# Пассажир из Франкфурта

Агата Кристи

Расследованием преступлений не всегда занимаются полицейские.

Сэр Стэффорд, мастер секретных и деликатных миссий, согласившись помочь незнакомке избежать смертельной опасности, сам оказывается втянутым в опасную игру («Пассажир из Франкфурта»).

> Магия вождя, таящая в себе огромную созидательную силу, способна обернуться величайшим злом…

> Ян Смэтс

## Говорит автор:

«Вот вопрос, который читатель обычно задает автору:

— Откуда вы черпаете свои сюжеты?

Великое искушение ответить: «Я всегда хожу за ними в „Хэрродс“ или „Как правило, я покупаю их в армейских магазинах“ — или бросить небрежно: „Спросите в «Марксе и Спенсере“.

Похоже, люди твердо уверены в существовании волшебного источника сюжетов, которые авторы наловчились оттуда выуживать.

Вряд ли можно отослать любопытствующих к елизаветинским временам, к словам Шекспира:

Скажи мне, где фантазия родится:
В сердцах ли наших иль в умах?
Где тот источник, что ее питает?
Скажи, скажи.

Поэтому вы просто отвечаете: «Из своей собственной головы».

Такой ответ, естественно, никого не устраивает. Если собеседник вам по душе, вы смягчаетесь и объясняете чуть подробнее:

— Если некая идея кажется вам привлекательной и вы чувствуете, что ее можно превратить во что-нибудь стоящее, тогда вы начинаете ее прокручивать в уме, прикидываете так и эдак, вгрызаетесь в нее, обыгрываете и постепенно придаете ей форму. После этого, разумеется, нужно изложить ее на бумаге, и это далеко не развлечение, а тяжелый труд. С другой стороны, вы можете положить ваш сюжет в долгий ящик и воспользоваться им, скажем, через год или два.

Затем обычно следует такой вопрос (или, скорее, утверждение):

— Наверное, вы берете ваших персонажей из жизни?

Вы возмущенно отвергаете это кошмарное предположение:

— Нет! Я их придумываю. Они мои собственные. Они должны быть моими, чтобы делать то, чего я от них требую, и быть такими, какими я хочу их видеть; для меня они живые, иногда они выдают свои собственные мысли, но лишь потому, что это я сделала их настоящими.

Итак, автор придумал фабулу и персонажей, и тут настает очередь следующей части — места действия. Сюжеты и персонажи рождаются из внутренних источников, но фон, на котором происходит действие, должен существовать на самом деле и ждать своего часа. Его вы не придумываете, он реален.

Допустим, вы когда-то путешествовали на пароходе по Нилу и запомнили эту поездку: вот как раз та самая ситуация, которую вы хотите использовать в вашем рассказе. Или же вы как-то обедали в кафе в Челси и стали свидетелем потасовки: некая девица выдернула клок волос у другой девицы — великолепное начало для вашей следующей книги. Вы путешествуете в «Восточном экспрессе»: замечательно было бы сделать его сценой для того сюжета, который вы сейчас обдумываете! Вы приходите к подруге на чашку чая, и тут ее брат захлопывает книгу, которую только что читал, и отбрасывает ее со словами: «Неплохо, но, черт возьми, почему не спросили Эванса?»

И тут вы немедленно решаете написать книгу с заглавием «Почему не спросили Эванса?».

Вы еще не знаете, кем будет этот Эванс. Ничего страшного, Эванс появится в свое время: главное, что название готово.

Так что, в известном смысле, вы не придумываете места действия своих книг. Они вне вас, вокруг вас, нужно лишь протянуть руку и выбрать: поезд, больница, лондонский отель, карибский пляж, деревня, вечеринка с коктейлями, школа для девочек.

Необходимо лишь одно: они должны существовать на самом деле — настоящие люди, подлинные места. Где вы возьмете всю информацию, если не видели все своими глазами и не слышали своими ушами? Ответ пугающе прост.

Это то, что сообщает вам ежедневная пресса, то, что вы видите в утренней газете в разделе новостей. Взгляните на первую полосу. Что сегодня происходит в мире? Что говорят, что думают, что делают люди? Англия, 1970 год.

Целый месяц просматривайте первую полосу, записывайте, обдумывайте и систематизируйте.

Каждый день происходит убийство.

Задушена девушка.

Ограбили пожилую женщину.

Молодые парни или подростки: хулиганы или жертвы.

Разбитые стекла в домах, в телефонных будках.

Контрабанда наркотиков.

Грабеж и насилие.

Пропавшие дети, детские трупы, найденные недалеко от дома.

Неужели это Англия?

Неужели Англия на самом деле такова? Вроде бы нет, пока еще нет, но может стать таковой.

Пробуждается страх, страх перед тем, что может быть. Он возникает не столько из-за того, что случается на самом деле, но из-за возможных причин этих случаев, иногда известных, иногда нет, но которые чувствуешь. И не только в собственной стране. На других полосах газет печатаются маленькие заметки, вести из Европы, из Азии, из Америки — новости со всего мира.

Угоны самолетов.

Похищение людей.

Насилие.

Беспорядки.

Ненависть.

Анархия.

Это случается все чаще и чаще и, по-видимому, ведет к культу разрушения, к наслаждению жестокостью.

Что же это значит? Эхом из прошлого, из елизаветинской эпохи доносится фраза о Жизни: …рассказ сей — лишь фантазия глупца, бессмысленная, буйная и злая.

И все-таки знаешь, по собственному опыту знаешь, как много в нашем мире добра, благочестия, добросердечия, милосердия, дружелюбия и взаимной поддержки.

Тогда откуда эта фантастическая атмосфера новостей дня, происшествий, реальных фактов?

Чтобы написать роман в этом, 1970 году от Рождества Христова, необходимо, чтобы он не противоречил истинному положению вещей в мире. Если сама жизнь фантастична, то таким должен быть и ваш рассказ, он должен стать буффонадой, включать причудливые факты повседневной реальности.

Можно ли вообразить необычайные события? Тайную борьбу за власть? Может ли маниакальная жажда разрушения создать новый мир? Можно ли шагнуть дальше и предложить избавление от грозящей опасности фантастическими и невозможными на первый взгляд средствами?

Наука доказывает, что ничего невозможного нет.

По сути своей этот рассказ — фантазия, он не претендует ни на что большее. Однако большинство описанных в нем событий происходит или, вероятно, еще будет происходить в сегодняшнем мире.

Эта история — лишь выдумка, но ничего невероятного в ней нет.

## Книга первая. «Прерванное путешествие»

### Глава 1. Пассажир из Франкфурта

«Просим пристегнуть ремни». Пассажиры реагировали неохотно: до Женевы ведь еще далеко. Дремлющие ворчали себе под нос и зевали, стюардесса деликатно, но настойчиво будила спящих.

«Пристегните, пожалуйста, ремни», — прозвучал по радио бесстрастный голос. Затем последовало сообщение на немецком, французском и английском языках о том, что самолету предстоит пройти через небольшую полосу сильного штормового ветра. Сэр Стэффорд Най сладко зевнул и выпрямился в кресле. Ему приснился восхитительный сон о том, как он ловит рыбу в английской реке.

Это был сорокапятилетний мужчина среднего роста, с загорелым, тщательно выбритым лицом. В одежде он предпочитал эксцентричность. Человек из прекрасной семьи, он с абсолютной непринужденностью и удовольствием позволял себе одеваться не так, как все, и, когда его коллеги, придерживавшиеся традиционного стиля в одежде, порой морщились, глядя на него, он лишь злорадно улыбался про себя. Было в нем что-то от щеголя XVIII века. Ему нравилось, когда на него обращали внимание.

В поездках он неизменно облачался в невообразимый, прямо-таки разбойничий плащ, который приобрел когда-то на Корсике. Плащ был темный, иссиня-фиолетового цвета, с ярко-красной подкладкой и капюшоном, который при необходимости можно было накинуть на голову.

Сэр Стэффорд Най не оправдал надежд, некогда возлагавшихся на него в дипломатических кругах. Отличавшийся в юности весьма недюжинными и неординарными способностями, он почему-то не смог их реализовать. Его едкий юмор неизменно вредил ему в самые ответственные моменты: когда доходило до главного, ему становилось скучно, и он принимался изощряться в своих излюбленных остротах. Не достигнув высокого положения в обществе, он тем не менее был весьма заметной фигурой. Считалось, что Стэффорд Най — человек хотя и несомненно незаурядный, но ненадежный и, вероятно, надежным никогда не станет.

В нынешние времена политической неразберихи и запутанных международных отношений надежность, особенно если заполучить должность посла, предпочтительнее блестящего ума. Сэру Стэффорду Наю было отведено место за кулисами. Правда, иногда ему поручали дела, требующие искусства интриги, однако, по сути, они не были особенно важными. Журналисты называли его темной лошадкой дипломатии.

Никто не знал, как сэр Стэффорд Най оценивает собственное положение. Возможно, он и сам этого не знал. В определенной мере он был тщеславен, но в то же время получал огромное удовольствие, потакая своей склонности к проказам.

Сейчас он возвращался из Малайзии, где участвовал в некоем расследовании, которое нашел исключительно неинтересным. Видимо, его коллеги уже заранее решили, к каким выводам они придут, поэтому сидели и слушали, но никто уже не способен был что-либо изменить. Сэр Стэффорд, правда, подставлял им палки в колеса, но скорее ради собственного удовольствия, нежели в силу каких-то определенных убеждений. Во всяком случае, думал он, это несколько оживило обстановку, хорошо бы почаще проводить такие встречи. Его коллеги по комиссии были разумны и надежны, но необыкновенно скучны. Даже знаменитая Натаниель Эдж, единственная женщина в комиссии, известная как дама с причудами, к очевидным фактам отнеслась без легкомыслия: она внимательно слушала своих коллег и поступала вполне разумно.

Он уже встречался с ней, когда нужно было решать некую проблему в одной из балканских столиц. Именно там сэр Стэффорд Най не удержался и высказал несколько интересных предложений. Скандальный журнал «Новости из первых рук» намекал, что пребывание сэра Стэффорда Ная в той балканской столице тесно связано с местными проблемами и что он выполняет там секретную и чрезвычайно деликатную миссию. Экземпляр этого журнала с отчеркнутым чернилами абзацем прислал ему один добрый приятель. Статья вовсе не рассердила сэра Стэффорда, напротив, он очень даже повеселился, думая о том, насколько смехотворно далеки от истины оказались журналисты. На самом деле его присутствие в Софии объяснялось всего лишь невинным интересом к редчайшим образцам полевых цветов и настойчивыми приглашениями его старой приятельницы леди Люси Клегхорн, неутомимой в своих поисках этих скромных цветочных раритетов и способной ради этого карабкаться на гору или самозабвенно сигануть в болото при виде растеньица, длинное латинское название которого обратно пропорционально величине самого цветка.

Небольшой отряд энтузиастов уже дней десять вел на склонах гор эти ботанические изыскания, когда сэр Стэффорд начал жалеть, что содержание той статьи не соответствовало истине. Ему уже немного надоели полевые цветы, и при всей нежности, испытываемой им по отношению к дорогой Люси, ее способность в шестьдесят с лишним лет с неимоверной ловкостью лазать по горам, легко его обгоняя, иногда раздражала сэра Стэффорда. У него перед глазами вечно маячил ее зад в ярко-синих брюках, а Люси, в других местах довольно тощая, была излишне широка в бедрах, чтобы носить синие вельветовые штаны. Нет чтобы случиться какой-нибудь небольшой международной заварушке, тогда бы самое время запустить туда руки и позабавиться…

В самолете вновь зазвучал металлический голос радио. Он сообщил пассажирам, что в связи с густым туманом в Женеве самолет совершит посадку во Франкфурте, а затем отправится в Лондон. Пассажиры, следующие в Женеву, будут доставлены туда первым же самолетом из Франкфурта. Если в Лондоне туман, подумал Най, то самолет могут посадить в Прествике. Он надеялся, что этого не произойдет: ему уже не раз довелось побывать в Прествике и больше он туда не стремился. Жизнь, подумал он, и воздушные перелеты слишком утомительны. Разве что… кто его знает… разве что… что?


В зале для транзитных пассажиров франкфуртского аэропорта было тепло. Сэр Стэффорд Най откинул плащ назад, и его ярко-красная подкладка изящными складками эффектно легла вокруг его плеч. Попивая пиво из стакана, он вполуха слушал объявления по радио.

«Рейс четыре тысячи триста восемьдесят семь на Москву. Рейс две тысячи триста восемьдесят один на Египет и Калькутту».

Путешествия по всему земному шару — как это, должно быть, романтично! Но сама атмосфера зала ожидания любого аэропорта не располагает к романтической идиллии: слишком много народу, слишком много киосков, набитых всевозможными товарами, слишком много одинаковых кресел, слишком много пластика и слишком много плачущих детей. Кто же это сказал, попытался он вспомнить, «жаль, что я не люблю человечество, жаль, что я не люблю его глупое лицо»? Скорее всего, Честертон? И это несомненно, соберите-ка вместе достаточно много людей, и они будут так угнетающе схожи меж собой, что этого почти невозможно вынести. Вот бы увидеть интересное лицо, подумал сэр Стэффорд. Он окинул пренебрежительным взглядом двух молодых женщин с великолепным макияжем, одетых в национальную униформу своей страны, судя по всему Англии: мини-юбки становятся все короче и короче; а потом посмотрел еще на одну молодую женщину, с еще более выразительным макияжем и в общем-то довольно привлекательную. То, что на ней было надето, как он полагал, называлось юбкой-брюками: она прошла по дороге моды несколько дальше.

Его не очень-то интересовали симпатичные девушки, похожие на всех остальных симпатичных девушек, он предпочел бы какую-нибудь отличающуюся от всех других. И тут рядом с ним на диван из искусственной кожи, покрытый пластиковой пленкой, присела некая особа. Лицо ее тотчас же привлекло его внимание, и не потому, что оно было каким-то необыкновенным, а потому, что показалось ему знакомым. Он уже видел эту женщину прежде. Он не мог вспомнить где и когда, но ее лицо определенно было ему знакомо. Ей, вероятно, лет двадцать пять-двадцать шесть, подумал он. Тонкий, орлиный нос, черные густые волосы до плеч. В руках у нее был журнал, но она не раскрыла его, а с нескрываемым любопытством уставилась на сэра Стэффорда. Внезапно она заговорила. Голос ее оказался низким, как у мужчины, с едва заметным иностранным акцентом:

— Могу я с вами поговорить?

Он изучал ее какое-то мгновение, прежде чем ответить. «Нет, — решил он, — это не то, что можно было бы предположить, она не хочет меня подцепить. Это что-то другое».

— Собственно, почему бы и нет? Делать все равно нечего.

— Туман, — заметила женщина. — Туман в Женеве, может быть, туман в Лондоне. Везде туман. Я не знаю, что мне делать.

— О, вы напрасно беспокоитесь, — успокоил он ее, — куда-нибудь они вас доставят. Они, знаете ли, довольно хорошо работают. Куда вы направляетесь?

— Я летела в Женеву.

— Что ж, по-видимому, в конце концов вы туда попадете.

— Я должна попасть туда сейчас. Если я улечу в Женеву, все будет в порядке. Меня там встретят, и я буду в безопасности.

— В безопасности? — Он слегка улыбнулся.

— «Безопасность» — это слово из нескольких букв, но это не то слово, которое в наши дни кого-то волнует. И все же оно может значить очень много, например для меня. Видите ли, если я не попаду в Женеву, если мне придется остаться здесь или лететь тем же самолетом в Лондон, не приняв никаких мер, меня убьют. — Она внимательно посмотрела ему в глаза. — По-моему, вы мне не верите.

— Боюсь, что нет.

— Это правда. Людей убивают. Убивают каждый день.

— Кто хочет вас убить?

— Разве это имеет значение?

— Для меня — нет.

— Вы можете поверить мне, если пожелаете. Я говорю правду. Мне нужна помощь. Помогите мне невредимой добраться до Лондона.

— И почему же вы обратились именно ко мне?

— Потому что мне кажется, вы кое-что знаете о смерти. Вы с ней знакомы и, возможно, даже видели ее.

Он внимательно взглянул на нее и снова отвел глаза.

— Есть еще причины?

— Есть. Вот это. — Она протянула узкую смуглую руку и коснулась складок его просторного плаща. — Это, — повторила она.

Впервые за время разговора он почувствовал интерес:

— И что вы хотите этим сказать?

— Он необычный, особенный. Это не то, что носят все.

— Верно подмечено. Ну а если это одна из моих причуд?

— Это причуда, которая может мне пригодиться.

— Что вы имеете в виду?

— У меня к вам просьба. Возможно, вы откажетесь, но, может быть, и нет, потому что мне кажется, что вы — мужчина, который готов рискнуть, так же как я — женщина, которая рискует.

— Слушаю вас, — согласился он, чуть улыбнувшись.

— Я хочу попросить у вас плащ, ваш паспорт и ваш авиабилет. Скоро, минут, скажем, через двадцать, объявят посадку на Лондон. С вашим паспортом и в вашем плаще я полечу в Лондон и избегну смерти.

— Вы хотите сказать, что будете выдавать себя за меня? Милая девушка…

Она открыла сумочку и достала оттуда маленькое квадратное зеркальце.

— Взгляните сюда. Посмотрите на меня, а потом на себя.

И тут он наконец понял, кого она ему напоминала: его сестру Памелу, умершую лет двадцать назад. Они с ней всегда были очень похожи. Лицо Памелы было мужественным, а его — немного женственным, особенно в детстве. Носы у обоих были с горбинкой, одинаковый изгиб бровей, одна и та же чуть кривоватая улыбка. Памела была пяти футов ростом, а он — пяти футов десяти дюймов. Он взглянул на женщину, возвращая ей зеркальце.

— Вы хотите сказать, что мы с вами похожи? Но, милая девушка, это сходство не обманет тех, кто знает меня или вас.

— Конечно не обманет. Неужели вы не понимаете?

Этого и не требуется! Я путешествую в брюках, на вас до сих пор был капюшон. Все, что мне нужно сделать, — это обрезать волосы, завернуть в газету и выбросить в урну. Потом я надену ваш бурнус, у меня будут ваш посадочный талон, билет и паспорт. Если в самолете нет никого из ваших знакомых, а я полагаю, что нет, иначе они с вами уже заговорили бы, то я спокойно сойду за вас. Когда потребуется, я предъявлю ваш паспорт, капюшон снимать не буду, чтобы были видны только нос, глаза и рот. Когда самолет совершит посадку, я смогу спокойно уйти, потому что никто не будет знать, что я на нем прилетела. Я тихо уйду и растворюсь в лондонской толпе.

— А мне что прикажете делать? — иронично осведомился сэр Стэффорд.

— У меня есть предложение, если у вас хватит смелости его принять.

— Давайте. Обожаю выслушивать предложения!

— Сейчас вы встанете и пойдете к киоску — купить журнал, или газету, или какой-нибудь сувенир. Плащ вы оставите здесь. Вернувшись с покупкой, вы сядете где-нибудь в другом месте: скажем, в углу вон того дивана напротив. Там будет вот этот же самый стакан, а в нем кое-что, от чего вы заснете.

— И что дальше?

— Скажем, вас обворуют. Кто-то добавит вам в пиво снотворное и похитит у вас бумажник — словом, что-то в этом роде. Вы заявите о случившемся: мол, у вас украли паспорт и вещи. Вашу личность очень быстро установят.

— Вы знаете, кто я? Я хочу сказать, вам известно, как меня зовут?

— Пока нет, я ведь еще не видела вашего паспорта.

Я понятия не имею, кто вы такой.

— И все же вы заявляете, что мою личность легко установить?

— Я хорошо разбираюсь в людях и вижу, кто важная персона, а кто нет. Вы — важная персона.

— А почему я должен все это делать?

— Хотя бы для того, чтобы спасти другому жизнь.

— Не слишком ли причудлива ваша история?

— О да, в нее трудно поверить. Вы верите?

Он задумчиво посмотрел на нее:

— Знаете, кого вы мне напоминаете? Прекрасную шпионку из кинофильмов.

— Да, наверное. Но я не прекрасная.

— И не шпионка?

— Вероятно, можно сказать и так. Я владею некоторой информацией и хочу ее сохранить. Вам придется поверить мне на слово, что эта информация представляет ценность для вашей страны.

— А вам не кажется, что все это выглядит довольно нелепо?

— Кажется. В книге это могло бы выглядеть нелепо.

Но ведь столько нелепых вещей оборачивается правдой, не так ли?

Он снова взглянул ей в лицо. Она была очень похожа на Памелу. И голос ее, несмотря на акцент, был похож на голос сестры. То, что она предлагала, было несерьезно, дико, почти невозможно и, вероятно, опасно, опасно для него. К сожалению, именно это обстоятельство его и привлекало. Иметь нахальство предложить ему такое! Интересно, что из этого может выйти?

— А что мне это даст?

Она посмотрела на него, обдумывая ответ:

— Развлечение. Некоторое разнообразие в череде привычных событий. Может быть, лекарство от скуки. У нас не так много времени. Решайте.

— А что мне делать с вашим паспортом? Мне придется купить в киоске парик, если они там имеются?

Я должен выдавать себя за женщину?

— Нет, речь не о том, чтобы поменяться местами: вас усыпили и ограбили, но вы остаетесь самим собою.

Решайте. Времени нет. Оно бежит очень быстро. Мне нужно заняться своим маскарадом.

— Вы выиграли, — решился он. — Когда предлагают что-то необычное, отказываться нельзя.

— Я надеялась, что вы думаете именно так, но не была уверена.

Сэр Стэффорд Най достал из кармана свой паспорт, опустил его в наружный карман плаща, поднялся с дивана, зевнул, огляделся по сторонам, взглянул на часы и двинулся к киоску, в котором были выставлены на продажу различные товары; при этом он ни разу не обернулся. Он купил дешевую книжку, перебрал несколько мягких плюшевых игрушек — подходящий подарок для какого-нибудь ребенка — и остановил свой выбор на панде. Окинув взглядом зал ожидания, он вернулся на свое прежнее место. Плащ исчез, девушки тоже не было, на столике все так же стоял его недопитый стакан пива. «А вот тут, — подумал он, — я рискую». Он взял стакан, уселся поудобнее и медленно выпил его содержимое. Вкус пива почти не изменился.

— Ну, интересно, — мысленно произнес сэр Стэффорд. — Посмотрим.

Вскоре он поднялся и направился в дальний конец зала, где расположилось то шумное семейство, — все весело смеялись и говорили наперебой. Он уселся рядом, зевнул и откинул голову на спинку кресла. Объявили рейс на Тегеран. Многие пассажиры повставали со своих мест и устремились к регистрационной стойке с соответствующим номером, но в зале оставалось еще множество народу. Он открыл только что купленную книгу и снова зевнул. Ему вдруг страшно захотелось спать…

Надо бы решить, где это лучше всего сделать…

Компания «Трансъевропейские линии» объявила вылет очередного самолета. Рейс триста девятый на Лондон.

Многие пассажиры поспешно направились к регистрационной стойке; к этому времени, однако, в зале уже набралось довольно много пассажиров, вылетающих следующими рейсами. А по радио снова сообщили о тумане в Женеве и задержке соответствующего рейса. Тем временем стройный мужчина среднего роста в иссиня-фиолетовом плаще на красной подкладке, с капюшоном, надвинутым на коротко остриженную, но чуть менее аккуратную голову, чем головы многих нынешних молодых людей, пересек зал и встал в очередь. Предъявив посадочный талон, он прошел через выход номер девять.

Последовали другие объявления: рейс компании «Свис эр» на Цюрих, рейс греческой авиалинии на Афины и Кипр… А потом… еще одно объявление, уже иного характера: «Мисс Дафну Теодофанос, следующую в Женеву, просят пройти регистрацию. Рейс в Женеву откладывается в связи с туманом. Пассажиры будут отправлены через Афины. Самолет готов к вылету».

Потом снова зазвучали объявления, касающиеся пассажиров, следующих рейсами в Японию, Египет, Южную Африку: авиалинии буквально опутывали весь земной шар. Некоего господина Сиднея Кука, следующего в Южную Африку, просили подойти к администратору.

И опять вызвали Дафну Теодофанос.

«Последний раз объявляется посадка на рейс триста девять».

В углу зала маленькая девочка глазела на мужчину в темном костюме, который крепко спал, откинувшись на спинку красного кресла. В руке у него была маленькая игрушечная панда.

Малышка потянулась было к панде, но мать остановила ее:

— Не надо, Джоан, не трогай. Дядя спит.

— А куда он летит?

— Может быть, в Австралию, как мы.

— А у него есть маленькая девочка, такая, как я?

— Наверное, есть.

Девчушка вздохнула и снова посмотрела на панду.

Сэр Стэффорд Най спал. Ему снилось, что он охотится на леопарда. «Это очень опасное животное, — говорил он своему проводнику. — Очень опасное, так все считают. Леопарду нельзя доверять».

В этот момент сон сменился другим, как это всегда бывает со снами, и вот он уже пьет чай со своей тетушкой Матильдой и пытается с ней разговаривать, но та стала совсем глухая, хуже, чем прежде. Он не слышал никаких объявлений, кроме адресованного Дафне Теодофанос. Девочкина мама сказала:

— Знаешь, мне всегда интересно, кто этот пассажир, который не прибыл в аэропорт к назначенному сроку.

Когда бы и куда бы я ни летела, всегда одно и то же: то ли кто-то не слышал объявления, то ли вообще не явился, то ли еще что-то. Мне всегда хочется узнать, кто же это такой, чем он занимается и почему опоздал к вылету. Наверное, эта мисс, как там ее зовут, не успеет на свой рейс. Интересно, что она потом будет делать?

Никто не мог бы ответить на этот вопрос, потому что никто не располагал такой информацией.

### Глава 2. Лондон

У сэра Стэффорда Ная была очень славная квартира с окнами на Грин-парк. Включив кофеварку, он пошел взглянуть, какая этим утром поступила почта: как оказалось, ничего интересного. Он просмотрел письма, обнаружил пару счетов, чек и несколько писем с довольно заурядными марками на конвертах. Он сложил все это стопкой на столе, где уже лежала кое-какая почта, накопившаяся за два последних дня. Видимо, скоро придется вернуться к делам. После обеда должна появиться секретарша.

Он пошел в кухню, налил себе кофе, вернулся в кабинет и взял письма, которые вскрыл вчера вечером по приезде домой. Взглянув на одно из них, он стал его читать и улыбнулся.

— Половина двенадцатого, — сказал он, — вполне подходящее время. Ну-ка, интересно. Наверное, стоит обдумать все как следует и подготовиться к встрече с Четвиндом.

Он услышал, как в почтовый ящик что-то опустили, и поспешил в прихожую. Оказывается, только что доставили утреннюю газету. Ничего особенно нового в ней не было: политический кризис, немного международных новостей, которые могли бы оказаться тревожными, но, по его мнению, таковыми не были, просто журналист выпускал пар и пытался придать событиям больше значимости, чем они того заслуживали. Нужно же что-нибудь предложить читателю! В парке задушена девушка. «Девушек вечно душат, по одной в день», — цинично заметил он.

Детей этим утром не похищали и не насиловали — приятный сюрприз. Он приготовил себе тост и выпил кофе.

Позже он вышел из дому, прошел по улице, потом через парк направился к «Уайтхоллу». Он улыбался про себя: жизнь сегодня казалась ему довольно приятной.

Он подумал о Четвинде: дурак из дураков. Приятная внешность, величественная осанка, и такой настороженно-подозрительный при этом. Пожалуй, разговор с Четвиндом доставит ему удовольствие.

В «Уайтхолл» он опоздал на добрых семь минут с единственной целью — продемонстрировать важность своей персоны по сравнению с Четвиндом. Он вошел в кабинет. Четвинд, как всегда, с важным видом сидел за своим столом, заваленным бумагами. Здесь же находилась секретарша.

— Привет, Най, — сказал Четвинд с широкой улыбкой на впечатляюще красивом лице. — Ты рад, что вернулся? Как Малайзия?

— Жарко, — ответил Стэффорд Най.

— Да. Что ж, думаю, там всегда жарко. Ты ведь имеешь в виду погоду, а не политику?

— Ну конечно, исключительно погоду, — заверил его Стэффорд Най, взял предложенную ему сигарету и уселся на стул.

У тебя есть какая-нибудь стоящая информация?

— Нет, пожалуй. Это не то, что ты имеешь в виду.

Я уже представил свой отчет. Как обычно, сплошные разговоры. Как там Лейзенби?

— Да такой же зануда, как всегда. Его уже невозможно исправить.

— Да уж, на это трудно надеяться. Я прежде никогда не работал с Баскомом. Он может быть довольно забавным, когда захочет.

— Правда? Я не очень-то хорошо его знаю. Что ж, наверное, так и есть.

— Ну что ж, я так понимаю, других новостей нет?

— Нет, ничего. Ничего, что могло бы тебя заинтересовать.

— В своем письме ты не сообщил, зачем я тебе понадобился.

О, просто хотелось обсудить пару вопросов, только и всего. Может быть, ты привез какую-нибудь особо важную информацию, которой полезно располагать на случай, если возникнут какие-то вопросы в палате.

— Да, я понимаю.

Ты ведь прилетел самолетом? Я слышал, у тебя были неприятности.

Лицо Стэффорда Ная приняло заранее отрепетированное выражение: легкая печаль с оттенком досады.

— Значит, ты уже слышал обо этом? Глупейшая ситуация.

— Судя по всему, именно так.

— Поразительно, — заметил Стэффорд Най, — как все это попадает в газеты. Я видел сегодня сообщение в разделе последних событий.

— Думаю, тебе было не очень-то приятно?

— Еще бы, выставили меня идиотом, так ведь? Придется смириться. И это в моем-то возрасте!

Так что же все-таки произошло? Я подумал, не сгустили ли они краски в своей статье?

— Я полагаю, они просто выжали из этого случая все, что можно. Ты же знаешь эти поездки, тоска смертная.

В Женеве был туман, пришлось изменить маршрут, и мы два часа проторчали во Франкфурте.

— Там это и случилось?

— Да. В этих аэропортах можно помереть со скуки: самолеты то прилетают, то улетают, радио орет не переставая: рейс триста второй на Гонконг, рейс сто девятый на Ирландию, и то и се, люди приходят, люди уходят. А ты все сидишь и зеваешь.

— Так что же все-таки произошло? — не унимался Четвинд.

— А то, что у меня на столике стоял стакан с пивом «Пилзнер», и я подумал, что надо бы что-нибудь купить почитать, поскольку все, что у меня при себе было, я уже прочел, поэтому я пошел к киоску и купил какую-то паршивую книжонку, не помню какую, кажется, детектив, и еще купил мягкую игрушку для племянницы. Потом я вернулся на прежнее место, допил пиво, открыл книгу и заснул.

— Да, понятно. Ты заснул.

— Что ж, это вполне естественно, не так ли? Я думаю, мой рейс объявили, но я этого не слышал и, как выяснилось, по самым понятным причинам. Да, я способен заснуть в аэропорту в любое время и тем не менее способен услышать объявление, которое меня касается. На этот раз я его не услышал. Когда я проснулся или пришел в себя, это уж как будет тебе угодно толковать, мной уже занимались врачи. По-видимому, кто-то бросил в мой стакан таблетку снотворного или что-то в этом роде, когда я ненадолго отлучился к киоску.

— Не правда ли, довольно незаурядное происшествие?

— Да, со мной такого еще не случалось, — согласился Стэффорд Най, — и, надеюсь, больше не случится.

Главное, при этом чувствуешь себя полным идиотом, не говоря уже о похмелье. Там был врач и какая-то девица, медсестра, что ли. Во всяком случае, на здоровье это не отразилось. Украли мой бумажник с неким количеством денег да паспорт. Конечно, все это было неприятно. К счастью, наличных было немного, а туристские чеки я держал во внутреннем кармане. Когда теряешь паспорт, неизбежно возникает волокита, но у меня были с собой письма и все такое, так что мою личность установили без труда. Все утряслось довольно быстро, и я попал на свой рейс.

— И все-таки это очень неприятно, — неодобрительно заметил Четвинд, — я имею в виду, для человека в твоем положении.

— Да, — согласился Стэффорд Най. — Это выставляет меня не в лучшем свете, так ведь? То есть я выгляжу не столь блестяще, как предполагает мое… э… положение. — Эта мысль, казалось, его позабавила.

— Ты не выяснял, такое часто происходит?

— Не думаю, что это в порядке вещей, хотя может быть и так. Я полагаю, какой-нибудь любитель украсть все, что плохо лежит, мог заметить спящего и залезть к нему в карман, а если он профессионал в своем деле, то и завладеть кошельком или бумажником, смотря как повезет.

— Потерять паспорт довольно неприятно.

— Да уж. Теперь мне предстоит хлопотать о получении другого и, наверное, придется представлять кучу объяснений. Короче говоря, все это ужасная нелепость.

И кроме всего прочего, Четвинд, это ведь выставляет меня в весьма невыгодном свете.

— Ну что ты, ты ведь не виноват, дружище, ты не виноват. Такое могло случиться с кем угодно.

— Очень мило с твоей стороны, — согласно улыбаясь, произнес Стэффорд Най. — Хороший урок я получил, правда?

— Ты ведь не думаешь, что кто-то хотел заполучить именно твой паспорт?

— Вряд ли, — ответил Стэффорд Най. — Кому бы мог понадобиться мой паспорт? Разве что кто-то хотел меня разыграть, но это маловероятно. Или же кому-то понравилась моя фотография в паспорте, а это еще менее вероятно.

— Ты никакого знакомого не встретил там… где, говоришь, был, во Франкфурте?

— Нет, нет, совершенно никого.

— И ни с кем не разговаривал?

— Да нет, вроде бы ни с кем, разве что сказал пару слов славной толстушке, которая пыталась развеселить своего малыша. По-моему, они были из Вигана и летели в Австралию. А больше я никого не помню.

— Ты уверен?

— Еще какая-то женщина спрашивала, что ей нужно делать, чтобы изучать археологию в Египте. Я сказал, что ничего об этом не знаю, и посоветовал обратиться в Британский музей. А еще я перемолвился парой слов с мужчиной, по-моему противником вивисекции: он очень горячо об этом говорил.

— Всегда кажется, — заметил Четвинд, — что за такими делами должно что-то скрываться.

— За какими делами?

— Ну, за такими, как то, что произошло с тобой.

— Не вижу, что могло бы за этим скрываться, — возразил сэр Стэффорд. — Газетчики, надо полагать, могли бы состряпать какую-нибудь историю, они на это мастера. И все же история глупейшая. Ради бога, давай оставим это. Наверное, теперь, когда об этом написали в газетах, мои друзья начнут приставать ко мне с расспросами.

Ты лучше скажи, как поживает старина Лейланд? Чем он сейчас занимается? До меня доходили какие-то слухи о нем. Лейланд всегда слишком много болтает.

