-Йорке, сообщения, которые вы мне посылали через Паоло Телезио, дом в Бари, где вы встречались с Марко, и десятки других деталей. Кем бы я ни был — агентом вашей службы или Ниро Вулфом, — я не понимаю вашего недоверия. Какого черта вы посылали мне эти сообщения, если не думали, что я начну действовать?

— Я послал только одно. Самое первое, в котором говорилось, что приехала Карла, было от Телезио. Второе — о том, что человек, которого вы ищете, находится здесь, было послано потому, что Карла просила это сделать. Последнее — о том, что ее убили, послал я, потому что, по-моему, ей хотелось бы, чтобы вы знали об этом. После того, что рассказывал про вас Марко, мне и в голову не пришло, что вы можете приехать. Когда он был жив, вы отказывались поддерживать Духа Черной горы, почему же мы могли ожидать от вас помощи после его смерти? Если я правильно понимаю, вы приехали, чтобы помочь нам?

Вулф покачал головой.

— Нет, — сказал он грустно. — Не для того, чтобы помочь вашему движению, нет. В моем отношении к нему нет ни неодобрения, ни презрения, но в этом отдаленном краю, в горах, вы можете только погибнуть в борьбе за свободу, а для тирана это все равно что щекотать ему пятки. Если каким-нибудь чудом вам удастся уничтожить Тито, русские прикончат вас. Я приехал, чтобы найти убийцу Марко. В течение многих лет я занимаюсь тем, что изобличаю преступников, в основном убийц, и не собираюсь предоставлять возможность скрыться тому, кто убил Марко. Я надеюсь, что вы мне поможете.

— Тот, кто убил Марко, является лишь орудием. Наши планы шире.

— Не сомневаюсь. И мои тоже, но это мои проблемы, однако сейчас, по крайней мере, они работают на вас. Это полезно — дать им понять, что нельзя безнаказанно убивать ваших друзей. Я не предлагаю вам взятку, но по возвращении в Америку, как душеприказчик имущества Марко, обещаю принять во внимание, что его соратники заслуживают уважения и помощи.

— Я не думаю, что вы когда-нибудь сможете туда вернуться. Здесь вам не Америка, и вы не знаете, как тут действовать. Вы уже допустили пять грубых ошибок. Например, вы раскрылись перед этим крысенком, Жубе Биличем, и привели его за собой сюда.

— Но, — возразил Вулф, — Телезио сказал, что для вас не опасно, если нас увидят. Он сказал, что вам платит и Белград и русские, что вам никто не доверяет, но и убивать вас никто не собирается.

— Никто никому не доверяет, — резко сказал Данило. Он встал. — Но этот Жубе Билич слишком уж шустрый для своего возраста. Даже такие черногорцы, как Госпо Стритар, который работает на Тито, увешивает стены его портретами и носит его образ в сердце, презирает таких крысят, которые шпионят за собственными отцами. Презрение — это хорошо, это здоровое чувство, но иногда оно переходит в страх, а это уже слишком. Я правильно понял, что Жубе следил за вами до моего дома?

Вулф повернулся ко мне.

— Он хочет знать, следил ли Жубе за нами, когда мы вошли в этот дом?

— Да, — заявил я, — пока не споткнулся и не упал где-то в двухстах ярдах отсюда. Я видел его на углу этой улицы.

Вулф перевел.

— В таком случае, — сказал Данило, — извините, но мне нужно кое-что устроить. — Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

— Что случилось? — спросил я Вулфа. — Он пошел звонить в комнату девятнадцать?

— Возможно, — раздраженно буркнул Вулф. — Очевидно, он хочет что-то сделать с Жубе.

— Где мы?

Он рассказал мне. На это ушло немного времени, потому что большую часть их разговора занимал рассказ Вулфа о том, как мы добрались до Югославии. Я спросил его, какое значение имеет то, что Данило дважды обманывает движение, получая деньги и от Белграда и от Москвы, а Вулф сказал, что не знает, но что Марко полностью доверял племяннику. Я ответил, что это замечательно, но если он такой двуличный, то интересно знать, какую сторону он продает нам, а у нас нет времени, чтобы разобраться. Вулф что-то проворчал, я не понял — по-английски или на сербохорватском.

Ждать пришлось долго. Я встал и начал разглядывать комнату, периодически задавая Вулфу вопросы. Позже я пришел к выводу, что если вдруг решу жениться и обосноваться в определенном месте (хотя в ту минуту такое предположение выглядело, как дурная шутка), мое жилище будет обставлено предметами ручной работы с, небольшим вкраплением импортных вещей, чтобы придать им колорит, как, например, голубая скатерть с кистями, лежавшая на столе. Я рассматривал картины на стене, когда дверь сзади меня открылась, и, признаюсь, когда я поворачивался, моя рука автоматически легла на бедро, поближе к «кольту». Но это была всего лишь Мета Вукчич. Она что-то сказала, Вулф ответил, и она вышла. Он сообщил мне, хоть я его и не спрашивал, что тушеная баранина будет готова через час, а тем временем мы могли бы выпить козьего молока или водки, но он отказался. Я возразил, что хочу пить, а он ответил, ну и хорошо, скажи ей сам, хотя прекрасно знал, что я даже не знаю, как произнести слово миссис.

Я спросил его:

— Как сказать «миссис Вукчич?»

В наборе звуков, которыми он меня угостил, не было ни одной гласной.

— К чертям собачьим, — сказал я, потрусил на кухню, где наша хозяйка накрывала на стол, и изобразил жестами, как будто я пью из стакана. Она что-то спросила, и я кивнул. Пока она снимала с полки кувшин и наливала в стакан белую жидкость, я осмотрелся: кроме плиты, на которой стояла закрытая кастрюля, в кухне было еще несколько шкафчиков, расписанных цветами, стол, накрытый на четверых, сверкающие кастрюли и сковородки, висящие на стене. Когда она протянула мне стакан, я подумал, не поцеловать ли ей руку, которая была неплохой формы, но красноватая и с загрубевшей кожей, решил этого не делать и вернулся в комнату.

— Я немножко поболтал с миссис Вукчич, — сообщил я Вулфу. — Мясо пахнет очень вкусно, стол накрыт на четверых, но карточек нет, так что молитесь.

Однажды Лили Роуэн заплатила пятьдесят долларов врачу с Парк-авеню только за то, что он сказал, что козье молоко полезно для ее нервной системы, и пока она этим развлекалась, я несколько раз его пробовал. Поэтому жидкость, которой угостила меня Мета Вукчич, не была для меня сильным потрясением. Пока я пил, в комнате стало совсем темно, и я включил лампу, стоявшую на столе, покрытом голубой скатертью с кистями. Дверь открылась, и вошел Данило. Он подошел к стулу, который стоял напротив Вулфа, и сел.

— Извините, что меня так долго не было, — сказал он, — но возникли некоторые трудности. Так Вы сказали, что ждете от меня помощи. Какой?

— Это зависит от ситуации, — ответил Вулф. — Если вы можете назвать мне имя человека, который убил Марко, и сказать, где он находится, то это, пожалуй, все, что мне нужно. Можете?

— Нет.

— Вы этого не знаете?

— Нет.

Голос Вулфа стал более жестким.

— Я должен вам напомнить, что в прошлую пятницу, четыре дня назад, Йосип Пашич передал Телезио сообщение от вас, что человек, которого я ищу, находится в окрестностях горы. Вы передавали это сообщение?

— Да, но, как я уже говорил, потому что об этом просила Карла.

— Она просила вас передать это сообщение и не сказала, кто этот человек, а вы ее даже не спросили?

— У меня не было такой возможности. Вы же не знаете, как это было.

— Я проехал четыре тысячи миль, чтобы узнать. Я твердо надеялся, что вы сообщите мне имя этого человека.

— Не могу. — В голосе его звучала злость. — Я привык к тому, что здесь на меня все смотрят с недоверием, мне так даже лучше, но я не ожидал этого от вас, самого старого и близкого друга моего дяди. Карла приехала одиннадцать дней тому назад, нет — двенадцать, в прошлую пятницу. Она не поехала, как вы, в Титоград, у нее не было документов, и, в отличие от вас, она принимала меры предосторожности. Она добралась до места в горах у албанской границы, которое она знала, и известила меня об этом, и я пришел к ней. У меня были срочные дела, и я смог пробыть с ней только один день. Она хотела уладить дела, которыми занимался Марко, но ей не надо было приезжать сюда. Она должна была прислать за мной из Бари. Это место в горах — одно из самых опасных. Я старался убедить ее вернуться в Бари, но она не захотела. Вы же ее знали.

— Да, знал.

— Она была слишком упрямой. Мне пришлось оставить ее в горах. Через два дня, в воскресенье, я получил от нее известие, в котором она просила передать вам сообщение, и я послал.

— Кто передал его?

— Йосип Пашич. В тот момент мне больше некого было послать к Телезио в Бари, и я послал его. Дела удерживали меня в городе, и я не мог уйти до вторника — как раз неделю тому назад. Я пошел в горы ночью — ночью идти всегда лучше, но Карлы там не было. Мы нашли ее тело на следующее утро у подножия утеса. У нее было несколько ножевых ранений, но, учитывая повреждения, которые она получила при падении с утеса, невозможно было сказать, подвергали ли ее пыткам. В любом случае она была мертва. Поскольку у нее не было документов и по некоторым другим причинам, трудно было организовать христианские похороны, но ее тело было погребено подобающим образом. Могу вам сообщить, что мы пытались преследовать и уничтожить тех, кто ее убил, но в горах это сложно, и, кроме того, необходимо было срочно принять меры предосторожности, касающиеся тайника. Возможно, что перед тем, как ее убить, они заставили ее выдать его расположение. Мы занялись этим в среду ночью, а в четверг мы с Йосипом Пашичем вернулись в Титоград; ночью он отплыл с Бари, чтобы отправить в Нью-Йорк сообщение о гибели Карлы. Я считал, что должен известить вас об этом, потому что она была вашей дочерью. Вот так обстоят дела. У меня не было возможности спросить ее, кто убил Марко.

Вулф нахмурился

— У вас была возможность расспросить Йосипа Пашича.

— Он не знает.

— Он же был с ней в горах.

— Не совсем так. Она пыталась сделать кое-что одна, вопреки здравому смыслу.

— Я хочу его увидеть. Где он?

— В горах. Он вернулся туда в субботу ночью.

— Вы можете послать за ним?

— Конечно, могу, но не собираюсь, — выразительно сказал Данило. — Здесь очень сложная ситуация, и он должен оставаться на месте. Кроме того, мне бы не хотелось, чтобы Йосип встречался с вами в Титограде, после всего, что вы тут натворили и навлекли на себя подозрения. Заявиться в управление тайной полиции! Болтаться днем по улицам, везде, где вам нравится! Конечно, Титоград не столица, это всего лишь маленький бедный городок, окруженный горами, но и здесь есть люди, которые бывали за горами и за морем, а что, если кто-то из них узнал вас? Неужели вы думаете, что я такой дурак, что поверил, будто вы Ниро Вулф, потому что вы пришли в мой дом и сказали мне это? Меня бы уже давным-давно не было в живых. Однажды — это было прошлой зимой — дядя показал мне вашу фотографию в американской газете, и я вас сразу узнал. В Титограде есть и другие люди, которые могут вас узнать, но нет: вы идете прямо к Госпо Стритару и говорите ему, что вы Тоне Стара из Галичника.

— Я приношу извинения, — жестко сказал Вулф, — если я подверг вас опасности.

Данило отмахнулся:

— Не в этом дело. Русские знают, что я получаю деньги от Белграда, а Белград знает, что я получаю их от русских, причем и те и другие знают, что я связан с Духом Черной горы, поэтому ваше поведение для меня не опасно. Я ускользаю из пальцев как ртуть — или грязь, как они думают. Но не Йосип Пашич. Если я устрою ему встречу с вами в Титограде, и по несчастной случайности… Нет. В любом случае, он не может придти. И потом, что он вам скажет? Если бы он знал… Да, Мета?

Дверь открылась, и в проеме возникла миссис Вукчич. Она подошла к мужу и что-то сказала. Данило поднялся, мы с Вулфом последовали его примеру.

— Я сказал жене, кто вы, — сообщил Данило. — Мета, это мистер Вулф и мистер Гудвин. Я не вижу причины, почему бы тебе не пожать им руку. — Ее рукопожатие было твердым и дружественным. Данило продолжал — Я знаю, джентльмены, что, как и мой дядя, вы привыкли к утонченным блюдам и деликатесам, но я могу предложить только то, что у нас есть, в крайнем случае, хлеб.

Ужин оказался очень приятым. Между Вулфом и мной на столе стояла электрическая лампа под большим розовым абажуром, поэтому мне приходилось поворачиваться, чтобы его увидеть, но это было не так сложно. Миссис Вукчич была великолепной хозяйкой. Ни Вулф, ни Данило не обращали никакого внимания на то, что я не понимаю ни слова из их разговора, но Мета относилась к этому иначе и то и дело поворачивалась ко мне, как бы включая меня в их беседу. Я вспомнил про обед, который Лили Роуэн давала у «Рустермана» и где одним из гостей был эскимос, и старался припомнить, была ли она к нему так же внимательна, как миссис Вукчич ко мне. Но ничего не мог вспомнить. Наверное, потому, что сам совершенно не обращал на него внимания. Я решил, что если когда-нибудь вернусь в Нью-Йорк и буду приглашен на обед, где будет присутствовать кто-то вроде эскимоса, я буду улыбаться ему или ей через каждые пять минут.

Тушеная баранина таяла во рту, редис был свежим и крепким, но самым вкусным оказался хлеб, испеченный миссис Вукчич в виде булок, широких и длинных, как моя рука. Мы съели две штуки, и я воздал им должное. Масла не было, но можно было макать хлеб в подливку, а когда она кончилась, то с яблочным джемом булки были еще вкуснее. В итоге я только выиграл, не принимая участия в разговоре, потому что мог без помех чревоугодничать и обмениваться взглядами с Метой, да и позже Вулф сказал мне, что их разговор за столом был беспредметным.

После ужина подали кофе — по крайней мере, таково было предположение Вулфа, когда я спросил его, что это. Мы прихлебывали это пойло из аляповатых желтых чашек, когда неожиданно Данило встал, быстро прошагал к входной двери и вышел, закрыв ее за собой. Учитывая дальнейшие события, наверное, этому предшествовал какой-то сигнал, хотя я ничего не заметил. Данило отсутствовал минут пять. Затем, войдя в дверь, он широко распахнул ее, и до нас, сидящих за столом, дошло дыхание холодного ветра. Он сел, положил на стол сверток в мятой темной бумаге, взял свою чашку и выпил все кофе. Вулф что-то спросил у него, очень вежливо. Данило поставил чашку, взял сверток, развернул его и положил на стол между собой и Вулфом. Я уставился на предмет, лежавший на бумаге. Несмотря на свое хорошее зрение, я не сразу поверил своим глазам. Это был человеческий палец, отрезанный у основания.

— Надеюсь, это не десерт, — сухо сказал Вулф.

— Мы могли бы отравиться, — заявил Данило — Он принадлежал этому крысенку, Жубе Биличу. Мета, дорогая, можно мне еще горячего кофейку?

Она встала и подошла к плите.

## 10

Хотя Мета и вида не подала, что появление отрезанного пальца на обеденном столе ужаснуло ее, на самом деле она здорово перепугалась. Это особенно бросилось в глаза, когда она, наполнив мужу чашку дымящимся «кофе», отнесла кофейник на печку, даже не предложив угостить напитком никого из гостей, что было на нее крайне непохоже.

Когда Мета села на место, Вулф заговорил:

— Впечатляюще сработано, Данило. Разумеется, вы ждете от меня вопроса — и я задам. Где все остальное?

— Там, где никому не найти, — резко ответил Данило, прихлебывая из чашки. — Сами знаете, это не черногорский обычай — извещать таким образом о казни. Русские несколько лет назад впервые ввели его здесь, и он прижился.

— Все же меня это поразило… Я имею в виду казнь, а не палец. Полагаю, что вы, покинув нас, известили кого-то о том, что Жубе околачивается в окрестностях, и отдали приказ о том, чтобы его устранить.

— Совершенно верно.

— Только из-за того, что он проследил за нами до самого дома?

— Нет. — Данило взял палец, завернул его в бумагу и выбросил в печку.