Минут десять мужчины дружески беседовали о делах, затем сэр Стэффорд поднялся.

— У меня много дел сегодня, — объяснил он, — нужно купить подарки родственникам. Беда в том, что, если едешь в Малайзию, все родственники ждут от тебя экзотических сувениров. Пойду-ка я в «Либерти», у них там неплохой набор восточных товаров.

Он бодро вышел, кивнув в коридоре на ходу двоим знакомым. После его ухода Четвинд позвонил по телефону секретарше:

— Попросите ко мне полковника Манроу.

Полковник Манроу вошел, а с ним высокий мужчина средних лет.

— Вы знакомы с Хоршемом? Он из службы безопасности.

— По-моему, мы встречались, — ответил Четвинд.

— Най только что от вас вышел, не так ли? — спросил полковник Манроу. — Есть что-нибудь в его рассказе про Франкфурт? Я имею в виду, что-нибудь, достойное внимания?

— Мне кажется, нет, — сказал Четвинд. — Он немного расстроен: думает, что выставил себя дураком, и конечно же так оно и есть.

Человек по фамилии Хоршем кивнул:

— Он так это воспринимает?

— Ну, он пытается представить эту историю в пристойном свете, — произнес Четвинд.

— И все-таки на самом деле он ведь вовсе не дурак, не так ли?

Четвинд пожал плечами:

— Всякое бывает.

— Я знаю, — сказал полковник Манроу, — да, да, я знаю. И тем не менее, видите ли, мне всегда казалось, что Най несколько непредсказуем. Что в некотором роде, так сказать, его суждения здравыми не назовешь.

Человек по фамилии Хоршем возразил:

— Против него ничего нет. Насколько нам известно, совсем ничего.

— Да нет, я и не хочу сказать, что что-то есть, я совсем не это имел в виду, — заторопился Четвинд. — Просто… как бы это выразиться… Он не всегда серьезно относится к жизни.

У мистера Хоршема были усы; он считал полезным иметь усы. Они помогали скрыть улыбку, когда не удавалось ее сдержать.

— Он не глупец, — сказал Манроу. — Знаете ли, мозги у него на месте. Вы не думаете, что… то есть вам не кажется, что за всем этим кроется что-то подозрительное?

— С его стороны? По-моему, нет.

— Вы все проверили, Хоршем?

— У нас было не так много времени, но пока что все вроде бы в порядке. Правда, его паспортом воспользовались.

— Воспользовались? Каким образом?

— Он был предъявлен в Хитроу.

— Вы хотите сказать, кто-то прошел, назвавшись именем сэра Стэффорда Ная?

— Нет, нет, — возразил Хоршем, — подробностей мы не знаем, но едва ли такое могло произойти. Просто этот паспорт прошел контроль наравне с другими, не вызвав никаких подозрений. Насколько я понимаю, в это время он еще даже не очнулся от снотворного, или что там ему подсыпали. Он все еще находился во Франкфурте.

— Но ведь кто-то мог украсть его паспорт, сесть в самолет и прилететь в Англию?

— Да, — согласился Манроу, — создается впечатление, что либо кто-то похитил бумажник, в котором находились деньги и паспорт, либо же кому-то нужен был именно паспорт, и этот кто-то решил, что сэр Стэффорд Най — как раз тот, у кого можно его стащить. Пиво было на столе, и оставалось лишь бросить в него таблетки снотворного и подождать, пока оно подействует.

— Но паспорта ведь как-никак проверяют! Могли заметить, что это не тот человек, — возразил Четвинд.

— Ну, естественно, какое-то сходство в таких случаях необходимо, — сказал Хоршем. — Но получилось так, что при посадке отсутствия Стэффорда Ная не обнаружили, а его паспорт в руках другого человека не привлек особого внимания. Так бывает, особенно когда идет на посадку огромная толпа. Человек похож на фотографию в паспорте, вот и все. Взгляд мельком, паспорт возвращают, человек проходит. И вообще, обычно присматриваются к прибывающим иностранцам, а не к англичанам. Темные волосы, синие глаза, чисто выбритый подбородок, рост пять с чем-то футов — вот и все, на что обращают внимание; главное, чтобы твое имя не значилось в списке нежелательных иностранцев.

— Знаю, знаю. И все-таки если кому-то просто захотелось украсть бумажник или деньги, он не стал бы пользоваться паспортом. Слишком большой риск.

— Да, — согласился Хоршем.

— Да, именно в этом и заключается главное. Конечно, мы ведем расследование, опрашиваем разных людей.

— А сами вы как думаете?

— Я пока воздержусь от высказываний, необходимо еще кое-что уточнить. Нельзя торопить события.

— Все они одинаковы, — вздохнул полковник Манроу, когда Хоршем ушел. — Эти ребята из службы безопасности никогда ничего не рассказывают. Если они считают, что напали на след, то ни за что в этом не признаются.

— Что ж, это естественно, — возразил Четвинд, — они ведь тоже могут ошибаться.

Полковнику эта точка зрения показалась типично политической.

— Хоршем — отличный профессионал, — сообщил он. — Начальство оценивает его работу очень высоко.

Вряд ли он может ошибаться.

### Глава 3. Человек из химчистки

Сэр Стэффорд Най вернулся в свою квартиру. Со словами приветствия из маленькой кухни выскочила дородная женщина:

— Я рада, что вы благополучно вернулись, сэр. Ох уж эти отвратительные самолеты! Никогда не знаешь, что может случиться, правда?

— Совершенно с вами согласен, миссис Уаррит, — ответил сэр Стэффорд Най. — Мой самолет опоздал на два часа.

— Совсем как автомобили, правда ведь? Я хочу сказать, никогда не знаешь, когда в них что-то сломается, только вот в воздухе пострашнее, правда? Тут уж не съедешь на обочину, чтобы починиться. Ну нет, я-то сама в жизни никогда не летала и не полечу ни за что на свете! Я тут кое-что заказала, — продолжала она, — надеюсь, что не ошиблась: яйца, масло, кофе, чай… — Она тараторила со скоростью араба-экскурсовода, показывающего дворец фараона. — Ну вот, — миссис Уаррит перевела дух, — по-моему, это все, что вы могли бы пожелать. А еще я заказала французскую горчицу.

— Не «Дижон»? Они всегда пытаются всучить именно «Дижон».

— Не знаю такого, но это «Эстер драгон», то, что вы любите, я правильно говорю?

— Совершенно правильно, — подтвердил сэр Стэффорд. — Вы просто чудо.

Польщенная похвалой, миссис Уаррит вернулась на кухню, а сэр Стэффорд направился в спальню и уже взялся за ручку двери, когда вдруг услышал:

— Ничего, что я отдала вашу одежду тому господину, который за ней приходил? Вы не оставили мне никаких распоряжений на этот счет.

— Какую одежду? — Сэр Стэффорд Най замер на месте.

— Два костюма, как сказал тот господин. Он сказал, что из чистки Твисса и Бониворка, по-моему, откуда приходили и прежде. Если я не ошибаюсь, у нас были какие-то недоразумения с чисткой «Белый лебедь».

— Два костюма? — переспросил сэр Стэффорд Най. — Какие именно?

— Ну, тот, в котором вы вернулись домой, сэр, я решила, что один из двух — это именно он. Насчет другого я не была так уверена, но тот синий костюм в полоску, про который вы ничего мне не сказали перед отъездом, нуждался в чистке, и правый рукав надо было починить на обшлаге, но я не хотела распоряжаться самостоятельно, я такого не люблю, — заявила миссис Уаррит с видом самой добродетели.

— Значит, этот парень, кто бы он ни был, унес костюмы?

— Надеюсь, я не сделала что-нибудь не так? — заволновалась миссис Уаррит.

— Ничего не имею против того, что унесли синий костюм в полоску. Я бы сказал, что это даже к лучшему. Что же касается того, в котором я приехал, что ж…

— Он тонковат, сэр, этот костюм, для нашей погоды, вы понимаете, сэр. Он хорош там, где вы были, где жарко. И его пора было вычистить. Он говорил, что вы звонили насчет них, тот парень, который за ними приходил.

— Он вошел в мою комнату и забрал их сам?

— Да, сэр. Я подумала, что так будет лучше.

— Очень интересно, — заметил сэр Стэффорд.

— Да, очень интересно.

Он вошел в спальню и осмотрелся: всюду царили чистота и порядок, постель заправлена — чувствовалась рука миссис Уаррит, электробритва поставлена на подзарядку, вещи на туалетном столике аккуратно расставлены.

Он подошел к шкафу и заглянул в него, потом проверил содержимое ящиков комода, который стоял у стены рядом с окном. Все было в полном порядке, в большем, чем следовало бы.

Вчера вечером он распаковал лишь часть своего багажа, небрежно рассовав по ящикам нижнее белье и прочее барахло. Он намеревался утром все как следует разложить по местам и не ожидал, что за него это сделает миссис Уаррит: он не думал, что она займется этим немедленно. Он решил, что у него будет время, чтобы постепенно привести все в порядок: после заграничных поездок полагается отдых — сказывается перемена климата и прочее. Значит, кто-то здесь все обыскал, кто-то выдвинул ящики, быстро просмотрел их содержимое, поменял вещи местами, разложив их аккуратнее, чем сделал бы это он сам. Быстрая тщательная работа, и этот кто-то ушел, унеся под благовидным предлогом два костюма: тот, в котором сэр Стэффорд вернулся домой, и другой, из тонкой материи, видимо, один из тех, которые он брал с собой за границу. И что же это значит?

— Это значит, — задумчиво сказал себе сэр Стэффорд, — что кто-то что-то искал. Но что? И кто? И зачем? Да, непонятно.

Он сел в кресло и задумался. Взгляд его упал на тумбочку у кровати, на которой с наглым видом восседала маленькая плюшевая панда; она вызвала у него целый каскад мыслей. Он подошел к телефону и набрал номер.

— Тетушка Матильда? Это Стэффорд.

— А, мой дорогой, значит, ты вернулся! Я очень рада. Я вчера прочла в газете, что в Малайзии холера, по крайней мере, я думаю, что речь шла именно о Малайзии, я всегда путаю эти названия. Надеюсь, ты вскоре меня навестишь? И не говори, что занят, не можешь же ты быть все время занят! Это только у акул бизнеса так бывает, да и то лишь во время слияний или объединений. Я совершенно не понимаю, что это такое на самом деле. Почему-то теперь все это связано с атомными бомбами и бетонными заводами, — раздраженно продолжала тетушка Матильда. — А эти ужасные компьютеры, которые все цифры тебе путают, не говоря уж о том, что пишут их не так. Право же, жизнь так изменилась из-за них: ты не поверишь, что они сотворили с моим банковским счетом, да и с моим почтовым адресом тоже. Ну что ж, наверное, я слишком зажилась на этом свете.

— Не придумывайте! Что, если я заеду на той неделе?

— Можешь приехать хоть завтра. Правда, у меня обедает викарий, но я легко могу от него отделаться.

— Что вы, это не обязательно.

— Ну уж нет, очень даже обязательно. Он меня ужасно раздражает, а кроме того, он желает получить новый орган для церкви, хотя и старый в полном порядке. Я хочу сказать, что дело вовсе не в органе, а в органисте.

Отвратительный музыкант. Викарий его жалеет, потому что тот потерял горячо любимую мать. Но право же, привязанность к матери не поможет лучше играть на органе, ты согласен со мной? По-моему, на вещи надо смотреть трезво.

— Вы совершенно правы. И все-таки я смогу приехать только на следующей неделе, мне нужно срочно кое-чем заняться. Как поживает Сибил?

— Славное дитя! Большая баловница, но такая забавная!

— Я привез ей плюшевую панду, — сообщил сэр Стэффорд Най.

— Очень мило с твоей стороны, дорогой.

— Надеюсь, ей понравится, — добавил сэр Стэффорд, поймав взгляд панды и ощутив некоторое беспокойство.

— Во всяком случае, она очень хорошая, воспитанная девочка.

Ответ тетушки Матильды показался сэру Стэффорду слегка неопределенным и не совсем понятным.

Тетушка Матильда назвала ему расписание нескольких поездов на следующей неделе, предупредив, что очень часто они вообще не ходят или меняют расписание, а также попросила привезти сыр: головку камамбера и половинку стильтона.

— У нас тут сейчас невозможно что-либо достать. Наша бакалейная лавка — бакалейщик был такой приятный мужчина, такой заботливый, так хорошо знал, что мы все любим, — вдруг превратилась в супермаркет и теперь стала в шесть раз больше, все перестроено, ходишь по магазину с проволочной корзиной и набиваешь ее тем, что тебе совершенно не нужно. Мамаши вечно теряют своих детей, ревут и бьются в истерике. Все это крайне утомительно. Значит, я жду тебя, мой мальчик. — Она повесила трубку.

Телефон тут же зазвонил.

— Алло? Стэффорд? Это Эрик Пью. Мне сказали, то ты вернулся из Малайзии. Как насчет того, чтобы вместе поужинать?

— Великолепная идея.

— Хорошо. В восемь пятнадцать в клубе «Лимпиц».

Когда сэр Стэффорд повесил трубку, в комнату, пыхтя, влетела миссис Уаррит:

— Сэр, внизу какой-то джентльмен хочет вас видеть.

Во всяком случае, я так поняла. Он уверен, что вы не будете возражать.

— Как его зовут?

— Хоршем, сэр, как то место по дороге в Брайтон.

— Хоршем… — Сэр Стэффорд Най был слегка удивлен.

Он вышел из спальни и спустился на один пролет по лестнице, ведущей в большую гостиную на первом этаже. Миссис Уаррит не ошиблась: это был-таки Хоршем, точно такой же, как полчаса назад: рослый, надежный, подбородок с ямочкой, румяные щеки, пушистые седые усы и невозмутимый вид.

— Надеюсь, вы не против, — любезным тоном осведомился он, поднимаясь со стула.

— Не против чего?

— Не против того, чтобы снова так скоро меня увидеть. Мы встретились с вами в коридоре у кабинета Гордона Четвинда, помните?

— Не имею никаких возражений, — сказал сэр Стэффорд Най. — Он пододвинул к Хоршему ящичек с сигаретами. — Присаживайтесь. Что-то забыли, чего-то не было сказано?

— Очень приятный человек мистер Четвинд, — заметил Хоршем. — Я думаю, вы его успокоили, его и полковника Манроу. Знаете, они немного расстроены из-за этой истории, то есть из-за вас.

— Да что вы? — Сэр Стэффорд Най тоже сел. Он улыбнулся, закурил и внимательно взглянул на Генри Хоршема. — И что дальше?

— Я просто подумал, могу ли я спросить, не проявив излишнего любопытства, куда вы теперь направитесь?

— С удовольствием вам отвечу: собираюсь погостить несколько дней у своей тетки, леди Матильды Клекхитон. Хотите, я дам вам ее адрес?

— Он мне известен, — ответил Генри Хоршем. — Что ж, думаю, это отличная мысль. Тетушка будет рада видеть вас целым и невредимым. Все могло бы быть гораздо хуже.

— Это мнение полковника Манроу и мистера Четвинда?

— Ну, вы же знаете, как это бывает, — продолжал Хоршем. — Господа в этом департаменте всегда сомневаются. Они никогда не знают точно, верить вам или нет.

— Верить мне? — оскорбился сэр Стэффорд Най. — Что вы хотите этим сказать, мистер Хоршем?

Мистер Хоршем лишь улыбнулся:

— Видите ли, у вас репутация человека, который несерьезно относится к жизни.

— Понятно… А я подумал, что принимаете меня за человека без определенных занятий, за какого-то подозрительного типа.

— Нет, что вы, сэр, они просто считают вас несерьезным человеком, способным откалывать разные шутки.

— Нельзя же всю жизнь относиться серьезно и к себе, и к окружающим, — неодобрительно заметил сэр Стэффорд Най.

— Конечно. Однако, как я уже говорил, вы пошли на довольно большой риск, не так ли?

— Не имею ни малейшего представления, о чем идет речь.

— Я объясню. Иногда события принимают нежелательный ход, и не всегда в этом виновны люди. Просто вмешивается некто, назовем его Всемогущим, или другой господин, который с хвостом.

Сэр Стэффорд Най немного расслабился:

— Вы говорите о тумане в Женеве?

— Совершенно верно, сэр. В Женеве был туман, и это расстроило чьи-то планы. Кто-то оказался в чертовски трудном положении.

— Расскажите мне об этом подробно, — потребовал сэр Стэффорд Най.

— Так вот, когда вчера ваш самолет вылетел из Франкфурта, на нем недосчитались одного пассажира.

Вы тем временем выпили пиво и тихо похрапывали в уголке дивана. Одна пассажирка не прошла регистрацию, и ее вызывали снова и снова. В конце концов самолет, по-видимому, улетел без нее.

— Понятно. А что с ней случилось?

— Было бы интересно узнать. Во всяком случае, ваш паспорт прилетел в Хитроу без вас.

— А где он теперь? Думаете, у меня?

— Нет, вряд ли, это было бы слишком просто. Снотворное — хорошая, надежная штука. Как раз то, что надо, если уместно в данном случае так выразиться. Вы отключились, и без особых последствий.

— У меня было ужасное похмелье, — возразил сэр Стэффорд.

— Ну что ж, в таких случаях без этого не обойтись.

— Ну, раз вы, похоже, все на свете знаете, то скажите, что бы произошло, откажись я принять предложение, которое мог бы — я говорю всего лишь «мог бы» — получить?

— Весьма вероятно, что для Мэри-Энн все было бы кончено.

— Мэри-Энн? Кто это?

— Мисс Дафна Теодофанос.

— Кажется, именно так звали отсутствующую пассажирку.

— Да, она путешествовала под этим именем. Мы называем ее Мэри-Энн.

— А можно узнать, кто она такая?

— В своей профессии она одна из лучших.

— А что у нее за профессия? Она наша или не наша, если вы понимаете, кто такие «не наши»? Должен вам сказать, лично я на этот вопрос ответить затрудняюсь.

— Да, вопрос непростой, не правда ли? Как быть с китайцами, русскими и этой чудной компанией, которая организует студенческие беспорядки, а новая мафия, а эти странные ребята в Южной Америке? А это милое гнездышко финансистов, у которых непонятно что на уме? Да, разобраться нелегко.

— Мэри-Энн… — повторил сэр Стэффорд Най. — Довольно необычное имя, если на самом деле ее зовут Дафной Теодофанос.

— Ее мать гречанка, отец англичанин, а дед австрийский подданный.

— А что бы произошло, если бы я… ну, скажем, не одолжил ей некий предмет одежды?

— Ее могли бы убить.

— Да что вы, не может быть!

— Нас беспокоил аэропорт Хитроу. Там последнее время происходят странные вещи, которым мы пока не можем найти объяснения. Если бы самолет летел через Женеву, как было запланировано, все было бы в порядке, мы обо всем заранее позаботились, но, когда маршрут изменился, тут уже не оставалось времени, чтобы что-то предпринять, да к тому же в наши дни не всегда знаешь, кто есть кто. Все ведут двойную игру, а то и тройную или четверную.

— Вы меня встревожили, — сказал сэр Стэффорд Най. — Но ведь с ней же все в порядке, не так ли?

Вы ведь на это намекаете?

— Надеюсь, что с ней все в порядке. У нас нет сведений об обратном.

— Если вам это может помочь, то сегодня утром, пока я беседовал со своими приятелями в «Уайтхолле», сюда приходил какой-то мужчина. Он сказал прислуге, будто я звонил в чистку, и забрал костюм, который был на мне вчера, и еще один. Может быть, ему просто понравился этот второй костюм, или, возможно, он коллекционирует одежду разных джентльменов, недавно вернувшихся из-за границы, или… у вас есть еще варианты?

— Вероятно, этот человек что-то искал.

— Вот именно: кто-то что-то искал. Все вещи целы и на своих местах, но не в том положении, в каком вчера я их оставил. Ну ладно, он что-то искал, но что именно?

— Если бы знать, — медленно произнес Хоршем. — Что-то где-то происходит, что-то все время вылезает, как из плохо упакованного свертка, то в одном месте, то в другом. То кажется, что все события происходят на бейрутском фестивале, и тут же что-то проклевывается на какой-нибудь латиноамериканской ферме, а потом обнаруживается ниточка, ведущая в США. В разных местах творится что-то опасное, и за всем этим проглядывается некая цель — то ли политическая, то ли совсем иного характера. Возможно, деньги, — добавил он. — Вы ведь знаете мистера Робинсона? Или, скорее, мистер Робинсон знает вас; по-моему, он так сказал.

— Робинсон? — задумчиво произнес сэр Стэффорд Най. — Славная английская фамилия. — Он взглянул на Хоршема. — Крупный, с желтым лицом, толстый, занимается финансами? Он что, тоже на стороне ангелов, вы на это намекаете?

— Не знаю, как насчет ангелов, — ответил Генри Хоршем, — но в этой стране он не раз вытаскивал нас из затруднительных положений. Такие люди, как мистер Четвинд, не очень-то любят с ним сотрудничать, наверное, считают его услуги слишком дорогими. Он скуповат, этот мистер Четвинд. Большой мастер наживать врагов там, где не следует.

— Как говорится, «бедный, но честный», — задумчиво произнес сэр Стэффорд Най. — Вы бы, наверное, перефразировали мои слова и сказали о мистере Робинсоне «дорогой, но честный». Или «честный, но дорогой». — Он вздохнул. — Жаль, что вы не можете рассказать мне, что все это значит. — Он с надеждой посмотрел на Генри Хоршема, но тот покачал головой:

— Никто из нас точно не знает.

— Что же такое рассчитывали у меня найти, если кому-то понадобилось явиться ко мне в дом и все там перерыть?

— Откровенно говоря, сэр Стэффорд, я понятия не имею.

— Что ж, очень жаль, поскольку я тоже.

— Значит, по-вашему, у вас нечего искать. Может быть, вас попросили что-нибудь кому-то передать? Или спрятать у себя?

— Ничего подобного. Если вы имеете в виду Мэри-Энн, то она только сказала, что хочет спасти свою жизнь, и больше ничего.

— Если вечером в газетах не появится некое сообщение, можете считать, что действительно спасли ей жизнь.

— Похоже на конец главы, не так ли? Жаль. А меня все больше разбирает любопытство. Я очень хочу знать, что произойдет дальше. Кажется, вы все настроены весьма пессимистично.

— Честно говоря, так оно и есть. В этой стране дела идут неладно. Что тут удивительного?

— Я понимаю, что вы имеете в виду. Иногда мне и самому кажется…

### Глава 4. Ужин с Эриком

— Старик, ты не возражаешь, если я тебе кое-что скажу? — спросил Эрик Пью.

Сэр Стэффорд Най взглянул на собеседника. С Эриком Пью он был знаком уже много лет, но близкими друзьями они никогда не считались: в роли друга старина Эрик был бы весьма утомителен, по крайней мере, так казалось сэру Стэффорду. С другой стороны, он был надежным товарищем. Кроме того, хоть общаться с ним было скучновато, он как-то умудрялся все знать. Если ему что-то рассказывали, он это запоминал и сберегал в памяти. Иногда у него можно было выведать кое-что полезное.

— Ты ведь вернулся с малайзийской конференции?

— Да, — ответил сэр Стэффорд.

— Там происходит что-нибудь значительное?

— Да нет, все как всегда.

— Понятно. Я думал, мало ли… ну ты понимаешь, мало ли, какая-нибудь лиса в курятнике…

— Что, на конференции? Да нет, все было скучнейшим образом предсказуемо. Все говорили именно то, чего от них и ждали, только, к сожалению, гораздо пространнее, чем хотелось бы. И зачем я езжу на такие сборища, сам не знаю.

Эрик Пью сделал пару скучных замечаний по поводу того, что в действительности затевают китайцы.

— Не думаю, что они на самом деле что-нибудь затевают, — возразил сэр Стэффорд. Тебе известны все эти слухи о том, чем болеет бедный старый Мао и кто ведет против него интриги и почему?

— А как тот арабо-израильский вопрос?

— Тоже продвигается по плану, то есть по их плану.

Но в любом случае, какое это имеет отношение к Малайзии?

— Ну, вообще-то я имею в виду не совсем Малайзию.

— Я тебя не понимаю. Откуда это уныние?

— Ну, мне просто интересно — ты ведь простишь мою бестактность, правда? Я хочу спросить, ты ничего не натворил такого, что способно замарать твою репутацию?

— Я?! — изумился сэр Стэффорд.

— Ну, ты ведь себя знаешь, Стэфф. Ты любишь иногда дать людям встряхнуться.

— Последнее время я вел себя безупречно, — возразил сэр Стэффорд. — А что такого ты обо мне слышал?

— Говорят, у тебя возникли какие-то неприятности на обратном пути.

— Да? И от кого ты это слышал?

— Видишь ли, я встретил старого Картисона.

— Жуткий старый зануда, вечно выдумывает то, чего не было.

— Да, я знаю. Но он просто сказал, что не помню кто, вроде бы Винтертон, думает, что ты что-то натворил.

— Натворил? К сожалению, нет.

— Где-то ведется шпионаж, и его беспокоят некоторые люди.

— Они что, принимают меня за очередного Филби?

— Видишь ли, ты иногда позволяешь себе весьма неблагоразумные высказывания, да и шутки твои бывают неудачными.

— Иногда очень трудно удержаться, — последовал ответ. — Эти политики и дипломаты все такие многозначительно напыщенные, что хочется порой их взбодрить.

— Старик, у тебя крайне извращенное чувство юмора. Правда. Я иногда за тебя беспокоюсь. Тебе хотели задать несколько вопросов о том, что произошло, когда ты летел домой, и, кажется, сложилось впечатление, что ты… ну, что ты отвечал не вполне искренне.

— Ах вот оно что! Занятно. Пожалуй, мне придется кое-что предпринять.

— Только избегай опрометчивых действий.

— Должен же я иногда поразвлечься!

— Послушай, старина, я надеюсь, ты не собираешься загубить собственную карьеру во имя своей неистребимой жажды юмора?

— Я уже почти пришел к выводу, что нет ничего скучнее карьеры.

— Знаю, знаю. Ты всегда придерживался такой точки зрения и, знаешь ли, не так уж и продвинулся в своей карьере, как следовало бы. А ведь когда-то у тебя были шансы попасть в Вену! Смотреть противно, как ты сам все себе портишь.

— Поверь мне, я веду себя предельно рассудительно и добропорядочно, — заверил приятеля сэр Стэффорд Най и добавил:

— Не волнуйся, Эрик. Ты хороший друг, но, честное слово, я не повинен в каких-либо забавах или играх.

Эрик с сомнением покачал головой.

Вечер был прекрасен. Сэр Стэффорд пошел домой пешком через Грин-парк. Переходя улицу в Бердкейдж-Уок, он чуть было не попал под вылетевшую прямо на него машину. Сэр Стэффорд был человеком спортивным и успел в один прыжок оказаться на тротуаре.

Машина скрылась из виду. Сэр Стэффорд постоял немного в задумчивости: он готов был поклясться, что водитель намеренно пытался его сбить. Любопытная история. Сначала обыскали его квартиру, а теперь и его самого чуть не угробили. Возможно, это всего лишь случайное совпадение. И все же в своей жизни, часть которой прошла в диких местах и среди диких людей, сэр Стэффорд Най не раз встречался с опасностью, ему были знакомы, так сказать, ее вкус и запах. Сейчас он снова почувствовал ее. Кто-то явно охотится за ним, но почему? Насколько он понимал, вроде бы нигде не высовывался. Очень странно.

Сэр Стэффорд вошел в квартиру и поднял с пола почту. Ничего особенного, пара счетов и журнал «Лайфбоут», в котором он время от времени печатался. Он бросил счета на стол и снял обертку с журнала. Погруженный в свои мысли, он принялся рассеянно листать журнал и внезапно замер от удивления: между страницами, приклеенный липкой лентой, красовался его собственный паспорт, возвращенный таким странным способом. Он отодрал липкую ленту и раскрыл паспорт. Последний штамп свидетельствовал о его вчерашнем прибытии в Хитроу. Незнакомка, воспользовавшаяся его паспортом, жива и невредима, благополучно добралась до Англии и теперь вернула его. Где она теперь, хотелось бы знать?

Интересно, увидит ли он ее еще когда-нибудь? Кто она такая, куда исчезла и почему? У него было такое чувство, словно он ждал начала и понимал, что первый акт еще не окончен. Что, собственно, он видел? Старомодную одноактную пьесу, исполняемую перед началом основного спектакля: некая девушка, изъявившая нелепое желание выдать себя за мужчину, благополучно прошла паспортный контроль в Хитроу и, выйдя из аэропорта, затерялась в Лондоне. Нет, вряд ли он когда-либо с нею встретится. Это выводило его из себя. Он и сам не понимал, зачем, собственно, ему так необходимо ее увидеть: она была не так уж и хороша собой, ничего особенного. Хотя нет, это не совсем так: она была именно особенной, иначе ей не удалось бы без особых усилий, без неприкрытого женского кокетства, лишь простой просьбой о помощи убедить его сделать то, что он сделал. И она намекнула ему, что разбирается в людях и признала в нем человека, готового пойти на риск, чтобы помочь ближнему. «А ведь я и вправду рисковал, — подумал сэр Стэффорд. — Она могла бросить мне в стакан с пивом все, что угодно, и если бы пожелала, то в том дальнем углу зала ожидания нашли бы мой хладный труп. А если она разбиралась в лекарствах, а она, несомненно, в них разбиралась, то мою смерть объяснили бы сердечным приступом из-за высокого давления или еще чего-нибудь. Ладно, что толку думать об этом?» Скорее всего, он ее больше не увидит, и эта мысль вызывала у него досаду.

Да, он был раздосадован, и это ему не нравилось. Он размышлял на эту тему несколько минут, затем написал объявление для троекратной публикации в газете:

«Пассажир, прибывший во Франкфурт 3 ноября.

Прощу связаться с лондонским попутчиком».

Больше ничего. Либо она объявится, либо нет. Если это объявление попадется ей на глаза, она поймет, кто его дал. Она воспользовалась его паспортом и знает, как его зовут, и сможет выяснить его адрес. Может быть, она свяжется с ним, а может, нет. Скорее всего, нет. А если так, то пролог останется прологом, глупой одноактной пьесой для развлечения опоздавших зрителей, ожидающих начала главного спектакля. Такие пьески были в моде до войны. По всей вероятности, она не объявится — просто потому, что сделала то, зачем приезжала в Лондон, и уже покинула Англию, улетела в Женеву, или на Ближний Восток, или в Китай, или в Южную Америку, или в Соединенные Штаты. «А почему, — подумал сэр Стэффорд, — я вспомнил Южную Америку? Почему-то ведь вспомнил, хотя никто не упоминал о Южной Америке, кроме разве что Хоршема. И даже тот всего лишь сказал о ней мимоходом».

На следующее утро, отнеся объявление в газету и неторопливым шагом возвращаясь домой через парк Сент-Джеймс, он вдруг заметил осенние цветы — длинноногие чопорные хризантемы с золотисто-бронзовыми шапками. До него донесся их аромат, похожий, как ему всегда казалось, на запах козы, он напомнил ему о склонах холмов в Греции. Надо не забыть просмотреть колонку частных объявлений. Нет, пока еще рано, пройдет по крайней мере два-три дня, прежде чем опубликуют его объявление и кто-нибудь сможет поместить в той же газете ответ. И если ответ появится, то никак нельзя его прозевать, должен же он, в конце концов, знать, что происходит на самом деле!

Он попытался вспомнить не девушку из аэропорта, а свою сестру. Много лет прошло со дня ее кончины.

Конечно, он ее не забыл, но почему-то никак не мог отчетливо представить себе ее лицо и поэтому злился. Собравшись перейти улицу, он остановился. Улица была пустынной, если не считать единственной машины, которая тащилась с величественным видом престарелой дамы. Развалюха, подумал он. Допотопный лимузин, «даймлер». Он пожал плечами. И спохватился: что это он тут стоит, задумавшись, как идиот?

Он решительно шагнул на проезжую часть улицы, и тут вдруг развалюха, эта «престарелая дама», как он мысленно обозвал ее, с поразительной скоростью рванула вперед и понеслась на сэра Стэффорда так стремительно, что тот едва успел добежать до противоположного тротуара; сверкнув фарами, машина исчезла за поворотом.

«Очень интересно, — сказал себе сэр Стэффорд. — Неужели я кому-то не нравлюсь и этот кто-то за мной следит и ждет удобного случая?»


Полковник Пайкавей сидел развалясь в кресле в маленькой комнате в Блумсбери, где он имел обыкновение пребывать с десяти до пяти с коротким перерывом на обед, и утопал, как всегда, в густых облаках сигарного дыма, глаза его были закрыты и лишь иногда моргали, свидетельствуя о том, что он не спит. Голову он поднимал редко. Некий нахальный юнец однажды сказал, что он похож на гибрид древнего Будды и большой синей лягушки с некоторыми наследственными признаками бегемота.

Тихий звонок внутреннего телефона у него на столе прервал его сладостный сон. Он трижды моргнул и, открыв глаза, нехотя поднял трубку:

— Да?

Раздался голос его секретарши:

— К вам пришел министр.

— Неужели? А какой именно министр? Баптистский[1], из церкви за углом?

— О нет, полковник Пайкавей, это сэр Джордж Пэкхем.

— Жаль, — произнес, задыхаясь, полковник Пайкавей. — Очень жаль. Преподобный Макгилл гораздо занятнее. В нем чувствуется великолепный адский огонь.

— Мне проводить его к вам, полковник Пайкавей?

— Полагаю, он хочет, чтобы его проводили немедленно. И что это они все такие обидчивые? — мрачно проворчал полковник Пайкавей. — Обязательно нужно ворваться и устроить тут истерику.

Сэра Джорджа Пэкхема препроводили в кабинет полковника. Едва переступив порог, визитер закашлялся и захрипел; с большинством посетителей здесь происходило то же самое. Окна маленькой комнаты были плотно закрыты. Полковник Пайкавей снова откинулся в своем кресле, весь усыпанный сигарным пеплом. Атмосфера в кабинете была совершенно невыносимой, и сослуживцы полковника именовали его прибежище не иначе как «Кошкин дом».

— А, мой дорогой друг, — приветствовал хозяина сэр Джордж с жизнерадостностью, совершенно не вязавшейся с унылым выражением его лица.

— Давненько мы с вами не виделись!

— Присаживайтесь, присаживайтесь же, — вторил ему Пайкавей, — хотите сигару?

Сэр Джордж слегка вздрогнул:

— Нет, благодарю вас, нет, нет, большое спасибо.

Он бросил многозначительный взгляд на окна. Полковник Пайкавей намека не понял. Сэр Джордж прочистил горло и, опять закашлявшись, произнес:

— Э… я полагаю, Хоршем к вам заходил.

— Да, Хоршем здесь был и все рассказал, — подтвердил полковник Пайкавей, медленно опуская веки.

— Я подумал, что так будет лучше. Я имею в виду, чтобы он зашел к вам сюда. Очень важно, чтобы не пошли какие-нибудь разговоры.

— Ах, — вздохнул полковник Пайкавей, — но ведь разговоры все равно пойдут, не так ли?

— Простите?

— Все равно будут болтать.

— Я не знаю, насколько вы… э… информированы об этом последнем деле.

— Мы знаем все, — заверил его полковник Пайкавей. — Для того мы тут и сидим.

— Да, да, конечно. Я имею в виду сэра С.Н. — вы понимаете, о ком я говорю?

— О том, кто недавно прилетел из Франкфурта.

— Чрезвычайно необычное дело. Чрезвычайно необычное. Бог знает что такое, ничего невозможно понять, даже представить себе нельзя.

Полковник Пайкавей доброжелательно слушал.

— Так что же думать? — настаивал сэр Джордж. — Вы знаете его лично?

— Пару раз встречался, — ответил полковник Пайкавей.

— В самом деле, как тут не задуматься…

Полковник Пайкавей с некоторым трудом сдержал зевок. Он порядком устал от того, как сэр Джордж задумывается, удивляется и представляет. И вообще, он был невысокого мнения об умственных способностях сэра Джорджа. Предусмотрительный человек, и можно быть уверенным в том, что своим департаментом он руководит со всей предусмотрительностью. Умом не блещет, и слава богу, подумал полковник Пайкавей. Во всяком случае, тот, кто всегда раздумывает и не бывает вполне уверен, пребывает в достаточной безопасности там, куда попал по воле Господа и избирателей.

— И разве можно забыть, — продолжал сэр Джордж, — те разочарования, которые мы испытали в прошлом?

Полковник Пайкавей добродушно улыбнулся.

— Карлстон, Конвей и Кортолд, — сказал он. — Абсолютно надежные и тщательно проверенные. Все на «К», и все трое — коварные изменники.

— Иногда я думаю, можно ли вообще кому-либо доверять, — печально заметил сэр Джордж.

— Тут все ясно — конечно нельзя!

— Возьмем хотя бы Стэффорда Ная, — продолжал сэр Джордж. — Отличная семья, прекрасные люди, я знал его отца и деда.

— Обычный сбой в третьем поколении, — констатировал полковник Пайкавей.

Его замечание не помогло сэру Джорджу.

— Я не могу не сомневаться… то есть иногда он не кажется серьезным.

— В молодости я возил своих двух племянниц на Луару, — вдруг сказал полковник Пайкавей. — Какой-то мужчина на берегу удил рыбу. У меня с собой тоже была удочка. Он сказал мне: «Vous netes pas un pecheur serieux. Vous avez des femmes avec vous».[2]

— Вы думаете, что сэр Стэффорд…

— Нет, нет, в историях с женщинами он не замечен. Ирония — вот его беда. Любит преподносить сюрпризы. Не может отказать себе в удовольствии посадить кого-нибудь в галошу.

— Что ж, это не очень-то хорошо, вы согласны?

— Почему? Любитель пошутить гораздо лучше предателя!

— Если бы только знать, что он надежный человек. Что вы сами о нем думаете?

— Абсолютно надежный. На вашем месте я бы не волновался.


Сэр Стэффорд Най отставил в сторону чашку кофе, взял газету, просмотрел заголовки, потом отыскал страницу с частными объявлениями. Он уже седьмой день тщательно просматривал интересующую его колонку, но пока безрезультатно. Печально, но ничего удивительного. А на каком, собственно, основании он ждет ответа? Он скользил взглядом по странице и читал всякие забавные сообщения, благодаря которым этот раздел всегда казался ему занимательным. Эти объявления были не такими уж личными: половина или даже больше представляли собой замаскированные предложения о продаже. Возможно, их следовало бы публиковать в другой рубрике, но они проникли сюда, поскольку здесь они могли скорее попасться на глаза.

Среди них было несколько объявлений обнадеживающего содержания.

«Молодой человек, не приемлющий тяжелой работы и ищущий легкой жизни, хотел бы получить подходящую должность».

«Девушка желает поехать в Камбоджу. Уход за детьми не предлагать».

«Интересуюсь оружием времен Ватерлоо. Рассмотрю любые предложения».

«Вы знаете Дженни Кэпстен? Ее пироги превосходны. Приходите на Лиз-зард-стрит, 14».

На мгновение палец Стэффорда Ная задержался.

Дженни Кэпстен: ему нравилось это имя. А что это за улица — Лиз-зард-стрит? Он никогда о такой не слышал. Он вздохнул, и палец опять заскользил вниз по колонке объявлений и почти тут же снова замер.

«Пассажир из Франкфурта, четверг, 11 ноября, Хангерфордский мост, 7.20 вечера».

Четверг, 11 ноября. Это сегодня! Сэр Стэффорд Най откинулся в кресле и отхлебнул кофе. Он был взволнован и возбужден. Хангерфорд. Хангерфордский мост.

Он встал и пошел на кухню. Миссис Уаррит резала картошку ломтиками и кидала их в кастрюлю с водой.

Она взглянула на него с некоторым удивлением:

— Вам что-нибудь угодно, сэр?

— Да. Если бы вам назвали Хангерфордский мост, куда бы вы пошли?

— Куда бы я пошла? — Миссис Уаррит задумалась. — Вы имеете в виду, если бы я хотела туда пойти?

— Да, представим себе, что именно так стоит вопрос.

— Ну что ж… Наверное, я пошла бы к Хангерфордскому мосту, а что?

— Вы имеете в виду Хангерфорд в Беркшире?

— Где это?

— В восьми милях за Ньюбери.

— Я слышала о Ньюбери. В прошлом году мой старик там поставил на одну лошадь и не прогадал.

— Так что, вы отправились бы в Хангерфорд близ Ньюбери?

— Ну конечно нет, — сказала миссис Уаррит. — Зачем так далеко? Я бы пошла к Хангерфордскому мосту, естественно.

— Вы хотите сказать…

— Ну, к тому, что рядом с вокзалом Черинг-Кросс, вы же знаете. Мост через Темзу.

— Да, — сказал сэр Стэффорд Най. — Точно, я знаю, где это. Благодарю вас, миссис Уаррит.

Это было похоже на игру в орлянку. Объявление в лондонской утренней газете означало железнодорожный Хангерфордский мост в Лондоне. По-видимому, это и имело в виду лицо, поместившее объявление, хотя в том, что объявление дала именно интересующая сэра Стэффорда дама, он совершенно не был уверен. Ее мысли, насколько он мог судить по краткому общению с ней, были весьма оригинальны и необычны. Он ожидал другого ответа, более определенного. Но другого не существует. Кроме того, возможно, имеются и другие Хангерфорды, в других частях Англии, и там, вероятно, тоже есть мосты. Ну что ж, так или иначе, сегодня все прояснится.


Был холодный ветреный вечер с моросящим дождем.

Сэр Стэффорд Най брел, подняв воротник своего непромокаемого плаща. Прежде ему уже случалось бывать на Хангерфордском мосту, и этот мост никогда не казался сэру Стэффорду местом, подходящим для прогулок. По мосту сновали потоки людей: запахнув потуже плащи и надвинув на лоб шляпы, все они спешили как можно скорее добраться до дому, подальше от ветра и дождя. Сэр Стэффорд Най подумал, что в этой толпе бегущих людей весьма затруднительно разглядеть кого-либо. Неподходящий момент для рандеву. Может быть, в газетном объявлении речь шла о Хангерфордском мосту в Беркшире? Во всяком случае, все это казалось очень странным.

Он шел вперед, не убыстряя и не замедляя шага, никого не обгоняя и уступая дорогу идущим навстречу. Он шел достаточно быстро, чтобы его не обгоняли идущие сзади, хотя при желании они могли бы это сделать. Наверное, это шутка, думал Стэффорд Най. И шутка не в его вкусе.

Вообще-то, если подумать, она и не в ее вкусе. Навстречу ему, тяжело ступая, шла женщина в плаще; она наткнулась на него, поскользнулась и рухнула на колени. Он помог ей подняться:

— Все в порядке?

— Да, благодарю вас.

Женщина поспешила дальше, успев что-то сунуть в руку Стэффорду Наю. Незнакомка исчезла, смешавшись с толпой. Стэффорд Най пошел» своей дорогой: он все равно не сумел бы ее догнать, к тому же она явно этого не желала. Он ускорил шаг, крепко сжимая в руке нечто, врученное ему женщиной, и наконец добрался до другого конца моста в Суррее.

Там он зашел в маленькое кафе и, присев за столик, заказал кофе. Потом разжал ладонь и увидел небольшой конверт из непромокаемой бумаги, а в нем еще один, простенький белый конверт. Он вскрыл его и обнаружил билет.

Билет на завтрашний вечерний концерт в «Фестиваль-Холле».

### Глава 5. Вагнеровский мотив

Сэр Стэффорд Най устроился поудобнее в своем кресле, слушая барабанную дробь Нибелунгов, с которой начался концерт.

Хотя он любил Вагнера, «Зигфрид» ни в коей мере не был его любимым произведением из цикла «Кольцо Нибелунгов», предпочтение он отдавал «Золоту Рейна» и «Гибели богов». Ария Юного Зигфрида, внимающего пению птиц, почему-то всегда его раздражала, вместо того чтобы наполнять блаженством. Может быть, все дело в том, что в юности он слушал ее в мюнхенской опере в исполнении величественного тенора, к сожалению, более чем величественных пропорций, а он тогда был еще слишком молод, чтобы наслаждаться музыкой, абстрагируясь от облика Юного Зигфрида, которого лишь с большой натяжкой можно было назвать юным. Вид толстого тенора, катающегося по земле в пароксизме ребяческого веселья, вызывал у него отвращение. От песен птиц и шелеста леса он тоже не был в восторге. Нет, лучше слушать «Рейнских дев», хотя тогда, в Мюнхене, даже рейнские девы имели пышные формы, но это было не так противно. Уносимый мелодическим водным потоком и веселой песней, он не позволял себе отвлекаться от музыки.

Время от времени он непринужденно оглядывался вокруг. Он пришел довольно рано. Зал, как всегда, был переполнен. Наступил антракт. Сэр Стэффорд поднялся и посмотрел по сторонам: кресло рядом с ним оставалось свободным. Кто-то купил билет, но не пришел. Интересно, он прав в своем предположении или же его гипотетический сосед просто опоздал и его не пустили в зал: такое все еще практиковалось на концертах, где исполняли Вагнера.

Он вышел, прошелся по фойе, выпил чашку кофе, выкурил сигарету, а когда раздался звонок к началу второго отделения, вернулся в зал. На этот раз, пробираясь между рядами к своему месту, он увидел, что соседнее кресло занято, и его вновь охватило волнение. Добравшись до своего места, он сел. Да, это была та самая женщина из зала ожидания Франкфуртского аэропорта. Она сидела, устремив взгляд вперед. Профиль ее был в точности таким, каким он ему запомнился: четким и безупречным. Она чуть повернула голову, ее взгляд равнодушно скользнул по нему, и это «неузнавание» его было столь категоричным, что никаких слов уже и не требовалось. Это было свидание, которое нельзя было афишировать, по крайней мере теперь. Свет стал гаснуть, женщина повернулась:

— Простите, можно взглянуть на вашу программку?

Боюсь, что свою я обронила где-то в проходе.

— Конечно.

Он передал ей программу, она взяла ее, развернула и стала читать. Свет стал еще тусклее. Второе отделение началось с увертюры к «Лоэнгрину». В конце ее женщина вернула программу со словами:

— Большое вам спасибо, вы очень добры.

Следующим номером исполнялись «Шорохи леса» из «Зигфрида»: он сверился с программой, которую ему вернули, и вдруг заметил внизу страницы какую-то бледную карандашную приписку. Он не стал пытаться прочесть ее немедленно, к тому же в зале было довольно темно. Он просто свернул программу и держал ее в руке. Он был совершенно уверен, что сам в программе ничего не писал. Скорее всего, решил он, у нее тоже была программа, которую она держала в сумочке; видимо, она в ней заранее что-то для него написала. От всего этого опять повеяло таинственностью и опасностью: та встреча на Хангерфордском мосту, конверт с билетом, сунутый ему в руку, а теперь эта женщина, молча сидящая рядом. Раз или два он окинул ее быстрым, небрежным взглядом, которым обычно удостаивают случайного соседа. Она сидела откинувшись на спинку кресла; на ней было строгое платье из черного крепа, на шее — старинное ожерелье. Темные волосы коротко подстрижены и уложены. Она не смотрела в его сторону, не отвечала на его взгляды. Он подумал, уж не находится ли в зале «Фестиваль-Холла» некто, следящий за ними: не переглядываются ли они, не разговаривают ли? Не исключено, что этот «некто» совсем рядом. Она ответила на его объявление в газете, и этого с него достаточно. Его любопытство не было удовлетворено, но теперь он по крайней мере знал, что Дафна Теодофанос, она же Мэри-Энн, здесь, в Лондоне, и, значит, есть возможность когда-нибудь узнать побольше о том, что тут затевается. Но план этой «операции» разрабатывает она, а он должен следовать ее указаниям. Он подчинился ей в аэропорту, подчинится и теперь, к тому же он должен признать, что жизнь внезапно стала интереснее. Да, лучше так, чем сидеть на скучных политических совещаниях. Действительно ли на днях его пыталась сбить машина?

Скорее всего, так. И даже не один раз, а дважды. Было нетрудно поверить в то, что за ним охотятся: теперь так много лихачей за рулем, что легко можно усмотреть злой умысел там, где его и нет. Он свернул программку и больше в нее не заглядывал. Музыка закончилась, и сидящая рядом женщина заговорила, не взглянув в его сторону и вроде бы ни к кому не обращаясь.

— Юный Зигфрид, — произнесла она и вздохнула.

Программу завершил марш из «Миннезингеров». Отзвучали шумные аплодисменты, зрители потянулись к выходу. Он подождал, не подаст ли она ему какой-нибудь знак, но она просто взяла свою шаль, прошла по проходу между кресел и, немного ускорив шаг, смешалась с толпой.

Стэффорд Най сел в свою машину и поехал домой.

Дома, включив кофеварку, он развернул программку и стал внимательно ее изучать.

Программка, мягко выражаясь, его разочаровала. В ней не было никакого сообщения, и лишь на одной странице над текстом смутно виднелась карандашная надпись, которую он заметил, но не смог прочитать в театре. Но это были не слова и даже не цифры: просто нотная запись, будто бы кто-то сломанным карандашом нацарапал музыкальную фразу. В какой-то момент Стэффорд Най подумал о тайнописи, которая, возможно, проявится, если подержать листок над огнем. Довольно робко и слегка стыдясь столь мелодраматической фантазии, он поднес программку к решетке электрокамина, но ничего не произошло. Вздохнув, он бросил ее на стол. Его охватило вполне оправданное раздражение: весь этот вздор, свидание на мосту под дождем и ветром! Просидеть на протяжении всего концерта рядом с женщиной, которой он жаждал задать как минимум дюжину вопросов, — и что в результате? Ничего! Никакого продолжения. И все-таки ведь она с ним встретилась, но зачем? Если она ничего не хотела ему сказать, не собиралась о чем-то договориться, тогда зачем она вообще явилась?

Он задумчиво оглядел комнату, остановив взгляд на книжном шкафу, где хранил разные занимательные романы, детективы, а также попадавшие туда иногда научно-популярные книги. Литература, подумал он, гораздо интереснее реальной жизни: трупы, таинственные телефонные звонки, прекрасные иностранные шпионки — и все это в изобилии! И все-таки, может быть, эта неуловимая дама не исчезла навсегда из его поля зрения. В следующий раз, подумал он, он сам будет действовать. В игре, которую она ведет, могут участвовать и двое.

Он выпил еще одну чашку кофе, потом подошел к окну, держа программку в руке. Посмотрев вниз, на улицу, он невольно снова взглянул на карандашную запись в программке и почти бессознательно стал напевать. У него был хороший слух, и он без труда воспроизвел мелодию, нацарапанную карандашом. Она показалась ему смутно знакомой. Он спел ее еще раз, погромче. Что это такое? Там-там, там-там, ти-там. Там. Там. Ну да, определенно знакомый мотив!

Он принялся вскрывать доставленные почтой письма.

В большинстве своем они были неинтересны: пара приглашений, одно из американского посольства, другое — от леди Этельхэмптон: она приглашала его на благотворительный концерт, который почтят своим присутствием члены королевской семьи, так что цена в пять гиней, как указывалось в письме, не должна показаться чрезмерной. Он отбросил приглашения в сторону: вряд ли он решит принять какое-либо из них. Сэр Стэффорд подумал: вместо того чтобы торчать в Лондоне, можно немедленно отправиться к тетушке Матильде, как он ей обещал. Он любил тетушку Матильду, хоть навещал ее не часто. Она жила за городом, в перестроенном крыле громадного георгианского особняка, унаследованного ею от деда. У нее была просторная, отлично спланированная гостиная, небольшая овальная столовая, новая кухня, переделанная из бывшей комнаты экономки, две спальни для гостей, большая удобная спальня для нее самой, соединенная с ванной, и приличная комната для терпеливой компаньонки, помогавшей ей коротать дни. Все прочие верные слуги были тоже обеспечены приличным жильем и всем необходимым. Мебель в остальной части здания была покрыта чехлами от пыли, и там периодически проводили уборку. Най любил это место, в детстве он обычно проводил здесь каникулы. Тогда в доме царило веселье, здесь жил его дядя с женой и двумя детьми. Да, в те времена здесь было славно: дом — полная чаша, много прислуги. В детстве он не обращал особого внимания на портреты и картины: стены украшали огромные полотна живописи Викторианской эпохи, но имелись работы и более старых мастеров. Да, там было несколько неплохих портретов: Рейберн, два Лоренса, Гейнсборо, один Лели, два довольно сомнительных Ван Дейка, а также пара работ Тернера. Некоторые из них пришлось продать, чтобы семье было на что жить. Приезжая сюда, он по-прежнему с удовольствием бродил по дому и разглядывал семейные реликвии.

Тетушка Матильда была ужасно говорлива. Она всегда радовалась приезду своего внучатого племянника, да и сэр Стэффорд тоже любил иногда пообщаться с ней, однако теперь не вполне понимал, с чего вдруг ему захотелось к ней съездить. И почему это ему вспомнились фамильные портреты? Может быть, потому, что среди них был портрет его сестры Памелы, написанный двадцать лет назад одним из лучших художников того времени? Ему захотелось снова увидеть этот портрет и рассмотреть его повнимательнее: проверить, насколько сильно сходство между сестрой и той незнакомкой, что столь возмутительным образом нарушила привычный уклад его жизни.

С некоторым раздражением он снова взял программу концерта и стал напевать нацарапанную карандашом мелодию. Тум-тум, ти-тум… и вдруг до него дошло: это была тема Зигфрида, мелодия его рожка. «Юный Зигфрид» — так вчера сказала ему эта женщина; не то чтобы именно ему, ее слова вроде бы никому конкретно не предназначались и ничего не означали, поскольку относились к только что отзвучавшей музыке. И мелодия в программке тоже была обозначена музыкальными значками. Юный Зигфрид. Вероятно, это должно что-нибудь значить. Ладно, может быть, все прояснится позже. Юный Зигфрид. Что же это значит, черт побери?

Почему и как, когда и что? Чепуха! Сплошные вопросы.

Он набрал номер тетушки Матильды.

— Ну конечно же, Стэффи, милый, будет чудесно, если ты приедешь! Садись на поезд, который отходит в половине пятого. Знаешь, он все еще ходит, но прибывает сюда на полтора часа позже и позже отходит из Паддингтона: в пять пятнадцать. И это, я полагаю, они называют улучшением работы железных дорог. Останавливается у каждого столба. Ну ладно. Хорас тебя встретит.

— Значит, он еще здесь?

— Конечно здесь.

— Ну да, разумеется, — сказал сэр Стэффорд Най.

Хорас, служивший когда-то конюхом, со временем ставший кучером, а потом и шофером, по-видимому, и сейчас продолжает сидеть за рулем.

«Ему, должно быть, не меньше восьмидесяти», — подумал сэр Стэффорд и улыбнулся.

### Глава 6. Портрет дамы

— Дорогой, ты очень мило выглядишь, загорел! — воскликнула тетка Матильда, окидывая его оценивающим взглядом. — Видимо, благодаря Малайзии; если не ошибаюсь, ты ведь именно там был? Или это был Сиам или Таиланд? Все эти названия так часто меняются, что всего и не упомнить. Во всяком случае, это был не Вьетнам, правда ведь? Знаешь, мне совершенно не нравится этот Вьетнам, я совсем запуталась: Северный Вьетнам, Южный Вьетнам, Вьет-конг и все такое прочее, и все они хотят воевать друг с другом, и никто не желает остановиться. Нет чтобы съездить в Париж или куда там еще, посидеть за столом и разумно все решить. Как ты считаешь, милый, я тут подумала, и, по-моему, это решило бы проблему: не устроить ли побольше футбольных полей, и пусть они все там собираются и дерутся друг с другом, но без этих смертоносных штуковин, без этого ужасного напалма. Я имею в виду, пусть просто толкают и пинают друг друга и все такое. Это понравится и им самим, и всем вокруг, и даже можно брать входную плату с тех, кто захочет прийти и посмотреть, как они дерутся. Мы просто не понимаем, что людям нужно давать то, чего они хотят на самом деле.

— Прекрасная идея, — улыбнулся сэр Стэффорд Най, целуя ее благоухающую духами бледно-розовую морщинистую щеку. — А как вы поживаете, дорогая тетушка?

— Ну, я стара, — заявила леди Матильда Клекхитон.

— Да, я стара. Конечно, ты не знаешь, что такое старость. Не одно, так другое: то ревматизм, то артрит, то эта гадкая астма, то ангина, а то колено подвернешь. Вечно что-нибудь не так. Нет, ничего страшного нет, и тем не менее. Почему ты приехал ко мне, милый?

Сэра Стэффорда несколько ошеломила прямота вопроса.

— Я всегда навещаю вас после заграничных поездок.

— Тебе придется пересесть на стул поближе, — сказала тетка Матильда. — Со времени твоего прошлого визита я стала немного хуже слышать. Ты какой-то не такой… Почему?

— Потому что я загорел, вы ведь сами сказали.

— Чепуха, я вовсе не об этом. Неужели у тебя наконец-таки появилась девушка?

— Девушка?

— Я всегда чувствовала, что когда-то это произойдет. Вся беда в том, что у тебя слишком развито чувство юмора.

— Почему же вы так думаете?

— Так про тебя говорят. Да, говорят. Видишь ли, твое чувство юмора мешает и твоей карьере. Знаешь, ты ведь связан со всеми этими дипломатами и политиками, этими так называемыми молодыми государственными деятелями, а также старшими и средними, да еще со всеми этими партиями. Вообще-то я думаю, что незачем иметь так много партий, а главное — эти ужасные, ужасные лейбористы! — Она гордо вскинула свою консервативную голову. — Когда я была девочкой, никаких лейбористов и в помине не было, никто знать не знал, что это такое, сказали бы, что это чепуха. Жаль, что теперь это не чепуха. Еще конечно же есть либералы, но они ужасно глупы. А эти тори, или консерваторы, как они опять себя называют?

— А с ними-то что не так? — улыбнувшись, поинтересовался Стэффорд Най.

— Слишком много серьезных женщин, поэтому им не хватает, знаешь ли, живости.

— Ну что ты, в наши дни ни одна политическая партия особенно не стремится к живости.

— Вот именно, — сказала тетка Матильда. — И вот тут-то конечно же ты ведешь себя не правильно. Ты хочешь внести немного веселья, хочешь немного позабавиться и поэтому немного подшучиваешь над людьми, а им это, естественно, не нравится. Они говорят: «Ты несерьезный молодой человек».

Сэр Стэффорд Най рассмеялся. Его взгляд блуждал по стенам комнаты.

— Куда ты смотришь? — спросила леди Матильда.

— На ваши картины.

— Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я их продала? Похоже, теперь все продают свои картины. Старый лорд Грэмпион, ты его знаешь, продал своих Тернеров, а также несколько портретов предков. И Джеффри Голдман продал всех своих прелестных лошадей — по-моему, работы Стаббса? Что-то в этом роде. А какие деньги за них дают! Но я-то не хочу продавать свои картины. Я их люблю. Почти все картины в этой комнате мне по-настоящему дороги, потому что это предки. Я знаю, что предки теперь никому не нужны, ну и пусть, значит, я старомодна. Мне нравятся предки. Я имею в виду, мои собственные. На кого ты там смотришь? На Памелу?

— Да. На днях я ее вспоминал.

— Просто поразительно, как вы похожи! Даже больше, чем близнецы, хотя говорят, что разнополые близнецы не могут быть абсолютно похожи, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Тогда Шекспир, должно быть, ошибался, когда писал про Виолу и Себастьяна.

— Но ведь просто брат и сестра могут быть похожи друг на друга, правда? Вы с Памелой всегда были очень похожи, я хочу сказать, внешне.

— Только внешне? А по характеру?

— Ни в малейшей мере, вот что самое удивительное.

Но конечно же у тебя и у Памелы есть то, что я называю фамильным лицом — не Наев, а Болдуин-Уайтов.

Когда дело доходило до обсуждения генеалогии, сэр Стэффорд Най был не в силах тягаться со своей тетушкой.

— Я всегда считала, что вы с Памелой пошли в Алексу, — продолжала она.

— Алекса — это которая?

— Твоя прапра… по-моему, еще одно пра, прабабка, кажется, венгерка, то ли графиня, то ли баронесса или что-то в этом роде. Твой прапрапрапрадед влюбился в нее, когда работал в посольстве в Вене. Да, точно, она была венгеркой. Очень спортивная. Венгры — они очень спортивные. Она любила охотиться верхом, великолепно держалась в седле.

— У вас есть ее портрет?

— На первой площадке лестницы, прямо над ступенями, немного вправо.

— Перед сном обязательно взгляну.

— Может быть, ты сейчас сходишь, а потом мы о ней поговорим.

— Хорошо, если вы так хотите.

Он улыбнулся ей, выбежал из комнаты и поспешил вверх по лестнице. Да, у старой Матильды острый глаз: это то самое лицо, которое он видел и запомнил. Запомнил не потому, что оно было похоже на его собственное, даже не потому, что оно похоже на лицо Памелы, но из-за еще более близкого сходства с этим портретом. Красивая девушка, которую привез домой посол, его прапрапрапрадед, если хватает этих «пра»: тетка Матильда никогда не удовольствовалась лишь несколькими. Ей было лет двадцать, она была отважной девушкой, великолепной наездницей; она божественно танцевала, и в нее влюблялись мужчины. Но она была верна, так всегда говорили, прапрапрапрадеду, весьма надежному и здравомыслящему служащему дипломатического корпуса. Она отправлялась вместе с ним в заграничные посольства, и возвращалась, и рожала детей — насколько он помнил, троих или четверых. От одного из этих детей ее лицо, ее нос, поворот головы унаследовали он и его сестра Памела. Он подумал: а эта молодая женщина, которая одурманила его снотворным и уговорила одолжить ей плащ, которая заявила, что ей угрожает смертельная опасность, если он не сделает того, о чем она просит, эта женщина — не может ли она быть его пятиюродной или шестиюродной сестрой, связанной семейными узами с дамой на портрете, перед которым он сейчас стоит? Что ж, может быть. Возможно, их предки одной и той же национальности. Во всяком случае, их лица весьма схожи.

Как прямо она сидела в опере, каким безупречным был ее профиль с изящным, с горбинкой носом. И аура, исходящая от нее…


— Ну что, нашел? — осведомилась тетка Матильда, когда племянник вернулся в белую гостиную, как обычно называли эту комнату. — Не правда ли, интересное лицо?

— Да, и довольно красивое.

— Гораздо лучше иметь интересное лицо, нежели красивое. Но ведь ты же не был в Венгрии или Австрии? Ты ведь не мог встретить в Малайзии кого-то похожего на нее? Такая женщина не стала бы сидеть за круглым столом и делать пометки, или править доклады, или заниматься чем-нибудь подобным. Все считали ее сумасбродным созданием: прекрасные манеры и все такое, но дикая, как дикая птица. Она не ведала опасности.

— Откуда вы столько знаете о ней?

— Да, действительно, мы жили в разное время, я родилась через несколько лет после ее смерти. И тем не менее она меня всегда интересовала. Она была самой настоящей авантюристкой. О ней рассказывали очень странные истории, о ней и о делах, в которых она была замешана.

— А как на это реагировал мой прапрапрапрадед?

— Думаю, он был ужасно обеспокоен всем этим, — сказала леди Матильда. — Однако, говорят, он очень ее любил. Кстати, Стэффи, ты читал «Узника Зенды»?

— «Узник Зенды»? Что-то очень знакомое.

— Ну конечно же, это название книги.

— Да-да, я понимаю.

— Полагаю, ты не мог ее читать в детстве. Но в мое время девочки-подростки были просто без ума от этой книги — первой прочитанной книги о любви. Мы были без ума не от поп-музыки и не от «Битлз», а от романтической любви, описанной в этой книге. Во времена моей юности нам не разрешали читать романы, во всяком случае утром, разве что только после обеда.

— Что за странные правила, — заметил сэр Стэффорд. — Почему читать романы можно не утром, а только вечером?

— Видишь ли, утром девочкам полагалось заниматься чем-то полезным: поливать цветы или чистить серебряные рамки для фотографий, выполнять возложенные на нас обязанности, заниматься с гувернанткой и так далее. А после обеда нам разрешалось почитать, и «Узник Зенды» обычно оказывался первым попавшим в наши руки романом.

— Наверное, очень хорошая, респектабельная книга, не правда ли? Кажется, я что-то припоминаю… Может быть, я ее и читал. Я полагаю, там все очень невинно и наверняка не слишком много секса?

— Конечно нет. Ни о каком сексе не могло быть и речи. Мы читали героические романы. «Узник Зенды» — изумительная, романтичная повесть. Все девочки поголовно были влюблены в главного героя, Рудольфа Рассендилла.

— Кажется, это имя мне тоже знакомо. Немного напыщенное, правда?

— Лично мне оно до сих пор кажется очень романтичным. Мне было тогда лет двенадцать. Я вспомнила об этом, пока ты ходил взглянуть на тот портрет. Принцесса Флавия, — добавила она.

Стэффорд Най улыбнулся.

— Вы помолодели, порозовели и выглядите очень сентиментальной, — сказал он.

— Именно так я себя и чувствую. Нынешним девушкам такие чувства неведомы. Они впадают в экстаз от влюбленности и падают в обморок, когда кто-нибудь бренчит на гитаре или распевает во все горло, но они совершенно несентиментальны. Но я влюбилась не в Рудольфа Рассендилла, а в его двойника.

— У него был двойник?

— Был. Король Руритании.

— Ах да, ну конечно же, теперь мне понятно, откуда пошло слово «Руритания», которое я то и дело слышу. Да, по-моему, я точно это читал. Рудольф Рассендилл, приближенный короля Руритании, влюбился в принцессу Флавию, с которой король был официально обручен.

Леди Матильда несколько раз тягостно вздохнула:

— Да. Рудольф Рассендилл унаследовал рыжие волосы от своей прабабки, и в одном из эпизодов книги он кланяется ее портрету и говорит о… имени я уже не помню… о графине Амелии, или что-то в этом роде, от которой он унаследовал свою внешность и все остальное. Поэтому, глядя на тебя, я вспомнила Рудольфа Рассендилла, а ты пошел посмотреть на портрет дамы, которая могла быть твоей прабабкой, и проверить, не напоминает ли она тебе кого-то. Значит, у тебя роман, не так ли?

— Ради бога, почему вы так решили?

— Знаешь, жизнь при всей своей сложности не так уж непредсказуема. Существует набор признаков, по которым можно определить состояние души человека в тот или иной момент. Это как книга по вязанию: в ней примерно шестьдесят пять различных узоров. И все кажутся сложными. Но стоит повнимательнее присмотреться к любому из них, и тебе все станет ясно. Твой сегодняшний узор, я бы сказала, — это романтическое приключение. — Она вздохнула. — Боюсь, однако, что ты ничего мне об этом не расскажешь.

— Мне нечего рассказывать, возразил сэр Стэффорд.

— Ты всегда был отъявленным лжецом. Ну что ж, не беда. Привези ее ко мне как-нибудь. Это единственное, чего я хочу, прежде чем врачам удастся меня уморить очередным антибиотиком, который они только что изобрели. Ты не поверишь, сколько разноцветных пилюль я теперь глотаю!

— Я не понимаю, почему вы говорите «она» и «ее».

— Разве? Я узнаю ее с первого взгляда. В твоей жизни есть какая-то женщина. Чего я не могу понять — так это где ты ее нашел. В Малайзии, за столом заседаний?

Дочка посла или министра? Хорошенькая секретарша из посольства? Нет, это все не подходит. На пароходе по дороге домой? Нет, пароходы нынче не в чести. Наверное, в самолете.

— Так уже горячее, — не удержался сэр Стэффорд Най.

— Ага! Стюардесса?

Он покачал головой.

— Ну ладно, храни свою тайну. Но имей в виду, я все выясню. Когда дело касается тебя, я всегда все чувствую.

У меня вообще нюх на такие вещи. Конечно, я теперь отошла от жизни, но время от времени встречаюсь со старыми друзьями, и, ты знаешь, от них легко получить намек-другой. Люди обеспокоены, причем повсюду.

— Вы имеете в виду обычное недовольство?

— Нет, вовсе нет. Я имею в виду беспокойство высокопоставленных лиц, беспокойство нашего ужасного правительства, беспокойство старого, милого, сонного министерства иностранных дел. Происходит что-то такое, чего не должно быть. Тревога и напряженность.

— Студенческие волнения?

— Нет, студенческие волнения — дело обычное, думаю, они происходят во всех странах. Некая славная девушка приходит по утрам читать мне газеты. Мне сейчас это трудно, а у нее очень приятный голос. Она читает вслух письма, разные газетные заметки, и вообще она молодец: читает то, что я хочу знать, а не то, что, по ее мнению, мне нужно знать. Да, насколько я понимаю, все обеспокоены, и об этом, имей в виду, мне сказал мой довольно давний знакомый.

— Кто-то из старых военных?

— Он генерал-майор, уже порядочно лет в отставке, но по-прежнему в курсе всех дел. Молодежь всегда в авангарде всех событий, но этот факт сам по себе не вызывает беспокойства. Они — кем бы они ни были — используют молодежь. Во всех странах без исключения.

Они ее подстрекают. Молодежь скандирует лозунги, которые звучат доходчиво, хотя сами молодые люди не всегда понимают их смысл. Революцию устроить очень легко: для молодежи это естественное дело, она всегда бунтует. Она бунтует, разрушает и хочет, чтобы мир стал другим, но в то же время она слепа. На глазах у молодежи повязка, они не видят, куда идут, не понимают, что должно произойти, что перед ними и кто у них за спиной подталкивает их вперед. Вот что меня пугает.