— Чуть-чуть повоняет, — предупредил он, — но не больше, чем ломоть баранины. Жубе стал совершенно невыносим, с тех пор как поступил в университет. Он целый год осложнял мне жизнь, пытаясь убедить Госпо Стритара, что я должен хранить верность Духу Черной горы. У меня есть причины подозревать, что он убеждал в том же и Белград. Так что он был уже приговорен, а, следя за нами, всего лишь упростил нашу задачу.

Вулф приподнял плечи на одну восьмую дюйма, потом опустил их.

— Что ж, значит, приведя за собой «хвоста», мы ничего не испортили. Не стану притворяться: я восхищен вашей решимостью. — Он посмотрел на Мету. — И заверяю вас, миссис Вукчич, что это абсурдное угощение, поданное вместе с кофе, отнюдь не повлияло на нашу благодарность за превосходную трапезу. Я говорю также от имени мистера Гудвина, поскольку он не владеет вашим языком.

Вулф повернулся к Данило и заговорил уже более серьезным тоном:

— Позвольте вернуться к нашим делам. Я должен встретиться с Йосипом Пашичем.

— Он не сможет прийти, — отрезал Данило.

— Прошу вас помочь мне.

— Нет.

— Тогда я буду вынужден сам пойти к нему. Где его найти?

— Это невозможно. Я не могу вам сказать.

Вулф терпеливо спросил:

— Не можете или не хотите?

— Я вам не скажу. — Данило хлопнул ладонями по столу. — Прошу вас ради моего дядюшки, мистер Вулф. Да, мы с женой поздоровались с вами за руку и разделили с вами скромное кушанье. Но ради всего, во что верил и за что боролся мой дядя, я не могу подвергнуть риску нашу святую и заветную тайну. И дело вовсе не в том, что мы вам не доверяем, напротив, вы зарекомендовали себя совершенно безукоризненно. Просто вас уже могли узнать.

— В таком диком одеянии? — фыркнул Вулф. — Вздор! К тому же я уже организовал отвлекающий маневр. Паоло Телезио переписывается с вами, используя этот адрес, а тайная полиция перехватывает все послания, прежде чем они попадают в ваши руки; вы же, зная о действиях полиции, время от времени используете это в своих целях. Верно?

Данило насупился.

— Похоже, Паоло доверяет вам больше, чем я.

— Он знал меня, когда вас еще на свете не было. Надолго задерживается доставка к вам перехвачиваемой корреспонденции?

— Нет. Там подобрались сноровистые ребята.

— Вы сегодня не получили письмо от Телезио?

— Нет.

— Тогда, наверное, получите завтра. Вчера днем он отправил его из Бари. В письме сказано, что он только что получил каблограмму из Нью-Йорка за моей подписью, в которой говорится буквально следующее: «Сообщите проживающим за Адриатикой, что всеми делами и обязательствами Вукчича занимаюсь я. Вскоре получите двести тысяч долларов. В следующем месяце высылаем в Бари нашего человека для переговоров». В письме Телезио будет сказано, что каблограмма написана на английском, а он перевел ее на итальянский. Как я уже говорил, это всего лишь отвлекающий маневр, чтобы сбить с толку полицию. Для вас это не имеет ровным счетом никакого значения. Я пообещал Телезио, что предупрежу вас. А ваши полицейские узнают, что Ниро Вулф сейчас в Нью-Йорке и приезжать не собирается.

Данило, все еще хмурясь, возразил:

— У Белграда в Нью-Йорке свои агенты. Они пронюхают, что вы исчезли.

— Сомневаюсь. Я редко покидаю дом, а человек по имени Сол Пензер, который сидит в моей конторе, способен обвести вокруг пальца Тито и Молотова вместе взятых. Каблограмма может сослужить нам и другую службу, но только при определенном стечении обстоятельств. Теперь по поводу Йосипа Пашича. Я твердо намерен встретиться с ним. Вы не хотите рисковать святой и заветной тайной, но если это то, о чем я думаю, то я уже ее знаю. Марко никогда не признавался мне, что вам контрабандой переправляются оружие и боеприпасы, но я сам давно уже догадался. Он сказал, что в горах, менее чем в трех километрах от того места, где я родился, хранится нечто очень важное и дорогостоящее. Мы оба с ним с детства прекрасно знаем это место. Должно быть, именно там и погибла Карла. Думаю, что где-то там находится и Йосип Пашич, раз вы так упорно отказываетесь помочь мне встретиться с ним. Поэтому моя задача предельно проста. Мне вовсе не улыбается шататься по горам еще одну ночь, так что переночуем мы в Титограде, а утром пустимся в дорогу. Никаких тайн мы постараемся не выдавать, но Пашича мне необходимо повидать.

Вулф отодвинул стул и встал.

— Еще раз благодарю, миссис Вукчич, за ваше гостеприимство. И вас, Данило, за все, что вы для нас сделали. — Он заговорил по-английски. — Возьми, пожалуйста, рюкзаки. Арчи. Мы уходим. Который час?

Я посмотрел на часы, поднимаясь на ноги.

— Без четверти десять.

— Сядьте, ненормальные, — прорычал Данило.

Вулф даже ухом не повел.

— Вы можете сделать нам еще одно одолжение? спросил он. — Есть в городе гостиница с хорошими кроватями?

— О, Боже! — рявкнул Данило. — По сербскохорватски это прозвучало как «boga ti» — очень удобно рявкать. — Вы хотите устроиться в гостиницу, не имея на руках документов! Кровать вы, конечно, получите. В тюрьме! Госпо Стритар, должно быть, решил, что на свободе вы представляете для него больший интерес, не то вас бы уже давно арестовали. Вы заявляете мне в лицо, что знаете, где находится наш тайник, а завтра при свете дня потопаете туда, словно на пикник, и станете во все горло звать Йосипа Пашича!

Он немного унял себя, потом продолжил:

— Нет, вас все равно убьют еще до того, как вы приблизитесь к тому месту, так что я зря разорялся. Возможно, вы умеете жить у себя в Америке, но здесь вам не поздоровится. Во всей Черногории только двадцать два человека знают местонахождение тайника с оружием, а поскольку вы не из наших значит, вам придется умереть. Сядьте же, черт побери!

— Мы уходим, Данило.

— Вам нельзя идти. Дело в том, что когда я выходил, я договорился не только о Жубе. Дом окружен надежными людьми и, если вы выйдете без меня и я не подам условного сигнала, далеко вам уйти не удастся. Так что сядьте.

— Маленькая задержка, Арчи, — сказал мне Вулф и сел. Я последовал его примеру.

— Я бы хотела кое-что сказать Данило, — попросила миссис Вукчич.

Чело Данило омрачилось.

— Чего тебе нужно? — спросил он.

Мета посмотрела на Вулфа, на меня и снова перевела взгляд на мужа.

— Эти люди вовсе не ненормальные, — сказала она. — Во всяком случае, не такие, как мы. И они не обречены, в отличие от нас. Мы можем только молиться, чтобы у Ивана и Зоши была когда-нибудь нормальная жизнь, в то время как мы с тобой — люди конченые. Нет, нет, я не жалуюсь! Ты знаешь, как я люблю тебя и уважаю за то, что бьешься, не щадя себя, а не сдаешься врагу, как другие. Я горжусь тобой, Данило! Но я не хочу, чтобы с такой легкостью приговаривал этих людей к смерти, потому что они и такие люди, как они, единственная надежда для Ивана и Зоши. Я понимаю, что ты был вынужден убить Жубе Билича, и я это понимаю; но эти люди — наши друзья. Ты хоть кого-нибудь любишь?

— Да. Я люблю тебя.

— И детей, я знаю. А кого-нибудь еще?

— А кого я должен любить?

Она кивнула.

— Именно это я и имела в виду. А вот эти люди устроены по-другому. Они приехали сюда за тысячи миль, подвергая себя опасности, потому что они любили твоего дядю Марко и хотят найти человека, который убил его. Разве ты этого не понимаешь? Вот почему ты не имеешь права обрекать этих людей на смерть.

— Ба! — хмыкнул Данило. — Ты говоришь, как баба.

— Я говорю, как мать, а ты, надеюсь, еще не забыл, кто сделал меня матерью?

Я мог видеть одно: веселья уже явно не предвиделось. Не понимая ни единого слова, я развлекал себя тем, что следил за выражениями их лиц и интонациями голосов, пытаясь хотя бы приблизительно догадаться о том, что творится. Кроме того, мне приходилось следить за левой рукой Вулфа, поскольку мы условились, что в том случае, если разговор примет слишком уж крутой оборот, то он разожмет и снова сожмет левый кулак — знак для меня, что пора воспользоваться «марли» или «кольтом». Сказать, что я страдал от того, что ни черта не понимал в их речи, значит — не сказать ничего. Ведь, насколько я мог судить, Данило орал на жену, допустим, из-за того, что она просила его всадить кинжал мне в спину, чтобы она могла перешить мой зеленый пиджак для Ивана или Зоши. Во всяком случае, имена детей упоминались трижды — это уж я разобрал.

— Да, Данило, вам не позавидуешь, — сочувственно произнес Вулф. — Если вы нас отпустите, мы можем случайно расстроить ваши планы. Если прикончите, то оскверните память о Марко и обо всем, что он для вас сделал; если же послушаете совета своей супруги, то утратите мужской авторитет. Предлагаю компромиссное решение. Вы сами дали понять, что лучше добираться туда ночью. Отведите нас сами. Если не можете — прикажите кому-нибудь проводить нас. Обещаем вести себя крайне осторожно.

— Да, Данило! — выкрикнула Мета. — Так будет лучше…

— Тихо! — цыкнул Данило и вперил колючий взгляд в Вулфа. — Никто еще не приводил туда чужаков.

— Пф! Чужак в своих родных краях!

— Нет, я проведу вас на побережье и договорюсь, чтобы вас переправили в Бари. Там подождете, пока я с вами свяжусь. Я обещаю, что найду убийцу Марко и сам с ним разделаюсь.

— Нет. Я дал себе слово, а это самое главное. Это я должен сделать сам, лично. К тому же, если вы потерпите неудачу, мне придется возвращаться. Кроме того, если вы пришлете мне отрубленный палец, как я узнаю — кому он принадлежал. Нет, Данило, вам меня не переубедить.

Данило встал, подошел к печке, открыл дверцу и посмотрел на огонь. Видимо, слова Вулфа о пальце напомнили ему о кремации, и он хотел проверить, как она проходит. Должно быть, что-то ему не понравилось, и Данило взял из ящика несколько поленьев и подбросил в топку. Потом встал, сделал несколько шагов и остановился прямо за моим стулом. Поскольку последние слова Вулфа прозвучали как ультиматум, а мне по-прежнему не улыбалось, чтобы мне в спину воткнули кинжал, я развернулся, чтобы не выпускать его из поля зрения. Данило стоял, заложив руки в карманы.

— Вы же едва держитесь на ногах, — сказал он Вулфу. — Как вы пойдете?

— Я дойду, — недрогнувшим голосом ответил Вулф. — А мы должны проделать пешком весь путь?

— Нет. Двадцать километров вдоль Сийевны мы можем проехать по дороге. Дальше уже придется добираться на своих двоих.

— Знаю. Я пас коз в тех местах. Выходим прямо сейчас?

— Нет. Около полуночи. Я должен еще найти машину и договориться, кто нас отвезет. Только не выходите на улицу, пока меня не будет.

И он ушел. Следует воздать ему должное — решение Данило и впрямь принимал сразу, не мешкая. Едва дверь за ним хлопнула, я обратился к Вулфу:

— И что теперь? Он отправился за очередным пальцем.

Вулф что-то сказал Мете, та ответила, и он отодвинул стул и встал, лишь слегка поморщившись.

— Выйдем в другую комнату, — позвал он меня и грузно зашагал к двери. Я вошел следом за ним в соседнюю комнату, оставив дверь открытой, чтобы не показаться перед хозяйкой невежей. Вулф опустился в кресло, в котором уже сидел прежде, оперся ладонями о колени и тяжело вздохнул. Потом бегло обрисовал мне положение.

Когда он закончил, я еще с минуту сидел и переваривал услышанное. Да, знавал я куда более привлекательные проекты.

Наконец я разлепил губы и спросил:

— А есть здесь еще такая штука как металлический динар? Монета.

— Сомневаюсь. А что?

— Я бы хотел его подбросить и посмотреть, что выпадет — только так можно определить, на чьей стороне на самом деле Данило. Согласен, его жена считает, что ей это известно — но так ли оно в действительности? Сейчас же дело обстоит так, что я мог бы назвать добрую дюжину головорезов, с которыми я бы предпочел прокатиться в глухой ночи вместо племянника Марко.

— Я уже повязан по рукам и ногам, — мрачно пробормотал Вулф. — А ты — нет.

— Пф! Я хочу увидеть то место, где вы появились на свет, чтобы установить там стелу.

Вулф не ответил. Он снова вздохнул, встал с кресла, пересел на софу, потом улегся на спину, подложил под голову подушку и вытянулся. Места не хватило, и он перевернулся на бок. Зрелище было настолько трогательное, что я не выдержал и, отвернувшись к противоположной стене, принялся снова разглядывать картины.

Думаю, что Вулфу удалось подремать. Во всяком случае, когда вернулся Данило, мне пришлось приблизиться к софе и прикоснуться к руке Вулфа, прежде чем он открыл глаза. Вулф обжег меня злобным взглядом, не менее свирепо посмотрел на Данило, свесил ноги, сел и провел пальцами по волосам.

— Мы можем идти, — провозгласил Данило. Он успел облачиться в кожаную куртку.

— Очень хорошо, — Вулф встал. — Рюкзаки, Арчи.

Когда я нагнулся, чтобы взять рюкзаки, из дверного проема послышался голос Меты. Данило ответил, Вулф что-то добавил, а потом обратился ко мне:

— Арчи, миссис Вукчич спросила, не хотим ли мы на прощание взглянуть на детишек, и я ответил, что хотим.

Я с трудом промолчал. В тот день, когда Вулф и вправду захочет подняться по лестнице, чтобы посмотреть на каких-нибудь детей, я босиком вскарабкаюсь на Эверест и побратаюсь со снежным человеком. Я выпрямился и лучезарно улыбнулся Мете. Она провела нас под сводом и первая поднялась по деревянным ступенькам. Мы с Вулфом следовали за ней, а замыкал шествие Данило. На верхней площадке Мета остановилась, что-то приглушенно сказала Вулфу, потом на минуту отлучилась и вернулась, держа в руке горящую свечу.

Мы осторожно вошли следом за ней в детскую — в наших ботинках не так-то легко было не громыхать, но бедняга Вулф так старался не топать, медленно ступая на цыпочках, что ему и впрямь удалось произвести меньше шума, чем табуну мустангов. Диких, само собой разумеется.

Дети лежали в деревянных кроватках, стоявших вдоль противоположных стен. Зоша раскинулась на спине, а ее черные кудряшки разметались по лицу. Во сне девочка скинула одеяло, и Мета заботливо укрыла ее. Иван лежал на боку, свесив ручонку. Когда Мета со свечой повернулась к двери, Данило задержался возле постели спящего мальчугана и нам пришлось подождать его на площадке.

Внизу в гостиной Данило что-то сказал Вулфу, а Вулф перевел его слова для меня.

— Мы выйдем первыми по дороге, которую я знаю, а Данило нас догонит. Не забудь рюкзаки.

Мы попрощались за руку с Метой и вышли в звездную ночь. Было уже за полночь, и окна домов на безлюдной улице темнели, как пустые глазницы. Лишь неподалеку справа сиротливо горел тусклый уличный фонарь. Мы двинулись в противоположном направлении Отойдя от дома шагов на пятьдесят, я остановился и оглянулся.

— Это бесполезно, — проворчал Вулф.

— Будь по-вашему, — согласился я. — Просто я доверяю этому Данило только тогда, когда вижу его, а теперь это, увы, невозможно.

— Тогда тем более нечего оглядываться. Пошли.

Я повиновался. Звезды сияли так ярко, что вскоре я уже приспособился и стал различать предметы, отстоящие от нас футов на тридцать. Пройдя второй перекресток, мы повернули влево, потом еще раз влево и вскоре вышли на проселочную дорогу, испещренную выбоинами. Дома остались позади, но впереди на фоне неба вырисовывался темный силуэт, и я спросил у Вулфа, знает ли он, что это за сооружение.