Знаешь, словно кто-то манит ослика морковкой, а кто-то другой при этом подгоняет его сзади палкой.

— У вас какие-то странные фантазии.

— Милый мой мальчик, это не просто фантазии. Так говорили про Гитлера и гитлерюгенд. На самом деле там велась долгая, тщательная подготовка, все действия были просчитаны до мельчайших деталей: во всех странах были созданы пятые колонны, которые должны были подготовить и обеспечить встречу суперменов немецкой нации. Об этом мечтали и в это горячо верили.

Возможно, кто-то и сейчас верит во что-то подобное: в какую-нибудь доктрину, которую с радостью примут, если она будет преподнесена достаточно умело.

— О ком вы говорите? Вы имеете в виду китайцев или русских? Кого именно?

— Я не знаю. Не имею ни малейшего представления.

Но что-то где-то происходит, и именно таким образом.

Опять шаблон, понимаешь? Модель! Русские? Они увязли в коммунизме. Думаю, их идеи устарели. Китайцы?

Мне кажется, они сбились с пути: может быть, переборщили с председателем Мао. Я не знаю, кто за всем этим стоит. Как я уже говорила, есть только вопросы — почему, где, когда и кто.

— Очень интересно.

— История повторяется, и на свет божий извлекается все та же самая идея: молодой герой, золотой сверхчеловек, за которым все должны идти. — Помолчав, она добавила:

— Понимаешь, идея все та же.

Юный Зигфрид.

### Глава 7. Совет тетушки Матильды

Тетушка Матильда посмотрела на внучатого племянника. Стэффорду Наю был знаком этот ее взгляд, острый и проницательный. Но сегодня он показался ему еще более острым и проницательным, чем обычно.

— Значит, ты уже слышал эти слова, — сказала она. — Понятно.

— И что они означают?

— А ты не знаешь? — Она удивленно подняла брови.

— Ей-богу, чтоб я сгорел, — ответил сэр Стэффорд, как, бывало, в детстве.

— Да, мы всегда так говорили, — заметила леди Матильда. — Так ты и впрямь ничего не знаешь?

— Ничегошеньки.

— Но слова эти ты уже слышал?

— Да, мне их сказал один человек.

— Важная персона?

— Возможно. Наверное, да. Что вы подразумеваете под «важной персоной»?

— Ну, ты ведь в последнее время участвовал в разных правительственных миссиях? Ты представлял эту бедную, несчастную страну так хорошо, как только мог, но я не удивлюсь, если у тебя это получилось не намного лучше, чем это могли бы сделать другие, просто сидя за круглым столом и болтая языком. Вряд ли из этого что-нибудь вышло бы.

— Возможно, вы правы, — ответил Стэффорд Най. — В таких делах особого оптимизма не испытываешь.

— Но делаешь все, что только можешь, — подхватила леди Матильда.

— Весьма христианский принцип. В наше время если делаешь все из рук вон плохо, то со стороны кажется, что добиваешься больших успехов. Что это все значит, тетушка Матильда?

— Я-то, к сожалению, не знаю, — ответила та.

— Но вы же всегда в курсе всех событий!

— Это не совсем так. Просто мне часто рассказывают разные новости.

— Как это?

— Видишь ли, у меня еще сохранилось несколько старых друзей. Друзей, которые в курсе многих дел.

Конечно, по большей части они либо совершенно глухие, либо полуслепые, либо немного не в себе, либо едва ходят. Но кое-что у них еще работает, вот здесь. — Она постучала себя по аккуратно причесанной седой голове. — Вокруг сейчас царят тревога и отчаяние, больше, чем когда-либо. Вот тебе один из фактов, которые я узнала.

— Но ведь так было всегда.

— Да, да, конечно, но сейчас все немного хуже. Теперь эта ситуация — как бы мне поточнее выразиться — осложняется, становится более напряженной. Я уже давно замечаю со стороны, а ты, несомненно, чувствуешь это изнутри, что вокруг непорядок, и довольно серьезный непорядок. Но теперь возникло ощущение, что этот непорядок, возможно, как-то организован, он таит в себе опасность. Что-то происходит, что-то назревает, причем не только в одной стране, а во многих странах.

Они окружили себя своими людьми, и опасность такого положения вещей состоит в том, что это молодые люди, которые поедут куда угодно, будут делать что угодно и, к сожалению, поверят во что угодно, а коль скоро они получат право ломать и крушить что попало, им будет казаться, что цель действительно благая и мир изменится к лучшему. Они ничего не созидают, вот в чем беда, они только разрушают. Творческая молодежь пишет стихи, романы, сочиняет музыку и рисует картины точно так же, как и во все времена, с ней все в порядке. Но как только у человека появляется вкус к разрушению во имя самого разрушения, вступает в действие черная сила.

— Когда вы говорите «они», кого вы имеете в виду?

— Если бы я знала! Да, хотелось бы мне это знать.

Если я раскопаю что-нибудь полезное, непременно тебе сообщу. Тогда ты сможешь принять меры.

— К сожалению, мне-то некому сообщить об этом.

— Да, ты уж не рассказывай об этом кому попало, людям нынче доверять нельзя. И не говори об этом ни с кем из этих идиотов в правительстве или с теми, кто так или иначе связан с правительством или надеется туда попасть после того, как нынешние уйдут. Политикам недостает времени взглянуть на окружающий мир.

Они воспринимают страну, в которой живут, исключительно как широкую избирательную платформу, этого им вполне достаточно для того, чтобы какое-то время спокойно жить. Они делают то, что, по их искреннему убеждению, улучшит положение, и очень удивляются, когда этого не происходит; а все дело в том, что людям нужно совсем не это. И невольно приходишь к выводу, что политикам кажется, будто у них есть некое Богом данное позволение лгать в борьбе за правое дело. Не так уж много времени прошло с тех пор, как мистер Болдуин произнес свою знаменитую фразу: «Если бы я говорил правду, я бы проиграл выборы». Премьер-министры до сих пор так считают. Слава богу, бывает, что нами руководят и великие люди, но это большая редкость.

— Ну и что, по вашему мнению, нужно делать?

— Ты ждешь от меня совета? От меня? Да знаешь ли ты, сколько мне лет?

— Наверное, около девяноста.

Леди Матильда была явно обескуражена:

— Ну, не совсем так. Неужели, милый мальчик, я выгляжу на девяносто?

— Ну что вы, дорогая тетушка. Вы выглядите на шестьдесят шесть.

— Так-то лучше. Не правильно, но звучит приятнее.

Я непременно дам тебе знать, если получу какой-нибудь намек от кого-то из моих дорогих старых адмиралов, или от старого генерала, или даже, может быть, от маршала авиации, — у них у всех есть друзья, и они любят собраться и поболтать. И, как в былые времена, выпить виноградного вина. А виноградное вино приятно в любом возрасте. Юный Зигфрид. Нам нужен ключ к тому, что это означает: я не знаю, человек ли это, или пароль, или название клуба, или новый мессия, или поп-певец.

Но за этим именем явно что-то кроется. А еще есть музыкальный мотив. Я почти забыла, когда последний раз слушала Вагнера. — Старческим, надтреснутым голосом она напела отчасти узнаваемую мелодию. — Зов рожка Зигфрида, похоже? Почему бы тебе не достать рожок?

Я имею в виду то, на чем играют школьники, их специально обучают этому. На днях наш викарий об этом рассказывал. Очень интересно — знаешь, история флейты и разных других дудок, от елизаветинских времен до наших дней: маленькие дудочки, большие, и все издавали разные звуки. Очень интересно. Интересно с разных точек зрения: и сами рожки — некоторые из них прелестно звучат, — и их история. Да, так о чем я говорила?

— Насколько я понял, вы велели мне достать такой инструмент.

— Да. Достань рожок и научись выдувать мелодию Зигфрида. Ты же всегда отличался музыкальностью. Надеюсь, ты с этим справишься?

— Не думаю, что это поможет в деле спасения мира, но осмелюсь предположить, что мог бы с этим справиться.

— И держи эту штуку наготове. Потому что, видишь ли, — она постучала по столу футляром для очков, — может быть, однажды она тебе понадобится, чтобы произвести впечатление на дурных людей. Они примут тебя с распростертыми объятиями, и в результате ты что-нибудь узнаешь.

— У вас и вправду есть идеи, — восхитился сэр Стэффорд.

— А что еще может у меня быть в моем возрасте? Из дому почти не выходишь, с людьми особенно не пообщаешься, в саду не поработаешь. Остается только сидеть в кресле и выдумывать идеи. Вот станешь на сорок лет старше, тогда вспомнишь мои слова.

— Меня заинтересовало одно ваше замечание.

— Только одно? — удивилась леди Матильда. — Весьма посредственная оценка, если учесть, сколько всего я наговорила. И что же это?

— Вы предположили, что мне, возможно, удастся произвести впечатление на дурных людей игрой на рожке: вы действительно имели это в виду?

— Ну, можно сказать и так. Хорошие люди значения не имеют, а вот дурные — что ж, тебе придется кое-что выяснить, не так ли? Ты должен будешь влезать в разные дела. Как жук-могильщик, — задумчиво добавила она.

— Значит, я должен издавать выразительные звуки в ночи?

— Ну да, что-то в этом роде. У нас тут в левом крыле однажды завелся жук-могильщик. Пришлось изрядно потратиться, чтобы избавиться от него. Осмелюсь сказать, что придется не меньше потратиться, чтобы привести в порядок мир.

— На самом деле гораздо больше, — сказал Стэффорд Най.

— Это не имеет значения, — продолжала леди Матильда. — Люди не задумываясь тратят большие деньги. Это доставляет им удовольствие. Если же вы озабочены тем, чтобы свести расходы до минимума, они не станут иметь с вами дело. Наш народ именно таков. Я имею в виду, в этой стране. Мы остались такими же, как прежде.

— Что вы имеете в виду?

— Мы способны на большие дела. Мы прекрасно умели управлять империей. Но не смогли ее сохранить, потому что, видишь ли, нам она больше была не нужна. И мы это признали. Робби убедительно доказал это мне.

— Робби? Имя показалось мне знакомым.

— Робби Шорхэм, мой старинный друг. У него парализована левая сторона, но он по-прежнему может говорить, и у него довольно неплохой слуховой аппарат.

— Не говоря уже о том, что он — один из виднейших в мире физиков, — добавил Стэффорд Най. — Так, значит, это один из ваших старых друзей?

— Я знаю его с мальчишеских лет. Наверное, ты удивлен, что мы дружим, что у нас много общего и мы любим поболтать?

— Ну, я бы не подумал, что…

— Что нам есть о чем поговорить? Верно, я всегда была не в ладах с математикой. К счастью, когда я была девочкой, от нас этого и не требовалось. Робби стал разбираться в математике, по-моему, лет с четырех. Теперь говорят, что это вполне естественно. У него есть о чем порассказать. Я всегда ему нравилась, потому что была легкомысленной и ему было со мной весело. Кроме того, я умею слушать. А он, надо тебе сказать, иногда рассказывает очень интересные вещи.

— Еще бы, — сухо заметил сэр Стэффорд.

— Ну, не будь столь высокомерным. Мольер женился на своей горничной и, как известно, был счастлив.

На то он и Мольер. Если у мужчины блестящий ум, ему не нужна для беседы умная женщина, это было бы слишком утомительно. С гораздо большей вероятностью он предпочел бы милую пустышку, которая бы его смешила. В молодости я была не так уж страшна, — самодовольно заметила леди Матильда. — Я знаю, что у меня нет академических знаний и меня ни в коем случае нельзя назвать интеллектуал кой. Но Роберт всегда говорил, что у меня много здравого смысла и житейского ума.

— Вы — замечательная женщина. Я люблю к вам приезжать, и я запомню все, что вы говорили. Наверное, вы могли бы сказать гораздо больше, но, видимо, не хотите.

— Нет, пока еще не пришло время, — сказала леди Матильда, — но я принимаю твои интересы близко к сердцу. Давай мне знать иногда, чем ты занят. Ты ведь на следующей неделе обедаешь в американском посольстве?

— Откуда вам это известно? Да, мне действительно прислали приглашение.

— И, как я понимаю, ты его принял.

— Мне это положено по службе. — Он с любопытством взглянул на леди Матильду. — Как вам удается добывать столь точную информацию?

— А это мне Милли сказала.

— Милли?

— Милли-Джин Кортман, жена американского посла. Весьма приятное создание, знаешь ли. Маленькая и очень хорошенькая.

— А, вы имеете в виду Милдред Кортман!

— При крещении ее нарекли Милдред, но она предпочитает, чтобы ее называли Милли-Джин. Я говорила с ней по телефону по поводу какого-то благотворительного спектакля. Таких, как она, мы раньше называли карманными Венерами.

— Исключительно очаровательное название, — прокомментировал Стэффорд Най.

### Глава 8. Обед в посольстве

Глядя на миссис Кортман, которая шла к нему, протянув руку для приветствия, Стэффорд Най вспомнил выражение, которое по отношению к ней употребила его тетушка. Милли-Джин Кортман было лет тридцать пять-сорок. У нее были тонкие черты лица, большие серо-голубые глаза и крашеные волосы очень необычного синеватого оттенка, который необыкновенно ей шел, уложенные в идеальную прическу. Ее знал весь Лондон. Ее муж, Сэм Кортман, крупный, довольно тучный мужчина, необычайно гордился своей женой. Сам он разговаривал медленно, с излишним напором, и, когда пускался в разъяснения по поводу вопроса, отнюдь не требовавшего разъяснений, собеседник порой незаметно для себя переставал слушать.

— Вернулись из Малайзии, да, сэр Стэффорд? Должно быть, там было довольно интересно, правда, я бы выбрала для поездки другое время года. Но мы все рады вашему возвращению. Думаю, вы знакомы с леди Олдборо, и сэром Джоном, и герром фон Рокеном, и фрау фон Рокен, а также мистером и миссис Стэггенхем.

Все эти люди были в разной степени знакомы Стэффорду Наю. Единственной незнакомой парой были некий голландец с женой, поскольку он только что получил назначение в Лондон. Стэггенхемы — министр социального обеспечения и его супруга — всегда казались сэру Стэффорду чрезвычайно скучной парой.

— А вот и графиня Рената Зерковски. Кажется, она говорила, что знакома с вами.

— Мы познакомились примерно год назад, во время моего прошлого визита в Англию, — сказала графиня.

Это была она, пассажирка из Франкфурта. Спокойная, уверенная в себе, в красивом платье серовато-голубоватого цвета, отделанном мехом шиншиллы, с высокой прической (парик?) и старинным рубиновым крестиком на шее.

— Синьора Гаспаро, граф Рейтнер, мистер и миссис Арбетнот.

Всего на обеде присутствовало человек двадцать шесть.

За столом место Стэффорда Ная оказалось между унылой миссис Стэггенхем и синьорой Гаспаро. Рената Зерковски сидела прямо напротив.

Обед в посольстве. Один из многих обедов, на которых ему часто приходится бывать, и круг приглашенных практически тот же: члены дипломатического корпуса, помощники министров, парочка промышленников, какой-нибудь общественный деятель. Это интересные собеседники, нормальные, приятные люди, хотя, подумал Стэффорд Най, среди них есть и одно-два исключения. Даже во время разговора с очаровательной синьорой Гаспаро, болтушкой, немного кокеткой, его мысли блуждали, так же как и взгляд, правда, последнее было не очень заметно. Видя, как он оглядывает присутствующих, никто не сказал бы, что ум его занят составлением умозаключений. Его сюда пригласили. Почему?

По какой-то определенной причине или без всяких причин? Потому, что его имя автоматически попало в список, который перед каждым приемом составляют секретари, проверяя, чья теперь очередь быть приглашенным? А может быть, его позвали просто для комплекта? Его всегда приглашали в таких случаях.

«О да, — обычно говорил организатор дипломатического обеда, — Стэффорд Най прекрасно подойдет. Посадите его рядом с мадам такой-то или леди такой-то».

Возможно, его пригласили, чтобы заполнить одно пустующее место, ни для чего больше. И все же он не был в этом уверен, зная по опыту, что бывают и другие причины. Поэтому его взгляд, исполненный светской любезности, непринужденно скользил по лицам присутствующих.

Возможно, среди гостей есть какая-то важная персона — ее не просто пригласили заполнить вакантное место, она сама диктует, чье присутствие ей желательно.

Какая-то важная персона. Интересно, думал он, кто бы это мог быть?

Кортман конечно же это знал, возможно, знала и Милли. Некоторые из жен послов оказываются дипломатами получше своих мужей, чему способствуют их личное обаяние, легкость в общении, готовность оказать ту или иную услугу и отсутствие любопытства.

Другие же, подумал он с сожалением, сущее несчастье для своих мужей. Возможно, женитьба на девушке из богатой и знатной семьи способствовала успеху дипломатической карьеры мужа, но, будучи женой посла, такая дама совершенно непредсказуема, она способна сказать или сделать что-то совершенно неуместное и пагубное для мужа. Чтобы этого не произошло, приходилось приглашать одного-двух, а то и трех гостей, которые умели, так сказать, профессионально сглаживать ситуацию.

Интересно, сегодняшний обед — просто светская вечеринка или нечто более серьезное? Быстрый и все подмечающий взгляд сэра Стэффорда выхватил из сидящих за столом людей одного или двоих, на которых он прежде не обратил внимания. Американский бизнесмен: приятный человек, в обществе не блистает. Профессор одного из университетов на Среднем Западе. Супружеская пара: муж — немец, жена — явная, почти агрессивная американка и очень красивая. Сексуально весьма привлекательна, подумал сэр Стэффорд. Может быть, важная персона — кто-то из них? В памяти всплыли буквы: ФБР, ЦРУ. Этот бизнесмен может быть из ЦРУ и присутствует здесь неспроста. Теперь это стало обычным делом, не то что раньше. Как это там — «старший брат следит за тобой»? Ну что ж, теперь дело зашло еще дальше. Трансатлантический кузен следит за тобой. Финансовый совет Европы следит за тобой. Дипломатического баламута позвали сюда, чтобы ты за ним следил. О да, за очевидным теперь кроется многое. Но просто ли это другая формула, другая мода? Может ли это означать нечто большее, действительно важное и реальное?

Как теперь говорят о событиях в Европе? Общий рынок.

Что ж, задумано неплохо, это связано с торговлей, экономикой, взаимоотношениями между странами.

«Так, но это — сцена, на которой происходит действие. А что за кулисами? Кто-то ждет нужной реплики и в случае чего готов подсказать? Что происходит на мировой арене и за ее пределами?» — думал он.

Что-то он знал, о чем-то догадывался, а что-то оставалось для него совершенной тайной, и никто не хотел, чтобы он что-нибудь об этом узнал.

Его взгляд на мгновение задержался на женщине визави: голова ее была высоко поднята, на губах — едва уловимая вежливая улыбка. Взгляды их встретились, но ее глаза и улыбка ничего ему не сказали. Что она здесь делает? Она в своей стихии, это ее мир. Да, она здесь у себя дома. Он подумал, что можно было бы без особого труда выяснить, какую роль она играет в дипломатическом мире, но узнает ли он при этом, где ее настоящее место?

У той незнакомки в брюках, которая неожиданно обратилась к нему во Франкфурте, было живое, умное лицо. Которая же из них настоящая: та, во Франкфурте, или же сегодняшняя случайная знакомая? Возможно, один из двух ее образов — роль, которую она вынуждена играть. Тогда который из двух образов — истинный? Может, она способна предстать и в других ипостасях? Очень интересно. Впрочем, их сегодняшняя встреча может оказаться чистейшей случайностью.

Милли-Джин встала из-за стола, и вслед за нею стали подниматься другие дамы. И вдруг с улицы донесся шум: крики, вопли, звон разбитого стекла, снова крики, какие-то щелчки, похожие на выстрелы. Синьора Гаспаро схватила Стэффорда Ная за руку.

— Опять! — взволнованно воскликнула она. — Опять эти ужасные студенты! И у нас в стране творится то же самое! Почему они нападают на посольства? Творят бесчинства, оказывают сопротивление полиции, маршируют по улицам, выкрикивают всякие глупости, ложатся на мостовые. Они есть у нас — в Риме, в Милане. Они, как паразиты, распространились по всей Европе. Почему эти юнцы всегда недовольны? Чего они хотят?

Потягивая бренди, Стэффорд Най слушал речь мистера Чарльза Стэггенхема, который важно вещал, в манере епископа и весьма пространно. Шум на улице стих: похоже, полиция увела нескольких отъявленных буянов. Когда-то такие происшествия считались чрезвычайными и даже вызывали у властей тревогу, но теперь стали вполне обыденными.

— Усилить полицию, вот что нам нужно. Усилить полицию. Иначе с этим нельзя справиться. Говорят, везде творится то же самое. Я на днях беседовал с герром Лурвицем. У них точно такие же проблемы, и у французов тоже. В скандинавских странах немного поспокойнее. Чего они все добиваются, просто хулиганят? Говорю вам, если бы сделали, как предлагаю я…

Стэффорд Най думал о другом, делая при этом вид, что внимательно слушает Чарльза Стэггенхема, объяснявшего, что, по его мнению, нужно предпринять.

— Они кричат про Вьетнам и все такое. Что они могут знать о Вьетнаме! Ведь никто из них там никогда не бывал, не так ли?

— Скорее всего, именно так, — подтвердил сэр Стэффорд Най.

— Мне сегодня сказали, что большие беспорядки имели место в университетах в Калифорнии. Если бы у нас была разумная политика…

Мужчины устремились в гостиную, к дамам. Стэффорд Най с присущей ему ленивой грацией и непринужденностью как бы невзначай оказался рядом с рыжей болтушкой, с которой был довольно хорошо знаком. Он не сомневался, что не услышит от нее ничего умного и тем более остроумного, но она обладала чрезвычайно широкими сведениями о людях своего круга и, естественно, обо всех присутствующих. Стэффорд Най не задавал ей прямых вопросов, но так повел разговор, что дама как бы по собственной инициативе сама кое-что рассказала ему о графине Ренате Зерковски.

— Она все еще очень хороша, правда? Теперь она не так уж часто здесь бывает, все больше в Нью-Йорке или на том чудном острове, вы знаете, о чем я… это не Менорка, нет, какой-то другой остров в Средиземном море. Ее сестра вышла за того знаменитого мыльного короля, во всяком случае, я думаю, что он мыльный король… нет, не грек, по-моему, он швед. Она просто купается в деньгах. И конечно же много времени проводит в замке где-то в Доломитах или рядом с Мюнхеном. Она очень музыкальна, всегда была такой. Она говорила, что вы с ней встречались однажды, не так ли?

— Да, кажется, год или два назад.

— О да, по-видимому, тогда, когда она в прошлый раз приезжала в Англию. Говорят, она была замешана в чехословацких событиях. Или, может быть, в польских?

О боже, это так сложно, не правда ли? Я хочу сказать, все эти названия. Сплошные «ч» и «к». Очень странно звучат и очень сложно пишутся. Ее считают литературно одаренной. Знаете, она составляет разные петиции, чтобы потом собирать под ними подписи, — например, о предоставлении писателям политического убежища в нашей стране. Но вряд ли кто обращает на это внимание. Сейчас все озабочены прежде всего тем, чтобы как-то ухитриться заплатить собственные налоги. Конечно, дорожные чеки немного упрощают дело, но тоже не очень-то: ведь прежде чем вывезти деньги за границу, их нужно сначала где-то достать. Не знаю, как в наши дни людям удается добывать деньги, но их повсюду полно. О да, их повсюду полно. — Она многозначительно взглянула на свою левую руку, на которой красовались два кольца с крупными камнями — бриллиантом и изумрудом — убедительное свидетельство того, что по крайней мере на эту даму были потрачены значительные суммы.

Вечер продолжался. Он не узнал почти ничего нового о пассажирке из Франкфурта. Он видел ее фасад, если можно так выразиться, говоря о внешности женщины, очень тщательно отшлифованный фасад. И только. Она интересуется музыкой. Что ж, недаром же он встречался с ней в «Фестиваль-Холле»! Она любит спортивные игры на свежем воздухе. У нее богатые родственники, владеющие островами в Средиземном море. Она занимается благотворительностью и организует акции в поддержку писателей. Короче говоря, она — человек с обширными связями, богатыми родственниками, вхожа в высшее общество. В высоких политических сферах, по-видимому, не вращается и все же, может быть, тайно связана с некоей группой. Постоянно разъезжает по свету, из страны в страну. Общается с богатыми, знаменитыми и интересными людьми.

В какой-то момент у него мелькнула мысль о шпионаже: это был бы наиболее правдоподобный ответ. И все же он его не вполне устраивал.

Вечер близился к завершению. Наконец наступила его очередь пообщаться с хозяйкой; Милли-Джин знала свое дело великолепно.

— Я так давно стремлюсь с вами побеседовать! Мне очень хочется послушать про Малайзию. Я совершенно ничего не понимаю, когда речь заходит обо всех этих азиатских странах! Я их все время путаю. Скажите, что там было? Что-нибудь интересное или сплошная скука?

— Я уверен, что вы без труда угадаете ответ.

— Я догадываюсь, что было очень скучно. Но вероятно, вам не полагается так говорить.

— Да нет, отчего же, только, видите ли, меня все это мало интересует.

— Зачем же вы туда поехали?

— Я просто люблю путешествовать.

— Вы такой интересный человек! И, я уверена, согласитесь со мной, что дипломатическая жизнь — сплошная скука, правда? Мне, конечно, не пристало так говорить, но это я только вам!

Ее глаза, синие-синие, словно лесные колокольчики, раскрылись чуть шире, внешние кончики черных бровей слегка опустились, а внутренние приподнялись. Теперь Милли-Джин напоминала симпатичную персидскую кошечку. Он задумался: интересно, а какая она на самом деле? Говор выдавал в ней южанку. Красиво уложенные волосы на маленькой голове, чеканный профиль — что же она за человек? Неглупа, подумал он.

Может выпустить когти, если потребуется, может очаровать, когда захочет, может сделаться загадочной: в общем, если ей что-то от кого-нибудь нужно, в находчивости ей не отказать. Хочет ли она чего-нибудь от него? Неизвестно, но вряд ли. Она спросила:

— Вы познакомились с мистером Стэггенхемом?

— О да. Я беседовал с ним за обедом. Раньше мы не были знакомы.

— Говорят, он — очень важная персона. Знаете, он — президент ПБФ.

— Приходится все это запоминать, — ответил сэр Стэффорд Най. — ПБФ и ДСВ, ЛИХ и все прочие сокращения.

— Это ужасно, — поморщилась Милли-Джин. — Просто отвратительно. Одни сокращения и никаких личностей, вообще никаких людей, буквы. Я иногда думаю: «Как ужасен мир!» Я хочу, чтобы он был другим, совсем-совсем другим…

Она и впрямь так считает? Ну-ну, подумал он. Интересно…


На Гросвенор-сквер царила тишина. Тротуары все еще хранили следы недавнего побоища: осколки стекла, битые яйца, раздавленные помидоры и блестящие обломки металла, но в небе мирно сияли звезды. Машины одна за другой подъезжали к подъезду посольства и увозили гостей по домам. Полицейские хоть и находились поблизости, но не обнаруживали своего присутствия. Все было под контролем. Один из гостей — политик — пошел поговорить с полицейским.

Вернувшись, он негромко сообщил:

— Арестованных немного, всего восемь человек. Завтра утром с ними разберутся на Бау-стрит. Практически все та же компания и, конечно, Петронелла и Стивен с приятелями. Ну ладно. Может быть, им скоро это надоест.

— Вы ведь живете не очень далеко отсюда? — прозвучал у самого уха сэра Стэффорда женский голос, глубокое контральто. — Я могу вас подвезти.

— Нет, нет, я прекрасно дойду пешком, это займет всего минут десять.

— Меня это совершенно не затруднит, уверяю вас, — сказала графиня Зерковски и добавила:

— Я остановилась в «Башне Сент-Джеймса».

«Башней Сент-Джеймса» называлась одна из новых гостиниц.

— Вы очень добры.

Ее ждал огромный, судя по всему, дорогой автомобиль. Шофер распахнул дверцу, графиня Рената села в машину, сэр Стэффорд Най последовал за ней. Адрес шоферу назвала она. Машина тронулась.

— Итак, вы знаете, где я живу? — спросил он.

— Почему бы и нет?

Интересно, подумал он, что означает этот ответ: «Почему бы и нет?»

— Действительно, почему бы и нет? — сказал он. — Вы ведь так много знаете, не так ли? — И добавил:

— С вашей стороны было очень мило вернуть мне паспорт.

— Я подумала, что это может избавить вас от лишних неудобств. Может быть, проще было бы его сжечь, ведь вам, я полагаю, выдали новый…

— Вы правильно полагаете.

— Свой разбойничий плащ вы найдете в нижнем ящике комода. Его положили туда сегодня вечером. Я подумала, что какой-нибудь другой вас вряд ли устроит, а найти такой же, может, и не удастся.

— Теперь он будет значить для меня больше, после тех переплетов, в которых он побывал, — сказал сэр Стэффорд и добавил:

— Он сослужил свою службу.

С тихим урчанием машина катила по ночному городу.

— Да, он сослужил свою службу, коль скоро я здесь и жива… — сказала графиня Зерковски.

Сэр Стэффорд Най ничего не ответил. Прав он был или нет, но он полагал, что она ждет от него настойчивых расспросов о том, что произошло после того, как она облачилась в его плащ, и какой судьбы ей удалось избежать. Она хотела, чтобы он проявил любопытство, но сэр Стэффорд Най не собирался его проявлять и получал от этого удовольствие. Он услышал ее тихий смех и удивился, уловив в нем довольные нотки.

— Вам понравился сегодняшний вечер? — спросила она.

— По-моему, у Милли-Джин, как всегда, приятная вечеринка.

— Значит, вы хорошо ее знаете?

— Я знал ее по Нью-Йорку, когда она еще не была замужем. Карманная Венера.

Она взглянула на него с некоторым удивлением:

— Вы так ее называете?

— Вообще-то нет. Так отозвалась о ней одна моя пожилая родственница.

— Да, такое выражение в наше время не часто услышишь. Мне кажется, такая характеристика очень ей подходит. Только вот…

— Только вот — что?

— Венера соблазнительна, не так ли? А вот честолюбива ли она?

— Вы думаете, Милли-Джин Кортман честолюбива?

— Да, конечно. И это главная ее черта.

— Вы полагаете, что быть женой посла в Сент-Джеймсе недостаточно для удовлетворения амбиций?

— Что вы, это только начало.

Он замолчал, глядя в окно автомобиля. Начав было какую-то фразу, он тут же оборвал себя и заметил брошенный на него быстрый взгляд, но она тоже молчала.

И только когда они проезжали по мосту через Темзу, он произнес:

— Итак, вы не подвозите меня домой и не возвращаетесь в «Башню Сент-Джеймса». Мы едем через Темзу.

Помнится, однажды мы уже встречались на мосту. Куда вы меня везете?

— А вам не все равно?

— Полагаю, что нет.

— Да, понятно.

— Что же, конечно, манеры у вас вполне современные. Похищение людей теперь в моде, не так ли? Вы меня похитили. Почему?

— Потому что, как уже случилось однажды, вы мне нужны. — И добавила:

— Кроме того, вы нужны другим.

— Да неужели?

— И вам это не нравится.

— Я предпочитаю, чтобы спрашивали мое мнение.

— А если бы я попросила, вы бы поехали?

— Может, да, а может, нет.

— Мне очень жаль.

— Не уверен.

Они ехали молча сквозь ночь, не в пустынном пригороде, а по главной магистрали. То и дело луч фар выхватывал из тьмы название или указатель, так что Стэффорд Най прекрасно знал, где пролегает их маршрут, — через Суррей и первые жилые районы Суссекса. Иногда ему казалось, что они делают крюк или съезжают на боковую дорогу, но в этом не был уверен. Он чуть не спросил свою спутницу, не потому ли они так петляют, что за ними могут следить от самого Лондона, но потом твердо решил придерживаться тактики молчания.

Это она должна говорить и объяснять. Даже учитывая те дополнительные сведения о ней, которые он сумел получить, она оставалась для него загадкой.

Они ехали за город после вечеринки в Лондоне, ехали в одной из самых дорогих наемных машин, в этом он не сомневался. Все это было спланировано заранее, что весьма разумно, если она хотела обезопасить себя от неожиданностей и сюрпризов. Вскоре он выяснит, куда его везут, если, конечно, они не собираются доехать до самого моря, что тоже вполне возможно, подумал он. «Хаслмир», — прочитал он на очередном указателе. Теперь они проезжают Годалминг. Все совершенно просто и очевидно. Богатые пригороды, где обитают денежные люди. Прекрасные сады, шикарные дома. Сделав несколько поворотов, машина наконец замедлила ход: похоже, они приехали. Ворота, за ними — маленькая белая сторожка, по обеим сторонам подъездной аллеи — ухоженные рододендроны. Машина повернула и подъехала к дому.

— Биржевой маклер из Тюдоров, — прошептал сэр Стэффорд Най.

Его спутница вопросительно взглянула на него.

— Просто так, — сказал Стэффорд Най, — не обращайте внимания. Насколько я понимаю, мы прибыли на место?

— И вы от него не в восторге.

— За землей, похоже, неплохо ухаживают, — отметил сэр Стэффорд, провожая взглядом пятно света от фар, когда машина поворачивала к дому. — Чтобы содержать такое поместье должным образом, требуются немалые деньги. Наверное, в таком доме удобно жить.

— Да, он удобный, но некрасивый. Человек, который в нем живет, предпочитает удобство красоте.

— Может быть, это и мудро, — сказал сэр Стэффорд. — И все же, судя по всему, он весьма ценит красоту, по крайней мере в некоторых ее формах.

Они подъехали к ярко освещенному крыльцу. Сэр Стэффорд вылез из машины и предложил руку своей спутнице. Шофер поднялся по ступеням, нажал кнопку звонка и вопросительно посмотрел на женщину, которая шла за ним.

— Я вам сегодня больше не понадоблюсь, миледи?

— Нет, на сегодня все. Утром мы вам позвоним.

— Доброй ночи. Доброй ночи, сэр.

За дверью послышались шаги, и она широко распахнулась. Сэр Стэффорд ожидал увидеть дворецкого, но вместо него увидел здоровенного гренадера в юбке — горничную. Седовласая, с плотно сжатыми губами, заслуживающая всяческого доверия, надежная и умелая, подумал он. Неоценимое сокровище, которое в наши дни не так-то легко найти.

— Боюсь, мы немного задержались, — сказала Рената.

— Хозяин в библиотеке. Он просил, чтобы вы и этот господин пришли к нему туда.

### Глава 9. Дом близ Годалминга

Горничная направилась вверх по широкой лестнице, и оба гостя последовали за ней. Да, подумал Стэффорд Най, очень удобный дом. Обои времен короля Якова, донельзя уродливая дубовая лестница, но с удобными низкими ступенями. Удачный подбор картин, не представляющих, однако, особой художественной ценности.