— Мельница. Машина ждет нас там.

Мне бы его уверенность, подумал я. Впрочем, Вулф не ошибся. Вскоре я уже и сам различил и мельницу, вокруг которой высились штабеля досок и поленницы, и стоявшую на обочине машину. Когда мы подошли вплотную, я разглядел, что это старенький седан-«шевроле», причем внутри никого не было Я потрогал капот — теплый.

— Какого черта? — спросил я. — Куда делся шофер? У меня нет местных карт.

— Придет, — сказал Вулф. Он уже открыл заднюю дверь и принялся втискиваться внутрь. — Нас будет четверо, так что тебе придется сесть рядом со мной.

Я запихнул рюкзаки под заднее сиденье, стараясь не отдавить Вулфу ногу, но сам залезать в машину не спешил. Освободив руки, я с трудом боролся с искушением зажать в одном кулаке «кольт», а во втором «марли». В итоге я пошел на уступку самому себе и переложил «кольт» в боковой карман.

Первым подоспел Данило. Заслышав шаги, я оглянулся и увидел, как он приближается по дороге. Данило молча миновал меня, заглянул в машину, перекинулся несколькими фразами с Вулфом, потом повернулся и произнес какое-то слово, похожее на «Стефан». Тут же откуда-то с неба спрыгнул человек (как оказалось, он прятался на поленнице), который, должно быть, все это время наблюдал за нами. Насколько я мог видеть в темноте, Стефан (если это и впрямь был он) уступал мне в росте, но был плотного телосложения и широкоплечий, с вытянутым узким лицом. Он забрался в «шевроле», который явно знавал лучшие годы, и запустил мотор. Я сел рядом с Вулфом, а Данило уселся спереди.

Про первые три мили или пять километров, что мы протряслись по этому жуткому тракту, рассказать мне вам нечего — тьма была хоть глаз выколи. В конце концов я не выдержал и обратился к Вулфу:

— Если вы велите этому молодчику остановиться я готов вылезти и дальше тащиться за вами пешком.

Я ожидал, что Вулф промолчит, но он ответил. Голос прерывался всякий раз, когда седан проваливался в очередную яму.

— Главные трассы ведут из Подгорики на юг и на север. Это же просто дорога в никуда.

Опять Подгорика! Стефан наконец соблаговолил включить фары, и при их свете я разглядел то, что Вулф только что назвал дорогой, будь даже она вся залита неоновым светом, машина не проваливалась бы реже. Примерно милю спустя тракт пошел в гору, извиваясь, как змея. Вулф сообщил, что мы уже едем вдоль Сийевны — я и сам уже время от времени различал справа от машины белеющие взвихрения стремительной горной речки, но мотор ревел так громко, что заглушал шум потока. Я припомнил, как однажды вечером после ужина Марко с Вулфом вспоминали, как удили форель, причем Марко божился, что выловил рыбу длиной в сорок сантиметров — я перевел их в дюймы и получил аж целых шестнадцать. Я повернул голову и спросил Вулфа, не здесь ли случилось то памятное событие, и Вулф ответил, что да, мол, именно на берегу Сийевны. Однако голос его прозвучал так, что от дальнейших приставаний я воздержался.

Дорога постепенно сужалась, а уклон становился все круче, и вскоре Сийевна исчезла — во всяком случае, различить ее очертания мне уже не удавалось. Стефан уже переключился на вторую передачу и ехал довольно медленно, поскольку повороты следовали все чаще и чаще и преодолевать их приходилось с повышенной осторожностью. Воздух ощутимо посвежел, а кусты и подлесок окончательно исчезли, так что нас окружали теперь только абсолютно безжизненные голые скалы. Я уже начал было думать, что Вулф в детстве обитал в орлином гнезде, когда внезапно впереди открылось довольно широкое и ровное пространство, а невдалеке, в каких-то пятидесяти футах от нашего «шевроле», возникло каменное строение. Стефан резко затормозил, и машина с толчком остановилась. Я как раз пытался убедить себя в том, что перед нами и в самом деле дом, а не причудливая скала, когда Стефан выключил фары, и нас окружила тьма.

Данило что-то сказал на своем тарабарском языке, и мы выбрались наружу. Я прихватил рюкзаки. Стефан зашагал к дому, но вскоре вернулся, неся канистру, приподнял капот, открутил крышку радиатора и залил внутрь воду. Потом залез в машину, которая с визгом и скрежетом развернулась и укатила прочь.

Вулф заговорил:

— Арчи, дай мне, пожалуйста, мой рюкзак.

## 11

Если верить фосфоресцирующему циферблату моих наручных часов, то до Йосипа Пашича мы добрались в восемнадцать минут четвертого. Ни тогда, ни после я так и не уразумел, каким образом Вулфу удалось выбраться живым из этой передряги. Конечно, крутых утесов нам покорять не пришлось — как-никак, то, по чему мы карабкались, считалось горной тропой, — но даже я на последних трехстах ярдах раз пятьдесят помогал себе и руками. Данило вел себя как истый джентльмен. Хотя он передвигался в темноте с легкостью и проворством горного козла, всякий раз, как мы отставали, он останавливался и терпеливо поджидал, пока вскарабкается Вулф. А вот у меня такого выбора не было. Я держался за спиной шефа, и в том случае, если бы Вулф сорвался, он бы неминуемо увлек меня за собой.

Поскольку разговаривать не возбранялось, во время остановок Данило давал Вулфу дополнительные наставления, которые Вулф любезно переводил для меня, если успевал отдышаться. Оказывается, нас вели вовсе не к настоящему тайнику, а к ложному, устроенному для отвода глаз. Оружие и боеприпасы переправили в другое, более безопасное место, а старый, брошенный тайник остался охранять сам Пашич с пятью преданными людьми. Судя по разведывательным данным, нападения можно было ждать со дня на день. Мне это поначалу показалось диким: полдюжины вооруженных до зубов бойцов охраняют пустой склад и ждут, пока их прикончат, но потом, попав на место, я сумел лучше понять, что ими движило.

Мы еще продолжали восхождение — по меньшей мере, это относилось ко мне с Вулфом, — когда Данило остановился и кого-то окликнул. Ему тотчас ответили. Данило сказал:

— Это я. Со мной еще двое, но я подойду один. Можешь посветить фонариком.

Нам с Вулфом пришлось ждать там, где мы оставались. Наконец Данило позвал нас, а сверху тропу осветил яркий луч фонаря.

Когда мы поднялись на неширокий уступ, я увидел в стене скалы зияющую темную пасть — вход в пещеру. Перед пещерой стоял Данило, а рядом с ним незнакомец, которого Данило представил как Йосипа Пашича. В свою очередь, Данило представил нас Пашичу, назвав нас подлинными именами — Ниро Вулфом и Арчи Гудвином. Очевидно, он не мог сказать своим друзьям, что привел к ним Тоне Стару с сыном Алексом, да еще и оправдать наш интерес к Карле. Руку нам Пашич не протянул, как, впрочем, и Вулф, который вообще страдает аллергией на рукопожатия. Данило сказал, что он уже объяснил Пашичу, кто мы такие и с какой целью пожаловали. Вулф в ответ сказал, что хотел бы присесть. Данило ответил, что в пещере есть одеяла, но сейчас на них спят его люди. Я почему-то подумал, что окажись на месте его людей я, я спал бы под одеялами, а не на них. Холод пробрал меня уже до костей.

— Черногорцы сидят прямо на камнях, — произнес Пашич.

Так мы и поступили, рассевшись по камням полукругом. Пашич выключил фонарик.

— Мне нужно только одно, — произнес Вулф. — Я хочу выяснить, кто убил Марко Вукчича. Он был моим самым старым другом. В детстве мы с ним любили лазить по этой пещере. Данило говорит, что вам не известно, кто убил Марко.

— Это правда. Я не знаю, кто убийца.

— Но девять дней назад вы доставили Данило послание от Карлы, в котором говорилось, что убийца находится здесь.

— В послании речь шла совсем о другом.

— Но смысл был такой. Послушайте, мистер Пашич, я не собираюсь мучить вас расспросами. Мне нужно только получить от вас как можно более полные сведения об этом послании и о том, что с ним связано. Данило может за меня поручиться.

— Карла была его дочерью, — подтвердил Данило. — Он имеет право знать.

— Знавал я одного мужика, у которого тоже была дочь, — хмыкнул Пашич. — Только она заложила его полиции.

— Тут дело другое, Йосип. Я сам привел его сюда. Или ты уже и во мне сомневаешься?

Как я ни старался, разглядеть Пашича мне не удавалось. Он был всего лишь расплывчатым пятном в темноте — крупный, повыше меня, голос резкий, озабоченный. Мне показалось, что от него разит потом, но, принюхавшись, я понял, что запах идет от меня — я совершенно взмок от непривычного скалолазания.

— Что ж, — произнес Пашич, — случилось следующее. Карла приехала домой — это большой дом у дороги, который вы видели.

— Знаю, — прервал его Вулф. — Я в нем родился.

— Да, мне уже сказали. Мы не знали, что она приедет, нас не предупредили. Она хотела поговорить с Данило, и я за ним сходил и привел к ней. Они проговорили весь день. О чем они говорили, мне неизвестно.

— Я сказал тебе, о чем мы говорили, — вмешался Данило. — Главным образом, речь шла о том, что Карле удалось выяснить у Марко, что среди вас затесался шпион, и она пыталась выяснить, кто это. В нашем обществе, как в любом другом движении, могут быть шпионы, но, по словам Марко, этот лазутчик приближен к самым сокровенным тайнам. Карле нужно было поговорить с кем-то, кого она знала, и ее выбор пал на меня. Как я тебе уже говорил, помочь я ей не успел. Вот и все.

— Да, я знаю, после твоего ухода, мы тоже с ней разговаривали. И тоже безрезультатно. Она никому из нас не доверяла и поплатилась за это жизнью. — Пашич повернул голову в сторону Вулфа. — Она решила сама разоблачить шпиона, в одиночку. Поскольку вы здесь родились, вам должно быть известно, что всего лишь в двух километрах отсюда проходит албанская граница, а прямо за ней находится старая римская крепость.

— Разумеется. Я гонялся в ней за летучими мышами.

— Сейчас там уже не осталось летучих мышей. Албанцы, которых постоянно понукали русские, вычистили крепость и устроили в башне сторожевой пост, с которого держат границу под наблюдением. Одно время там держали целый взвод, сейчас же там не бывает больше полудюжины. Я сказал Карле, что если к нам затесался вражеский агент, который работает на русских, албанцам должно быть про это известно и они наверняка держат с ним контакт. Теперь я раскаиваюсь в этих словах, потому что они-то и подтолкнули Карлу к этому безрассудному поступку. Она решила, что сама придет в крепость и предложит свои услуги албанцам. Как шпионка. Я уверил ее, что это не просто опасно, но и нелепо, но она меня не послушалась. Тем более что, насколько она знала, я тоже мог оказаться шпионом.

— И она пошла, — сказал Вулф.

— Да. Рано утром в воскресенье. Удержать я ее не смог, но мы кое о чем уговорились. Я достаточно неплохо изучил крепость. В ней есть, где спать и где готовить, но вот канализация полностью отсутствует. Для отправления естественных надобностей у них приспособлена крохотная комнатенка, скорее даже келья, в которую не проникает дневной свет — в ней нет окон.

— Знаю

— Вы, кажется, все знаете. Только в ваше время там, наверное, не стояла деревянная скамья с прорубленными в ней дырами.

— Нет.

— А теперь стоит. Я рассчитывал на то, что если Карле разрешат свободно передвигаться, в эту клетушку она попадет наверняка. В нескольких метрах от уборной по другую сторону коридора расположена другая комната, внешняя стена которой обрушилась, и поэтому комната не используется — впрочем, вам это тоже известно. Мы уговорились, что вечером в девять часов я приду в эту комнату, а Карла пройдет мимо нее в уборную. А дальше — как получится. Решать должна была сама Карла. Мы также договорились, что если она не придет, то я попытаюсь сам выяснить, что ей помешало.

Пашич прокашлялся и продолжил:

— Вскоре после ее ухода — вернее, сразу, буквально по ее пятам — я выслал своего человека, Стана Косора с биноклем. Бинокль, кстати, замечательный — все, что присылал нам из Америки Марко Вукчич, было отменным. Так вот, Стан Косор занял удобный наблюдательный пост на вершине горы и провел там целый день. Сейчас он спит в пещере, но утром вы можете сами поговорить с ним, если захотите. Ничего мало-мальски примечательного он не увидел. Никто в крепость не приехал и, самое главное, никто ее не покидал. Меня просто интересовало, не увезли ли они Карлу в Тирану, до которой от крепости всего полторы сотни километров. Я рассказываю вам все так подробно, потому что вы сами попросили…

— Да, — прервал его Вулф. — Рассказывайте дальше.

— Кроме Стана Косора со мной здесь еще четверо. В воскресенье вечером, едва стемнело, мы спустились по тропе к границе, где нас встретил Косор. Он сказал, что Карла находится в крепости. Мы разулись и дальше шли босиком — не из-за албанцев, которых и пушечным выстрелом не разбудишь, а из-за пса, который, как мы давно выяснили, с наступлением темноты укладывался спать на валуне возле тропы. Я проделал крюк, чтобы обойти валун, и подкрался с подветренной стороны, чтобы пес меня не учуял. Я прирезал его, прежде чем он успел проснуться. Бедняга даже тявкнуть не успел. Потом я приблизился к крепости и прислушался. Свет горел только в четырех окнах, из которых слышались голоса, и мне показалось, что один из голосов принадлежит Карле.

Пашич приумолк, и мы погрузились секунд на десять в самую беззвучную, пустую и давящую тишину, которую я когда-либо слышал. Затем он продолжил:

— После того, как мы избавились от пса, дальше все было просто. Я приблизился к проему в обрушившейся стене и пролез в ту комнату, где мы уговорились встретиться. Девяти еще не было. Я решил ждать до десяти, а потом, если Карла не появится, сходить за своими людьми и привести их на выручку. Насчет албанцев мы не волновались — их было всего трое или четверо.

Однако долго ждать мне не пришлось. Ровно в девять в коридоре послышались шаги и я, заглянув в щель, увидел Карлу, которая приближалась, держа в руке маленький фонарик. Она остановилась напротив двери и шепотом произнесла мое имя. Я отозвался. Она сказала, что все в порядке и что на следующий день она рассчитывает вернуться. После этого она и передала это послание…

— Если не возражаете, — вмешался Вулф, — я хотел бы знать ее точные слова. Постарайтесь вспомнить.

— Мне не нужно стараться. Дословно она сказала вот что: «Со мной все в порядке, не беспокойтесь. Завтра я, наверное, вернусь. Скажите Данило, чтобы он передал Ниро Вулфу, что человек, которого он ищет, находится здесь, неподалеку от горы. Слышите?» Я ответил, что да. Она добавила: «Передайте сегодня же вечером. Вот и все, мне пора возвращаться». Она пересекла коридор и вошла в уборную. Конечно, меня так и распирало от желания расспросить ее, но последовать за ней я не мог. Не только по соображениям приличия, но и потому, что не хотел подвергать ее опасности. Я вернулся к остальным, обулся, и мы двинулись в обратный путь. Я сразу пошел в Подгорику и передал Данило все, что узнал от Карлы. Это то, что вы хотели знать?

— Да, благодарю вас. И больше вы ее не видели?

— Живой уже нет. Вчера утром мы с Данило нашли ее тело.

Я бы тоже хотел задать вам несколько вопросов.

— Пожалуйста.

— Мне сказали, что вы классный сыщик, который в состоянии раскусить любую загадку. Как по-вашему, я виновен в смерти Карлы? Не могли ли они убить ее из-за того, что прирезал собаку?

— Это глупо, Йосип, — сухо произнес Данило. — Я был сам не в себе, когда сказал это. Постарайся выкинуть мои слова из головы.

— Он спрашивает мое мнение, — произнес Вулф. — Вот оно. В смерти Карлы повинны несколько людей, но вам, мистер Пашич, корить себя не в чем. Для меня же теперь ничего другого не остается, как утром самому отправиться в эту крепость… Если я буду в состоянии идти, конечно.

Вулф приподнялся было, потом глухо застонал и бессильно опустился на скалу, на которой сидел.

— Черт побери, я и встать-то не могу. Данило, вы не сможете одолжить мне одеяло?