Здесь живет богатый человек, заключил он, и вкус у него не плохой, а самый обыденный. Добротный толстый и мягкий ковер приятного лилового цвета.

На втором этаже горничная-гренадерша подошла к первой же двери, открыла ее и отступила в сторону, пропуская своих спутников, однако не вошла, чтобы о них доложить. Графиня вошла первой, сэр Стэффорд последовал за ней и услышал, как позади тихо закрылась дверь.

В комнате находилось четверо. За большим столом, заваленным документами, раскрытыми картами и другими бумагами, которые, видимо, только что обсуждались, восседал крупный, грузный человек с очень желтым лицом. Это лицо было сэру Стэффорду знакомо.

Он однажды встречался с этим человеком, правда, случайно, но по какому-то серьезному поводу. Как же его зовут? Почему-то сейчас сэр Стэффорд никак не мог вспомнить.

С некоторым трудом мужчина поднялся и принял протянутую графиней Ренатой руку.

— Вы приехали, — сказал он, — великолепно.

— Да, разрешите вас друг другу представить, хотя вы наверняка знакомы. Сэр Стэффорд Най, мистер Робинсон.

Ну конечно! В голове сэра Стэффорда что-то щелкнуло, подобно вспышке фотоаппарата, и в памяти тут же всплыло другое имя: Пайкавей. Сказать, что он все знает о мистере Робинсоне, было бы не правдой: он знал о мистере Робинсоне только то, что тот позволял о себе знать. Насколько ему известно, его действительно звали Робинсоном, хотя у него вполне могло быть любое другое имя, даже иностранное. Но никто никогда не высказывал вслух подобных предположений. И лицо он тоже вспомнил: высокий лоб, печальные темные глаза, большой рот и поразительно белые зубы — вероятно, протезы, они напомнили сэру Стэффорду сказку о Красной Шапочке: «Чтобы лучше съесть тебя, крошка!»

Он также знал, что собой представлял мистер Робинсон: это выражалось одним словом. Мистер Робинсон олицетворял собой Деньги с большой буквы, деньги во всех видах: международный капитал, мировой капитал, частный капитал, банковский капитал — деньги не в том смысле, в каком их понимает рядовой обыватель.

Вы никогда не приняли бы мистера Робинсона за человека очень богатого. Несомненно, он таки был очень богат, но важно не это: он был распорядителем денег, главой великого клана банкиров. Его собственные вкусы могли быть даже скромными, хотя сэр Стэффорд Най в этом сомневался. Разумный комфорт, даже роскошь — вот стиль жизни мистера Робинсона, но не более того. Выходит, подоплекой всех этих таинственных дел является власть денег.

— Я слышал о вас буквально на днях, — произнес мистер Робинсон, пожимая ему руку, — от нашего друга Пайкавея.

Все сходится, подумал Стэффорд Най: теперь он вспомнил, что в тот единственный раз, когда он встречался с мистером Робинсоном, там был и полковник Пайкавей. И Хоршем, припомнил он, говорил о мистере Робинсоне. А теперь вот Мэри-Энн (или графиня Зерковски?), и полковник Пайкавей в своем задымленном кабинете, глаза полузакрыты — то ли он засыпает, то ли просыпается, — и мистер Робинсон с большим желтым лицом, и, значит, где-то на карту поставлены деньги; он перевел взгляд на остальных присутствующих. Ему хотелось выяснить, знает ли он, кто они такие и чьи интересы представляют, а если это не удастся, то по крайней мере попытаться догадаться.

Как выяснилось, в двух случаях в догадках не было нужды. Человек, сидящий у камина в кресле, пожилой мужчина, чей силуэт был обрамлен высокой спинкой кресла — ни дать ни взять портрет в раме, — когда-то был хорошо известен всей Англии. На самом деле он по-прежнему хорошо известен, хотя и редко появляется на людях. Больной человек, инвалид, он покидал дом очень ненадолго, за что, как говорили, потом расплачивался физическими страданиями. Лорд Олтемаунт. Худое, изнуренное лицо, огромный нос, грива седых волос с небольшими залысинами на лбу; слегка оттопыренные уши, по поводу которых в свое время всласть порезвились карикатуристы, и пронизывающий взгляд, который не столько фиксировал, сколько анализировал, тщательно оценивая то, на что был обращен. В данный момент он был обращен на сэра Стэффорда Ная. Лорд Олтемаунт протянул ему руку для приветствия.

— Я не встаю, — сказал он. Голос был слабым, старческим, невыразительным. — Спина не дает. Вы ведь только что вернулись из Малайзии, не правда ли, Стэффорд Най?

— Да.

— Ваша поездка стоила того? Вы, наверное, думаете, что нет. И вероятно, вы правы. И все же в жизни нам приходится устраивать такие чисто декоративные излишества, чтобы хоть в какой-то степени дезавуировать дипломатическую ложь. Я рад, что вы смогли приехать или что вас смогли сюда привезти. Это ведь дело рук Мэри-Энн, я полагаю?

«Так вот как он ее называет, — отметил про себя Стэффорд Най. — Так называл ее и Хоршем. Выходит, она с ними заодно, это несомненно. Что касается Олтемаунта, он отстаивает… что он отстаивает сейчас? — спросил себя Стэффорд Най. — Он отстаивает интересы Англии. И будет продолжать их отстаивать, пока его прах не похоронят в Вестминстерском аббатстве или на деревенском кладбище, в зависимости от того, где он пожелает упокоиться. Он олицетворяет Англию, он знает ее и, по-видимому, прекрасно знает цену каждому английскому политику и правительственному чиновнику, даже если сам с ними никогда не встречался».

Лорд Олтемаунт произнес:

— Это наш коллега, сэр Джеймс Клик.

Клика Стэффорд Най не знал и вроде бы даже не слышал о нем. Беспокойный, суетливый тип; острый подозрительный взгляд, не задерживающийся ни на чем. В нем ощущался азарт гончего пса, ожидающего команды и готового сорваться с места при одном жесте своего хозяина.

Но кто же его хозяин — Олтемаунт или Робинсон?

Стэффорд перевел взгляд на четвертого мужчину, который уже поднялся с кресла у двери: густые усы, высоко поднятые брови, осторожный, замкнутый — и знакомый, и почти неузнаваемый.

Так это вы, — произнес сэр Стэффорд Най. — Здравствуйте, Хоршем.

— Очень рад видеть вас здесь, сэр Стэффорд.

Довольно представительное собрание, подумал Стэффорд Най, оглядев комнату.

Они поставили кресло для Ренаты у камина, рядом с лордом Олтемаунтом. Она протянула ему руку — левую, как заметил Стэффорд, — тот обхватил ее ладонями, поддержал минутку и отпустил, сказав:

— Ты рисковала, девочка, ты слишком часто рискуешь.

Глядя ему в глаза, она ответила:

— Но ведь именно вы меня этому научили, иначе и жить нельзя.

Лорд Олтемаунт повернул голову в сторону Стэффорда Ная:

— Однако я не учил тебя выбирать мужчин. У тебя к этому природный талант. — И, обращаясь уже к Стэффорду Наю, он добавил:

— Я знаком с вашей двоюродной бабушкой или прабабушкой, кем она вам на самом деле приходится?

— Двоюродная бабушка Матильда, — живо отозвался Стэффорд Най.

— Да, это она. Одна из викторианских влиятельных дам девяностых годов. Ей самой уже, должно быть, под девяносто. Я не часто с ней вижусь, — продолжал он, — всего пару раз в год, но всякий раз поражаюсь невероятной энергии этой хрупкой женщины. Этим несгибаемым викторианцам ведом некий секрет бодрости духа, им да еще некоторым из тех, кто был молод во времена Эдуарда.

Сэр Джеймс Клик обратился к Стэффорду:

— Позвольте предложить вам выпить, Най. Что вы будете пить?

— Джин с тоником, если можно.

Графиня отказалась, покачав головой.

Джеймс Клик принес бокал и поставил его на стол рядом с Наем, сидевшим напротив мистера Робинсона.

Стэффорд Най не собирался первым начинать разговор.

Из тёмных глаз Робинсона на мгновение исчезла печаль, в них мелькнул огонек.

— Есть вопросы? — спросил он.

— Их слишком много, — отвечал сэр Стэффорд Най. — Может быть, мне лучше сначала получить разъяснения, а уж потом задавать вопросы?

— Вам так удобнее?

— Это может упростить дело.

— Ну что ж, начнем с простого изложения фактов.

Вас могли сюда пригласить, а могли и не пригласить. Во втором случае это могло бы показаться вам в какой-то степени оскорбительным.

— Он предпочитает, чтобы его всегда спрашивали, — пояснила графиня. — Так он мне сказал.

— Вполне естественно, — согласился мистер Робинсон.

— Меня похитили, — нарочито весело заявил Стэффорд Най. — Я знаю, это теперь очень модно.

— Что конечно же вызывает у вас вопросы, — сказал мистер Робинсон.

— Всего один: зачем?

— Действительно, зачем? Меня восхищает, как экономно вы расходуете слова. Дело в том, что мы представляем собой частный комитет, комитет по расследованию, и наше расследование имеет всемирное значение.

— Звучит интересно, — заметил Стэффорд Най.

— Это не просто интересно, это тяжелая и неотложная работа. Здесь перед вами четыре разных стиля жизни, мы представляем различные службы, — сказал лорд Олтемаунт. — Я отошел от активного участия в делах этой страны, но все еще практикую как консультант. Ко мне обратились с просьбой возглавить это самое расследование и выяснить, что происходит в мире в этом самом году, поскольку что-то действительно происходит.

У Джеймса своя особая задача. Он — моя правая рука, кроме того, он наш оратор. Джейми, будь добр, обрисуй сэру Стэффорду ситуацию в целом.

Сэру Стэффорду показалось, что гончий пес вздрогнул. «Наконец-то! — казалось, выражал весь его вид. — Наконец-то! Наконец-то я могу заняться делом!» Чуть подавшись вперед в своем кресле, он начал:

— Если в мире что-то происходит, нужно искать причины. Внешние причины всегда легко разглядеть, но они не имеют значения, по крайней мере, так считает председатель, — он поклонился лорду Олтемаунту, — а также мистер Робинсон и мистер Хоршем. Вы используете природный источник, большой водопад, и получаете электроэнергию. Вы нашли в руде уран и со временем получите ядерную энергию, о которой прежде никто не знал и не мечтал. Если вы нашли уголь и минералы, у вас появится транспорт, власть, энергия.

Всегда есть силы, благодаря которым можно что-то получить. Но за каждой из них стоит кто-то, кто эту силу контролирует. Нужно узнать, кто именно контролирует силы, которые постепенно начинают доминировать практически во всех европейских странах и в некоторых странах Азии; в Африке, возможно, в меньшей степени, но в столь же высокой степени на всем американском континенте. Нужно внимательно приглядеться к происходящим событиям и выявить их движущую силу. Одна из таких движущих сил — деньги. — Он кивнул в сторону мистера Робинсона:

— Я думаю, мистер Робинсон знает про деньги больше, чем кто бы то ни было.

— Все очень просто, — откликнулся мистер Робинсон. — Когда затевается что-то значительное, требуются деньги. Мы должны выяснить, откуда эти деньги поступают. Кто ими распоряжается? На что они расходуются? Почему? Джеймс совершенно правильно говорит: я много знаю про деньги, практически все.

Робинсон умолк, и в разговор снова вступил Клик:

— Кроме того, необходимо учитывать так называемые тенденции. Это слово сейчас у всех на слуху. Общие направления, веяния — как их только не называют. Эти слова отнюдь не синонимы, но они тесно связаны друг с другом. Проявляется, скажем, тенденция к мятежу. Обратитесь к истории, и вы увидите, что эта тенденция время от времени давала о себе знать.

Предощущение мятежа, мятежное настроение, способы мятежа, форма мятежа. Мятеж не есть некое специфическое явление, характерное для какой-то одной страны. Если он возникает в одной стране, то отголоски его в большей или меньшей степени будут слышны и в других странах. Вы ведь это имеете в виду, сэр? — обратился он к лорду Олтемаунту. — Вы примерно так мне объясняли.

— Да, Джеймс, ты очень ясно излагаешь.

— Это модель, которая возникает и представляется неизбежной. Ее легко распознать. Было время, когда многие страны охватила жажда крестовых походов. По всей Европе люди грузились на корабли и отправлялись освобождать Святую землю. Все вполне ясно, прекрасная модель обусловленного поведения. Но почему люди шли в эти походы? Вот что интересно для истории: понять, почему возникают подобные устремления и модели. Ответ не всегда материалистичен: причиной мятежа может стать все, что угодно. Жажда свободы, свободы слова, свободы вероисповедания — опять близкие модели. Это побуждало людей к эмиграции, к формированию новых религий, часто столь же жестких, как и те, от которых они отказались. Но если внимательно посмотреть, если копнуть поглубже, то можно понять, как возникли эти и многие другие — я использую то же слово — модели. В некотором смысле это похоже на вирус, который носится по всему миру через моря и горы, сея заразу, и появление которого вроде бы ничем не обусловлено. Но мы не можем с уверенностью сказать, что всегда было именно так.

Изначально могли существовать какие-то причины.

Сделаем еще один шаг в своих предположениях, и мы увидим людей — одного, десяток, несколько сотен, — которые инициировали то или иное событие. Следовательно, рассматривать нужно не конечный результат, а исток, тех людей, с которых все началось. Вы помните крестоносцев, религиозных фанатиков, жажду свободы, все прочие модели, но вам нужно пойти еще дальше вглубь. Сны и грезы. Пророк Иоиль знал это, когда писал: «Старцам вашим будут сниться сны, и юноши ваши будут видеть видения». Какая же из этих двух вещей более эффективна? Сны не оказывают разрушительного воздействия, а вот видения способны открыть новые миры, и они же могут уничтожить те миры, которые уже существуют… — Джеймс Клик внезапно повернулся к лорду Олтемаунту:

— Я не знаю, сэр, есть ли здесь связь, но вы как-то рассказывали мне об одном человеке в посольстве в Берлине — о женщине.

— Ах это? Да, это была интересная история. Да, это имеет отношение к тому, о чем мы сейчас говорим.

Жена одного из сотрудников посольства, умная, высокообразованная женщина, очень хотела сама пойти послушать фюрера — я конечно же говорю о времени перед самым началом войны в 1939 году. Ей было любопытно испытать на себе воздействие ораторского искусства Гитлера. И она пошла. Потом, вернувшись, сказала: «Просто невероятно, невозможно себе представить.

Конечно, я не очень хорошо понимаю по-немецки, но речь фюрера произвела на меня очень сильное впечатление. И теперь я знаю почему. Я хочу сказать, его идеи замечательны, они зажигают огонь в сердцах слушателей. Когда слушаешь его, то веришь, что все так и есть, как он говорит, и иначе быть не может: следуй за ним, и тебе откроется новый мир. Ах, мне трудно изложить это. Я запишу все, что смогу вспомнить, и дам вам прочесть. Тогда вы лучше поймете мое впечатление». Я сказал ей, что это хорошая мысль. На следующий день она мне сказала: «Не знаю, поверите ли вы, но я начала излагать на бумаге то, что говорил Гитлер, пыталась передать смысл его слов… но… записывать было вообще нечего, я не смогла вспомнить ни единой яркой или волнующей фразы! Какие-то слова мне хорошо запомнились, но, когда я их записала, получилось совсем не то. Они просто… они просто оказались лишенными всякого смысла. Я ничего не понимаю».

Лорд Олтемаунт продолжал:

— На этом примере нетрудно убедиться в существовании серьезной опасности, о которой обычно забывают. Есть люди, обладающие способностью внушить слушателю свое видение жизни и событий, но не словами и даже не идеей, которую исповедуют сами. Это что-то иное, некая магнетическая сила, которой владеют немногие и с помощью которой они способны зажигать других и внушать им собственное видение.

Может быть, это магнетизм личности, интонации голоса, может быть, какое-то излучение тела — не знаю, но нечто подобное, бесспорно, существует. Эти люди имеют магическую силу. Такой силой обладали великие религиозные проповедники, она присуща и людям, несущим в себе негативный заряд зла. Можно внушить людям веру в идею, в необходимость определенных действий, в результате которых наступит рай на земле, и люди поверят в эту идею, будут бороться за нее и даже с готовностью пойдут на смерть. — Понизив голос, он сказал:

— У Яна Смэтса[3] есть одно высказывание по этому поводу. Он сказал, что магия вождя, таящая в себе огромную созидательную силу, способна обернуться величайшим злом.

Стэффорд Най подался вперед:

— Я понимаю, что вы имеете в виду. То, что вы говорите, очень интересно, наверное, вы во многом правы.

— Но вы конечно же считаете это преувеличением?

— Не знаю. То, что на первый взгляд кажется преувеличением, очень часто оказывается сущей правдой.

Просто раньше вы никогда с этим не сталкивались, и потому все представляется настолько странным, что не остается ничего иного, как принять все это на веру.

Кстати, можно мне задать простой вопрос? Что в таких случаях делают?

— Если возникает подозрение, что происходит что-то подобное, первым делом необходимо все выяснить, — ответил лорд Олтемаунт. — Приходится действовать по методу киплинговского мангуста: пойди и узнай. Узнай, откуда приходят деньги, и откуда приходят идеи, и каков, если можно так выразиться, механизм действия.

Кто всем этим заправляет. Как вы понимаете, там должны быть начальник штаба и главнокомандующий. Вот все это мы и пытаемся выяснить. И хотели бы попросить вас о помощи.

Это был один из тех редких случаев в жизни сэра Стэффорда Ная, когда его застигли врасплох. Обычно, какие бы чувства он ни испытывал, ему всегда удавалось их скрыть, но на этот раз все происходило иначе. Он переводил взгляд с одного лица на другое; смотрел на мистера Робинсона, с его бесстрастным желтым лицом и сверкающими зубами, на сэра Джеймса Клика — довольно нахальный тип, подумал сэр Стэффорд, но тем не менее в своем роде он явно полезный человек — верный пес, как мысленно окрестил он его. Он взглянул на лорда Олтемаунта: голова его покоилась на спинке кресла, и неяркий свет лампы придавал его облику сходство со статуей святого в нише какого-нибудь кафедрального собора. Средневековый мученик. Великий человек. Да, Олтемаунт был одним из великих людей прошлого, в этом сэр Стэффорд Най не сомневался, но теперь он уже старик. Отсюда, подумал он, и нужда в услугах сэра Джеймса Клика и помощи его, сэра Стэффорда. Потом он перевел взгляд на загадочное, невозмутимое создание, сидевшее в стороне от всех, на ту, что доставила его сюда: на графиню Ренату Зерковски, она же Мэри-Энн, она же Дафна Теодофанос. Выражение ее лица не сказало ему ничего.

Она даже не взглянула в его сторону. Наконец взгляд его обратился на мистера Генри Хоршема из службы безопасности, и с неким удивлением он обнаружил, что Генри Хоршем ему улыбается.

— Но послушайте, — произнес Стэффорд Най, отбросив всякую официальность и напустив на себя вид школьника из далеких времен своей юности. — Какого черта, я-то здесь при чем? Что я-то знаю? Честно говоря, я ведь даже в своей профессии ничего особенного не достиг, в министерстве иностранных дел меня вообще олухом считают!

— Нам это известно, — сказал лорд Олтемаунт.

Настала очередь сэра Джеймса Клика улыбнуться, что он и сделал.

— Это даже к лучшему, — заметил он и добавил извиняющимся тоном, обращаясь к лорду Олтемаунту в ответ на его хмурый, неодобрительный взгляд:

— Простите, сэр.

— Это комитет по расследованию, — сказал мистер Робинсон. — Речь не о том, чем вы занимались в прошлом и что могут о вас думать другие. Нам сейчас необходимо подобрать людей для проведения расследования. В данный момент наш комитет совсем невелик.

Мы просим вас войти в него, поскольку считаем, что вы обладаете определенными качествами, которые могут помочь в расследовании.

Стэффорд Най взглянул на человека из службы безопасности:

— Что вы думаете об этом, Хоршем? Я не верю, что вы с этим согласны.

— Почему бы и нет? — ответил тот.

— Вот как! И что это у меня за «качества» такие, как вы выражаетесь? Честно говоря, сам я в них не верю.

— Вы не из тех, кто поклоняется героям, — объяснил Хоршем, — и это очень важно. Вы из тех, кто видит лжеца насквозь. Вы не принимаете людей за тех, за кого они себя выдают или кем их считают другие. Вы оцениваете их по своим меркам.

«Се nest pas un garcon serieux», — вспомнил сэр Стэффорд Най. Странный критерий для поручения ему сложного и важного задания.

— Должен вас предупредить, — сказал он, — что мой главный недостаток, который бросается в глаза и который стоил мне нескольких престижных должностей, довольно хорошо известен. Я, так сказать, недостаточно серьезен для такой важной работы.

— Хотите — верьте, хотите — нет, — ответил мистер Хоршем, — это как раз одна из причин, по которым они намерены вас привлечь. Я ведь прав, ваша светлость, не так ли? — Он посмотрел на лорда Олтемаунта.

— Государственная служба! — воскликнул лорд Олтемаунт. — Позвольте мне вам сказать, что очень часто одним из самых серьезных недостатков государственной службы является как раз то, что человек на такой службе относится к себе слишком серьезно. Нам кажется, что вы не из их числа. Во всяком случае, так считает Мэри-Энн.

Сэр Стэффорд Най посмотрел в ее сторону. Значит, теперь она уже не графиня, а опять превратилась в Мэри-Энн.

— Вы не возражаете, если я спрошу вас, — обратился он к ней, — кто же вы, в конце концов, на самом деле? Вы настоящая графиня?

— Абсолютно настоящая. Geboren[4], как говорят немцы. У моего отца прекрасная родословная, он был хорошим спортсменом, великолепно стрелял, и у него был весьма романтичный, но несколько обветшалый замок в Баварии. Замок все еще существует. Поэтому у меня сохранились связи с множеством людей в Европе, которые продолжают кичиться своим происхождением. Обедневшая и обносившаяся графиня первой усаживается за стол, а богатая американка с баснословным банковским счетом вынуждена ждать, когда до нее дойдет очередь.

— А как насчет Дафны Теодофанос? Откуда она взялась?

— Просто удобное имя для паспорта. Моя мать была гречанкой.

— А Мэри-Энн?

Стэффорд Най чуть ли не впервые увидел улыбку на ее лице. Она взглянула на лорда Олтемаунта, потом — на мистера Робинсона и, наконец, ответила:

— Дело в том, что я как бы служанка на все случаи жизни, езжу туда-сюда, что-то ищу, что-то перевожу из одной страны в другую, выметаю пыль из-под ковра, делаю все, что угодно, езжу куда угодно и улаживаю всяческие недоразумения. — Она вновь посмотрела на лорда Олтемаунта:

— Ведь правда, дядя Нед?

— Истинная правда, дорогая. Для нас ты — Мэри-Энн и всегда ею останешься.

— Вы что-нибудь везли с собой в том самолете? Что-нибудь важное для той или иной страны?

— Да, и это было известно. Если бы вы не пришли мне на помощь, если бы не выпили пиво, которое могло оказаться отравленным, и не дали бы мне свой разбойничий плащ для маскировки, то… знаете, несчастные случаи не так уж редки. Меня бы здесь сегодня не было.

— А что вы везли — или нельзя спрашивать? Есть ли что-нибудь такое, чего я никогда не узнаю?

— Есть много такого, о чем вы никогда не узнаете.

Есть много такого, о чем вам запрещено спрашивать.

Но на этот вопрос я вам отвечу, если мне будет позволено. — Она вновь посмотрела на лорда Олтемаунта.

— Я доверяю твоему мнению, — сказал тот. — Говори.

— Дайте ему снотворное, — посоветовал непочтительный Джеймс Клик.

Мистер Хоршем сказал:

— Полагаю, вам следует это знать. Лично я не стал бы ничего говорить, но, в конце концов, я ведь из службы безопасности. Говорите, Мэри-Энн.

— Всего одна фраза. Я везла свидетельство о рождении. Вот и все. Больше я ничего не скажу, и дальнейшие расспросы бесполезны.

Стэффорд Най оглядел присутствующих:

— Хорошо, я согласен. Я польщен вашим приглашением. И что мы будем делать?

— Завтра, — сказала Рената, — мы с вами отсюда уедем и отправимся на континент. Возможно, вы читали или слышали о том, что в Баварии сейчас проходит музыкальный фестиваль; он проводится всего лишь два года и по-немецки называется довольно внушительно: «Компания молодых певцов». Финансируют его правительства нескольких стран, и он совершенно не похож на традиционные фестивали и концерты, музыка там в основном современная, молодые композиторы получают шанс исполнить свои произведения. Некоторые оценивают этот фестиваль высоко, другие его совершенно не признают и игнорируют.

— Да, — сказал сэр Стэффорд, — я об этом читал.

Так мы едем на фестиваль?

— У нас заказаны билеты на два концерта.

— А этот фестиваль имеет какое-нибудь особое значение для нашего расследования?

— Нет, — ответила Рената, — скорее это просто удобный случай его начать. Мы появимся там под простым и понятным предлогом, а потом уедем, чтобы сделать следующий шаг.

Он оглядел собравшихся:

— Будут ли какие-нибудь указания или инструкции?

— Нет, четких указаний не будет, — сказал Олтемаунт. — Вы просто отправитесь на разведку и по мере развития событий будете узнавать что-то новое. Вы поедете под своим собственным именем, зная только то, что знаете сейчас. Вы — просто любитель музыки, дипломат, который немного разочарован, потому что надеялся на какой-то пост в своей стране, но не получил его. Так будет надежнее, иначе вы ничего не узнаете.

— Но основные события происходят именно там? В Германии, Баварии, Австрии, Тироле — в этой части мира?

— Это один из интересующих нас регионов.

— Но не единственный?

— Вообще-то даже не самый важный. На земном шаре есть другие места, и все по-своему важны и интересны. А вот каково их истинное значение, мы и должны выяснить.

— И я не получу никакой информации об этих центрах?

— Только общие сведения. Руководство одного, и как нам представляется, самого важного из них находится в Южной Америке, два других — в США: один в Калифорнии, другой в Балтиморе. Один есть в Швеции, еще один — в Италии, там за последние полгода очень возросла активность. В Португалии и Испании имеются менее крупные центры, и еще, конечно, в Париже. Кроме того, несколько новых центров зарождается в весьма любопытных местах.

— Вы имеете в виду Малайзию или Вьетнам?

— Нет, это уже пройденный этап. Вы должны понять, что сейчас активизируется и поддерживается растущее во всем мире движение молодежи против правящих режимов, против обычаев отцов, часто — против религиозных убеждений, которые они впитали с молоком матери. Насаждается коварный культ вседозволенности, растет культ насилия, насилия не как средства обогащения, но ради самого насилия. Упор делается именно на это, и у людей, которые все затевают, есть для этого весьма серьезные причины.

— Вседозволенность — это опасно?

— Это просто образ жизни, больше ничего. Его ругают, но не чрезмерно.

— А наркотики?

— Культ наркотиков намеренно раздувается. На них делаются большие деньги, но затеяно это все — по крайней мере, мы так думаем — не только из-за денег.

Все посмотрели на мистера Робинсона, который медленно покачал головой.

— Нет, — сказал он, — это просто видимость. Многих арестовывают и отдают под суд, поставщиков этого зелья всегда будут преследовать. Но за всем этим стоит нечто большее, чем торговля наркотиками; это преступное средство добывания денег, но здесь кроется что-то еще.

— Но кто… — начал было Стэффорд Най, но тотчас же оборвал себя.

— Кто, что, почему и где? А вот в том, чтобы выяснить это, и состоит ваша миссия, сэр Стэффорд.

Именно это вам предстоит выяснить, вам и Мэри-Энн.

Задача нелегка, и помните, что самое трудное в подобных делах — хранить тайну.

Стэффорд Най с любопытством взглянул на мистера Робинсона. Может быть, в этом и заключается причина его господства в мире финансов: его тайна в том, что он хранит свою тайну. Мистер Робинсон снова улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами.

— Когда вам что-нибудь становится известно, то всегда появляется громадное искушение показать свою осведомленность — иначе говоря, желание с кем-нибудь поделиться, и не потому, что вы хотите подарить или продать эту информацию. Просто не терпится продемонстрировать кому-нибудь свою значительность. Да, все очень просто. Вообще-то, — добавил мистер Робинсон, полуприкрыв веки, — в мире все очень, очень просто. Этого-то люди и не понимают.

Графиня встала, Стэффорд Най последовал ее примеру.

— Надеюсь, вы хорошо выспитесь, — сказал мистер Робинсон. — Думаю, этот дом довольно удобный.

Стэффорд Най пробормотал, что он абсолютно в этом уверен, и вскоре действительно убедился в своей правоте. Едва коснувшись головой подушки, он тут же провалился в сон.

## Книга вторая. «Поездка к Зигфриду»

### Глава 10. Женщина в замке

Они вышли из театра и с удовольствием вдохнули свежий ночной воздух. Внизу, у дороги, сияли огни ресторана. На склоне холма был еще один ресторан, поменьше. Цены в них немного различались, но и здесь и там были высоки. Рената была в вечернем платье из черного бархата, сэр Стэффорд Най — в смокинге и белом галстуке.

— Весьма примечательная публика, — негромко заметил Стэффорд Най своей спутнице, — состоятельная и практически одна молодежь. Вот уж не подумал бы, что им по карману такие дорогие билеты.

— О, это совсем нетрудно устроить.

— Что-то вроде субсидии для цвета молодежи?

— Да.

Они направились к ресторану на вершине холма.

— У нас ведь только час на обед?

— Формально — час, на самом деле — час с четвертью.

— Эта аудитория, — продолжал сэр Стэффорд Най, — большинство из присутствующих — даже, я бы сказал, почти все — истинные любители музыки.

— Большинство — да. Видите ли, это важно.

— Что именно?

— Чтобы восторг был искренним, и в том, и в другом.

— Я вас не понимаю.

— Поймите, те, кто прибегает к насилию и осуществляет его на практике, должны любить насилие, должны его жаждать и стремиться к нему. Восторг должен проявляться в каждом движении, нужно с восторгом рубить, крушить, уничтожать. И то же самое — в музыке. Слух должен наслаждаться каждым мгновением гармонии и красоты. В этой игре не должно быть фальши.

— Разве это совместимые вещи? Вы хотите сказать, что можно соединить насилие с любовью к музыке, с любовью к искусству?

— Конечно, это не всегда просто, но вполне возможно. На это способны многие. Конечно, надежнее, если в этом нет необходимости.

— Лучше проще, как сказал бы наш толстый друг мистер Робинсон? Пусть меломаны любят музыку, пусть сторонники насилия наслаждаются насилием — вы это имеете в виду?

— Пожалуй, да.

— Вы знаете, мне здесь все очень нравится, включая те два концерта, на которых мы присутствовали. Правда, не вся музыка мне понравилась, видимо, я не вполне современен в своих пристрастиях, а вот костюмы показались мне весьма интересными.

— Вы говорите о сценических костюмах?

— Нет, нет, вообще-то я имел в виду публику. Мы с вами — старомодные консерваторы, вы, графиня, — со своим вечерним платьем, я — со своими фалдами и белым галстуком. Не очень-то удобная одежда.

Зато другие зрители в шелках и бархате, гофрированные мужские рубашки, пару раз я заметил настоящее кружево, плюш, меха, роскошные предметы авангарда, потрясающие наряды XIX века или, даже можно сказать, елизаветинских времен или картин Ван Дейка.

— Да, вы правы.

— И все же я ни на шаг не приблизился к пониманию того, что все это означает. Я ничего не выяснил и ничего не обнаружил.

— Наберитесь терпения. Это роскошный спектакль, которого хочет, просит и требует молодежь и который поставлен специально для нее…

— Кем?

— Нам пока неизвестно, но мы непременно это узнаем.

— Меня весьма радует ваша уверенность.

Они вошли в ресторан и сели за столик. Еда была вкусной, хоть и без особых изысков. Несколько раз к ним подходили люди. Двое знакомых сэра Стэффорда Ная выразили ему свое удивление и радость по поводу столь неожиданной встречи. Круг общения Ренаты был шире, поскольку у нее оказалось много знакомых среди иностранцев: хорошо одетые женщины, пара мужчин, немцев или австрийцев, решил Стэффорд Най, пара американцев. Разговоры были короткими и сумбурными — стандартные фразы: откуда приехали, куда потом собираются, как понравилась музыка. Все спешили, поскольку перерыв на обед был довольно коротким.

Они вернулись в зал послушать два финальных произведения: симфоническую поэму «Дезинтеграция в радости» молодого композитора Солуконова, а затем — торжественное великолепие марша Мейстерзингеров.

Когда они вышли из театра, была уже ночь; автомобиль, арендованный ими на целый день, ждал, чтобы отвезти их в небольшой, но первоклассный отель. Стэффорд Най пожелал Ренате доброй ночи, в ответ она негромко сказала:

— В четыре утра. Будьте готовы.

Она вошла в свою комнату и закрыла за собой дверь; он пошел в свою.

Ровно без трех минут четыре следующего утра в его дверь тихонько поскреблись. Готовый к выходу, он открыл дверь.

— Машина ждет, — сказала она. — Идемте.


Они позавтракали в маленькой гостинице в горах.

Погода была ясной, горы прекрасны. Порой Стэффорд Най задавался вопросом: что же, черт возьми, он здесь делает? Он все меньше и меньше понимал свою спутницу. Она почти все время молчала. Он поймал себя на том, что разглядывает ее профиль. Куда она его везет?

Какая у нее на самом деле цель? Наконец, когда солнце уже заходило, он осведомился:

— Можно спросить, куда мы едем?

— Спросить можно.

— Но вы не ответите?

— Я могла бы ответить. Я могла бы вам что-то рассказать, но к чему это? Мне кажется, что если вы приедете туда, куда мы направляемся, не получив прежде от меня разъяснений, которые все равно покажутся вам бессмысленными, то ваши первые впечатления будут гораздо сильнее и значительнее.

Он внимательно посмотрел на нее. На ней была отделанная мехом твидовая куртка, явно по последней иностранной моде, — идеальная одежда для путешествий.

— Мэри-Энн… — задумчиво произнес он, и в его голосе прозвучал вопрос.

— Не сейчас, — ответила она.

— Ага. Вы все еще графиня Зерковски.

— В настоящий момент я все еще графиня Зерковски.

— Вы здесь у себя дома?

— Да, более или менее. Я здесь выросла. Мы каждый год осенью приезжали и подолгу жили в замке, это не очень далеко отсюда.

Он улыбнулся и произнес задумчиво:

— Какое прелестное слово «замок», звучит так внушительно.

— Да нет, у замков сейчас довольно жалкий вид. Они почти все в полуразрушенном состоянии.

— Это же страна Гитлера, не правда ли? Мы ведь недалеко от Берхтесгадена?

— Он вон там, дальше, на северо-востоке.

— Скажите, а ваши родственники и друзья приняли Гитлера, поверили в него? Может быть, мне не стоило спрашивать?

— Они не одобрили ни его самого, ни его идеи, но говорили: «Хайль Гитлер». Они смирились с тем, что произошло в их стране, а что еще им оставалось делать?

Что вообще можно было сделать в то время?

— Кажется, мы едем к Доломитам?

— Какое это имеет значение, где мы и куда мы едем?

— Да, но мы же совершаем путешествие с познавательной целью?

— Да, но предметом нашего интереса является не география. Мы едем навестить некую персону.

— У меня такое чувство, — Стэффорд Най взглянул вверх, на вздымающиеся до небес горы, — будто мы собираемся посетить хозяина гор.

— Вы хотите сказать, хозяина ассасинов[5], который держал своих людей на наркотиках, чтобы они с чистым сердцем умирали за него, чтобы убивали, зная, что их тоже убьют, но веря, что после этого они сразу же попадут в мусульманский рай и там будут прекрасные женщины, гашиш и эротические грезы — абсолютное и бесконечное блаженство. — Помолчав минуту, она добавила:

— Вожди! Похоже, они были всегда — люди, которые обретают такую власть над людьми, что те готовы за них умереть. Не только мусульмане, христиане тоже шли на смерть.

— Святые великомученики? Лорд Олтемаунт?

— Почему вы о нем вспомнили?

— В тот вечер он мне вдруг представился именно таким, словно высеченным из камня — святым в каком-нибудь соборе XIII века.

— Может быть, одному из нас придется погибнуть, а может, и не одному.

Он собрался было что-то сказать, но она его остановила:

— Иногда я думаю еще вот о чем. Стих Нового Завета — по-моему, от Луки. На тайной вечере Христос говорит своим ученикам: «Истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня». Весьма вероятно, что один из нас окажется предателем.

— Вы допускаете такую возможность?

— Я в этом почти уверена. Кто-то, кого мы знаем и кому доверяем. А вечером он ложится спать, и ему снятся не святые муки, а тридцать сребреников, и, просыпаясь, он ощущает в своей ладони их тяжесть.

— Страсть к деньгам?

— Больше уместно слово «честолюбие». Как распознать дьявола? Дьявол выделяется в толпе, возбуждает других людей, выпячивается и ведет себя как вождь. — Помолчав немного, она продолжала задумчивым тоном:

— У меня была приятельница, находившаяся на дипломатической службе, она как-то рассказывала одной немке, как ее потрясла мистерия о страстях Господних, которую она видела в Обераммергау, а немка ей презрительно ответила: «Вы не понимаете. Нам, немцам, не нужен никакой Иисус Христос! Здесь, с нами, наш Адольф Гитлер, и его величие превосходит любого Иисуса, который когда-либо жил на земле». Это была довольно милая, обыкновенная женщина, но она искренне так считала. И огромная масса людей думала так же. Гитлер завораживал слушателей, и они с готовностью приветствовали садизм, газовые камеры и пытки гестапо. — Она передернула плечами и уже своим обычным тоном добавила:

— И все же странно, что вы сказали то, что сказали.

— Что именно?

— Про хозяина горы, предводителя ассасинов.

— Вы хотите сказать, что здесь и вправду есть хозяин горы?

— Ну, не хозяин, но, возможно, хозяйка.

— Хозяйка горы? Какая она?

— Вечером увидите.

— А что мы делаем вечером?

— Выходим в свет.

— Похоже, вы уже давно не были Мэри-Энн.

— Вам придется подождать, пока мы снова не отправимся куда-нибудь самолетом.

— Думаю, с точки зрения нравственности очень плохо жить так высоко.

— Вы про общество?

— Нет, я про географию. Когда живешь в замке на вершине горы и смотришь на мир сверху вниз, то невольно начинаешь презирать обычных людей, не правда ли? Ты выше всех, ты велик! Так себя чувствовал в Берхтесгадене Гитлер, и, наверное, похожее ощущение испытывают многие альпинисты, поднимаясь на вершины и глядя сверху на тех, кто остался в долинах.

— Сегодня вы должны быть осторожны, — предупредила Рената, — нам предстоит весьма рискованное предприятие.

— Вы дадите какие-нибудь инструкции?

— Вы раздражены. Вы недовольны нынешними порядками. Вы — мятежник, но только в душе. Справитесь с этой ролью?

— Можно попытаться.

Природа вокруг становилась все более дикой. Их большой автомобиль петлял по дороге, проезжая мимо горных селений, иногда вдали сверкали огни, отражаясь в реке, и блестели шпили колоколен.

— Куда мы едем, Мэри-Энн?

— В орлиное гнездо.

Машина повернула еще раз и выехала на лесную дорогу. Несколько раз Стэффорд Най вроде бы заметил мелькнувшего среди деревьев оленя или какое-то другое животное. Иногда попадались вооруженные люди в кожаных куртках, наверное лесники. И наконец их взору открылся громадный замок на скале. Отчасти он был разрушен, однако большая его часть была отремонтирована и восстановлена. Замок казался огромным и величественным, он был символом ушедшей власти, пронесенной через минувшие века.

— Раньше здесь было великое герцогство Лихтенштольц. Замок построил великий герцог Людвиг в 1790 году, — сказала Рената.

— Кто живет здесь теперь? Нынешний великий герцог?

— Нет, с ним давно разделались.

— Тогда кто же здесь живет?

— Некто, у кого есть власть, — ответила Рената.

— Деньги?

— Да, и очень много.

— Нас встретит мистер Робинсон, который примчался сюда самолетом, чтобы нас поприветствовать?

— Уверяю вас, вот уж кого вы здесь не встретите — так это мистера Робинсона.

— Жаль, — заметил Стэффорд Най. — Мне он нравится. Довольно сильная личность, правда? Кто он на самом деле, откуда он?

— Вряд ли кто-нибудь знает точно, все говорят разное. Одни считают его турком, другие — армянином, третьи — голландцем, четвертые — просто англичанином. Болтают, что его мать была черкесской рабыней, русской великой герцогиней, индийской принцессой и тому подобное. Никто ничего не знает. Мне как-то говорили, что его мать — некая мисс Маклеллан из Шотландии. Думаю, это более вероятно.

Они подъехали к высокому портику. По ступеням сошли два лакея в ливреях и нарочито глубокими поклонами приветствовали гостей. Многочисленные чемоданы унесли в дом: у них с собой было изрядное количество вещей. Стэффорд Най вначале удивлялся, зачем ему велено столько всего брать с собой, но теперь уже начинал понимать, что эти вещи могут понадобиться: например, уже сегодня вечером. Он спросил об этом свою спутницу, и та подтвердила его догадку.


Они встретились перед ужином, когда прозвучал громкий звук гонга. В холле сэр Стэффорд остановился и подождал, пока она спустится к нему по ступеням. Сейчас на ней был тщательно продуманный вечерний наряд: темно-красное бархатное платье, рубиновое ожерелье на шее и рубиновая тиара на голове.

Явился лакей и проводил их к парадным дверям. Распахнув их, он объявил:

— Графиня Зерковски, сэр Стэффорд Най.

«Ну вот мы и здесь; надеюсь, мы выглядим как надо», — мысленно сказал себе сэр Стэффорд Най.

Он опустил взгляд и с удовлетворением посмотрел на сапфировые с бриллиантами запонки на своих манжетах, потом поднял глаза и чуть не ахнул: он ожидал увидеть что угодно, только не это. Перед ним был огромный зал в стиле рококо: стулья, диваны, портьеры — сплошная парча и бархат. Стены увешаны картинами, и, как любитель живописи, он почти сразу же узнал среди них бесценные полотна работы Сезанна, Матисса и, по-видимому, Ренуара.

В массивном, похожем на трон кресле восседала огромная женщина. Женщина-кит, подумал Стэффорд Най, никакое другое сравнение тут не подошло бы. Громадная, заплывшая жиром. Двойной, тройной — даже четверной подбородок. На ней было платье из ярко-оранжевого атласа, на голове — замысловатая, похожая на корону тиара из драгоценных камней. Руки, лежавшие на бархатных подлокотниках кресла, тоже были огромными: крупные, толстые руки с крупными, толстыми, бесформенными пальцами. На каждом пальце — кольцо, а в каждом кольце — огромный драгоценный камень: рубин, изумруд, сапфир, бриллиант, какой-то незнакомый бледно-зеленый камень, наверное хризопраз, желтый камень — то ли топаз, то ли бриллиант. Она ужасна, думал он. Лицо — огромная, белая, изрезанная бороздами, лоснящаяся масса жира, из которой, словно изюминки из большой булки, выглядывали два маленьких черных глаза. Очень умные глаза, они смотрели на мир, оценивая его, оценивая сэра Стэффорда, но не Ренату, заметил он. Ренату она знает. Рената оказалась здесь по вызову, по договоренности — как вам будет угодно. Ренате приказали доставить его сюда. «Зачем?» — подумал он. Он не знал зачем, но был уверен, что ей приказано было это сделать. Именно на него смотрела эта женщина; его она оценивала, о нем составляла суждение. То ли он, что ей нужно? Или, лучше сказать, то ли он, что заказал клиент?

Придется постараться выяснить, что именно ей нужно на самом деле, подумал он. Придется постараться как следует, иначе… Иначе он вполне мог представить себе, как она поднимает жирную, унизанную кольцами руку и приказывает одному из этих рослых, мускулистых лакеев: «Уберите его и сбросьте с крепостной стены». «Это нелепо, — думал Стэффорд Най. — Такого в наше время просто не бывает. Где я? В каком параде, в каком маскараде или театральном представлении я участвую?»

— Ты очень пунктуальна, дитя мое.

Это был хриплый, астматический голос, в котором когда-то звучала сила и, может быть, даже красота. Но все это осталось в прошлом. Рената шагнула вперед и присела в легком реверансе. Она взяла жирную руку и запечатлела на ней вежливый поцелуй.

— Разрешите представить вам сэра Стэффорда Ная.

Графиня Шарлотта фон Вальдхаузен.

Жирная рука протянулась к нему, он склонился над ней в иностранной манере и вдруг услышал слова, которые его удивили:

— Я знаю вашу двоюродную бабушку.

Он не смог скрыть своего изумления и, увидев, что ее это позабавило, понял, что именно на такую реакцию она и рассчитывала. Она рассмеялась довольно странным, скрипучим смехом:

— Точнее, я когда-то ее знавала. Прошло много-много лет с тех пор, как мы виделись. Мы были вместе в Швейцарии, в Лозанне, еще девчонками. Матильда. Леди Матильда Болдуин-Уайт.

— Какую приятную новость я ей привезу, — сказал Стэффорд Най.

— Она старше меня. Здорова ли?

— Для ее возраста у нее вполне хорошее здоровье, хотя жалуется на артрит и ревматизм. Она живет в уединении, в деревне.

— Ну да, все это возрастные болезни. Ей следует колоть прокаин — его назначают все здешние врачи. Он дает хорошие результаты. Она знает, что вы поехали ко мне с визитом?

— Полагаю, она не имеет об этом ни малейшего представления, — отвечал сэр Стэффорд Най. — Ей только было известно, что я еду сюда на фестиваль современной музыки.

— Надеюсь, концертный зал вам понравился?

— О, необыкновенно! Настоящий дворец для проведения музыкальных фестивалей.

— Один из лучших. Ха! Старый концертный зал в Бэйрете не идет ни в какое сравнение с ним! Знаете, сколько денег ушло на его постройку? — Она назвала сумму в несколько миллионов марок.

У сэра Стэффорда захватило дух, но ему не было необходимости это скрывать. Она осталась довольна произведенным эффектом:

— Умный, сметливый человек с деньгами способен сделать все, что угодно! Создать нечто поистине замечательное.

Последние слова она произнесла с наслаждением, причмокнув губами, и этот звук показался ему противным и в то же время зловещим.

— Я это заметил, — сказал он, оглядывая стены.

— Вы любите живопись? Да, я вижу, что любите.

Вот там, на восточной стене, — лучший Сезанн из всех, существующих в мире. Некоторые говорят, что — ах, я забыла название — тот, что в музее «Метрополитен» в Нью-Йорке, будто бы лучше. Гнусная ложь!

Лучший Матисс, лучший Сезанн, лучшие полотна всей той великой школы живописи здесь, в моем горном дворце.

— Он удивителен, — сказал сэр Стэффорд. — Совершенно удивителен.

Принесли напитки. Хозяйка горы, заметил Стэффорд Най, ничего не пила. Может быть, подумал он, при своих габаритах опасается, как бы не подскочило давление.

— А где вы встретили это дитя? — спросила она.

Может быть, это ловушка? Он не знал, но решил рискнуть.

— В американском посольстве, в Лондоне.

— Ах да, я ведь слышала. А как поживает — ах, я забыла, как ее зовут, — Милли-Джин, наша южная наследница? Хороша, как по-вашему?

— Весьма очаровательна. В Лондоне она имеет большой успех.

— А этот унылый Сэм Кортман, посол Соединенных Штатов?

— Несомненно, он очень здравомыслящий человек, — вежливо ответил Стэффорд Най.

Она хихикнула:

— А вы тактичны, не правда ли? Ну что ж, он неплохо преуспевает. Делает все, что ему говорят, как и подобает всякому хорошему политику. К тому же быть послом в Лондоне весьма приятно. Это Милли-Джин его туда пристроила. С ее туго набитым кошельком она могла обеспечить ему посольство в любой стране. Ее отец владеет половиной нефти в Техасе, у него земли, золотые прииски и еще куча всего. Отменно безобразный мужлан… А как выглядит она? Нежная маленькая аристократка, ничего вульгарного, никакой кричащей роскоши. Очень умно с ее стороны, не правда ли?

— Некоторым и притворяться не нужно, — заметил сэр Стэффорд Най.

— А вы? Вы не богаты?

— К сожалению.

— Министерство иностранных дел теперь, так сказать, не очень денежное место?

— Ну что вы, я бы так не сказал… Кроме того, ведь там есть возможность поездить по свету, встречаться с занятными людьми, посмотреть мир, стать свидетелем каких-то событий…

— Каких-то, но не всех.

— Это было бы весьма затруднительно.

— Вам никогда не хотелось увидеть, — как это сказать? — что происходит за кулисами жизненных событий?

— Бывает, кое-что и придет в голову, — уклончиво ответил он.

— Да, я слышала, что порой вам приходят в голову разные мысли. Вероятно, нестандартные?

— Иногда мне давали понять, что я паршивая овца, — рассмеялся Стэффорд Най.

Старуха Шарлотта хихикнула:

— Вы иногда не прочь высказаться начистоту, правда?

— Что толку притворяться? Скрывай не скрывай, все равно рано или поздно становится все кому-то известно.

Она взглянула ему в глаза:

— Чего вы хотите от жизни, молодой человек?

Он пожал плечами. Опять нужно отвечать наобум и не ошибиться.

— Ничего, — ответил он.

— Ну-ну, неужели вы думаете, что я этому поверю?

— Можете спокойно поверить. Я не честолюбив. Разве я кажусь честолюбивым?

— Признаюсь, нет.

— Я только хочу жить весело, с комфортом, чтобы есть, в меру выпивать и иметь друзей, общество которых доставляло бы мне удовольствие.

Старуха подалась всей своей массой вперед, несколько раз моргнула и заговорила, и голос ее теперь звучал совсем иначе, с каким-то присвистом:

— Вы умеете ненавидеть? Способны ли вы на ненависть?

— Ненавидеть — пустая трата времени.

— Так-так. На вашем лице нет недовольных морщин, это правда. И все-таки я думаю, что вы готовы ступить на некую стезю, которая приведет вас в некое место, и вы пойдете вперед улыбаясь, будто бы вас ничто не волнует, и все же в конце концов, если у вас будут правильные советчики и правильные помощники, вы, может быть, получите то, чего хотите, если, конечно, вы способны хотеть.

— А кто не способен? — Сэр Стэффорд слегка покачал головой. — Вы видите слишком много. Даже чересчур много.

Лакеи распахнули дверь:

— Обед подан.

В том, что за этим последовало, было что-то поистине королевское. В дальнем конце помещения распахнулись высокие двери, ведущие в залитый ярким светом зал для торжественных приемов, с расписным потолком и тремя огромными люстрами. К графине с обеих сторон подошли две пожилые дамы в вечерних платьях, седые волосы тщательно уложены в высокие прически, на каждый — брошь с бриллиантом, и все же Стэффорду Наю они чем-то напоминали тюремных надзирательниц. Они, подумал он, не столько охранницы, сколько первоклассные сиделки, отвечающие за здоровье, туалет и прочие интимные подробности существования графини Шарлотты. Почтительно поклонившись, они подхватили сидящую женщину под руки, и с легкостью, объясняющейся их долгим опытом и ее собственным усилием, которое, несомненно, было максимальным, она величаво поднялась на ноги.

— Мы идем обедать.

Поддерживаемая двумя помощницами, она пошла впереди. Стоя она была еще больше похожа на глыбу трясущегося желе и все же имела внушительный вид. Ее даже в мыслях нельзя было назвать просто жирной старухой: она была важной персоной, знала, что она — важная персона, и всячески это демонстрировала. Они с Ренатой последовали за тремя женщинами.

Входя в столовую, он подумал, что это скорее банкетный зал. Там выстроилась охрана — рослые, светловолосые парни в униформе. Когда вошла Шарлотта, раздался лязг: разом вытащив из ножен мечи, они подняли их и скрестили, образовав коридор; помощницы отпустили Шарлотту, и она, с трудом сохраняя равновесие, двинулась одна по этому коридору к стоявшему во главе длинного стола широкому резному креслу, украшенному золотом и обитому золотой парчой. Похоже на свадебную процессию, подумал Стэффорд Най, свадьбу военного моряка или офицера. Да, в точности как офицерская свадьба, правда без жениха.

Все охранники были прекрасно сложены, и каждому из них, как показалось Стэффорду Наю, было не больше тридцати. Красивые лица, пышущие здоровьем, никто не улыбался, все были абсолютно серьезны, были — он попытался подобрать слово — да, они были искренне преданны. Нет, это даже не военная процессия, скорее религиозная. Появились приближенные, старомодные, словно из прошлой, довоенной жизни этого замка.

Зрелище напоминало сцену из грандиозной исторической пьесы. И над всем этим царила, восседая во главе стола в своем кресле, или на троне, как его ни назови, не королева и не императрица, а просто старуха, примечательная главным образом своей невиданной тучностью и крайним безобразием. Кто она? Что она здесь делает и почему?

Зачем весь этот маскарад, зачем эти бравые гвардейцы? К столу стали подходить гости. Они кланялись чудовищу на троне и рассаживались по местам. На всех были обычные туалеты. Никого не представляли.

Стэффорд Най по давней привычке оценивать людей попытался догадаться, кто есть кто, и разглядел множество разных типов: там определенно было несколько юристов, вероятно, бухгалтеры или финансисты, один-два армейских офицера в штатском. Все они, очевидно, были домочадцами, но, по старинному выражению, «сидели на нижнем конце стола».

Подали еду: огромную голову кабана в заливном, оленину, освежающее лимонное мороженое, великолепный громадный торт с невероятным количеством крема.

Огромная женщина ела жадно, с наслаждением поглощая все подряд. Вдруг снаружи раздался рев мощного мотора первоклассной спортивной машины, которая белым силуэтом промелькнула в окне. Караул в зале громко воскликнул: «Хайль! Хайль! Хайль Франц!»

Все встали, и только старуха осталась неподвижно сидеть на своем возвышении, высоко подняв голову. Новое волнение пронизало зал.

Другие гости, или домочадцы, кто бы они ни были, исчезли подобно тому, как ящерицы исчезают в трещинах стен. Золотоволосые парни образовали новую фигуру, выхватили мечи и салютовали своей покровительнице, она кивнула; мечи вернулись в ножны, караул развернулся и строевым шагом удалился. Она проследила за ними взглядом, посмотрела на Ренату, затем на Стэффорда Ная.

— Что вы о них думаете? Мои мальчики, мои юные солдаты, мои дети. Да, мои дети. Найдется ли у вас слово, которое бы к ним подошло?

— Думаю, да. Они великолепны, — ответил он, обращаясь к ней как к королеве. — Они великолепны, мадам.

— Ах! — Она кивнула и улыбнулась, при этом ее лицо сморщилось, и она стала точь-в-точь похожа на крокодила.

Ужасная женщина, страшная, невероятная, невыносимая. Неужели это все происходит наяву? Быть не может. Наверное, он опять в театре и смотрит пьесу.

Дверь вновь с грохотом распахнулась, и отряд юных желтоволосых суперменов промаршировал в зал. На этот раз они не размахивали мечами, а пели, и пение их было необычайно прекрасным.

После всех этих лет засилья поп-музыки Стэффорд Най наслаждался, не веря своим ушам: никаких надсадных, хриплых криков, голоса поставлены мастерами вокального искусства, которые не разрешали напрягать связки и фальшивить. Может быть, эти юноши и были новыми героями нового мира, но то, что они пели, было далеко не ново. Эту музыку он слышал раньше. Это была аранжировка разных вагнеровских мелодий. Здесь, должно быть, где-то был спрятан оркестр, наверное в галерее под потолком.

Бравые парни поменяли строй, образовав коридор для кого-то, кто должен был сейчас войти. На этот раз ждали появления не старой императрицы. Она сидела на своем возвышении и тоже ждала.

Внезапно музыка сменилась, и зазвучала мелодия, которую Стэффорд Най уже знал наизусть: мелодия Юного Зигфрида, зов его рожка, поющий о юности и торжестве, о господстве над новым миром, который пришел завоевать Юный Зигфрид. В дверях возник один из прекраснейших юношей, которых когда-либо видел Стэффорд Най. Золотоволосый, синеглазый, идеально сложенный, он появился как по мановению волшебной палочки, словно вышел из сказочного мира легенд. Мифы, герои, воскресение из мертвых, возрождение из пепла — все тут же пришло на ум при виде его красоты, его силы, его неслыханной самоуверенности и надменности.

Промаршировав меж рядов своего караула, он остановился перед чудовищной женщиной, громоздящейся на своем троне, опустился на одно колено, поднес к губам ее руку и, поднявшись на ноги, выкинул вверх руку в салюте и прокричал то, что уже здесь звучало: «Хайль!» Его немецкий был не совсем четким, но Стэффорду Наю показалось, что он расслышал слова:

«Хайль великой матери!»

Затем прекрасный юный герой посмотрел по сторонам. Взгляд упал на Ренату, в нем мелькнуло узнавание, впрочем безразличное, но, перейдя на Стэффорда Ная, взгляд стал заинтересованным и оценивающим.

Осторожно, подумал Стэффорд Най, внимание! Пришло время сыграть свою роль, ту, которая ему предназначена. Только вот, черт возьми, что же это за роль?

Что он здесь делает? Что, как предполагается, должны делать здесь он и эта девица? С какой целью они сюда приехали?

Герой заговорил.

— Итак, — изрек он, — у нас гости! — И добавил, улыбаясь с самонадеянностью юноши, сознающего свое полное превосходство над всеми остальными людьми в мире:

— Добро пожаловать, гости, добро пожаловать!

Где-то в глубине замка прозвучали удары большого колокола. В них не было похоронной торжественности, слышался лишь сигнал, призывавший, словно в монастыре, к выполнению какого-то священного обряда.

— Пора спать, — произнесла старуха Шарлотта. — Спать. Встретимся завтра утром в одиннадцать часов. — Она посмотрела на Ренату и сэра Стэффорда Ная:

— Вас проводят в ваши комнаты. Надеюсь, вы хорошо выспитесь.

Королева распустила собрание.

Стэффорд Най увидел, как рука Ренаты взмыла вверх в фашистском приветствии, но адресовано оно было не Шарлотте, а золотоволосому юноше. Она вроде бы сказала: «Хайль Франц-Иосиф!» Он повторил ее жест и тоже сказал: «Хайль!»

Шарлотта обратилась к ним:

— Не хотите ли с утра прокатиться верхом в лес?

— Больше всего на свете, — восхитился Стэффорд Най.

— А ты, дитя мое?

— Да, я тоже.

— Очень хорошо, это будет устроено. Доброй ночи вам обоим. Я рада, что вы приехали. Франц-Иосиф, дай мне руку. Мы пойдем в китайский будуар. Нам предстоит многое обсудить, а тебе ведь завтра нужно рано выезжать.

Слуги проводили Ренату и Стэффорда Ная в их комнаты. На пороге Най немного замешкался: может, перемолвиться хоть парой слов? Он решил этого не делать. В стенах этого замка следует вести себя осторожно. Кто его знает, а вдруг здесь все комнаты утыканы микрофонами.

Рано или поздно, однако же, ему придется задать вопросы. Некоторые вещи вызывали у него новые и зловещие предчувствия. Его куда-то заманивали, завлекали, но куда? И кто?

Обстановка спальни была красивой, но гнетущей.

Богатые драпировки из шелка и бархата, некоторые из них старинные, источали слабый запах тления, заглушаемый пряным ароматом духов. Он подумал: интересно, часто ли Рената гостила здесь раньше?

### Глава 11. Молодые и красивые

На следующее утро, позавтракав в маленькой столовой внизу, Стэффорд Най встретился с Ренатой. Лошади ждали у порога.

Оба они захватили с собой одежду для верховой езды: по-видимому, Рената должным образом подумала обо всем, что могло им понадобиться.

Они сели на лошадей и поехали по аллее. Перебросившись парой слов с грумом, Рената сказала:

— Он спросил, нужно ли нас сопровождать, но я отказалась. Мне довольно хорошо знакомы здешние тропинки.

— Понятно. Вы здесь уже бывали?

— Последние годы не так уж часто, а вот в детстве я знала эти места наизусть.

Он кинул на нее внимательный взгляд, она не ответила. Их лошади шли рядом, и он смотрел на ее профиль — тонкий, с орлиным изгибом нос, гордо поднятая голова на стройной шее. «А она прекрасная наездница», — мысленно констатировал он.

И все же этим утром он испытывал какое-то странное беспокойство и не мог понять почему…

В памяти всплыл зал ожидания в аэропорту. Женщина, подошедшая к нему, стакан пива на столе, риск, на который он пошел. Отчего теперь, когда все это уже позади, он испытывает тревогу?

Галопом они проскакали по аллее меж деревьев. Прекрасное поместье, прекрасные леса. Вдали он увидел рогатых животных. Рай для охотника, рай для старинного образа жизни, рай, в котором живет — кто это был? — змей? Как в начале мира, змей в райском саду. Он натянул поводья, лошади перешли на шаг. Они с Ренатой были одни: ни микрофонов, ни стен с чуткими ушами.

Самое время задавать вопросы.

— Кто она? — требовательно спросил он. — Что она собой представляет?

— Ответ настолько прост, что трудно поверить.

— Итак?

— Нефть. Уголь. Золотые копи в Южной Африке. Оружейное производство в Швеции. Урановые залежи на севере. Ядерные исследования, громадные залежи кобальта. Это все она.

— А почему же я раньше о ней ничего не слышал?

— Она не хочет, чтобы о ней знали.

— Разве можно сохранить такое в тайне?

— Запросто, если иметь достаточно меди, нефти, ядерного топлива, оружия и всего остального. С помощью денег можно сделать себе рекламу, но также и хранить тайны.

— Но кто она на самом деле?

— Ее отец был американцем. Кажется, он владел железными дорогами или, возможно, разводил чикагских свиней, в те времена на этом можно было сколотить капитал. Чтобы сказать точно, нужно покопаться в истории. Он женился на немке по прозвищу Большая Белинда, полагаю, вы о ней слышали. Производство оружия, судостроительство — в общем, вся европейская промышленность. Это все она унаследовала от отца.

— Значит, она получила от родителей невероятное богатство, — сказал сэр Стэффорд Най, — и, следовательно, власть. Вы это хотите сказать?

— Да. Видите ли, дело не только в наследстве, она и сама делала деньги. Она унаследовала ум, она стала крупным финансистом. Все, к чему она прикасалась, приумножалось, обращаясь в огромные деньги, и она их вкладывала, пользуясь советами других людей, но в конце концов поступала так, как сама считала нужным.

Она всегда процветала, всегда множила свое состояние, и оно достигло невероятных, просто сказочных размеров. Как говорится, деньги к деньгам.

— Да, это мне понятно. Если состояние велико, оно должно расти. Но чего она сама добивалась, что она получила?

— Вы только что сами ответили: власть.

— И она здесь живет? Или…

— Она ездит в Америку и Швецию. Да, она выезжает, но нечасто. Она предпочитает сидеть здесь, в центре паутины, как громадный паук, и держать в руках все нити — и финансовые, и другие тоже.

— Что это за «другие нити»?

— Искусство. Музыка, живопись, литература. А также люди, молодые люди.

— Да. Можно было бы и догадаться. У нее прекрасная коллекция картин.

— Наверху в замке их целые галереи: Рембрандт, Джотто, Рафаэль — и полные сундуки драгоценностей, среди них есть настоящие шедевры.

— И все это принадлежит одной-единственной безобразной, тучной старухе. Она хотя бы довольна?

— Не совсем, но уже близка к этому.

— Что же ей еще нужно?

— Она обожает молодежь, ей нравится над нею властвовать. Сегодня мир полон молодых бунтарей, и этому способствуют современная философия, современное мышление, писатели и все те, кого она финансирует и кем правит.

— Но как же… — Он осекся.

— Я просто не знаю. Существует необычайно разветвленная сеть. Она в некотором смысле стоит за этой сетью, поддерживает довольно странные благотворительные акции, подкармливает искренних филантропов и идеалистов, учреждает бесчисленные стипендии для студентов, художников и писателей.

— И все же вы говорите, что это не…

— Нет, это далеко не все. Готовится грандиозный переворот, в результате которого возникнет рай на земле, который уже тысячу лет обещают разные вожди, религии, мессии, учителя типа Будды, политики, — тот самый легко доступный, примитивный рай, в который верили ассасины, который обещал им их хозяин и который, как им казалось, они от него получили.

— Наркотиками она тоже занимается?

— Да, они ей необходимы, чтобы заставить людей покориться ее воле. Кроме того, с их помощью можно истреблять слабых, тех, кто, по ее мнению, уже ни на что не годен, хотя когда-то подавал надежды. Сама она не принимает наркотики, у нее сильная воля, зато они — самое легкое и естественное средство для истребления слабых.

— А как же сила? Одной пропагандой многого не добьешься.

— Ну конечно же нет. Пропаганда — это лишь первый этап, когда, кстати, огромное количество оружия доставляется в неразвитые страны, а оттуда — в другие места. Танки, пушки и ядерное оружие идет в Африку, в Южные моря и Южную Америку. В ЮАР затеваются большие дела: молодых ребят и девушек обучают военному делу, там громадные склады оружия и отравляющих веществ…

— Кошмар! Откуда вы все это знаете, Рената?

— Кое-что слышала, а кое-что разузнавала сама.

— Но вы, вы и она?..

— Даже в самом тщательно продуманном проекте всегда найдется какое-нибудь уязвимое место. — Она внезапно рассмеялась. — Видите ли, когда-то она была влюблена в моего дедушку. Глупейшая история. Он жил в этих местах, у него был замок в миле отсюда.

— Тоже гений?

— Вовсе нет, он был просто хорошим охотником, красивым распутником и очень нравился женщинам.

Так что поэтому она в некотором смысле — моя покровительница, а я — одна из ее новообращенных или рабынь! Я на нее работаю: ищу для нее людей и выполняю ее поручения в разных странах.

— Правда?

— Что вы хотите этим сказать?

— Да нет, ничего.

Он посмотрел на Ренату и снова вспомнил аэропорт.

Он работает на Ренату и с Ренатой. Она привезла его в этот замок. Кто отдал ей этот приказ? Большая, громадная Шарлотта в центре своей паутины? В определенных дипломатических кругах он имел репутацию ненадежного человека. Возможно, он мог бы быть полезен этим людям, но полезен в ничтожной мере и в довольно оскорбительном смысле. И он вдруг подумал, с множеством вопросительных знаков: «Рената??? Я рискнул ей помочь во Франкфуртском аэропорту, но я не ошибся, все прошло нормально, и со мной ничего не случилось.

И все-таки: кто она и что собой представляет на самом деле? Я не знаю, я не могу ни в чем быть уверен. В нынешнее время вообще нельзя быть уверенным ни в ком, абсолютно ни в ком. Может быть, ей приказали меня добыть и вся эта франкфуртская история была умело спланирована с учетом моей склонности к риску, специально чтобы я поверил Ренате и стал ей доверять».

— Давайте снова пустим лошадей в галоп, они уже слишком долго идут шагом.

— Я не успел спросить: какова ваша роль во всем этом?

— Я выполняю приказы.

— Чьи?

— Всегда существует некая оппозиция. Есть люди, которые подозревают о грядущих событиях и убеждены, что этого не должно случиться.

— И вы на их стороне?

— Да, я так говорю.

— Что вы имеете в виду, Рената?

— Я так говорю, — повторила она.

— А тот вчерашний юноша…

— Франц-Иосиф?

— Его так зовут?

— Это имя, под которым его знают.

— Но у него есть и другое, не так ли?

— Вы думаете?

— Но ведь он же и есть Юный Зигфрид?

— Вы таким его увидели? Вы поняли, что он играет именно эту роль?

— По-моему, да. Юноша-герой, арийский парень — в этой стране он непременно должен быть арийцем.

Здесь ничего не изменилось: сверхнация, сверхчеловек.

По происхождению их герой должен быть арийцем.

— О да, это тянется со времен Гитлера. Об этом не всегда говорят вслух, а в других странах этому не придают большого значения. Южная Америка, как я уже говорила, один из оплотов, а еще Перу и Южная Африка.

— А чем занимается наш Юный Зигфрид, кроме того, что хорош собой и целует ручку своей покровительнице?

— О, он прекрасный оратор. Он произносит речи, и его сторонники пойдут за ним до конца.

— Это и в самом деле так?

— По крайней мере, он в это верит.

— А вы?

— Думаю, я могла бы в это поверить. Ораторское искусство, знаете ли, страшная вещь. Удивительно, как может воздействовать на служителей голос, как могут воздействовать слова, даже не особенно убедительные…

Его голос звучит как набат, женщины плачут, вопят и падают в обморок, когда он к ним обращается. Вы сами это увидите. Вчера вы видели разодетый конвой Шарлотты: люди в наше время так любят наряжаться! Их можно увидеть повсюду, в разных местах они одеваются по-разному, некоторые — с длинными волосами и при бородах, девушки в струящихся белых ночных рубашках, и все они говорят о красоте и чудесном мире, мире юных, который будет им принадлежать, когда они как следует разрушат старый мир. Первая страна молодых была на западе Ирландского моря, не так ли? Все выглядело очень скромно, не так, как планируется сейчас: там были серебряные пески, солнечный свет и волны прибоя… Но теперь мы жаждем анархии, хотим разрушать и уничтожать. Только анархия устроит тех, кто ратует за нее. Это страшно, и это поразительно по своей жестокости, потому что неизбежно оплачивается болью и страданием…

— Значит, таким вам представляется сегодняшний мир?