Со следующей попытки ему все-таки удалось принять вертикальное положение.

## 12

Продрог я почти до смерти.

Одеял на всех не хватило. Должно быть, в том случае, если бы тайник не перенесли в другое место, их бы хватило, но эта мысль меня не согревала. Пашич уступил свое одеяло Вулфу и, как истый горделивый черногорец, предложил вытащить из-под одного из спящих одеяло для меня, но я отказался. Через толмача, разумеется. Оставшееся до рассвета время я провел в мечтах об этом одеяле. Вулф сказал, что мы находимся на высоте в пять тысяч футов, но он, безусловно, имел в виду метры, а не футы. Охапка соломы, которую любезно выделил мне Пашич, совершенно отсырела, так что, зарывшись в нее, я вообще промерз до костей. Впрочем, на несколько минут я, должно быть, все же задремал — во всяком случае я точно помню, что видел во сне стаю собак, которые тыкались в меня холодными и влажными, как лягушки, носами.

Разбудили меня голоса. Продрав глаза, я увидел, что снаружи ярко светит солнце. Стрелки моих наручных часов показывали десять минут девятого, так что замораживался я больше четырех часов. Лежа, я обдумывал положение: если я вконец окоченел, то пошевелиться не смогу; если смогу — значит, не совсем окоченел. Набравшись храбрости, я дрыгнул ногой, потом изогнул торс, рывком вскочил и засеменил к выходу из пещеры.

Увы, оказалось, что солнце еще до него не добралось. Чтобы подставить свой промерзший до позвоночника костяк под солнечный луч, мне пришлось бы спуститься по козьей тропе, да еще потом свеситься с обрыва! Я же мечтал о том, чтобы никогда больше моя нога не ступала на эту мерзкую тропу. И тут меня осенило: ведь мы же и не собираемся возвращаться, а, наоборот — пойдем вперед, по направлению к римской крепости. Посетим албанцев. Вулф объяснил мне это, прежде чем я успел смежить очи.

— Доброе утро, — произнес Вулф. Он сидел на валуне в той же позе, что и ночью.

Если я изложу вам во всех подробностях, как мы провели последующий час, вы подумаете, что я вконец превратился в брюзгу, который видит в жизни одну лишь изнанку. Но вот вам лишь некоторые факты, а дальше — судите сами. Итак, солнце буквально извертелось и взошло по совершенно немыслимой траектории, чтобы не обогреть площадку перед пещерой. Во фляге хранилась вода лишь для питья, а умыться было нечем. Мне сказали, что для того, чтобы умыться, достаточно спуститься по козьей тропе до плато, а там всего километр до ручья. Умываться я не стал. На завтрак нам дали хлеб (насмешка над тем хлебом, которым угощала нас Мета), холодную кашу и банку американских бобов. Когда я поинтересовался у Вулфа, почему бы не развести костер и не вскипятить воду для чая, он ответил, что разводить костер нечем. Я оглянулся и понял, что Вулф прав — нас окружали только голые скалы без малейших признаков растительности или следов того, что когда-то ею являлось. Одни скалы и камни. Более того, мне и словом-то перекинуться было не с кем, в противном случае хотя бы разговор согревал — я мог только слушать бессвязную галиматью, которой обменивались на непонятном языке Вулф и югославы.

Позже мы поспорили с Вулфом, и я выиграл. Этот спесивец почему-то вбил себе в голову, что справится с задачей лучше, если пойдет к албанцам один, без меня. Аргументировал он этот вздор тем, что, оставшись с глазу на глаз с ним, албанцы будут более откровенными, чем в присутствии еще одного лица. Собственно говоря, спором я бы это не назвал, потому что препираться я не стал. Я просто сказал — ничего не выйдет, поскольку в пещере к обеду подадут только холодную кашу, а в крепости, если верить Пашичу, могут готовить вполне приличную пищу.

Потом меня постигло разочарование. Лишь нацепив рюкзак, я сообразил, что для того, чтобы спуститься в указанном направлении к албанской границе, нам придется сначала воспользоваться треклятой козьей тропой. А я-то, онемев и одурев от холода, почему-то вбил себе в голову, что возвращаться нам уже не придется. Впрочем, провожаемый семью парами глаз, не считая Вулфа, я преисполнился решимости не ударить в грязь лицом и постоять за честь американских мужчин-первопроходцев, так что стиснул зубы и показал все, на что был способен. Мое счастье, что я спускался спиной к любопытной публике. Оказывается, карабкаться по крутому откосу над зияющей пропастью куда проще в кромешной тьме, чем при дневном свете. Хотя еще проще — вообще не карабкаться.

Потом, когда спуск закончился, было уже легче. Физическая нагрузка и солнечные лучи сделали свое дело — я понемногу оттаял. Достигнув ручья, мы устроили привал и перекусили. Я сказал Вулфу, что за пять минут успею ополоснуть в ручье ноги и одеть свежие носки — Вулф возражать не стал, сказав, что торопиться нам некуда. Вода, как и следовало ожидать, оказалась ледяной, но все же это была вода. Вулф сел на валун и принялся жевать шоколад. Он сказал, что до Албании осталось метров триста, но граница до сих пор не размечена, поскольку спор о том, по какой речушке ее провести, тянется уже несколько столетий. Он также указал мне место, с которого Косор наблюдал в бинокль за событиями в римской крепости, и добавил, что сегодня Косор почти наверняка будет снова вести наблюдение с той же точки.

Я осведомился о состоянии его ног, и Вулф ответил:

— При чем тут ноги? Каждая мышца, каждый нерв в моем измученном теле вопят и стенают о пощаде. Никакими словами не описать моих мук, так что говорить об этом я не стану.

Потеплело уже настолько, что мы сняли свитера, прежде чем двигаться дальше. Пять минут спустя мы уже оказались на албанской территории, завернули за выступ скалы, и я увидел крепость. Она высилась напротив громадного скалистого пика, с которым почти сливалась. Тропинка, по которой мы шли, исчезала прямо в крепости. Впереди журчал ручей, а в стенах крепости зияли внушительные щели.

Никаких признаков жизни не наблюдалось. Поскольку Вулф решил, что мы должны войти в крепость и представиться, объяснив, должно быть, что мы всю жизнь мечтали поработать на Кремль, и теперь наши мечты наконец сбываются, мы направились прямиком к большой деревянной двери, стоявшей нараспашку. Когда нам оставалось пройти до нее ярдов пятнадцать, изнутри послышался истошный вопль, громкий и протяжный. Вопил явно мужчина. Мы остановились как вкопанные и переглянулись.

Вопль повторился.

Вулф мотнул головой влево и двинулся в сторону бреши в стене. Я последовал за ним. Мы забрались в разрушенную комнату и приблизились к двери, о которой рассказывал Пашич. Дверь была чуть приоткрыта, и из коридора слышались голоса. Почти и ту же секунду раздался очередной пронзительный вопль.

— Они внизу, — шепнул Вулф. — Пойдем посмотрим.

Я пожалел, что не прихватил с собой кинокамеру. Трудно даже описать, на что походили движения Вулфа, который отчаянно старался идти на цыпочках, чтобы не шуметь. Дойдя до конца коридора, мы свернули направо, проделали шагов десять по узкому темному проходу и оказались на площадке перед уходящей вниз лестницей. Голоса и впрямь слышались снизу. Вулф принялся спускаться бочком, по-крабьи, прижимаясь спиной к стене. Какая удача, что ступеньки высечены из монолитного камня, подумал я, представив протестующий скрип деревянных ступенек, по которым топала бы носорожья туша массой в одну седьмую тонны. Спуск на цыпочках занял у нас минут десять — так мне показалось. Хотя потом я пересчитал: пятнадцать ступенек, секунд по пятнадцать на каждую — нет, всего две с половиной минуты.

У основания лестницы было еще темнее. Мы повернули налево, туда, откуда слышались голоса, и увидели пятнышко света, прибивавшееся сквозь стену. Приблизившись вплотную, мы разглядели, что свет проникал через круглую дырочку в деревянной двери. Вулф склонился к двери и заглянул в отверстие, стараясь не слишком приближать к нему лицо. Из-за двери доносился громкий мужской голос. Вулф чуть посторонился и приложил к двери ухо. Восприняв его жест как приглашение, я, в свою очередь, приник к отверстию.

В комнате находились четверо мужчин. Один из них сидел на стуле спиной к нам. Второй не сидел, не стоял и даже не лежал. Он висел. Веревка, туго обмотанная вокруг его запястьев, была привязана к свисающей с потолка цепи, а ноги болтались дюймах в шести над полом. К каждой лодыжке были привязаны другие веревки, за концы которых в разные стороны тянули двое молодчиков — один вправо, второй влево. Ноги несчастного были растянуты на добрый ярд. Его лицо распухло до неузнаваемости и было так искажено, что прошла добрая минута, прежде чем я сумел его опознать. Это был Петер Зов, человек с расплющенным носом, покатым лбом и низким вкрадчивым голосом, которого мы встретили в конторе Госпо Стритара и который сказал Вулфу, что он человек действия.

Что ж, что касается действия, Петер в нем как рад участвовал, а вот голос его, надорванный дикими воплями, впредь наверняка лишится по меньшей мере части медоточивости.

Человек, сидевший к нам спиной на стуле, замолчал, а двое палачей снова потянули за веревки. Расстояние между ступнями несчастной жертвы расширилось до четырех футов, потом до четырех с половиной, до пяти — теперь бы уже никто на свете не опознал бы Петера Зова. Еще дюйм, еще… и Петер снова истошно закричал. Веревки ослабли.

— Так не пойдет, Петер, — укоризненно произнес сидевший. — Ты, похоже, уже сообразил, что достаточно тебе как следует завопить, и тебя отпускают. Сейчас ты перестарался и крикнул преждевременно. Кстати, твои вопли звучат не слишком музыкально, и нам, пожалуй придется заткнуть твою пасть кляпом. Ты не возражаешь?

Петер Зов промолчал.

— Повторяю, Петер, — произнес сидящий на стуле, — ты зря думаешь, что все уже кончено. Вполне возможно, что ты еще нам пригодишься, но для этого ты должен меня убедить, что говоришь правду. Я человек терпеливый. Большинство сведений, которыми ты нас пичкал, оказались никуда не годными, а попросту говоря — ложными. Ты провалил ответственное задание, которое мы тебе поручили, и твои оправдания кажутся мне неубедительными.

— Это не оправдания, — пробормотал Петер Зов.

— Нет? А что же тогда?

— Это факты. Я говорю правду.

— Ерунда. Отвяжи его, Буа.

Человек слева от говорившего отпустил веревку, повернулся к стене, отвязал обмотанную вокруг крюка цепь и стал постепенно отпускать ее, пока ноги Петера не коснулись пола.

— Отдохни немного, — сказал сидящий. — Я понимаю, что тебе приходится убеждать этого болвана Госпо Стритара, что ты работаешь на него, в равной степени, как тебе приходится доказывать мне, что ты служишь нам. Последнее гораздо сложнее, поскольку я отнюдь не дурак. Ты бы мог выполнить эту операцию без малейшего риска разбудить в нем подозрения, а ты вместо этого отправился по его заданию в Америку. И теперь у тебя хватает наглости заявиться сюда, да еще и потребовать денег! Вот, считай, мы с тобой и расплачиваемся. Если ты сумеешь удовлетворительно ответить на мои вопросы, то оплата придется тебе больше по вкусу.

— Я был вынужден ехать, — пролепетал Петер. — Я думал, что вы это одобрите.

— Врешь! Не такой же ты придурок. Эти враги прогресса, которые называют себя Духом Черной горы, они ведь борются вовсе не с нами, а с Белградом, и нам выгодно, чтобы они всыпали Белграду по первое число. Маловероятно, конечно, что им удастся сбросить Тито, хотя это сыграло бы нам на руку. Тогда бы вошли под барабанный бой и вмиг захватили бы власть. Нет, мы лишь прикидываемся, что настроены по отношению к Духу Черной горы враждебно, и ты это прекрасно понимаешь. Чем больше им помогает Америка, тем лучше для нас. Если бы этот лакей-лизоблюд Марко Вукчич, который нажил состояние на том, что кормил прожорливых американских империалистов, посылал бы им всего в десять раз больше, мы бы только выиграли. А что сделал ты? По призыву Белграда отправился в Америку и убил его.

Он взмахнул рукой и продолжил:

— Или ты рассчитывал, что мы не узнаем? Тогда ты еще более круглый болван, чем я думал. Вечером четвертого марта ты высадился в Гориции, на итальянском побережье, имея при себе бумаги на имя Вито Риццо, и отправился в Геную. Оттуда ты отплыл шестого марта на борту «Амилии», где устроился стюардом. «Амилия» прибыла в Нью-Йорк восемнадцатого марта. В тот же вечер ты сошел на берег, убил Марко Вукчича и уже к девяти вернулся на судно. Не знаю, с кем ты там еще встречался и помогал ли тебе кто-нибудь украсть машину, но это уже мелочи. До двадцать первого марта ты оставался на борту, а второго апреля сошел на берег в Генуе и в тот же вечер возвратился в Титоград. Я это все говорю, чтобы ты понял: от нас ничего не скроешь. Ничегошеньки.

Он снова взмахнул рукой.

— А в воскресенье четвертого апреля ты приехал сюда и начал уверять, что не смог выполнить задание из-за того, что тебя посылали за границу. Ты застал здесь женщину, которая распивала водку с моими людьми, что тебя удивило, но еще больше тебя удивило, что здесь уже знают о том, где ты был и что делал. Согласен, мы тоже понаделали ошибок — я сам понял это, только когда прилетел из Москвы в Тирану. Мои люди признались мне, что после твоего ухода по пьяной лавочке разболтали про тебя этой женщине. Они склонны винить в случившемся водку, но пьянство не может служить оправданием такому разгильдяйству. Им пришлось исправить ошибку самим — они убили эту женщину. Но урок им все равно преподать придется.

Он внезапно возвысил голос:

— Но это подождет. Вздерни-ка его, Буа!

Петер Зов что-то залопотал, но его никто не слушал. Буа приподнял его за цепь на прежнюю высоту и намотал цепь на крюк.

— Ответь мне, Петер, — заговорил человек на стуле, — сколько судов у них есть в Дубровнике и как их охраняют?

— Черт побери! Я же не знаю! — завопил Петер.

— Мое терпение иссякает. Растяните-ка его!

Вулф опустился на корточки и потянул меня за рукав. Я пригнулся. В его правой руке блеснул широкий тесак. Вулф зашептал:

— Мы войдем, когда он заорет. Ты откроешь дверь, и я войду первым. Возьми в одну руку револьвер, а во вторую капсюль.

В ответ я прошептал:

— Я пойду первым. Не спорьте. Освободить его?

Вулф кивнул. Я потянулся за «марли». Этот револьвер не обладал убойной силой «кольта», но я к нему больше привык. Левой рукой я нащупал в кармане капсюль, но вынимать не стал, предпочитая оставить руку свободной.

Петер испустил дикий вопль. Я толкнул ногой дверь и ворвался внутрь. Шум открываемой двери потонул в истошном крике Петера, но Буа увидел меня, бросил веревку и вытаращился на нас; его сотоварищ последовал его примеру, и тут же сидевший на стуле спрыгнул с него и повернулся. Поскольку он был ко мне ближе всех, я прицелился в него. Вулф, вытянув вперед нож, заговорил, но его прервали. Рука моего противника нырнула к бедру. Не знаю, был ли он круглым болваном или отчаянным храбрецом, но мешкать я не стал и с девяти футов выстрелил ему прямо в грудь. Краешком глаза я заметил, что рука человека справа от меня метнулась назад и тут же вылетела вверх, и судорожно отпрянул в сторону. Нож просвистел на волоске от моего уха, но враг уже надвигался, на ходу доставая что-то из-за пояса, так что мне пришлось остановить его выстрелом в упор.

Я развернулся влево и остолбенел. Буа, привалившись спиной к стене, по-волчьи ощерился, держа перед собой нож, а Вулф, вытянув вперед руку с тесаком, наступал на него в классическом боевом полуприседе. Когда я позже спросил Вулфа, почему Буа не бросил в него нож, Вулф объяснил, что в поединках на ножах не принято прибегать к подобной тактике — если противника сразу не прикончишь, то, оставшись без оружия, очутишься в его полной власти. Знай я это тогда, я мог бы пальнуть Буа в плечо или в ногу, но я не знал и стремился лишь как можно скорее всадить в него пулю, прежде чем он успеет уложить Ниро Вулфа. Я выстрелил, и Буа судорожно дернулся, но руку с ножом не опустил. Я пальнул еще раз, и он мешком свалился на пол.