— Иногда.

— А что теперь должен делать я?

— Следуйте за проводником. Я — ваш проводник.

Как Вергилий Данте, я отведу вас в ад, я покажу вам садистские фильмы, частично скопированные из архивов СС, покажу вам, как боготворят жестокость, боль и насилие. И я покажу вам великие мечты о рае, о мире и красоте. Вам будет трудно отличить одно от другого, но придется принять решение.

— Я могу вам доверять, Рената?

— Решайте сами. Если хотите, можете сбежать, а можете остаться со мной и увидеть новый мир, тот, который сейчас создается.

— Карты, — с негодованием бросил сэр Стэффорд Най.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Как у Алисы в Стране Чудес: карты, игральные карты, поднимаются вверх и летают вокруг — короли, дамы, валеты и все такое.

— Вы хотите сказать… что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что это все нереально. Вся эта проклятая история — просто игра.

— В некотором смысле — да.

— Все надели костюмы и играют роли в какой-то пьесе. Я близок к истине?

— С одной стороны, да, с другой — нет.

— Я хочу задать вам один вопрос, потому что не могу понять одной вещи. Большая Шарлотта приказала вам меня сюда привезти, но почему? Что она обо мне знала? Зачем я ей нужен?

— Я не знаю точно, может быть, на роль некоего «серого кардинала», поработать за кулисами; она бы вам вполне подошла.

— Но она же ничего обо мне не знает!

— Ах вот вы о чем! — Внезапно Рената разразилась звенящим смехом. — Это так глупо, на самом деле, опять все та же чепуха!

— Я вас не понимаю.

— Да потому, что это предельно просто! Вот мистер Робинсон понял бы сразу.

— Не будете ли вы столь любезны объяснить, что вы имеете в виду?

— Все та же старая история: важно не то, кто вы, а то, с кем вы знакомы. Ваша тетушка Матильда и Большая Шарлотта вместе учились в школе…

— Вы хотите сказать…

— Детские воспоминания.

Он уставился на нее в изумлении, потом запрокинул голову и расхохотался.

### Глава 12. Придворный шут

В полдень они покинули замок, попрощавшись с его хозяйкой, съехали вниз по серпантину, оставив замок далеко вверху, и наконец после многих часов пути прибыли в крепость в Доломитах, в горный амфитеатр, где проходили собрания, концерты и встречи различных молодежных групп.

Рената, его проводник, доставила его туда, и, сидя на голом камне, он смотрел и слушал, уже немного лучше понимая то, о чем она говорила утром. Собралась громадная толпа, которая кипела и бурлила подобно всякой толпе, независимо от того, собирается ли она по зову евангелистского религиозного вождя на Мэдисон-сквер в Нью-Йорке, или под сенью уэльской церкви, или на трибунах футбольного матча, или на многолюдных демонстрациях, осаждающих посольства, полицию, университеты и тому подобное.

Рената привезла его сюда, чтобы он понял значение тех самых слов: «Юный Зигфрид».

Франц-Иосиф, если его и вправду так звали, взывал к толпе. Его голос, странно волнующий, то взмывая ввысь, то падая, властвовал над стенающей толпой молодых женщин и мужчин. Каждое произносимое им слово казалось полным глубокого смысла. Толпа реагировала на его голос словно оркестр на взмах дирижерской палочки. И все-таки что же именно сказал этот мальчик, в чем смысл послания Юного Зигфрида? Когда тот умолк, сэр Стэффорд не смог вспомнить ни единого слова, но точно знал, что его к чему-то призывали, чем-то воодушевляли и что-то ему обещали. Теперь все закончилось, а тогда толпа буйствовала вокруг каменной платформы, звала, кричала, некоторые девушки визжали от восторга, другие падали в обморок. «Во что же превратился мир? — подумал он. — Все направлено на возбуждение эмоций; дисциплина, сдержанность — эти вещи больше не имеют никакой ценности, ничто не имеет значения, кроме эмоций. Какой же мир можно построить таким образом?»

Потом его спутница тронула его за руку, они выбрались из толпы, и по дорогам, уже хорошо ему знакомым, машина помчала их в город, в гостиницу на склоне горы, где для них были заказаны номера.

Сейчас они вышли из гостиницы и по хорошо протоптанной тропинке направились вверх по склону горы.

Присев передохнуть, они некоторое время молчали. Потом Стэффорд Най снова произнес:

— Игральные карты.

Минут пять они молча смотрели вниз на долину, потом Рената спросила:

— Ну что?

— О чем вы?

— Что вы думаете о том, что я вам показала?

— Неубедительно.

Он услышал ее вздох, глубокий и неожиданный.

— Я так на это надеялась.

— Ведь это же все не настоящее, правда? Это просто гигантское шоу, которое поставил какой-то режиссер или, может быть, целая группа режиссеров. Эта ужасная женщина наняла режиссера и заплатила ему, хоть мы его и не видели. Тот, кого мы видели, — ведущий актер.

— И что вы о нем думаете?

— Он тоже не настоящий, — ответил Стэффорд Най, — он просто актер, первоклассный актер, играющий великолепно поставленную роль.

То, что он услышал в ответ, его удивило: Рената смеялась. Потом она поднялась на ноги, лицо ее было взволнованным, счастливым и в то же время немного ироничным.

— Я знала, — сказала она, — я знала, что вы поймете! Я знала, что у вас не выбить почву из-под ног. Вы ведь всегда разбирались во всем, с чем сталкивались в жизни? Вы различали обман и видели все и всех такими, какие они есть на самом деле. Чтобы понять, какую роль тебе предназначили, вовсе нет нужды ехать в Стрэтфорд и смотреть пьесы Шекспира: королям и великим нужен шут, королевский шут, который говорит королю правду, здраво рассуждает и высмеивает то, во что верят и чем обманываются другие.

— Так вот, значит, кто я? Придворный шут?

— Разве вы сами этого не чувствуете? Это именно то, что нам нужно. Вы говорили про игральные карты, про отлично поставленное, великолепное шоу, и вы как нельзя более правы! Но люди доверчивы, что-то им кажется чудесным, или дьявольским, или страшно важным. Конечно, это все не так, просто нужно придумать, как показать людям, что все это абсолютная чушь, просто полная ерунда! Именно этим мы с вами и займемся.

— Вы считаете, что мы сможем разоблачить это надувательство?

— Это кажется крайне маловероятным, я согласна.

Но знаете, стоит только людям увидеть, что это не настоящее, что их просто здорово надули, и тогда…

— Вы предлагаете прочитать им лекцию о здравом смысле?

— Конечно нет, никто ведь и слушать не станет, вы согласны?

— Во всяком случае, не сейчас.

— Нет. Нам придется представить им свидетельства и факты…

— А они у нас есть?

— Есть. Это то, что я везла с собой через Франкфурт и что вы помогли мне доставить в Англию в целости и сохранности.

— Я не понимаю…

— Потом поймете. Пока что нам нужно притворяться, что мы жаждем, просто умираем от желания примкнуть к толпе. Мы боготворим молодежь. Мы последователи и приверженцы Юного Зигфрида.

— Вы-то, без сомнения, с этой ролью справитесь, но в себе я не уверен. Мне никогда не удавалось удачно изобразить поклонника чего бы то ни было. Королевские шуты этого не умеют, они горазды развенчивать.

Сейчас это никому не придется по вкусу, не правда ли?

— Безусловно. Нет, сейчас вам нельзя показывать эту сторону своего характера, за исключением конечно же тех случаев, когда речь зайдет о ваших начальниках, политиках и дипломатах, о министерстве иностранных дел, о государственном и общественном устройстве и прочих вещах: тут вы можете предстать раздраженным, злобным, остроумным и немного жестоким.

— И все же мне не ясна моя роль в этом крестовом походе.

— Эта история стара как мир, она всем понятна, и ваша роль вполне естественна: вас недооценили в прошлом, но Юный Зигфрид и все, за что он борется, дают вам надежду на вознаграждение. Вы готовы рассказать ему о вашей стране все, что он захочет, а он за это пообещает вам власть в этой стране, когда наступят светлые дни.

— Это в самом деле всемирное движение?

— Конечно! Сродни урагану с женскими именами — Флора или Крошка Энни. Они зарождаются на юге, на севере, на западе или на востоке, появляясь ниоткуда и уничтожая все на своем пути. Именно этого и жаждут все эти люди — в Европе, в Азии и Америке, может быть, даже в Африке, хотя энтузиазм там не столь велик: они слишком недавно познакомились с властью, трудом и прочими вещами. О да, это действительно всемирное движение, которым управляют молодые и жизненная сила молодых. У них нет знаний и нет опыта, но есть мечта и энергия, и есть финансовая поддержка, к ним текут целые реки денег. Им наскучил материализм, поэтому они захотели какого-то другого учения и получили его, но оно основано на ненависти и поэтому не имеет будущего. Разве вы не помните, как в 1919 году все с восторгом утверждали, что мир спасет коммунизм, что марксистская доктрина создаст рай на земле? Провозглашалось столько благородных идей! Но с кем их претворять в жизнь? Да с теми же самыми людьми, которые вокруг вас. Можно создать новый мир, по крайней мере, так думают многие, но в этом новом мире останутся те же самые люди, и вести себя они будут точно так же, как прежде. В этом легко убедиться, обратившись к истории.

— Кому сейчас есть дело до истории?

— Никому. Все предпочитают пребывать в ожидании неведомого будущего. Когда-то казалось, что ответы на все вопросы даст наука, что идеи Фрейда о неподавляемом сексе решат проблемы человеческих несчастий, не будет больше людей с психическими отклонениями. Если бы тогда кто-нибудь возразил, заявив, что через пятьдесят лет клиники для умалишенных будут переполнены до отказа, никто бы ему не поверил.

Стэффорд Най перебил ее:

— Я хочу кое-что узнать.

— Что именно?

— Куда мы едем теперь?

— В Южную Америку. По пути, возможно, заедем в Пакистан или Индию. Кроме того, нам обязательно нужно попасть в США: там происходит много интересного, особенно в Калифорнии…

— В университетах? — Сэр Стэффорд вздохнул. — До чего надоели эти университеты, в них повсюду одно и то же.

Несколько минут они сидели молча. Вечерело, но вершина горы светилась мягким красным светом.

С ноткой ностальгии в голосе Стэффорд Най произнес:

— Если бы сейчас была возможность послушать музыку, знаете, что бы я заказал?

— Еще Вагнера? Или вы с ним покончили?

— Нет, вы совершенно правы, именно Вагнера. Я бы послушал песню Ганса Сакса, когда он сидит под кустом бузины и поет про окружающий мир: «Безумны, безумны, все безумны».

— Да, это подходящее выражение, да и музыка хороша. Но мы-то с вами в своем уме!

— Исключительно в своем уме, — согласился Стэффорд Най. — В этом-то и трудность. И я хочу еще кое-что спросить.

— Да?

— Может быть, вы мне и не скажете, но мне действительно нужно это знать. Сможем ли мы получить удовольствие от этого безумного предприятия?

— Безусловно. Почему бы нет?

— Безумны, безумны, все безумны, но нам все это очень нравится. Долго ли мы проживем, Мэри-Энн?

— Может быть, и нет, — ответила она.

— Вот и здорово. Я с вами, мой товарищ и проводник. Интересно, станет ли мир лучше в результате наших усилий?

— Не думаю, но, возможно, он станет добрее. В нем сейчас много идей и совсем нет доброты.

— Прекрасно, — подытожил Стэффорд Най. — Вперед!

## Книга третья. «Дома и за границей»

### Глава 13. Конференция в Париже

В некоей комнате в Париже собралось пятеро мужчин. В этой комнате уже имели место довольно многие исторические совещания; сегодняшняя встреча носила несколько иной характер, но тоже обещала войти в историю.

Председательствовал мсье Гросжан, изо всех сил старавшийся обходить щекотливые вопросы с легкостью и очарованием, часто выручавшими его в прошлом: однако сегодня они не очень-то ему помогали, и он был этим весьма озабочен. Синьор Вителли, только час назад прибывший самолетом из Италии, был взволнован и отчаянно жестикулировал.

— Это выше всяческого понимания, — твердил он, — просто невообразимо!

— Да, студенты, но разве не все мы страдаем от этой проблемы? — возразил мсье Гросжан.

— Это не просто студенты, это гораздо хуже! С чем бы это сравнить? Пчелиный рой, страшное стихийное бедствие, масштабы которого просто невозможно представить. Они маршируют по улицам, у них есть пулеметы и даже самолеты! Они грозят захватить всю Северную Италию. Но это же просто безумие! Они ведь всего-навсего дети, не более того, и все же у них есть бомбы и взрывчатка. Да только в одном Милане их число уже превышает весь штат городской полиции! Что же нам делать, я вас спрашиваю? Военные? Но армия тоже восстала, солдаты говорят, что мир спасет только анархия! Они твердят о каком-то «третьем мире», но этого же не может быть!

Мсье Гросжан вздохнул и произнес:

— Молодежь любит анархию. Вспомните хотя бы Алжир, все те неприятности, которые испытала наша страна и вся колониальная империя. И что же мы можем сделать? Военные? В конце концов они всегда оказываются на стороне студентов.

— Ох уж эти студенты, — вздохнул мсье Пуассоньер.

Он был членом французского правительства, и для него слово «студент» звучало как проклятие. Будь у него выбор, он бы предпочел азиатский грипп или даже эпидемию бубонной чумы: для него не было ничего ужаснее студенческих выступлений. Мир без студентов — вот что снилось иногда мсье Пуассоньеру. К сожалению, сей счастливый сон посещал его не очень часто.

— А городские магистраты, — сказал мсье Гросжан, — что происходит с нашими судами? Полиция — да, она пока еще лояльна, но судьи — они же не выносят обвинительных приговоров этим юнцам, уничтожающим имущество, государственное, частное — любое! А почему, хотелось бы знать? Я в последнее время пытался это выяснить, и вот что мне в префектуре ответили: мол, нужно поднять уровень жизни судейских служащих, особенно в провинции.

— Ну-ну, что вы, — возразил мсье Пуассоньер, — поосторожнее.

— Почему это я должен осторожничать? Нужно обо всем говорить открыто. Нас уже обманывали, и еще как, а сейчас вокруг крутятся деньги, и мы не знаем, откуда они идут, но в префектуре мне сказали, и я им верю, что они начинают понимать, куда эти деньги уходят. Не наблюдаем ли мы коррумпированную структуру, финансируемую из какого-то внешнего источника?

— В Италии то же самое, — снова вступил в разговор синьор Вителли, — ах, Италия… Я могу вам кое-что сказать. Да, я могу вам сказать о наших подозрениях. Но кто, кто развращает наш мир? Группа промышленников, группа финансовых магнатов? Как это вообще может быть?

— Этому нужно положить конец, — решительно заявил мсье Гросжан. — Необходимо принять меры. Военные меры. Задействовать военно-воздушные силы.

Эти анархисты, эти мародеры — выходцы из всех классов общества. Этому надо положить конец.

— Неплохо было бы применить слезоточивый газ, — неуверенно предложил Пуассоньер.

— Этого недостаточно, — возразил мсье Гросжан. — С тем же успехом можно просто заставить этих студентов чистить лук, и у них тоже польются слезы.

— Уж не предлагаете ли вы использовать ядерное оружие? — ужаснулся мсье Пуассоньер.

— Ядерное оружие? Quel blague![6] Да вы представляете, что станет с землей и воздухом Франции, если мы прибегнем к ядерному оружию? Понятно, мы можем уничтожить Россию, но мы также знаем, что Россия может уничтожить нас.

— Вы же не думаете, что покончить с демонстрациями марширующих студентов могут наши авторитарные войска?

— Именно это я и думаю. Меня предупредили о том, что идет накопление запасов оружия, химических средств и так далее. Я получил сообщения от некоторых наших выдающихся ученых: секретные сведения разглашаются. Тайные склады оружия разграблены. Что будет дальше, я вас спрашиваю? Что будет дальше?

Ответ на этот вопрос последовал столь внезапно и стремительно, что мсье Гросжан и предположить не мог: дверь распахнулась, и вошел начальник его секретариата с весьма озабоченным видом. Мсье Гросжан бросил на него сердитый взгляд:

— Я же просил нам не мешать!

— Да, конечно, мсье президент, но произошло нечто необычное. — Он наклонился к уху своего шефа. — Пришел маршал. Он требует приема.

— Маршал? Вы имеете в виду?..

Начальник секретариата несколько раз энергично кивнул, подтверждая, что именно это он и имел в виду.

Мсье Пуассоньер растерянно взглянул на своего коллегу.

— Он требует, чтобы его приняли. Отказать невозможно.

Двое других присутствующих посмотрели сначала на Гросжана, потом — на взволнованного итальянца.

— Не лучше ли будет, — предложил мсье Койн, министр внутренних дел, — если…

Он умолк на полуслове, потому что дверь вновь распахнулась и в комнату вошел человек. Очень известный человек, чье слово многие годы было во Франции не просто законом, а даже выше закона. Для собравшихся в этой комнате встреча с ним явилась неприятным сюрпризом.

— Приветствую вас, дорогие коллеги! — начал маршал. — Я пришел вам помочь. Наша страна в опасности. Необходимо действовать, и немедленно! Я поступаю в ваше распоряжение. Всю ответственность за действия в этом кризисе я принимаю на себя. Ситуация может быть опасной, я это знаю, но честь превыше опасности. Спасение Франции превыше опасности. Они направляются сюда, это огромное стадо студентов, преступников, выпущенных из тюрем, среди них — убийцы и поджигатели. Они распевают песни. Они выкрикивают имена своих учителей, своих философов, которые направили их на этот путь мятежа, тех, кто приведет Францию к гибели, если ничего не предпринимать. Вы сидите здесь, болтаете языком и льете слезы, когда надо действовать! Я уже вызвал два полка, поднял по тревоге военно-воздушные силы, послал шифровки нашему ближайшему союзнику, моим друзьям в Германию, потому что в этом кризисе она — наш союзник! Бунт должен быть подавлен. Восстание, мятеж! Угроза мужчинам, женщинам и детям, угроза собственности! Я иду к ним, чтобы подавить этот бунт, я буду говорить с ними как их отец, как их вождь. Ведь эти студенты, даже преступники, — мои дети, это будущее Франции, я скажу им об этом. Они непременно меня послушают. Надо сменить им руководство, ввести студенческое самоуправление. У них маленькие стипендии, они лишены возможности жить нормально, пообещаю им все это. Я буду говорить от своего собственного имени и от вашего тоже, от имени правительства. Вы сделали все, что могли, вы действовали, как считали нужным. Но требуется более сильное руководство. Я беру его на себя! Я иду. Мне предстоит еще послать несколько шифрованных телеграмм. Я придумал, как можно использовать ядерные средства. Мы взорвем их в пустынных местах и как следует напугаем толпы демонстрантов, но сами-то мы прекрасно знаем, что эти взрывы не будут представлять реальной опасности. Я все тщательно продумал. Мой план сработает наверняка. Идемте, мои верные друзья, идемте со мной.

— Маршал, мы не имеем права позволить… вы не можете подвергать себя опасности. Мы должны…

— Я никаких возражений не слушаю. Я бросаю вызов судьбе.

Маршал направился к двери:

— Мои люди ждут снаружи, мои отборные солдаты.

Я иду говорить с этими юными бунтовщиками, с этим цветом молодежи, я объясню им, в чем состоит их долг.

Он исчез за дверью с величием ведущего актера, играющего свою любимую роль.

— Bon Dieu[7], он и вправду это сделает!

— Он рискует жизнью, — заметил синьор Вителли. — Это смелый поступок. Да, он храбрец, но что с ним будет? Учитывая накал страстей среди этих юнцов, они просто могут его убить.

Мсье Пуассоньер не сдержал довольного вздоха. Может быть, именно так и произойдет, подумал он. Да, может быть.

— Это вполне вероятно, — сказал он вслух.

— Да, они действительно могут его убить.

— Конечно, этого никто не хочет, — осторожно добавил мсье Гросжан.

В душе мсье Гросжан желал этого. Он на это надеялся, однако присущий ему пессимизм говорил, что дело редко оборачивается так, как хотелось бы. В действительности же существовала значительно более кошмарная перспектива: вполне вероятно, как показывает опыт, что каким-то образом маршал сможет заставить возбужденную и жаждущую крови толпу студентов выслушать его речи, поверить его обещаниям и потребовать, чтобы ему вернули ту власть, которой он когда-то обладал. В карьере маршала уже было два или три подобных случая. Его личная притягательность была столь сильна, что политические оппоненты маршала терпели поражение там, где меньше всего этого ожидали.

— Мы должны его остановить! — воскликнул он.

— Да, да, — поддержал его синьор Вителли, — мир не должен его потерять.

— Чего я опасаюсь, — сказал мсье Пуассоньер, — так это его связей в Германии. У него там слишком много друзей, и вы знаете, в военном смысле немцы прогрессируют очень быстро. Они могут воспользоваться этой возможностью.

— Bon Dieu, bon Dieu, — вздохнул мсье Гросжан, вытирая пот со лба. — Что же нам делать? Что мы можем сделать?.. Что это за шум? По-моему, это выстрелы?

— Нет, нет, — успокоил его мсье Пуассоньер, — это гремят подносами в столовой.

— Есть одна подходящая случаю цитата, — сказал мсье Гросжан, большой поклонник драматического искусства, — дай бог ее вспомнить. Из Шекспира: «Неужели никто не избавит меня от этого…

— …неистового священника», — подсказал мсье Пуассоньер. — Это из пьесы «Бекет».

— Безумец вроде нашего маршала хуже любого священника. Священник, по крайней мере, существо безвредное. Правда, даже его святейшество папа только вчера принял делегацию студентов и благословил их! Он называл их «дети мои».

— Христианский жест, — с сомнением предположил мсье Койн.

— Даже с христианскими жестами можно далеко зайти, — заметил мсье Гросжан.

### Глава 14. Конференция в Лондоне

В зале заседаний кабинета министров в доме десять по Даунинг-стрит мистер Седрик Лейзенби, премьер-министр, сидел во главе стола и без особого удовольствия оглядывал членов своего кабинета. Лицо его было мрачным, в связи с чем он испытывал некоторое облегчение: только в уединенной обстановке заседаний кабинета министров он мог позволить себе расслабиться и придать лицу свойственное ему печальное выражение, сняв привычную маску бодрого оптимизма, всегда выручавшую его в кризисные моменты политической карьеры.

Он посмотрел на хмурого Гордона Четвинда, на взволнованного сэра Джорджа Пэкхема, невозмутимого полковника Манроу, на молчаливого маршала воздушного флота Кенвуда, который даже не старался скрывать глубокое недоверие к политикам. Там был еще адмирал Блант, внушительных габаритов мужчина, который, барабаня пальцами по столу, выжидал, когда наступит его черед.

— Приходится признать, что дела плохи, — говорил маршал военно-воздушного флота. — За последнюю неделю мы потеряли четыре самолета: их угнали в Милан, высадили там пассажиров, после чего они умчались в Африку. Там их уже ждали пилоты. Негры.

— Черная сила, — задумчиво молвил полковник Манроу.

— Или красная? — предположил Лейзенби. — Знаете, мне кажется, что причиной всех наших проблем является русская пропаганда. Может, стоит с ними связаться… я имею в виду личную встречу на высшем уровне…

— Сидите и не дергайтесь, премьер-министр, — прервал его адмирал Блант. — Нечего тут снова носиться с русскими. Они сами сейчас больше всего озабочены тем, чтобы держаться подальше от этой заварухи. У них-то пока не было таких проблем со студентами! Им бы только уследить за китайцами и не проворонить, если те снова что-нибудь затеют.

— Но я уверен, что личное общение…

— Следите лучше за своей собственной страной, — снова перебил его адмирал Блант, сделав это, по обыкновению, грубо.

— Может быть, мы лучше послушаем достоверную информацию о том, что в действительности происходит? — Гордон Четвинд посмотрел на полковника Манроу.

— Хотите фактов? Пожалуйста. Они все довольно неприятные. Полагаю, вас интересуют не столько подробности, сколько общая картина?

— Несомненно.

— Что ж, во Франции маршал все еще в госпитале: два пулевых ранения в руку. В политических кругах творится черт знает что. Крупные магистрали блокированы отрядами так называемой «Молодежной власти».

— Вы хотите сказать, что у них есть оружие? — ужаснулся Гордон Четвинд.

— У них его до черта, — ответил полковник. — Не знаю, где они его добыли, хотя по этому поводу имеются некоторые догадки. Например, большая партия оружия была отправлена из Швеции в Западную Африку.

— При чем здесь это? — недоуменно спросил мистер Лейзенби. — Нам-то что за дело? Да пусть они хоть перестреляют друг друга в своей Западной Африке!

— Видите ли, судя по сообщениям нашей разведки, в этом есть кое-что любопытное. У меня в руке список оружия, отправленного в Западную Африку, но вот что интересно: груз был принят, доставка подтверждена, оплата то ли сделана, то ли нет, но не прошло и пяти дней, как это оружие из страны исчезло.

— Но какой в этом смысл?

— Смысл, похоже, в том, — объяснил Манроу, — что на самом деле это оружие предназначалось вовсе не для Западной Африки. За него расплатились, и оно отправилось в другую страну, возможно на Ближний Восток: в Персидский залив, Грецию и Турцию. Кроме того, в Египет была отправлена партия самолетов, оттуда они ушли в Индию, из Индии — в Россию…

— Я думал, что они были отправлены из России.

— …а из России — в Прагу. Все это — совершеннейшее безумие.

— Я не понимаю, — сказал сэр Джордж, — как это…

— Вероятно, где-то есть центральная организация, осуществляющая поставки самолетов, а также бомб — и фугасных, и с бактериологической начинкой. Все эти грузы движутся в разных направлениях, доставляются вездеходами по бездорожью в определенные точки и используются руководителями и полками этой, так сказать, «Молодежной власти». В основном это оружие, и, кстати, самое современное, поступает к руководителям новых партизанских движений, профессиональным анархистам. Очень сомнительно, что они за него расплачиваются.

— Вы хотите сказать, что происходит что-то вроде мировой войны? — Седрик Лейзенби был потрясен.

Тихий человек с восточным лицом, до сих пор молча сидевший в дальнем конце стола, поднял голову и, улыбнувшись, произнес:

— Именно в это приходится поверить. Наши наблюдения говорят о том, что…

Лейзенби перебил его:

— Хватит наблюдений! ООН придется самой взяться за оружие и положить конец этой смуте.

Ничуть не изменясь в лице, азиат ответил:

— Это противоречит нашим принципам.

Полковник Манроу повысил голос и продолжил свой доклад:

— Во всех странах идут бои. Юго-Восточная Азия давно требует независимости, есть четыре-пять различных очагов напряженности в Южной Америке, на Кубе, в Перу, Гватемале и так далее. Что касается Соединенных Штатов, вы знаете, что Вашингтон практически сожгли, запад захвачен вооруженными частями «Молодежной власти», Чикаго находится на военном положении. Вы слышали про Сэма Кортмана? Его вчера застрелили на ступенях американского посольства.

— Он должен был сейчас присутствовать здесь, — сказал Лейзенби. — Он собирался проинформировать нас по поводу нынешней ситуации.

— Не думаю, что это помогло бы нам, — заявил полковник Манроу. — Славный парень, но какой-то вялый.

— Но кто же стоит за всем этим? — Лейзенби раздраженно повысил голос. — Конечно, это могут быть и русские… — Судя по тону, каким это было сказано, он все еще не оставил мысли о поездке в Москву.

Полковник Манроу покачал головой:

— Сомневаюсь.

— Может быть, личное выступление… — сказал Лейзенби, и в его глазах мелькнула надежда. — Совершенно новая сфера влияния. А может, это китайцы?..

— И не китайцы, — отрезал полковник Манроу. — Но вот зато в Германии, как вам известно, существует мощное неофашистское движение.

— Не думаете ли вы на самом деле, что немцы могли бы…

— Я не говорю, что за всем этим стоят непременно они, но если вас интересует, могли бы или нет, то я отвечаю: да. Я думаю, что это запросто могут быть именно немцы. Понимаете, они ведь это уже проходили: тщательная подготовка, выверенные планы, все готовы и ждут лишь приказа о наступлении. Планируют они замечательно, да и с кадрами работают превосходно. По правде говоря, я ими просто восхищаюсь.

— Но Германия казалась такой мирной и цивилизованной страной…

— Да, конечно, до определенного момента. И потом, известно ли вам, что Южная Америка кишит молодыми немецкими неофашистами? У них там крупная федерация молодежи, они называют себя суперарийцами или чем-то в этом роде. У них все те же старые штуки — свастики, фашистские салюты — и какой-то лидер: то ли Юный Вотан[8], то ли Юный Зигфрид, в общем, полно всяческой арийской чепухи.

В дверь постучали, вошел секретарь:

— Пришел профессор Экштейн, сэр.

— Я думаю, пусть войдет, — сказал Седрик Лейзенби. — В конце концов, если уж кто и может рассказать нам о новейшем вооружении, так это он. А вдруг у нас припрятано что-то такое, что может быстро положить конец всей этой ерунде!

Будучи профессиональным миротворцем на международном уровне, мистер Лейзенби отличался также неизлечимым оптимизмом, который, однако, редко подтверждался результатами.

Нам бы пригодилось хорошее секретное оружие, — с надеждой произнес маршал военно-воздушных сил.

Профессор Экштейн, по мнению многих — виднейший ученый Британии, с первого взгляда казался крайне незначительной персоной. Маленького роста, со старомодными бачками и астматическим кашлем, он всей своей манерой поведения словно бы просил прощения за то, что существует. Он издавал всяческие звуки типа «ах», «хр-рпф», «мр-рх», сморкался, кашлял и застенчиво пожимал руки присутствующим, которым его представляли. Многих здесь он уже знал и приветствовал их нервными кивками. Сев на стул, который ему указали, он обвел кабинет рассеянным взглядом, поднес руку ко рту и принялся грызть ногти.

— Здесь присутствуют главы всех министерств, — произнес сэр Джордж Пэкхем. — Нам очень хочется услышать ваше мнение о том, что можно предпринять.

— О, — сказал профессор Экштейн, — предпринять?

— Да-да, предпринять…

Все молчали.

— Мир катится в бездну анархии, — сказал сэр Джордж Пэкхем.

— Похоже на то, правда? По крайней мере, судя по газетам. Не то чтобы я им верю: право, чего только не придумают эти журналисты! Никакой достоверности в заявлениях.

— Насколько я понимаю, профессор, вы недавно сделали какие-то очень важные открытия, — ободряюще произнес Седрик Лейзенби.

— А, ну да, сделали. Да, сделали, — немного оживился профессор Экштейн. — Изобрели жуткое химическое оружие на случай, если оно когда-нибудь понадобится.

А еще, знаете ли, бактериологическое, биологическое оружие, смертельный газ, который подводится к обычным газовым горелкам, вещества для заражения воздуха и водных источников. Да, при желании, я полагаю, мы могли бы дня за три уничтожить половину населения Англии. — Он потер руки. — Так вы этого хотите?

— Что вы, ни в коем случае. Боже мой, конечно нет! — Мистер Лейзенби был в ужасе.

— Да, вот именно. Вопрос не в том, что у нас не хватает смертоносного оружия, наоборот, у нас его слишком много. Трудность будет как раз в том, чтобы не погубить поголовно все население страны. Понимаете? В том числе и верхушку общества. Например, нас. — Он хрипло захихикал.

— Но мы хотим вовсе не этого, — настаивал мистер Лейзенби.

— Вопрос не в том, чего вы хотите, а в том, что у нас имеется. А то, что у нас имеется, — убийственно, смертоносно. Если вы хотите стереть с лица земли всех, кому еще не исполнилось тридцати, что ж, я думаю, это можно было бы устроить. Но должен предупредить: многие из тех, кто постарше, тоже погибнут. Трудно, знаете ли, отделить одних от других. Лично я был бы против. У нас есть несколько очень хороших молодых ученых. Жестокие ребята, но способные.

— Что же случилось с миром? — внезапно спросил Кенвуд.

— В том-то все и дело, — ответил профессор Экштейн. — Мы не знаем. Нам это неизвестно, несмотря на все наши знания о том и о сем. Мы теперь знаем немного больше о Луне, мы много знаем о биологии, мы научились пересаживать сердце и печень, скоро, видимо, дойдет дело и до пересадки мозга, хоть и не знаю, что из этого получится. Однако мы не знаем, кто занимается тем, что сейчас происходит. Но кто-то ведь занимается! Идет какая-то очень сильная закулисная возня. О да, это проявляется по-разному: криминальные группировки, банды наркодельцов и тому подобные, которыми из-за кулис руководят несколько светлых, проницательных умов. Это уже бывало то в одной стране, то в другой, иногда в масштабах всей Европы, но сейчас смута уже распространилась и на другое полушарие и, наверное, доберется до самого Полярного круга, прежде чем мы с этим справимся. — Похоже, ему самому понравился поставленный им диагноз.

— Люди злой воли…

Выждав минуту-другую, профессор Экштейн продолжал:

— Да, можно сказать и так. Зло в противовес злу; зло, творимое во имя обогащения или власти. Знаете ли, трудно добраться до сути. Даже сами эти бедные юнцы не знают, в чем дело. Они жаждут насилия и упиваются им. Им не нравится наш мир, им надоел наш материалистический подход ко всему. Они презирают многие наши скверные способы делать деньги, наши надувательства, они не желают видеть вокруг нищету. Они хотят, чтобы мир стал лучше. Что ж, наверное, его и можно было бы сделать лучше, если хорошенько над этим поразмыслить. Но вся беда в том, что если вам хочется непременно что-то убрать, то вы должны что-то предложить взамен. Как говорится, природа не терпит пустоты. Черт побери, это ведь сродни пересадке сердца: удаляя сердце, необходимо заменить его другим, здоровым, причем вы должны иметь его под рукой и только тогда лишать пациента старого.

Между прочим, я думаю, что таких вещей лучше вообще не делать, но меня все равно никто не станет слушать. Впрочем, это не моя область.

— Газ? — предложил тему полковник Манроу.

Профессор Экштейн просиял:

— О, у нас полно всяких газов. Имейте в виду, некоторые из них довольно безобидны: мягкие, так сказать, средства устрашения. Но есть и другие! — Он сиял, как самодовольный торговец скобяными изделиями.

— Ядерное оружие? — предположил мистер Лейзенби.

— Не шутите с этим! Вы ведь не хотите заразить радиацией всю Англию или даже весь континент?

— Выходит, помочь вы нам не можете, — решил полковник Манроу.

— Нет, пока положение дел не будет известно подробнее, — ответил профессор Экштейн. — Я сожалею.

Но я хочу, чтобы вы поняли: большинство из того, над чем мы теперь работаем, опасно. — Он сделал ударение на последнем слове. — В самом деле опасно. — Он с беспокойством взирал на присутствующих, подобно взрослому человеку, с опаской поглядывающему на ребятишек, играющих со спичками.