Вулф протопал мимо меня к стулу, сел и сказал:

— Не выпускай их из вида.

Петер Зов, по-прежнему висевший под потолком, что-то хрипло выдавил. Вулф перевел:

— Он просит, чтобы его опустили. Только сперва посмотри на них. Кто-то из них может притворяться.

Никто не притворялся. Я в этом тщательно убедился. Дольше всех я подозревал Буа, поскольку пушинка, которую я положил ему на ноздри, слетела. Однако две повторные попытки показали, что ее просто сдуло сквозняком.

— Никто не прикидывается, — провозгласил я. — Я стрелял в упор. Если вы хотели, чтобы…

— Ты слышал, чего я хотел. Опусти его.

Я размотал цепь и опустил Петера. Должно быть, я немного отвлекся и не следил за ним, потому что, когда я выпустил цепь из рук, Петер мешком свалился на пол. Я вынул из кармана складной нож, раскрыл его и склонился над Петером, чтобы порезать его путы, но Вулф остановил меня.

— Подожди. Он жив?

— Конечно, жив. Он просто потерял сознание, и я его прекрасно понимаю.

— Он умрет?

— От чего? Вы захватили с собой нюхательную соль?

— Проклятье! — взорвался вдруг Вулф. — Ты и на собственных похоронах будешь паясничать! Свяжи его лодыжки, и мы поднимемся наверх. Сомневаюсь, чтобы снаружи были слышны выстрелы, но мне все-таки будет поспокойнее, когда мы выберемся отсюда.

Я повиновался. Веревки в комнате было сколько душе угодно, так что управился я быстро. Когда я покончил с Петером, Вулф уже стоял у двери с фонариком в руке. Я тоже взял с полки фонарик и вышел следом за Вулфом к лестнице, а затем поднялся по ней. На сей раз мы преодолели пятнадцать ступенек быстрее, чем в первый раз, Вулф сказал, что нужно проверить, не остался ли в крепости еще кто-нибудь, и я согласился. Вулф знал в крепости все укромные места и закоулки, как будто сам ее построил. Он даже заставил меня подняться на сторожевую вышку, в то время как сам караулил у ее основания с моим «кольтом» в руке. Убедившись, что в крепости нет ни души мы вышли наружу и Вулф присел на валун возле тропы. Я заметил, что на поверхности камня рядом с Вулфом буреет пятно.

— Здесь Пашич зарезал пса, — сказал я.

— Да. Сядь. Как тебе известно когда я беседую с людьми, я должен смотреть им в глаза, а ты вынуждаешь меня крутить шеей.

Я уселся прямо на пятно.

— Я и не знал, что вы хотите поговорить.

— Я не хочу — я вынужден. Петер Зов — убийца Марко.

У меня отвалилась челюсть.

— Это шутка?

— Нет, это истина.

— Откуда вы знаете?

Вулф пересказал мне слова человека, сидевшего в кресле.

## 13

Добрую минуту я переваривал полученные сведения, щурясь на солнце.

— Если бы вы сказали это перед тем, как мы ворвались в камеру пыток, я потратил бы на одну пулю больше, — хмуро произнес я.

— Пф! Ведь ты не стал бы стрелять в повешенного?

— Нет.

— Тогда нечего вешать мне лапшу на уши.

Я еще немного пораскинул мозгами

— Все вывихнуто наизнанку. Он убил Марко. Я пришил негодяев, которые убили Карлу.

— В честном бою. Потом — у тебя не было выбора. Сейчас выбор есть.

— Какой? Вы спуститесь и взрежете ему ножом брюхо? Или я пристрелю его? Или один из нас бросит ему перчатку в лицо и вызовет на дуэль? А, может, зашьем его в мешок и сбросим с утеса? Или замуруем в стену и оставим подыхать от голода? — Тут меня вдруг осенило. — Нет, ни вам, ни мне это но вкусу не придется. А вот как насчет того, чтобы передать негодяя в руки Данило и его головорезов и рассказать о том, что мы узнали? И дело в шляпе.

— Нет.

— О'кей, тогда теперь ваша очередь. Только учтите копаться нам некогда — могут нагрянуть нежданные гости.

— Мы должны увезти его с собой в Нью-Йорк.

Признаться, на несколько мгновений я даже дара речи лишился.

— И вы еще укоряете меня за паясничанье!

— Я не паясничаю. Я сказал, что выбор у нас есть, но я ошибся. Мы повязаны по рукам и ногам.

— Чем?

— Обязательством, которое и привело нас сюда. Если бы речь шла только о мщении, мне бы и впрямь ничего не мешало спуститься туда и воткнуть в него нож. Но в таком случае мне пришлось бы согласиться с абсолютно неприемлемой для меня доктриной, согласно которой человек несет ответственность единственно перед собственным «эго». И все. Этой доктрине свято следовал Гитлер, а теперь на нее уповают Маленков, Тито, Франко и сенатор Маккарти. Все они враги подлинной свободы и демократии. Я их решительно осуждаю. Нечего ухмыляться. Так вот, поскольку Марко убили в Нью-Йорке, я считаю, что приговор его убийце должен вынести нью-йоркский суд, а не я. Наша задача в том, чтобы доставить его в Нью-Йорк.

— Ура, да здравствуем мы! Правда, есть только легальный способ, как это сделать — нужно добиться его экстрадиции.[5]

— Ничего подобного. Ты, как всегда, небрежен в терминологии. Единственным способом экстрадиция является лишь в том случае, если вывозить его отсюда законным образом. Нам же главное — доставить его в Америку, где он предстанет перед законным судом.

— Допустим. Каким образом?

— В том-то и дело. Ходить он в состоянии?

— Думаю, что да. Кости вроде бы целы. Пойти и выяснить?

— Нет. — Вулф, кряхтя, поднялся и выпрямился. — Я должен поговорить с этим человеком… Станом Косором. Я не хочу оставлять тебя здесь одного, поскольку ты можешь разговаривать только на языке выстрелов. Поэтому я сначала попробую по-другому.

Он повернулся лицом к Черногории и начал призывно размахивать руками, еще и еще раз. Я прикинул, что шансы на успех равны примерно десяти процентам: во-первых, Косор мог не оказаться на своем посту, а, во-вторых, я сомневался, что он настолько доверяет Вулфу, что с готовностью откликнется на его призыв. Но я проиграл. Я еще толком не начал вычислять, сколько времени ему может понадобиться, чтобы до нас добраться, как вдруг уголком глаза заметил за ручьем какое-то движение и в следующий миг узнал Косора, который с ловкостью ящерицы выскользнул из-за скалы. Когда он подошел поближе, я понял, что ошибся — это был вовсе не Косор, а Данило Вукчич. Он окликнул Вулфа, Вулф отозвался, и Данило быстро зашагал к нам.

Завязался оживленный разговор. Данило начал поглядывать в мою сторону, причем, как мне показалось, с куда большим уважением, нежели накануне. Сознавая, что столь высокой чести я обязан своей ловкости в обращении с огнестрельным оружием, я со скучающим видом зевнул и принял небрежную позу. Пусть видит, что для меня ухлопать троих головорезов — пара пустяков. Привычное занятие. Потом вспыхнул жаркий спор. Уладив его, Вулф дальше по большей части говорил сам, а Данило внимательно слушал, лишь время от времени вставляя отдельные реплики. Наконец, они вроде бы поладили миром; во всяком случае, обменялись рукопожатием, после чего Данило пожал руку мне. Выглядел он совершенно преобразившимся. По крайней мере, уходя, он дважды оглянулся, а напоследок, прежде чем исчезнуть за скалой, даже помахал нам рукой.

— Он совершенно изменился, — сказал я Вулфу. — Чем вы его очаровали?

— Сейчас нам уже некогда, — отмахнулся Вулф. — Нельзя терять ни минуты. Я должен поговорить с этим человеком, после чего мы сразу уходим. Я рассказал Данило обо всем, что случилось. Он хотел пойти туда и взглянуть на них, но я отказал. Если бы он пошел в одиночку, то вернуться мог с целой коллекцией отрубленных пальцев, включая палец Зова, а если бы мы пошли вместе, Зов бы нас увидел и подумал, что мы действуем вместе — а нам этого допустить нельзя. Поэтому мы забираем Зова с собой, а Данило попытается нам помешать, но потерпит неудачу.

— Надеюсь, мне не придется пристрелить Данило?

— Нет, если он не нарушит данного мне слова. Я бы предпочел не возвращаться в крепость. Ты сходишь один? Если он в состоянии идти, приведи его сюда.

— Руки оставить связанными?

— Нет, развяжи его.

Я вошел в крепость через парадный вход, разыскал нужный коридор, зажег фонарик и спустился по лестнице. Почему перед тем, как войти в комнату, я взял в руку револьвер, я даже сам ума не приложу, но я его вытащил и взвел курок. Войдя, я обошел всех троих мертвецов, убедился, что никто не задышал, и повернулся взглянуть на Зова. Он лежал неподвижно с закрытыми глазами, но не в той позе, в которой оставался перед нашим уходом. Я вытащил нож и перерезал путы, связывавшие его лодыжки и запястья.

Я смотрел на Зова и размышлял о том, как бы я мог упростить нашу задачу, если бы на пару минут позабыл о всех доктринах. И вдруг меня как громом поразило! А не мог ли Вулф иметь в виду именно это, когда послал меня сюда? Но по зрелом размышлении я решил, что ошибаюсь.

— Открывай зенки! — прикрикнул я на Зова. — Нечего прикидываться.

Безрезультатно. Тогда я ухватил его за ухо и начал немилосердно выкручивать. Зов застонал и открыл глаза. Я рывком приподнял его и подтолкнул к выходу. Он зашагал как миленький, и до валуна, на котором сидел Вулф, мы добрались без приключений.

— Что ж, мистер Зов, я рад, что вы можете ходить.

— Товарищ Зов, — поправил его недавний пленник.

— Пожалуйста, раз вам так больше нравится. Товарищ Зов. Нам надо идти. Могут нагрянуть незваные гости, а мой сын уже достаточно потрудился сегодня.

Зов посмотрел на Вулфа.

— Вы же вчера днем были в Титограде. Как вы сюда попали?

— Это подождет. Мы должны выбраться отсюда.

— Я хочу знать.

— Вы слышали, как я говорил про Духа Черной горы. Мне сказали, что одного из их главарей можно найти здесь, возле границы, вот мы и приехали сюда. Нам удалось с ним встретиться, но результат меня разочаровал. Мы решили пересечь албанскую границу, увидели эту крепость, и уже хотели было войти в нее, как вдруг услышали крик. Мы, уже приняв все меры предосторожности, спустились вниз, чтобы выяснить, в чем дело, и… Сами знаете, что мы увидели. Мы вмешались, потому что мы против пыток. Насилия, конечно, зачастую избежать трудно, как, например, во время вашего задания в Нью-Йорке, но пытки…

— Откуда вы знаете про мое задание в Нью-Йорке?

— Мы слышали, о чем говорил вам этот русский. Если русские всегда прибегают к подобным методам, то мы их не одобряем. Мы собираемся в Титоград, чтобы встретиться с Госпо Стритаром. Он произвел на меня самое благоприятное впечатление. Пойдемте.

— Мы не можем путешествовать по горам при свете дня. Мы должны где-нибудь затаиться… Я знаю подходящее место — мы пересидим там до темноты.

— Нет. Мы должны идти сейчас.

— Это невозможно. Живыми мы до долины не доберемся. Даже ночью это достаточно опасно.

Вулф похлопал его по плечу.

— Вы просто напуганы, товарищ Зов, и это вовсе не удивительно. Но я вынужден настаивать. Вы сами видели, каков мой сын в деле, и вы можете вполне на него положиться. Сам же я больше ни за что не соглашусь путешествовать ночью по вашим горам. Вас в таком состоянии я тоже бросить не могу. У вас было оружие?

— Да.

— Пистолет?

— И нож. Они положили их в ящик стола. — Зов оперся руками о поверхность валуна, пытаясь приподняться. — Я схожу и принесу их.

— Нет, вы должны беречь силы, — остановил его Вулф. — Пусть мой сын сходит. Алекс, пистолет и нож товарища Зова находятся внизу, в ящике стола. Сходи и принеси их.

— А что за пистолет?

Вулф спросил Зова, тот ответил, но переводить Вулф не стал. Слово «люгер» одинаково звучит на сербскохорватском, на албанском, и, наверное, на всех остальных языках. Нужный стол с ящиком я нашел сразу. Кроме пистолета и складного ножа, и ящике лежали также наручные часы в корпусе из нержавеющей стали, и кожаный бумажник с документами.

Когда я приблизился, Вулф сказал:

— Пистолет оставь у себя. Отдай ему только нож.

— Я нашел еще часы и бумажник с документами.

— Отдай их ему. — Он повернулся к Зову, — Ваш пистолет пока будет храниться у моего сына. После того, что вы перенесли, вам не стоит подвергать себя ненужному риску.

Зов рассовал по карманам переданные мною вещи и угрюмо сказал:

— Отдайте мне пистолет.

— Отдадим. Он трофейный?

— Да. Я снял его в войну с убитого немца.

— Не мудрено, что вы им дорожите. Должно быть, вы его и в Нью-Йорк захватывали?

— Да. В Нью-Йорк и на другие задания тоже. Отдайте мне его.

— Позже. Ответственность за благополучный исход нашего путешествия я беру на себя. Вы с моим сыном сверстники — жаль, что вы не можете общаться. Вы совсем не знаете английский?

— Почему — несколько слов знаю. «Доллар», «о'кей», «сигарета».

— Я жалею, что в свое время не обучил его сербскохорватскому. Как-никак, мы уже здесь довольно давно. Я пойду вперед, а мой сын будет охранять наши тылы. Пошли.

Будь у него пистолет, Зов, пожалуй, мог и заупрямиться, но без пистолета крыть ему было нечем, и он повиновался. Мы напились из ручья и вышли в путь. Зов подволакивал ногу, хотя было непохоже, что ему очень больно. Когда мы забрались на вершину горы, и Вулф остановился, чтобы перевести дух, я спросил его:

— А где нас ждет засада? Вы мне не сказали.

— Это и ни к чему. Старайся говорить поменьше. Разговоры о лингвистических познаниях могут оказаться блефом. Я скажу тебе, когда выхватывать револьвер.

Путешествие возобновилось. Топая следом за Зовом, я раздумывал о том, что Вулф преподнесет окружному прокурору убийцу тепленьким, прямо на тарелочке. Вместе с орудием убийства. Пулю, извлеченную из тела Марко, насколько я знал, давно приобщили к делу. Я припомнил отрывок из классического учебника по криминалистике, в котором говорилось о том, что после поимки преступника и предъявления уличающих его доказательств, работу можно считать завершенной.

Черта с два — завершенной, подумал я. Мне бы сюда автора этого учебника, я бы заставил его проглотить целую главу собственного сочинительства.

Памятуя о предостережении Вулфа, я старался не слишком глазеть по сторонам, но все же, когда мы приближались к знакомой козьей тропе, держался настороже. Никто на нас так и не напал. Стрелки моих наручных часов показывали уже десять минут второго, когда мы остановились у ручья, чтобы утолить жажду и закусить шоколадом. Товарищ Зов слопал столько шоколада, сколько мы с Вулфом вместе взятые.

Полчаса спустя мы вышли на широкое плато и внезапно очутились невдалеке от дома, в котором появился на свет Вулф. Я чуть поотстал, чтобы поглазеть на это диво. Судя по всему, задней стеной дому служила скала. Два этажа, четырехскатная коническая крыша, в каждой стене с той стороны, откуда я смотрел, прорезано по четыре окна. В трех окнах стекла разбиты. Деревянная дверь.

Я уже повернулся к Вулфу известить его о том, что собираюсь заглянуть внутрь, как его голос рявкнул:

— Пистолет, Арчи!

Я одним движением выхватил из кармана «кольт». Чуть поодаль от нас и в противоположной стороне от дома Вулфа стояли Данило, Йосип Пашич и еще двое, которые, похоже, прятались за валуном. Данило сжимал в руке револьвер, у остальных в руках ничего не было.

— Не стреляйте, — сказал Данило. — Вы можете ступать на все четыре стороны. Нам нужен только Петер Зов.

Вулф загородил Зова своим телом.

— Он идет с нами, и мы его не отдадим.

— Отдадите, как миленькие. Он — наш.

Вулф вел себя так, что вполне мог бы сказать «через мой труп», но не сказал. Я же расставил ноги поудобнее и нацелил «кольт» прямо в пупок Данило. Вулф произнес:

— Этот человек находится под нашей защитой. А мы — граждане Соединенных Штатов и, если с нами что-то случится, то вам несдобровать.

— С вами ничего не случится. А Зов — предатель. Он предал нас албанцам, и мы имеем право разобраться с ним.

— Что вы собираетесь с ним сделать?

— Я хочу выяснить, что он рассказал албанцам.

Скорее всего, они обменивались экспромтами, ведь времени на то, чтобы так подробно обговорить роли, у них не было.

— Я вам не верю, — отрезал Вулф. — Время, которое я провел в вашем обществе, дает мне право сказать, что я вообще не верю ни единому вашему слову. Если вы и в самом деле югославский патриот, то идите с нами. Только вы — ваши люди останутся здесь. Если Зов и вправду предал свою родину, то разбираться с ним по праву должен Госпо Стритар в Титограде, куда мы его и ведем. Если вы согласны присоединиться к нам, то бросьте оружие. Вы согласны?

— Нет.

— Тогда попытайтесь отнять его силой. Товарищ Зов, я сейчас повернусь лицом к дороге. Держитесь прямо перед мной, и мы с вами медленно пойдем вперед. Алекс, прикрывай нас. Будешь пятиться спиной вперед, ориентируясь по моему голосу.

Вулф повернулся спиной к неприятелю и положил обе руки на плечи Зову. Я отступил, пропуская их, а сам бдительно держал Данило на мушке. Потом начал медленно отступать.

Мы покинули открытое пространство и вышли на проселочную дорогу. Поскольку Зов не мог меня видеть, я с трудом сдержался, чтобы не ухмыльнуться и не помахать Данило, подобно тому, как он недавно помахал нам возле крепости. Мне даже пришлось прикусить губу, чтобы подавить порыв. Данило мог неправильно истолковать мой жест и все испортить.

Вулф включил свой звуковой маяк и принялся читать наизусть статьи конституции. Когда он дошел до четвертой, я не выдержал.

— Остановитесь, пожалуйста, — взмолился я. — Не думаете же вы, что я буду пятиться до самого Титограда.

— Дай мне закончить статью. Именно из-за четвертой статьи мы и оказались втянутыми в эту передрягу.

Томясь, я выслушал эту галиматью.

— Это все?

— Да.

Я повернулся и зашагал к ним.

## 14

В Титоград мы прибыли по-королевски — на стареньком грузовичке-«форде», который Зов востребовал и получил на первой же ферме, попавшейся нам по пути. В двадцать минут четвертого наш грузовичок остановился перед зданием управления полиции, куда ровно двадцать два часа назад нас привозил Жубе Билич. По просьбе Вулфа я заплатил водителю три тысячи динаров. Потом я взвалил на себя рюкзаки, прихватил наши свитера и последовал за Вулфом и Зовом в здание. Мы прошагали по мрачному коридору, поднялись по лестнице и вошли в комнату, в которой сидели на табуретах два писаря. Зов что-то сказал Вулфу, и Вулф перевел для меня, что нас просят подождать здесь Он протопал к стене и уселся на стул, который жалобно застонал под непривычной тяжестью.

Зов отправил одного из писарей к начальству. Минуту спустя писарь вернулся и сказал Зову, что его вызывают. На сей раз ждать пришлось довольно долго, так что я даже начал прикидывать, не собирается ли Госпо Стритар сам учинить над Зовом расправу и тем самым избавить нас от лишних хлопот. Такое развитие событий не было лишено привлекательности, однако по зрелом размышлении я встревожился — если Зова могли сурово наказать за дружеский визит к албанцам, то чем могла грозить аналогичная провинность Тоне Старе и его сыну Алексу? Это уже вовсе не привлекало. Я был бы рад задать Вулфу несколько животрепещущих вопросов, но бедолага сидел, уронив огромную голову на грудь, и так тяжело дышал, что я решил его пожалеть и оставить в покое.

Вскоре я услышал, как зовут какого-то Алекса, выкрикивая его имя вновь и вновь, и про себя обругал этого болвана, который упрямо не откликался. Потом кто-то потряс меня за плечо. Я открыл глаза, узнал Вулфа и встрепенулся.

— Ты уснул, — сварливо сказал он.

— Вы тоже. Причем вы — первым.

— Нас зовут. Возьми рюкзаки.

Я подобрал рюкзаки и последовал за Вулфом в кабинет Стритара. Встретивший нас Зов закрыл за нами дверь, потом подошел к столу Стритара и уселся в углу. Стритар, не вставая со своего места, жестом пригласил нас рассаживаться. Он так и не постригся. Он внимательно посмотрел на Вулфа, а потом придирчиво уставился на меня. Не будучи уверенным в том, как себя вести, я не стал в ответ ни ухмыляться, ни хмуриться, а просто сел и чинно уставился перед собой.

Стритар обратился к Вулфу.

— Жаль, что ваш сын не говорит по-нашему. Я бы хотел задать ему несколько вопросов.

Вулф кивнул.

— Я тоже жалею, что не обучил его. Ничего, я с радостью послужу вам переводчиком.

— Это не одно и то же. Товарищ Зов рассказал мне о том, что сегодня случилось. Вы и ваш сын проявили отвагу, как настоящие мужчины. Я вам очень признателен и обязательно извещу вышестоящих лиц. Я был бы также благодарен, если вы расскажете мне обо всем, что случилось с вами с тех пор, как вы уехали отсюда.

Вулф приподнял брови.

— Удивлен, что вы это спрашиваете. Вы же сказали, что вам становится известно все.

— Возможно. Но я хотел бы услышать из первых уст.

— Пожалуйста. Сначала мы зашли в дом, где много лет назад жил мой друг Грудо Балар. Теперь в доме проживает незнакомый мне человек, который никогда даже не слышал про Балара. Затем мы отправились по одному адресу, который я узнал в Албании. Мне сказали, что некий Данило Вукчич, если захочет, может много мне порассказать о Духе Черной горы.

— Кто именно дал вам его адрес?

Вулф потряс головой.

— Я же сказал вам вчера, что не буду подвергать неприятностям никого из тех людей, что согласились помочь мне. Нам удалось разыскать этого Данило Вукчича, и он и в самом деле знает все то, что нас интересует. Правда, у меня создалось впечатление, что он не горит желанием поделиться этими сведениями с первым встречным. Я держался с ним довольно откровенно. Вы, возможно, помните, что я рассказывал вам о том, как мы запрятали в горах солидную сумму в американских долларах. Так вот, я ему тоже рассказал об этом, но теперь уже раскаиваюсь. Не стоило мне так откровенничать. Думаю, что именно поэтому он предложил отвести нас в горы к одному из руководителей Духа Черной горы. Сейчас я даже не представляю, как я выдержал это путешествие. После мучительного…

— Минуточку. Вы где-нибудь видели Жубе Билича? Юнца, который вчера привел вас сюда.

Вулф казался озадаченным.

— Его? Где? В горах?

— Видели ли вы его где-нибудь с тех пор, как ушли отсюда?

— Нет. А что?

Стритар отмахнулся.

— Ничего. Продолжайте.

— До пещеры мы добрались — мне сказали, что она находится возле албанской границы — в разгар ночи. В пещере было пятеро. Вукчич сказал, что один из этих пятерых и есть предводитель Духа Черной горы, хотя впечатления на меня тот совсем не произвел.

— Как его зовут?

— Имен мне не называли. Я тогда уже начал подозревать, что дело нечисто. Они настаивали, чтобы я раскрыл им, где находится наш тайник. Мне даже начало казаться, что они собираются силой выпытать у меня эти сведения. Да и сам Вукчич вызвал у меня недоверие, хотя я ему, конечно, в этом не признался. В противном случае мы могли просто не выбраться оттуда живыми. Я ломал голову, как выбраться из этой истории, и, как мне кажется, справился с задачей достаточно успешно. Утром я сказал, что мы хотели бы взглянуть на границу с Албанией, и Вукчич проводил нас до границы — она ведь никак не помечена. Когда мы до нее добрались, мы просто двинулись вперед, находясь уже на албанской территории, Вукчич пытался нас задержать, но мы не послушались. Он некоторое время сопровождал нас, но, когда мы вышли к крепости, остановился. Мы подошли к крепости поближе и вдруг услышали крики. Остальное вам известно от товарища Зова.

— Я бы хотел услышать это от вас. Все, что можно — каждое слово.

Вулф рассказал Стритару обо всем, что случилось, умолчав только о наших с ним переговорах и о том, что Данило заходил в крепость. Заключил он так:

— Мы с сыном не ждем от вас особых знаков благодарности за наши заслуги, однако кое о чем мне бы хотелось вас попросить. Мой сын давно мечтает о пистолете системы «люгер», и он говорит, что тот пистолет, что принадлежит товарищу Зову, находится в прекрасном состоянии. Он готов поменять его на свой «кольт», если товарищ Зов не возражает.

Я, конечно, не знал, что именно Вулф сказал, но сразу понял, что он допустил ошибку. Зов тут же вскочил и принялся орать и размахивать руками, а Стритар насупился и поджал губы. Окажись Стритар умнее и проницательнее, не сносить бы нам с Вулфом голов. Впрочем, Вулф, следует воздать ему должное, заметив, какую бурю поднял, мигом пошел на попятный.

— Что вы, товарищ Зов, не волнуйтесь так. Я же просто предложил. Я думал, это будет вам приятно. Алекс, верни товарищу Зову его пистолет.

Я вынул из кармана «люгер», отдал его Зову и вернулся на свое место.

Стритар, похоже, успокоился.

— Что ж, ваш рассказ полностью совпадает с тем что я узнал от товарища Зова, — сказал он. — Конечно, вы могли как-то договориться, времени у вас было предостаточно, но у меня нет причин подозревать вас. Можете сказать своему сыну, что человек, которого он убил — Дмитрий Шувалов, один из главных русских боссов в Албании.

Вулф перевел для меня его слова, и я радостно осклабился.

— Зову несказанно повезло, что вы подоспели, — продолжил Стритар. — Вы заслуживаете награды. Что вы собираетесь делать дальше? Не хотите съездить в Белград? Не исключено, что мы могли бы устроить вам встречу с маршалом Тито.

— У нас же нет никаких документов.

— О, это ерунда, после того что вы сделали.

— Не знаю… — с сомнением в голосе протянул Вулф. — Мы с сыном уже выполнили то ради чего приехали. Мне не нужно много времени, чтобы отличить овец от козлищ. Я убедился, что нынешний режим печется о моем народе и заботится о благе для моей страны. Мы были рады вам помочь, но нам гораздо легче оказывать вам помощь из Америки. Кстати, в том тайнике в горах, о котором я вам говорил, спрятаны восемь тысяч американских долларов. Я хотел бы чтобы вы приняли их в знак нашего доверия к власти и нашего желания поддержать ее.

При этих словах Вулфа Стритар и Зов переглянулись. Зов, должно быть, подумал что денежки нужно поделить пополам, поскольку он привел нас сюда, а Стритар наверняка прикинул, что с Зова хватит и десяти процентов. Пусть еще радуется.

Вулф продолжал:

— Я, конечно, понимаю, что это пустяки, но пусть это будет просто жест доброй воли. Когда мы вернемся в Америку, мы подумаем, что еще можно для вас сделать.

— Нам нужны друзья в Америке, — кивнул Стритар.

— Разумеется. Мы постараемся оказать вам всяческое содействие. Может быть, вы хотите чтобы мы вступили в коммунистическую партию и попытались склонить американских коммунистов в вашу пользу?

— О, Господи! — Стритар ошалело вскинул голову. — Они же давно запродались Москве, это любому ребенку известно. Нет, с этой мразью мы связываться не будем. А где вы живете в Америке?

— В Филадельфии.

— Где это?

— Это город с двухмиллионным населением в девяноста милях к юго-востоку от Нью-Йорка.

— Два миллиона жителей! Невозможно представить. А там вас тоже зовут Тоне Стара?

— Нет. — Вулф чуть замялся. — Дело не в том, что я вам не доверяю, товарищ Стритар. Просто я не хочу, чтобы до моего возвращения кто-то наводил справки обо мне среди моих друзей и коллег. Когда я вернусь в Америку, я тут же сообщу вам, как меня зовут там, и дам свой адрес. Скажите мне только следующее. Я буду высылать вам деньги, но хочу быть уверенным, что они попадут по назначению. Как это лучше сделать?

Стритар поджал губы.

— Я обдумаю и дам вам знать. Вы правы, это нужно организовать как следует. Когда вы отбываете и как?

— У нас нет документов.

— Я знаю.

— Откровенно говоря, мы хотели бы уехать как можно скорее. Дело в том, что здесь нам грозит опасность. Я знаю, что полиция находится в подчинении вам и служат в ней настоящие профессионалы, но мы слышали, как этот русский сказал товарищу Зову, что тот был вынужден прийти в крепость, поскольку прекрасно знал, чем грозит ему ослушание. Следовательно, они могут не только посылать сообщения в Титоград, но могут принимать определенные меры, если эти сообщения игнорируются. Они, безусловно, не простят нам гибели Дмитрия Шувалова, не говоря уж о двух других людях. В Титограде нам определенно грозит опасность.

— Но вас никто не видел. Никто не знает, что вы здесь.

— Данило Вукчич знает. И его друзья тоже. Возможно, я его подозреваю понапрасну, но лучше подстраховаться. Кто знает, может быть, он как раз сейчас докладывает албанцам про то, что случилось. И в этой связи я хотел бы еще кое-что добавить, хотя, возможно, это и не наше дело.

— Что именно?

Вулф посмотрел на Зова, потом перевел взгляд на Стритара.

— Это имеет отношение к товарищу Зову. Мне кажется, что он находится в еще большей опасности, чем мы. У меня есть одно предложение, которое, возможно, позволит избежать этой угрозы.

— Какое?

— Отправьте товарища Зова в Америку. Он может поехать с нами сейчас или потом сам приедет к нам, а мы обещаем его устроить. Я вижу здесь сразу несколько преимуществ: во-первых, в Америке товарищу Зову ничто не угрожает; во-вторых, рядом с нами будет человек, который знает про ваши нужды и поможет мне передать вам деньги и конфиденциальную информацию — Вулф развел руками. — Если по какой-либо причине вам это представляется неудобным, я, конечно, настаивать не буду.

Стритар и Зов переглянулись. Стритар сказал:

— Что ж, стоит подумать. Мне кажется, что в этом что-то есть.

— Мне тоже, — произнес Вулф. — Тем более что Зов совсем недавно побывал в Америке. Именно поэтому я и предложил вам этот вариант. Возможно, вы даже придумаете для него еще какое-нибудь поручение. В таком случае, ему может понадобиться помощь, а на нас вы всегда можете рассчитывать — мой сын сегодня это доказал.

Стритар посмотрел на Зова. Потом переместил взгляд на Вулфа. Затем взглянул на меня. По общему духу беседы, по взглядам и по ряду иных признаков я уже догадался, что речь идет о чем-то весьма серьезном, поэтому выдержал его взгляд уверенно и с достоинством. Наглядевшись на меня вдоволь, Стритар повернулся к Вулфу и спросил:

— Вам не доводилось слышать о человеке по имени Ниро Вулф?

Меня следует представить к высшей награде — ведь я даже глазом не моргнул. Пусть произношение Стритара и оставляло желать лучшего, словосочетание «нировулф» я в состоянии разобрать на любом наречии. Представьте мое состояние: я знал, что пахнет жареным, и вдруг этот головорез называет Вулфа по имени. Как моя рука не нырнула к кобуре — до сих пор ума не приложу. Да, на лице Вулфа ни один мускул не дрогнул, но для меня это было слабое утешение. Вулф не потеряет присутствия духа, даже если ему посулят круглую сумму.

— Разумеется, слышал, — сказал он. — Если вы имеете в виду знаменитого толстого сыщика из Нью-Йорка. Вы не найдете ни одного американца, который бы про него не читал.

— Вы с ним знакомы?

— Нет, не имею чести. Но я знаю одного человека, который с ним на короткой ноге. Кстати, по его словам, я немного похож на Вулфа. Правда, я видел Вулфа на фотографии, и мне кажется, что единственное сходство состоит в размерах живота.

— А знали вы человека по имени Марко Вукчич?

— Нет, но его имя я уже сегодня слышал. Оно упоминалось в беседе Шувалова с Зовом. Он имеет какое-то отношение к Данило Вукчичу?

— Да, это его дядя. Он владел роскошным рестораном в Нью-Йорке. Теперь ресторан отошел к Ниро Вулфу, который, по нашим сведениям, собирается помогать деньгами и оружием Духу Черной горы. Причем в больших количествах.

— Значит, не стоило убивать Марко Вукчича, — пробурчал Вулф.

— Нет, я с вами не согласен. Мы же не знали, что у него есть друг, который так быстро займет его место. Мне только сегодня рассказали об этом.

— И теперь вы хотите убить Ниро Вулфа.

— Я этого не говорил, — резко сказал Стритар.

— Но вы это имели в виду. Я отношусь к категории тугодумов, но это для меня очевидно. Я предложил, чтобы вы поручили Зову что-нибудь еще, а вы тут же спросили про Ниро Вулфа. Это шито белыми нитками. Итак, вы хотите убить Вулфа.

— Ну и что? — огрызнулся Стритар.

— Ничего. Нужно подумать. А какие у вас имеются основания подозревать, что этот Вулф будет помогать Духу Черной горы?

Стритар выдвинул ящик стола и вынул листок бумаги.

— Позавчера один человек в Бари получил от Ниро Вулфа телеграмму следующего содержания: «Сообщите проживающим за Адриатикой, что всеми делами и обязательствами Вукчича занимаюсь я. Вскоре получите двести тысяч долларов. В следующем месяце высылаем в Бари нашего человека для переговоров».

Стритар убрал бумагу в ящик и задвинул его.

— Вы удовлетворены?

— Да, похоже, вы правы. А кто этот человек из Бари?

— Это не имеет значения. Вы хотите знать слишком много.

— Я так не считаю, товарищ Стритар… если я могу так вас называть. Поскольку я с вами предельно откровенен, я вправе рассчитывать на взаимность. Нам с сыном на обратном пути придется проехать через Бари, чтобы получить свои вещи и документы, и мы можем повстречать этого человека. Кто он?

Стритар пожал плечами и сказал:

— Паоло Телезио.

Вулф выпучил глаза.

— Что!

— А в чем дело? — в свою очередь удивился Стритар. — Вы о нем слышали?

Вулф нахмурился.

— Дело в том, что именно у него мы оставили свои вещи и документы. Мой знакомый из Филадельфии отрекомендовал мне его как надежного человека, который поможет нам переправиться через Адриатическое море. И он работает на Духа Черной горы! Кто бы мог подумать. Что же нам теперь делать?

— Ничего особенного, — ответил Стритар. — Самое главное — не говорите Телезио, что я видел телеграмму. Вы поняли?

— Разумеется, — обиженно ответил Вулф — Мы же не дураки, хотя вчера вы назвали нас именно так. Или вы по-прежнему так думаете?

— Возможно, я ошибался. Я согласен, что в Америке вы можете принести нам гораздо больше, чем здесь. А что касается доказательств намерений Ниро Вулфа помогать Духу Черной горы, мне кажется, что я сумел вас убедить. Вы согласны?

Вулф замялся.

— Пожалуй, да.

— Значит, его нужно устранить. Вы согласны помочь?

— В зависимости от того, что придется для этого делать. Убить человека в Америке это не то же самое, что убить человека здесь. Сам бы я за это не взялся.

— Я вас и не просил. Я только спросил, согласны ли вы помочь. Петеру Зову потребуется помощь. Вы говорите, что Филадельфия находится в девяноста милях от Нью-Йорка — то есть в ста пятидесяти километрах — это даже хорошо, потому что в Нью-Йорке Зову было бы опасно. В этом вы готовы нам помочь?

Вулф чуть призадумался, потом сказал:

— Есть одна сложность. Как бы мы ни таились Зова могут арестовать. Что, если он нас выдаст?

— Вы уже видели, какой он под пытками. Неужели американская полиция тоже применяет такие методы?

— Нет. — Вулф посмотрел на меня. — Алекс, товарищ Зов должен ехать в Америку, и нас просят помочь ему организовать убийство Ниро Вулфа. Я согласен взяться за это дело, если ты не против.

Я напустил на себя серьезный вид. Я готов был отдать восемь тысяч центов за то, чтобы сказать, что всю жизнь мечтал прикончить этого типа, но не был уверен в том, что Зов со Стритаром и в самом деле не понимают английского. Поэтому я ограничился тем, что сказал:

— Я согласен, папочка. Я готов взяться за любое дело, в котором участвуешь ты.

Вулф посмотрел на Стритара.

— Мой сын согласен. Мы должны уехать как можно быстрее. Вы можете переправить нас в Бари?

— Да. Но Зову придется воспользоваться другим маршрутом. — Стритар взглянул на часы. — Дел у меня по горло.

Он возвысил голос и позвал:

— Джин!

Открылась дверь и вошел один из писарей. Стритар обратился к нему:

— Найди Трумбича и Левстика и приведи сюда. Я буду занят еще час. Не мешать мне без крайней необходимости.

Зов любовно погладил «люгер».

## 15

Все-таки нас арестовали за отсутствие документов, и это едва не нарушило все наши планы. Правда, случилось это уже не в Черногории. Стритар решил не рисковать — на случай, если мы все-таки передумаем и захотим заехать в Белград, где могли бы проболтаться на счет восьми тысяч долларов — и ни на минуту не упускал нас из вида. Он сам накормил нас мясом, сыром хлебом и изюмом а с наступлением сумерек вывел на улицу и усадил в новенький «форд». Нас отвезли в Будву, деревушку на самом побережье, расположенную, по словам Вулфа, всего в пяти милях к северу от того места, где два дня назад нас высадил Гвидо Баттиста. За те полтора часа, которые понадобились ему на то, чтобы проехать тридцать миль, водитель не перекинулся с Вулфом и дюжиной слов, а меня и вовсе не замечал. Высадив нас у самой пристани, он что-то проквакал встречавшему нас незнакомцу, и в ту же минуту хлынул проливной дождь.

Дождь не утихал всю ночь, однако катер, на котором нас переправляли, оказался на несколько столетий новее, чем посудина Гвидо. В нем нашлась даже каютка, в которой я прилег. Вулф попытался последовать моему примеру, но койка была такая узкая, что ему приходилось держаться за железную скобу, чтобы не упасть. В конце концов, отказавшись от борьбы, Вулф растянулся прямо на полу. Обратный путь через Адриатику на катере, который с резвостью скакуна рассекал волны, занял у нас на три часа меньше, чем путешествие на корыте Гвидо. Еще не рассвело, когда катер бросил якорь, нас бесцеремонно запихнули в какой-то ялик со смуглым гребцом, высадили на берег, после чего ялик тут же развернулся и отчалил.

Вулф выкрикнул ему вслед:

— Где мы находимся, черт возьми?

— Там, где надо! — последовал ответ.

— Вежливый мерзавец, — заметил я.

Мы натянули свитера, вооружились фонариками и двинулись вперед, в глубь суши. Если нас и в самом деле высадили в условленном месте, то в двухстах метрах от берега должна была проходить дорога на Молфетту, рыбачью деревушку. Вскоре мы наткнулись на эту дорогу, повернули налево и пошлепали по ней, проклиная дождь на все корки. Я думал только о том, как заставить Вулфа перевести мне инструкции на водяном отопителе, когда мы доберемся до отштукаренного домика в Бари.

Доковыляв до Молфетты, мы постучались в дверь ближайшего выбеленного домика, обсаженного деревьями, и Вулф, поговорив с хозяином, протянул ему через щель листок бумаги.

Итальянец, столь же любезный, как и гребец с ялика, согласился довезти нас до Бари за пять тысяч лир. В дом он нас не пригласил, и мы дожидались его под развесистым инжиром. Наконец он появился, выкатил из-под навеса маленький «фиат», и мы взгромоздились на заднее сиденье.

Ерзая в промокших насквозь брюках, я пытался размышлять. Кое-что мне было не по душе — например, я никак не мог уразуметь, зачем Вулфу понадобилось отдавать восемь кусков этим висельникам. С другой стороны, я соглашался, что Вулф пытался сделать так, чтобы его предложение выглядело как можно более соблазнительным для Стритара. Смущало одно: Зова мы с собой не прихватили и никакой гарантии на то, что он и в самом деле заявится в Штаты, у нас не было. В Италию он должен был пробраться через Горицию, как и прежде, а встретиться мы договорились в Генуе.

Я продолжал обмозговывать сложившееся положение, когда «фиат» затормозил, левая дверца открылась и в лицо водителю брызнул луч фонаря. Снаружи стоял некто в плаще до ног. Он задал несколько вопросов, потом открыл заднюю дверцу, посветил на нас и что-то спросил. Вулф ответил. Завязалась оживленная беседа, причем плащ настаивал, а Вулф не уступал. Наконец плащ захлопнул вашу дверцу, обошел машину справа, открыл переднюю дверцу, забрался на сиденье справа от шофера и повернулся лицом к нам. В руке его я разглядел пистолет, вороненый ствол которого смотрел на нас с Вулфом.

— От меня что-нибудь требуется? — спросил я Вулфа.

— Нет. Он хотел проверить наши документы.

— Куда мы едем?

— В тюрьму.

— Господи, разве мы не в Бари?

— Уже подъезжаем, да.

— Так скажите ему, чтобы отвез нас в тот дом, и мы покажем ему эти идиотские документы.

— Нет. Я не хочу рисковать — завтра по ту сторону Адриатики узнают, что я был здесь.

— А что вы ему сказали?

— Что я хочу встретиться с американским консулом. Разумеется, он отказался тревожить консула в такое время.

Я попытаюсь протолкнуть новый закон, согласно которому в любом городе должно быть по два консула — дневной и ночной. Уверен, что любой из вас, которому доводилось провести ночь или хотя бы ее часть в итальянской кутузке, поддержит меня. Нас — вернее Вулфа — допросили. Сначала за нас взялся прилизанный красавчик-баритон в безукоризненном мундире, потом пару часов усердствовал жирный гиппопотам в засаленной рыбацкой робе. Отобранные у нас ножи и пистолеты не прибавили им доброжелательности. В конце концов нас запихнули в крохотную камеру с двумя койками, уже заселенными примерно пятьюдесятью тысячами душ. Двадцать тысяч обитателей представляли блохи, еще двадцать тысяч — клопы, а остальных я и по сей день не могу классифицировать. После ночи в стогу сена и второй ночи, проведенной в обледеневшей пещере, можно было посчитать любое новшество улучшением, но на деле вышло не так. Я вдоволь нагулялся от стены до стены (целых десять футов), стараясь не наступить на какую-нибудь часть Вулфа, который сидел прямо на бетонном полу. Про завтрак могу сказать одно — мы от него отказались. Шоколад — то, что от него осталось — был в рюкзаках, которые, естественно, у нас отобрали.

В одной из первых же статей нового закона о дневных консулах должно быть требование о том, чтобы на службу они приходили к восьми утра. Лишь в начале одиннадцатого дверь в нашу камеру распахнулась, и вошедший тюремщик что-то сказал. Вулф велел мне следовать за ним, и мы прошагали по коридору, затем поднялись по лестнице и вошли в залитую солнечным светом комнату, в которой сидели двое. Долговязый субъект с невыспавшейся физиономией и оттопыренными ушами размером с суповую тарелку проскрипел по-английски:

— Я Томас Арнольд, американский консул. Мне сказали, что вы изъявили желание встретиться со мной.

— Я хочу поговорить с вами, — Вулф бросил взгляд на второго человека, — с глазу на глаз.

— Это синьор Анжело Бизарро, надзиратель.

— Спасибо. И тем не менее я вынужден настаивать на своей просьбе. Мы не вооружены.

— Да, я знаю. — Арнольд повернулся к надзирателю и после непродолжительного обмена репликами синьор Бизарро встал со стула и вышел, оставив нас наедине с лопоухим консулом.

— Слушаю вас, — сказал он. — Вы американцы?

— Да. Если вы позвоните в американское посольство в Риме и попросите соединить вас с мистером Ричардом Коуртни, то избавитесь от нас в самое сжатое время.

— Сначала вы должны объяснить мне, почему вы оказались ночью на дороге без документов и с оружием.

— Хорошо, — согласился Вулф. — Только вы должны гарантировать, что о нашем присутствии здесь не узнают газетчики. Меня зовут Ниро Вулф, я частный сыщик из Нью-Йорка. А это мистер Арчи Гудвин, мой доверенный помощник.

Консул улыбнулся.

— Я вам не верю.

— Тогда позвоните мистеру Коуртни. Или даже проще… Вы знаете Паоло Телезио, брокера и торгового агента из Бари?

— Да. Мы встречались.

— Если вы позвоните ему и позволите мне поговорить с ним, то он пришлет сюда наши документы, должным образом проштампованные в Риме четыре дня назад. Он также удостоверит, что мы — те, за кого себя выдаем.

— Черт побери, так вы и в самом деле Ниро Вулф?

— Да.

— Тогда какого черта вы шляетесь но ночам с оружием и без документов?

— Согласен, это неосмотрительно, но другого выхода у нас не было. Мы здесь по крайне щекотливому и конфиденциальному делу, и никто не должен прознать, что мы в Италии.

Я мысленно восхищался Вулфом. Он дал понять Арнольду, что мы находимся здесь по секретному заданию американского правительства и даже в том случае, если консул решит позвонить послу в Рим и услышит в ответ, что это не так, то подумает только, что наше задание и вправду сверхсекретное. В посольство звонить он не стал. Во всяком случае, при нас. Он позвонил Телезио, передал трубку Вулфу и потом сидел и оживленно трепался с нами до тех пор, пока Телезио не принес наши документы. Вулф сумел настолько внушить ему, что никто не должен знать, кто мы такие, что Арнольд не назвал наших имен даже надзирателю.

Телезио привез нас к себе домой. В прихожей Вулф сказал мне:

— Мы разденемся здесь, а эти мерзкие тряпки выбросим на улицу.

Так мы и сделали. Подробности опускаю, за исключением носков и ботинок. Вулф боялся снимать их. Когда он, наконец, решился, то уставился на свои ноги в полном изумлении. Думаю, что он ожидал увидеть ободранное почти до костей розовое мясо, а его взору открылась всего лишь парочка мозолей.

— Ничего, через годик-другой пройдут, — жизнерадостно подбодрил я. Спрашивать Вулфа про устройство нагревателя мне не пришлось, потому что предусмотрительный Телезио уже включил его.

Два часа спустя, в четверть второго мы сидели вместе с Телезио на кухне и уплетали грибной суп, потом спагетти с сыром, запивая их вкуснейшим вином. Мы уже были чистые, переодевшиеся и сонные, как мухи. Вулф позвонил в Рим Ричарду Коуртни и договорился о встрече в пять часов. Телезио позвонил в местный аэропорт и сказал, что самолет вылетает в половине третьего. Мы слегка поспорили на двух языках, что несколько осложняло беседу. На чемодане Вулфа инициалов не было, а вот на сделанных по его заказу рубашках и пижаме они были вышиты. Не мог ли Зов каким-то образом увидеть их и сообразить, что его пытаются заманить в ловушку? Вулф считал, что риск ничтожно мал, но мы с Телезио так на него насели, что он сдался. Рубашки и пижаму было решено оставить у Телезио, который пообещал выслать их в Нью-Йорк в самое ближайшее время. А вот мой чемодан был помечен моими инициалами, но мы решили, что «А.Г.», благо меня зовут Алекс, не столь рискованно, как «Н.В.».

Телезио отвез нас в аэропорт на своем «фиате», который по-прежнему выглядел целехоньким, несмотря на то, что его владелец делал все от него зависящее, чтобы посшибать деревья и телеграфные столбы.

Приземлившись в Риме, мы сели в такси, которое доставило нас в американское посольство. Теперь я могу похвастать, что знаю Рим как свои пять пальцев. Его население составляет один миллион шестьсот девяносто пять тысяч четыреста семьдесят семь человек и в нем полно древних строений.

Когда мы зашли в одно из таких строений — я имею в виду здание посольства, — до назначенной встречи оставалось еще десять минут, но ждать нам почти не пришлось. Молодая женщина, выглядевшая как конфетка, но рискующая через несколько лет заполучить второй подбородок, поинтересовалась тем, кто мы такие. Вулф представляться не стал, сказав лишь, что нас ждет мистер Коуртни. Секретаршу, видимо, проинструктировали, потому что, погадав, кто мы — агенты ЦРУ или путешествующие инкогнито конгрессмены, — она что-то сказала в телефонную трубку, и пару минут спустя к нам вышел сам Ричард Коуртни. Он любезно и дипломатично приветствовал нас, не произнося вслух наших имен, и провел к себе по длинному, непозволительно широкому коридору. Пожалуй, целых три кошки могли пройти по нему бок о бок, хотя четвертой было бы уже тесновато.

В каморке, служившей кабинетом, стояли три стула. Коуртни пригласил нас занять два из них, а сам направился к третьему, который стоял за столом, заваленным бумагами. За четыре дня, прошедших после нашей первой встречи, Коуртни не слишком изменился.

— Вы сказали по телефону, — начал он, глядя на Вулфа, — что хотели попросить меня об услуге.

— О двух услугах, — поправил его Вулф. — Первая заключалась в том, чтобы мы могли попасть к вам, не называя своих имен.

— Это уже сделано. А вторая?

— Постараюсь быть кратким. Мы с мистером Гудвином прибыли в Италию по личному, но очень важному и абсолютно конфиденциальному делу. За время пребывания на итальянской земле мы не нарушили ни одного закона, если не считать того, что при нас не было документов. Наше дело благополучно завершено, однако возникла одна загвоздка. Мы хотим завтра отплыть из Генуи на борту «Базилии», но нужно, чтобы мы плыли инкогнито. Успех нашего дела окажется под серьезной угрозой, если станет известно, что мы находимся на борту этого судна. Мне удалось, позвонив из Бари в Рим, забронировать для нас двухместную каюту на имя Карла Гюнтера и Алекса Гюнтера. Я бы хотел, чтобы вы сейчас позвонили в компанию и сказали, что я приду за билетами.

— Чтобы подтвердить, что по прибытии в Нью-Йорк вы с ними расплатитесь?

— Нет, я заплачу сейчас наличными.

— Тогда — зачем?

— Чтобы заверить, что мы именно те, за кого себя выдаем. И оправдать, что мы будем путешествовать под другими фамилиями.

— И только?

— Да.

— Господи, какая ерунда! — Коуртни вздохнул с облегчением. — Тысячи людей путешествуют инкогнито. На это вам не требуется разрешение посольства.

— Возможно. Однако я предпочитаю подстраховаться. Я должен исключить всякий риск, пусть он даже ничтожно мал. Кроме того, я не хотел бы пускаться в пространные объяснения при разговоре с чиновниками. Вы позвоните?

Коуртни улыбнулся.

— Я приятно удивлен, мистер Вулф. Конечно, я позвоню. Хотел бы, чтобы все наши соотечественники обращались ко мне за подобными услугами. А теперь, если вы не возражаете, я хотел бы в свою очередь попросить вас об одном одолжении, Я уведомил посла о том, что вы придете на прием, и посол изъявила желание познакомиться с вами. Вы сможете уделить ей несколько минут?

Вулф нахмурился.

— Это женщина?

— Да, разумеется.

— Я вынужден просить у вас прощения. Я смертельно устал, а нам еще нужно успеть на семичасовой самолет до Генуи. Если только… вы не обидитесь и не передумаете звонить…

Коуртни от души расхохотался.

— Нет, я не передумаю, — сказал он, утирая слезы Потом снова захохотал, запрокинув голову назад. Мне показалось, что для дипломата подобного ранга он ведет себя чертовски неприлично.

## 16

На следующий день, в пятницу, мы сидели в нашей каюте второго класса на борту «Базилии». Отплытие было намечено на час дня. Все было замечательно, кроме одного. В генуэзском отеле «Форелли» мы всласть отоспались (я проспал одиннадцать часов кряду, как убитый) и вкусно позавтракали. Вулф уже ходил, не волоча ноги, да и мои синяки подзажили. Зарегистрировали нас как Карла и Алекса Гюнтеров, не задавая лишних вопросов. Посадка тоже прошла без сучка и без задоринки. Каюта с иллюминаторами наружу была в два раза больше нашей камеры в тюрьме Бари и кроме двух коек в ней оказалась еще пара кресел, в одно из которых Вулф ухитрялся протискиваться, хотя и не без труда. Все было замечательно.

Но куда подевался Петер Зов?

Зов сказал Вулфу, что, высадившись в Гориции, доберется до Генуи через Падую и Милан, а на борт «Базилии» взойдет в качестве стюарда в четверг вечером. Вулф поинтересовался, под каким именем поплывет Зов, но Стритар сказал, что они решат это позднее. И вот мы сидели в каюте и мучались неизвестностью, не зная, путешествует ли Зов с нами.

— До отплытия остался ровно час, — произнес я, — Попробую сходить на разведку. Стюарды снаружи так и кишат.

— Проклятье! — прорычал Вулф и стукнул кулаком по подлокотнику кресла. — Нельзя было отпускать его от себя.

— Стритар почуял бы неладное, если бы вы упорствовали. Да и в любом случае он не пошел бы на это.

— Пф! Зачем мне тогда голова? Я должен был что-нибудь придумать. Я последний болван. Нет, я не могу плыть в Америку без него!

В дверь постучали и я сказал:

— Войдите.

Дверь открылась и в проеме возник Зов, который нес наши чемоданы.

— О, это вы, — произнес он по-сербскохорватски. Потом поставил чемоданы на пол и повернулся, чтобы идти.

— Подождите минутку, — попросил Вулф. — Я должен вам кое-что сказать.

— Позже скажете. Сейчас нет времени.

— Всего одно слово. Не старайтесь убедить нас, что вы не понимаете английского языка. Вас бы не взяли стюардом, если бы вы не говорили по-английски.

— А вы догадливый, — сказал Зов по-сербскохорватски. Потом добавил — уже по-английски:

— О'кей.

И был таков.

Я запер за ним дверь и повернулся. Вулф сидел с закрытыми глазами и шумно сопел. Минуту спустя он открыл глаза, посмотрел на чемоданы, перевел взгляд на меня и только тогда поведал, о чем они говорили с Зовом.

— Нужно выяснить, под каким он здесь именем, — сказал я.

— Выясним. Ступай на палубу и следи за сходнями. Вдруг ему что-то втемяшится в голову и он решит улизнуть.

— С какой стати?

— Не знаю. Просто люди с таким покатым лбом часто бывают непредсказуемы. Отправляйся.

Вот так случилось, что до самого отплытия я простоял на палубе, опираясь о фальшборт и любуясь на генуэзские горы, к которым прилепились тысячи домиков. Впечатление было бы куда более сильным, если бы я только что не вернулся с прогулки по черногорским скалам. К тому времени, как «Базилия» покинула гавань и вышла в открытое море, большинство пассажиров уже спустились в обеденный салон.

Я в свою очередь спустился в нашу каюту и сказал Вулфу:

— Пора уже и пообедать. Пожалуй, вы поступили правильно, решив, что в течение всего путешествия не будете выходить из каюты. На борту может оказаться кто-нибудь, способный узнать вас. Что же касается меня, то я, пожалуй, имею право принимать пищу в общем салоне. Вы не возражаете?

— Нисколько. Я уже заказал Петеру Зову, что принести на обед.

У меня отвалилась челюсть.

— Петеру Зову? — глупо переспросил я.

— Да. Он наш стюард.

— О, Боже! Он будет приносить вам еду, а вы будете ее есть?

— Разумеется. Это, конечно, испытание, и аппетита оно мне не прибавит, но в нем есть и определенные преимущества. У нас будет вдосталь времени, чтобы обсудить наши планы.

— А вдруг ему взбредет в голову подмешать вам мышьяк?

— Вздор! С какой стати?

— Дело в том, что люди с таким покатым лбом часто бывают непредсказуемы.

— Иди обедать.

Я отправился в салон. Меня усадили за семнадцатый стол, накрытый на шестерых. Один стул пустовал и должен был пропустовать всю дорогу. За столом сидели: немец, который считал, что разговаривает по-английски, но явно ошибался, женщина из Мэриленда, которая разговаривала по-английски, но лучше бы молчала, и еще парочка — мать с дочерью, — которые не знали даже слов «доллар», «О'кей» и «сигарета». Семнадцатилетняя итальянка-дочь, внутри у которой явно бушевал вулкан латинянской страсти, могла бы стать объектом моего внимания, если бы не мамаша, которая ходила за ней по пятам, словно приклеенная.

За предстоящие двенадцать дней пути возможностей для знакомства и ухаживаний было, конечно, хоть отбавляй, однако на третий день выяснилось, что все три наиболее вероятные кандидатуры, включая вулкан с дуэньей, отпадают. Одна, черноглазая шепелявящая красотка, плыла в Питтсбург, чтобы сочетаться браком. Вторая, высокая стройная скандинавка, которая обходилась без грима (да он ей и не требовался), обожала играть в шахматы. И точка. Третья, миниатюрная блондиночка, начинала поглощать коктейли за час до обеда, да так и не останавливалась. Как-то раз я решил поупражняться с ней вместе и довольно скоро выяснил, что любительница коктейлей шельмует: у нее оказалась сестра-двойняшка, причем обе замечательно парили в воздухе. Я обиделся, бросил надувательниц в баре и вернулся к себе в каюту, едва не пересчитав по дороге лбом все ступеньки. Вулф метнул на меня рысий взгляд, но от комментариев воздержался. В Генуе он закупил несколько дюжин книг, разумеется — на итальянском, и, похоже, заключил сам с собой пари, что проглотит их все до того, как впереди по курсу появится статуя Свободы.

Во время плавания мы с ним время от времени перебрасывались отдельными фразами, но не слишком учтиво, поскольку разошлись во мнениях. Я категорически отвергал план, который Вулф хотел при первом же удобном случае обсудить с Петером Зовом. Первая перепалка по этому поводу вспыхнула у нас еще в Генуе, в номере отеля, и с тех пор то и дело возобновлялась. Я поначалу хотел первым делом, как только мы выйдем в море, уведомить капитана о том, что на борту у нас вооруженный убийца, совершивший в Нью-Йорке тяжкое преступление, с тем, чтобы остаток пути Зов провел под замком. Кроме того, я предложил послать радиограмму инспектору Кремеру, чтобы уготовить Зову достойную встречу. Вулф отверг мой замысел под смехотворным предлогом, что в нью-йоркской полиции никогда не слыхали про Зова, и нам не поверят; более того, уверял этот упрямец — капитан предупредит Зова и тот каким-то образом улизнет с корабля, прежде чем тот войдет в территориальные воды Соединенных Штатов. В открытом море власть и закон сосредоточены в руках одного человека — капитана судна.

Тогда я решил сменить тактику и занял следующую позицию: как только наш корабль войдет в Норт-Ривер, все на борту, включая капитана, окажутся под юрисдикцией нью-йоркской полиции, и тогда Вулф сможет прямо с борта «Базилии» позвонить Кремеру, обрисовать картину и предложить встретить судно прямо на причале. Тут уж, казалось бы, вариант железный — комар носа не подточит.

Так нет же, представьте себе, Вулф даже не пытался препираться, а просто напрочь зарубил мое предложение — и баста! Дело не только в его ослином упрямстве. Он должен был непременно сесть в свое рассчитанное на дюжину слонов кресло, обставиться батареей пивных бутылок, приказать мне позвонить Кремеру и уж потом взять трубку и безмятежным тоном проговорить «Мистер Кремер? Я только что возвратился из одной поездки. Я привез вам убийцу Марко Вукчича вместе с орудием убийства, а также готов предъявить вам свидетелей, которые подтвердят, что он находился в Нью-Йорке восемнадцатого мая. Вы можете прислать кого-нибудь, чтобы его арестовали? Ах, вы даже сами приедете? Как вам угодно. Мистер Гудвин, который сопровождал меня, пока присмотрит за ним»

Таков был план этого честолюбца. «Базилия» должна была пришвартоваться в среду около полудня. Мы сойдем на берег и отправимся домой. Вечером после наступления темноты мы встретимся с Зовом в баре на набережной, а потом заедем домой к моему другу, который одолжит нам свою машину, чтобы мы поехали в Филадельфию. Дом этот расположен на Западной Тридцать пятой улице. Я введу Зова в дом и познакомлю с Ниро Вулфом, предварительно приняв все меры предосторожности, чтобы Зов не сумел тут же на месте выполнить свое задание.

Вулф был непоколебим как скала. Он придумал этот план, и, чтобы я ни говорил о риске, возможных опасностях и прочих подводных камнях, упрямец отказывался даже слушать. Согласен, к концу двенадцатого дня мои аргументы приняли настолько личный и обидный для Вулфа характер что мы почти перестали разговаривать и Вулф даже не обратился ко мне за помощью, когда у его чемодана заела застежка-«молния». Я же благополучно закрыл собственный чемодан и со словами: «Увидимся после иммиграционного контроля» — вышел из каюты. Навстречу по коридору шел Зов.

— Все в порядке? — спросил он.

— Ага, — ответил я и двинулся на палубу.

Когда офицеры иммиграционной службы сошли на берег, Вулф вернулся в каюту, а я остался на палубе наслаждаться нью-йоркским воздухом, пялиться на статую Свободы и любоваться небоскребами. Миниатюрная блондиночка, покачиваясь, выбралась на палубу и подвалила ко мне. Солнце весело припекало. Мы уже миновали Баттери и вползали в устье реки, а я все думал о том, что сейчас самое время позвонить Кремеру — если этот бабуин, конечно, возжелает прислушаться к голосу разума. Уж очень обидно будет, если в последнюю минуту что-то испортит наши планы — например, Зов решит, что у него в Нью-Йорке есть более приятная компания, чем мы. Я уже решил было спуститься в каюту и попытаться в последний раз уломать Вулфа, когда сзади послышался его голос. Я обернулся. Он выглядел спокойным и даже довольным. Посмотрев по сторонам, он кому-то кивнул. Я вытянул шею, выглянул поверх голов пассажиров, которые как сумасшедшие махали руками, и увидел Зова, стоявшего с тремя другими стюардами возле трапа.

— Приемлемо, — произнес Вулф.

— Угу, — кивнул я. — Пока.

И вдруг из толпы встречающихся донесся вопль:

— Ниро Вулф!

Я подскочил как ужаленный. Кричал фоторепортер, который уже проталкивался к нам, расплывшись до ушей и расталкивая пассажиров.

— Мистер Вулф! Одну секундочку, — заворковал он, прилаживая фотоаппарат.

Следует воздать Зову должное — колебаться он не стал. Мне никогда еще не приходилось видеть, чтобы человек с такой скоростью выхватывал пистолет. Я едва успел нащупать в кармане свой «марли», когда Зов уже выстрелил. Вулф качнулся вперед и упал. Я прицелился, но стрелять не стал, потому что остальные стюарды уже всей гурьбой навалились на Зова. Я перепрыгнул через Вулфа, чтобы им помочь, но Зова уже надежно скрутили, а один из стюардов завладел его пистолетом. Я повернулся посмотреть на Вулфа и увидел, что он привстал, опираясь на локоть. Вокруг сгрудились зеваки, которые оживленно обсуждали случившееся.

— Лежите и не шевелитесь, — велел я Вулфу. — Куда вас ранило?

— В ногу. В левую ногу.

Я присел на корточки. В левой брючине, дюймах в десяти над коленом зияло отверстие. Даже не знаю, как мне удалось сдержать смех. Должно быть, испугался присутствия фотографа.

— Возможно, задета кость, — объявил я. — Что я вам говорил?

— Его поймали?

— Да.

— А пистолет?

— В надежных руках.

— Это тот самый «люгер»?

— Да.

— Приемлемо. Весьма. Найди телефон и позвони мистеру Кремеру.

Вулф распростерся на спине и закрыл глаза. Чертов упрямец.

1

Временно (лат.)

2

Пошли (итал.)

3

Тенцинг Норгэй — знаменитый шерп, совершивший первовосхождение на Джомолунгму в 1953 г. вместе с Э. Хиллари.

4

Перевод Г. Кружкова.

5

Экстрадиция — выдача иностранному государству лица, нарушившего законы этого государства.