— Ну что ж, благодарю вас, профессор Экштейн, — сказал мистер Лейзенби без особой теплоты в голосе.

Профессор, правильно поняв, что разговор окончен, улыбнулся всем и поспешно ретировался.

Мистер Лейзенби дал выход своим чувствам, даже не дождавшись, пока закроется дверь.

— Эти ученые все одинаковы, — горько констатировал он. — Никакой от них пользы. Никогда не предлагают ничего разумного. Все, на что они способны, — это расщепить атом, а потом внушать нам, как опасно использовать его на практике!

— Ну и на черта он нам сдался, — грубо заявил адмирал Блант. — Нам бы что-нибудь простенькое, вроде гербицида с избирательным действием, который бы… — Он внезапно прервался. — Что за черт?

— Да, адмирал?

— Ничего, просто это мне о чем-то напомнило, но не могу сообразить, о чем именно.

Премьер-министр вздохнул.

— В приемной есть еще какие-нибудь научные эксперты? — спросил Гордон Четвинд, с надеждой глядя на часы.

— По-моему, там старый Пайкавей, — ответил Лейзенби. — У него есть какая-то картинка или рисунок, а может быть, карта или что-то еще, и он хочет это нам показать.

— А что это?

— Не знаю, какие-то пузыри.

— Пузыри? Что еще за пузыри?

— Понятия не имею. Ну ладно, — вздохнул он, — давайте на них взглянем.

— И Хоршем тоже здесь.

— Может быть, у него есть для нас что-нибудь новенькое, — предположил Четвинд.

Тяжело ступая, вошел полковник Пайкавей с рулоном бумаги, который с помощью Хоршема был развернут и с некоторыми затруднениями укреплен так, чтобы было видно всем сидящим за столом.

— Масштабы не совсем те, но это приблизительно объясняет саму идею, — прокомментировал полковник Пайкавей.

— А что это значит и значит ли это что-нибудь вообще?

— Пузыри? — пробормотал сэр Джордж, ему в голову пришла мысль:

— Это что, какой-то новый газ?

— Хоршем, давайте докладывайте вы, — предложил Пайкавей, — вам ведь известна общая идея.

— Только то, что мне сообщили. Вы видите приблизительную схему ассоциации, управляющей миром.

— И что же это за ассоциация?

— Группы людей, обладающие властью или контролирующие ее средства.

— А что означают эти буквы?

— Они обозначают человека или название группы.

Это пересекающиеся круги, которые сейчас уже покрыли земной шар. Кружок с буквой «О» обозначает оружие. Некий человек или некая группа контролирует все типы вооружений: взрывчатку, пушки, винтовки. Во всем мире оружие производится по плану, отправляется якобы в неразвитые, отсталые или воюющие страны, но там не задерживается. Почти сразу же его переправляют в другие места: для партизанской войны на южноамериканском континенте, для поддержки бунтов и восстаний в США, для хранения на складах «черных сил», в различные страны Европы. «Н» обозначает наркотики: целая сеть поставщиков доставляет их из разных хранилищ, все типы наркотиков, от самых безобидных до смертоносных. Руководство этой сети, по-видимому, находится в Ливане и заправляет всеми делами через Турцию, Пакистан, Индию и Центральную Азию.

— Они делают на этом деньги?

— Немыслимые суммы, но это не обычная организация наркодельцов, здесь есть нечто гораздо более страшное: наркотики используются для того, чтобы покончить со слабой частью молодежи, обратить ее в полное рабство. Эти рабы уже не могут жить и работать без наркотиков.

Кенвуд присвистнул:

— Скверная картина! Неужели вы совершенно не знаете, кто эти поставщики?

— Некоторых знаем, но лишь мелкую рыбешку, а не настоящих хозяев. Их главная база, как нам представляется, находится в Центральной Азии и Ливане. Оттуда наркотики переправляются в автомобильных шинах, в цементе, в бетоне, в самых разных деталях оборудования и в промышленных товарах. Все это расходится по всему миру и под видом обычных товаров поступает в места назначения. Буква «Ф» — это финансы. Деньги!

В центре всего этого — денежная паутина. Спросите мистера Робинсона, он вам расскажет про деньги. По нашим сведениям, деньги по большей части приходят из Америки, а также из Баварии. Крупным источником финансов служит Южная Африка, это золото и бриллианты. Большая часть финансов стекается в Южную Америку. Один из главных контролеров денег, если можно так выразиться, — очень могущественная и умная женщина. Она уже стара, ей, должно быть, не долго осталось жить, но она все еще сильна и активна. Ее имя — Шарлотта Крапп, ее отец владел заводами в Германии.

Она и сама оказалась финансовым гением. Вкладывая деньги в разных частях мира, она получала огромные прибыли. Она владеет транспортом, машиностроительными заводами, промышленными концернами. Живет она в огромном замке в Баварии и оттуда направляет денежный поток в разные части земного шара. Буква «У» обозначает ученых, новые научные исследования о химическом и биологическом оружии. Многие молодые ученые переметнулись на сторону противника, таких, как мы считаем, особенно много в США, и они преданы делу анархии.

— Борьба за анархию? Это же несовместимые понятия. Разве возможно такое?

— Анархия весьма привлекательна в молодости. Ты жаждешь нового мира и для начала должен разрушить старый; точно так же, чтобы построить новый дом на месте старого, этот старый дом надо сломать. Но если цель тебе не ясна, если ты не знаешь, куда именно тебя манят или даже толкают, не представляешь себе, каким будет этот вожделенный новый мир, то судьба твоя непредсказуема. Что станет с тобой, когда ты попадешь в тот мир, в который ты так верил? Некоторые из борцов за новый мир превратятся в рабов, кто-то будет ослеплен ненавистью, кто-то станет на путь насилия и садизма. Кое-кто, да поможет ему Бог, останется идеалистом и будет по-прежнему верить, как граждане Франции во времена Французской революции верили в то, что эта революция принесет людям процветание, мир и счастье.

— И что же мы делаем в связи с этим? Что вы предлагаете? — спросил адмирал Блант.

— Что мы делаем? Да все, что только можем. Уверяю вас: мы делаем все, что в наших силах. Во всех странах на нас работают люди, у нас есть агенты, которые добывают информацию и доставляют ее нам…

— И это очень важно, — подхватил полковник Пайкавей. — Во-первых, мы должны узнать, кто есть кто, кто с нами и кто против нас, а потом подумать, что следует предпринять. Мы назвали эту схему «Кольцо».

Вот список руководителей Кольца. Нам известно только имя, под которым они действуют.


КОЛЬЦО

Ф Большая Шарлотта — Бавария

О Эрик Олафссон — Швеция, промышленник, оружие

Н Действует под именем Деметриос — Смирна, наркотики

У Доктор Сароленски — Колорадо, США, физик и химик. Только на подозрении

Х Женщина, действует под именем Хуанита. По сведениям, опасна. Настоящее имя неизвестно

### Глава 15. Леди Матильда отправляется на воды


I

— Я подумала, может, мне съездить на воды? — отважилась спросить леди Матильда.

— На воды? — переспросил доктор Дональдсон, придя в легкое замешательство и на мгновение выйдя из образа всеведущего светила медицины, наблюдать который, по мнению леди Матильды, было одним из тех мелких, но неизбежных неудобств, которыми платишь за удовольствие пользоваться услугами молодого врача, а не старого, к которому привыкаешь за много лет.

— Так это раньше называлось, — объяснила леди Матильда, — в моей молодости, знаете ли, все ездили на воды: в Мариенбад, Карлсбад, Баден-Баден и другие места. Я тут на днях прочла в газете о новом курорте: он довольно современный, там, говорят, всякие новые методы лечения и все такое. Я не то чтобы в восторге от этих новшеств, но меня они не пугают. Вероятно, там все то же самое: вода с запахом тухлых яиц, какая-нибудь новейшая диета, вас заставляют принимать ванны или воды, или как там это теперь называется, причем в самые неудобные утренние часы. Кроме того, там, наверное, делают массаж или дают что-нибудь еще. Раньше давали морские водоросли. Но этот курорт где-то в горах, то ли в Баварии, то ли в Австрии, так что вряд ли там будут водоросли, скорее какой-нибудь мох и, может быть, довольно приятная минеральная вода, ну и конечно, яично-серная тоже. Я так понимаю, что жилье там чудесное. Единственное, что в наши дни доставляет беспокойство, так это то, что в этих современных домах никогда не бывает перил: мраморные лестницы и все такое, но держаться совершенно не за что.

— По-моему, я знаю это место, — сказал доктор Дональдсон. — О нем много писали в прессе.

— Ну вы же понимаете, как это бывает в моем возрасте: хочется попробовать что-нибудь новенькое. Вы знаете, мне кажется, что такие курорты нужны только для развлечения, а всерьез никто не рассчитывает, что от этого его здоровье поправится. Как по-вашему, это ведь неплохая идея, а, доктор Дональдсон?

Доктор Дональдсон посмотрел на нее. Он был не так уж молод, как думала леди Матильда. Ему было уже под сорок, и он был тактичным и добрым человеком и стремился по возможности потакать своим пожилым пациентам, стараясь только, чтобы они себе не навредили, попытавшись сделать что-нибудь явно неподобающее их возрасту.

— Я уверен, что вреда от этого не будет, — сказал он.

— Да, идея хорошая. Конечно, путешествие немного утомляет, хотя самолетом сейчас можно долететь очень быстро и легко.

— Быстро — да, легко — нет, — возразила леди Матильда. — Эти трапы, движущиеся лестницы, автобус из аэропорта к самолету, потом лететь в другой аэропорт, а из него — опять на автобусе. Ну и все такое, сами знаете. Правда, насколько мне известно, в аэропорту можно взять инвалидное кресло.

— Конечно, это чудесная идея! Если вы пообещаете поступить именно так и не будете много ходить…

— Знаю, знаю, — перебила его леди Матильда. — Вы все понимаете. Право, вы очень понимающий человек.

Видите ли, у каждого есть гордость, и, пока я еще могу ковылять с палочкой или с чьей-нибудь помощью, не хочется выглядеть совершенной клячей или немощной старухой. Было бы проще, будь я мужчиной, — задумчиво заметила она, — я имею в виду, что можно было бы забинтовать ногу и обложить ее такими мягкими подушечками, будто у меня подагра. Подагра свойственна мужчинам, и никто не подумает о них чего-нибудь худшего. Некоторые из моих старых друзей считают, что причина подагры в том, что они пьют слишком много портвейна. Раньше так считалось, но мне кажется, что портвейн тут ни при чем. Да, пусть будет инвалидное кресло, и я могу лететь в Мюнхен или куда-то еще. А там можно заказать машину.

— Вы конечно же возьмете с собой мисс Лезеран?

— Эми? Ну конечно, мне без нее не обойтись. Так, значит, по-вашему, мне это не повредит?

— Думаю, эта поездка может вам принести большую пользу.

— Вы и вправду очень милый человек. — В глазах леди Матильды мелькнул огонек, который был уже знаком доктору. — Вы считаете, что если я отправлюсь куда-нибудь, где еще не была, и увижу новые лица, то это поднимет мне настроение и прибавит бодрости.

Конечно же вы совершенно правы. Но мне приятно думать, что я еду лечиться на воды, хотя на самом деле мне не от чего лечиться, правда? Разве что от старости. К сожалению, старость не вылечивается, она только прогрессирует, вы согласны?

— Главное, чтобы вы получили удовольствие. Я думаю, вы его получите. Кстати, если вам надоест какая-то процедура, немедленно прекращайте ее.

— Я буду пить воду стаканами, даже если она отдает тухлыми яйцами, не потому, что я люблю тухлые яйца, и не потому, что буду считать это для себя полезным. Просто при этом испытываешь какое-то особенное чувство сродни жертвенности. Знаете, в нашей деревне старухи всегда требовали сильного лекарства, черного, пурпурного или ярко-розового цвета, с резким мятным запахом. Они считали, что такое лекарство гораздо полезнее, чем маленькая пилюля или бутылочка, в которой налито что-то вроде самой обыкновенной бесцветной воды, без всякой экзотики.

— Вы хорошо знаете человеческую природу, — заметил доктор Дональдсон.

— Вы так добры ко мне, — сказала леди Матильда. — Я очень вам благодарна. Эми!

— Да, леди Матильда?

— Принеси мне, пожалуйста, атлас. Я забыла, где Бавария и какие вокруг нее страны.

— Дайте вспомнить. Атлас… По-моему, он есть в библиотеке. Там должно быть несколько старых атласов, годов примерно двадцатых.

— Может, у нас найдется что-нибудь поновее?

— Атлас… — повторила Эми в глубокой задумчивости.

— Если не найдешь, купи новый и принеси его мне завтра утром. Будет очень трудно разобраться, потому что все названия поменялись и я вряд ли пойму, где что. Тебе придется мне в этом помочь. Разыщи большую лупу, ладно? По-моему, я на днях ею пользовалась, когда читала в постели, и она, наверное, провалилась на пол между кроватью и стеной.

Чтобы выполнить эти просьбы, понадобилось некоторое время, но в конце концов атлас, лупа и старый атлас для сравнения были доставлены, и Эми, такая милая женщина, думала леди Матильда, очень ей помогла.

— Ага, вот. Кажется, это место по-прежнему называется Монбрюгге или похоже на то. Это либо в Тироле, либо в Баварии. Все смешалось, и места, и названия.


II

Леди Матильда оглядела свою спальню в гостинице. Превосходно обставленный номер, очень дорогой.

Спальня сочетала комфорт с тем внешним аскетизмом, который мог бы заставить жильца смириться с физическими упражнениями, диетой и, возможно, болезненными сеансами массажа. А обстановка интересная, подумала она. Отвечает любому, самому взыскательному вкусу. На стене в рамке был помещен какой-то текст, написанный готическим шрифтом. Леди Матильда уже подзабыла немецкий, но эта скромная деталь в убранстве номера, казалось, символизировала возвращение ее в золотую чарующую пору юности. И не только. При виде этого торжественного готического письма возникло ощущение, что не только молодежи принадлежит будущее, но и пожилые люди могут пережить вторую молодость.

На тумбочке у кровати леди Матильда, к своему удовольствию, обнаружила гидеоновскую Библию, такую же, какие неизменно находила в номерах американских гостиниц. Она взяла ее, раскрыла наугад и ткнула пальцем в первый попавшийся стих, прочла его, кивая, и записала в блокнот, лежащий на тумбочке. Она часто так поступала, тем самым как бы получая сиюминутное послание свыше.

«Я был молод, а теперь я стар, и все ж не видел я покинутой добродетели».

Она продолжала осмотр комнаты. Под рукой, хоть и не слишком на виду, на нижней полке тумбочки оказался «Готский альманах» — совершенно бесценная книга для тех, кто желает узнать о родословных знаменитых семей, насчитывающих несколько сотен лет; традиции все еще сохраняются и почитаются потомками по сей день. Это может пригодиться, подумала она, надо будет его полистать.

На столе рядом с изразцовой печью лежали изданные в мягких обложках проповеди и учения современных пророков; голоса прежних и нынешних вопиющих в пустыне были представлены здесь для изучения и одобрения молодыми последователями — волосатыми, в странных одеяниях, с горячими сердцами. Маркус, Гевара, Леви-Страус, Фанон.

Неплохо бы почитать и это, чтобы суметь поддержать разговор с золотой молодежью, если понадобится.

В этот момент в дверь робко постучали, она приоткрылась и показалось лицо верной Эми. «Лет через десять, — вдруг подумала леди Матильда, — Эми будет в точности похожа на овцу — милую, верную, добрую овечку». Сейчас, она все еще была очень симпатичным пухлым ягненком с милыми кудряшками, внимательным и добрым взглядом и блеяла нежным голоском:

— Надеюсь, вы хорошо спали?

— Да, дорогая, я прекрасно выспалась. Ты принесла это?

Эми, которая всегда знала, что имеет в виду ее хозяйка, протянула ей требуемую вещь.

— Ах, моя диета. Ладно. — Леди Матильда внимательно изучила ее и произнесла:

— До чего же непривлекательно! Что это за вода, которую я должна пить?

— Не очень вкусная.

— Естественно, я и не надеялась, что она будет вкусная. Зайди через полчасика, я попрошу тебя отправить письмо.

Отставив в сторону поднос с завтраком, она подошла к столу, подумала пару минут и взялась за перо.

— Это должно сработать, — пробормотала она.

— Прошу прощения, леди Матильда, что вы сказали?

— Я пишу своей приятельнице. Я тебе о ней рассказывала.

— Эта та, которую вы не видели лет пятьдесят или шестьдесят?

Леди Матильда кивнула.

— Я очень надеюсь, — смущенно сказала Эми, — я хочу сказать, что… Прошло так много времени. У людей сейчас короткая память. Правда, я очень надеюсь, что она вас вспомнит.

— Конечно вспомнит, — ответила леди Матильда. — Невозможно забыть тех, с кем был знаком, когда тебе было от десяти до двадцати лет. Они навсегда остаются в памяти. Ты помнишь, какие они носили шляпы и как они смеялись, помнишь их недостатки, достоинства и все остальное. А вот тех, с кем я встречалась, скажем, лет двадцать назад, я никак не могу вспомнить даже при встрече. О да, меня-то она вспомнит, и вообще все, что было в Лозанне. Ну ладно, пойди отправь это письмо, а мне надо кое-чем заняться.

Она взяла альманах, вернулась в постель и внимательно изучила те статьи, которые могли бы позднее пригодиться, — некоторые факты о семейном родстве и разные прочие сведения: кто на ком женился, кто где живет, какие несчастья кого постигли. Нет, леди Матильда вовсе не рассчитывала найти в этом альманахе упоминание о той женщине, о которой она думала, но эта женщина здесь жила, специально приехала сюда, чтобы поселиться в замке, который когда-то принадлежал аристократам, и она переняла принятое здесь уважительное и подобострастное отношение к людям из хороших семей. Сама она на знатное происхождение, даже подпорченное бедностью, совершенно не претендовала, ей пришлось ворочать деньгами, океанами денег, невероятным количеством денег.

Леди Матильда Клекхитон вовсе не сомневалась, что уж ее-то, дочь восьмого герцога, непременно пригласят на какую-нибудь вечеринку и, может быть, угостят кофе и вкуснейшими сливочными пирожными.


III

Проехав пятнадцать миль до замка, леди Матильда Клекхитон вступила в одну из огромных гостиных.

Одежда ее была тщательно продуманной, хоть Эми ее и не одобрила. Эми редко давала советы, но ей так хотелось, чтобы ее патронесса преуспевала во всем, что бы ни затевала, что на этот раз она осмелилась выразить слабый протест.

— Вам не кажется, что это ваше красное платье немного подпорчено? Понимаете, вот тут, в подмышках, и еще, знаете, оно лоснится в двух-трех местах…

— Знаю, моя дорогая, знаю. Это поношенное платье, но все-таки оно от Пату. Оно старое, но ужасно дорого стоило. Я ведь не пытаюсь выглядеть богато или экстравагантно. Я — обедневшая женщина из благородной семьи. Те, кому еще нет пятидесяти, несомненно, смотрели бы на меня с презрением. Но владелица замка уже давно живет в таком месте, где богатые томятся в ожидании обеда, а хозяйка терпеливо ждет, когда появится опоздавшая потрепанная старуха безукоризненного происхождения. Семейные традиции — это такая вещь, от которой так просто не избавишься. Они в тебе живут, даже если переехать в другое место и поменять соседей.

Кстати, в моем чемодане ты найдешь боа из перьев.

— Вы собираетесь надеть боа из перьев?

— Совершенно верно. Страусовое боа.

— О боже, ему ведь уже столько лет!

— Да, но я его очень аккуратно хранила. Вот увидишь, Шарлотта поймет, что это значит. Она подумает, что дама из одного из лучших семейств Англии настолько обеднела, что вынуждена носить свои старые платья, которые хранила много лет. А еще я надену свою котиковую шубу. Она немного поношена, но в свое время была великолепна.

Нарядившись таким образом, она отправилась в путь, Эми сопровождала ее в качестве опрятно, но неярко одетой помощницы.

Матильда Клекхитон была готова к тому, что увидит.

Кит, как говорил Стэффорд, огромный кит, тошнотворная старуха в окружении картин баснословной ценности. С некоторым трудом она поднялась с похожего на трон кресла, которое могло бы украсить сцену, изображающую замок какого-нибудь величественного принца из средневековья и даже более давних времен.

— Матильда!

— Шарлотта!

— Ах, сколько лет прошло… Даже не верится!

Они обменялись словами приветствия и радости, частично на немецком, частично на английском языке.

Немецкий леди Матильды был немного не правильным, Шарлотта же прекрасно говорила и по-немецки, и по-английски, правда с сильным гортанным акцентом, а иногда в ее речи вдруг слышался американский акцент.

Да, подумала леди Матильда, она и впрямь необычайно отвратительна. На мгновение она ощутила к ней нежность, словно бы отзвук детской дружбы, но тут же вспомнила, что вообще-то Шарлотта была очень противной девчонкой. Никто ее не любил, и леди Матильда тоже. Но воспоминания о далеких школьных днях сами по себе вызывают нежные чувства. Как к ней относилась сама Шарлотта, леди Матильда не знала, но помнила, что та определенно, как раньше выражались, к ней подлизывалась. Может быть, в мечтах она представляла себя гостьей в замке английского герцога. Отец леди Матильды, хоть и обладал весьма похвальной родословной, был одним из беднейших герцогов Англии и сохранить свое поместье смог только благодаря богатой супруге, с которой он обходился с чрезвычайной учтивостью и которая никогда не упускала случая ему досадить. Леди Матильде повезло: она была его дочерью от второго брака. Ее собственная мать была исключительно приятной женщиной, а также прекрасной актрисой, которой удавалось играть роль герцогини гораздо успешнее, чем это сделала бы любая настоящая герцогиня.

Они обменялись воспоминаниями о прошедших днях, о дерзких проделках над учителями, о счастливых и неудачных замужествах своих одноклассниц. Матильда. несколько раз упомянула о некоторых брачных союзах и семьях, сведения о которых почерпнула в альманахе:

— Право же, для Эльзы это был ужасный брак. Он ведь из пармских Бурбонов, я не ошибаюсь? Ну что ж, известно, к чему это приводит. Весьма неудачно.

Принесли восхитительный кофе, слоеные пирожные и чудесные булочки со сливочным кремом.

— Я не должна даже прикасаться ко всему этому! — жалобно сказала леди Матильда. — Нет, правда! У меня такой строгий доктор! Он сказал, что здесь, на водах, я обязательно должна соблюдать режим. Но в конце-то концов, сегодня ведь праздник? Возвращение юности! Да, вот что я хотела тебе сказать. Мой внучатый племянник, он недавно к тебе приезжал, я забыла, как зовут ту девушку, которая его сюда привезла, графиня… Кажется, на букву «3»… Нет, не могу припомнить.

— Графиня Рената Зерковски.

— Вот-вот, именно так. По-моему, весьма очаровательная молодая особа. И она его к тебе привезла, что очень мило с ее стороны. Ты знаешь, он под таким впечатлением — и от твоих прекрасных вещей, и от того, как ты живешь, и от всех тех чудес, которых он про тебя наслушался. Он говорил, что у тебя есть целое движение этих, ах, я не знаю, как правильно сказать. Да, плеяда молодежи. Золотой, прекрасной молодежи. Они тебя окружают. Они тебя боготворят.

Какая у тебя, должно быть, удивительная жизнь! Нет, я бы так не смогла, мне приходится жить очень тихо.

Ревматоидный артрит. А также финансовые проблемы.

Трудно содержать фамильный дом. Ведь ты же знаешь, какие у нас в Англии проблемы с налогами.

— Я помню твоего племянника. Он был мил, очень мил. В дипломатической службе, как я понимаю?

— О да. Но знаешь, мне кажется, что его способности не получают должного признания. Нет, сам-то он не жалуется, но ощущение такое, как бы это сказать, что его оценивают не так, как он того заслуживает. Эти люди, что управляют теперь этой службой, что они собой представляют?

— Канальи! — воскликнула Большая Шарлотта.

— Интеллектуалы без знания жизни. Пятьдесят лет назад все было бы по-другому, но теперь его карьера не так хороша, как должна была быть. Я даже тебе скажу, конечно, это между нами: ему не доверяют. Ты знаешь, его подозревают в бунтарских, революционных наклонностях. И все же нужно понимать, какие возможности мог бы иметь человек с передовыми идеями.

— Ты имеешь в виду, что он, как это вы говорите в Англии, не сочувствует истеблишменту?

— Тише, тише, мы не должны говорить такие вещи.

Во всяком случае, я, — добавила леди Матильда.

— Ты меня заинтриговала, — сказала Шарлотта.

Матильда Клекхитон вздохнула:

— Если хочешь, отнеси это на счет привязанности старой родственницы. Стэффи всегда был моим любимчиком. У него есть обаяние и ум. И кроме того, я думаю, что у него есть свои идеи. Он смотрит в будущее, которое должно во многом отличаться от того, что мы имеем на сегодняшний день. Наша страна, увы, политически в очень плохом состоянии. Стэффорд, по-моему, остался под сильным впечатлением от того, что ты ему говорила и показывала. Насколько я понимаю, ты очень много сделала для развития музыкальной культуры. Да, мне кажется, нам совершенно необходим идеал сверхрасы.

— Сверхраса должна быть и может быть. У Адольфа Гитлера была правильная мысль, — заявила Шарлотта. — Сам по себе он был совершенным ничтожеством, но в характере его чувствовался артистизм.

Кроме того, у него, несомненно, был талант вождя.

— Да. Именно вождь нам и нужен.

— В прошлой войне, моя дорогая, у вас были не те союзники. Если бы Англия воевала бок о бок с Германией, если бы у них были одни идеалы, идеалы юности и силы… Две арийские нации с правильными идеалами. Подумай, какими могли бы стать теперь наши с тобой страны? И даже это слишком узкий взгляд на вещи. Коммунисты и иже с ними некоторым образом преподали нам урок. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Это слишком низкий прицел. Пролетарии — всего лишь материал. Вот как нужно говорить: «Вожди всех стран, соединяйтесь!» Молодые люди, способные вести за собой людей, с хорошей кровью. И начинать нужно не с пожилых, у которых уже установились взгляды, и они твердят одно и то же, как заезженная пластинка. Мы должны искать среди студенчества, молодых людей со смелыми сердцами, с великими идеями, людей, которые рвутся в бой, готовы погибнуть, но хотят и убивать. Убивать без всякого сожаления, поскольку совершенно ясно, что без агрессивности, без насилия, без атаки не может быть никакой победы. Я должна тебе кое-что показать.

С большим трудом она поднялась на ноги. Леди Матильда последовала ее примеру, стараясь казаться немощнее, чем на самом деле.

— Это было в мае 1940 года, — продолжала Шарлотта, — на втором этапе молодежного движения гитлерюгенд. Тогда Гиммлер получил от Гитлера хартию знаменитой СС, которая была создана для уничтожения восточного населения, этих рабов по рождению. Это освободило бы жизненное пространство для германской нации хозяев. Появился исполнительный инструмент СС. — Ее голос дрогнул, в нем послышалось религиозное благоговение.

Леди Матильда чуть не перекрестилась.

— Орден Мертвой Головы, — произнесла Большая Шарлотта.

Медленно, еле-еле передвигая ноги, она пересекла комнату и показала на стену, где в золоченой рамке, увенчанной черепом, висел орден Мертвой Головы.

— Взгляни, это мое самое ценное сокровище. Когда сюда приходит мой отряд золотой молодежи, они отдают ему честь. А в архивах замка есть тома его хроники.

Некоторые из них можно читать, только имея крепкие нервы, но с этим необходимо свыкнуться: газовые камеры, камеры пыток и все то, о чем говорили на Нюрнбергском процессе. Но это была великая традиция. Обретение силы через боль. Они были хорошо натренированы, эти мальчики, чтобы не дрогнуть, не отступить и не поддаться минутной слабости. Даже Ленин, проповедуя свою марксистскую доктрину, провозгласил: «Прочь мягкотелость!» Это было одним из главных его принципов при создании совершенного государства. Однако мы мыслили слишком узколобо. Мы замыкали нашу великую мечту только на великой немецкой нации. Но ведь есть и другие нации, и они тоже могут достичь величия через страдание и насилие.

Мы должны уничтожить все мягкотелые законы, все унизительные формы религии. Есть религия силы, старая религия викингов. И у нас есть вождь, хотя еще молодой, но с каждым днем набирающий силу. Как там сказал кто-то из великих? Дайте мне инструменты, и я все сделаю. Что-то в этом духе. У нашего вождя уже есть инструменты, и их будет еще больше. У него будут самолеты, бомбы, средства химической войны, будут солдаты, будет транспорт, будет флот и топливо. У него будет то, что можно назвать лампой Аладдина: потрешь — и тут же появляется джинн. Все в твоих руках: средства производства и средства обогащения. Наш юный вождь — вождь по рождению и по призванию. У него все это есть. — Она захрипела и закашлялась.

— Давай я тебе помогу, — сказала леди Матильда и повела ее, поддерживая, назад к креслу.

С трудом сдерживая дыхание, Шарлотта села:

— Грустно быть старой, но я еще долго проживу — достаточно, чтобы увидеть триумф нового мира. Именно это и нужно твоему племяннику. Я позабочусь об этом. Власть в своей стране, он ведь к ней стремится?

Ты готова поддержать там наше движение?

— Когда-то у меня было влияние, но сейчас… — Леди Матильда печально покачала головой. — Все в прошлом.

— Все вернется, моя дорогая, — заверила ее подруга, — ты правильно сделала, что приехала ко мне. У меня есть некоторое влияние.

— Это великое дело, — сказала леди Матильда. Она вздохнула и тихо произнесла:

— Юный Зигфрид.

— Надеюсь, вам было приятно повидать свою старинную подругу, — сказала Эми, когда они ехали назад в гостиницу.

— Если бы ты слышала, какую чепуху я молола, то не поверила бы своим ушам, — ответила леди Матильда Клекхитон.

### Глава 16. Говорит Пайкавей

— Известия из Франции очень плохие, — сказал полковник Пайкавей, стряхивая со своего мундира облачко сигарного пепла. — Я слышал, как Уинстон Черчилль говорил это во время прошлой войны. Вот человек, который умел говорить ясно и понятно и не больше чем следует. Это выглядело очень впечатляюще. Нам сообщали только то, что мы должны были знать. Что ж, с тех пор прошло много времени, но теперь я повторяю те же слова: известия из Франции очень плохие.

Он откашлялся и вновь стряхнул с себя пепел.

— Известия из Италии очень плохие. Известия из России, я полагаю, могли бы быть очень плохими, если бы русские об этом сообщали. У них там тоже неприятности. По улицам маршируют отряды студентов, разбивают витрины, атакуют посольства. Известия из Египта очень плохие. Известия из Иерусалима очень плохие. Известия из Сирии очень плохие. Это все более или менее нормально, так что особенно беспокоиться не стоит. А вот известия из Аргентины, я бы сказал, странные. Действительно, очень странные. Аргентина, Бразилия и Куба объединились. Называют себя Федеральными Штатами золотой молодежи или что-то в этом роде. У них есть армия. Хорошо обученная, хорошо вооруженная, с прекрасным командованием. У них есть самолеты, у них есть бомбы, чего только у них нет! И кажется, они даже знают, как со всем этим обращаться, что еще более ухудшает дело. Кроме того, там повсюду толпы поющих людей. Они распевают шлягеры, старые народные песни и давно забытые боевые гимны. Они движутся вперед, прямо как Армия спасения. Нет, никакого богохульства, я не критикую Армию спасения. Она принесла очень большую пользу. И девушки, такие симпатичные в своих чепчиках.

Он помолчал немного и продолжал:

— Я слышал, нечто подобное происходит и в цивилизованных странах, в том числе и у нас. Надеюсь, некоторых из нас все еще можно назвать цивилизованными? Помнится, на днях один из наших политиков заявил, что мы — великолепная нация, и главным образом потому, что мы либеральны, мы участвуем в демонстрациях, мы бьем стекла, мы избиваем любого, если не находим себе занятия получше, мы боремся с удовольствием, демонстрируя жестокость, и с нравственной чистотой, сбрасывая с себя одежду. Уж не знаю, о чем он думал, когда все это говорил, политики редко это объясняют, но выразиться цветисто они умеют. На то они и политики.

Он замолчал и посмотрел на своего собеседника.

— Печально, весьма печально, — ответил сэр Джордж Пэкхем.

— Даже не верится, это так тревожно, я даже не знаю… Это все ваши новости? — жалобно спросил он.

— Неужели этого недостаточно? Вам трудно угодить.

Мировая анархия в разгаре, вот что мы имеем. Она еще немного нестабильная, не вполне установившаяся, но уже близка к тому, очень близка.

— Но ведь можно же что-то сделать?

— Это не так-то просто. Слезоточивый газ может на какое-то время остановить бунт и дать полиции передышку. И естественно, у нас полно бактериологического оружия, и атомных бомб, и всяких прочих милых штучек. Но как вы думаете, что произойдет, если мы пустим их в дело? Массовое убийство всех этих марширующих девчонок и мальчишек, а также домохозяек, которые вышли в магазин, и пенсионеров, что сидят дома, и изрядной части наших напыщенных политиканов, которые говорят, что у нас никогда не было такой замечательной ситуации, а вдобавок — и нас с вами.

Ха-ха! И все-таки, — добавил полковник Пайкавей, — если вас интересуют только новости, то, насколько я понимаю, у вас самого сегодня появятся какие-то свежие известия. Совершенно секретная информация из Германии, господин Генрих Шписс собственной персоной.

— Откуда вы узнали?! Предполагается, что это абсолютно…

— Мы здесь все знаем, — прервал его полковник Пайкавей и привычно добавил:

— Для того нас здесь и держат. Наверное, он привез с собой какого-нибудь нудного доктора, — добавил он.

— Да, доктора Райхардта. Я полагаю, он большой ученый…

— Нет, врач. Из психиатрической клиники.

— О боже, неужели психиатр?

— Возможно. Психиатрическими больницами обычно заведуют психиатры. Если повезет, он сумеет обследовать головы некоторых наших горячих парней. Они набиты немецкой философией, идеями покойных французских писателей и так далее и тому подобное. Может быть, ему позволят обследовать некоторые светлые головы из тех наших светочей юриспруденции, которые председательствуют в судах и заявляют, что мы должны быть очень осторожны, чтобы не повредить личность молодого человека, — а вдруг, понимаете ли, ему придется зарабатывать себе на жизнь! Мы были бы гораздо в большей безопасности, если бы их содержало государство, и тогда бы они разошлись по домам, сидели бы там, не работая, и наслаждались чтением философских трудов. Однако я несовременен. Я это знаю, и нет необходимости мне об этом говорить.

— Приходится учитывать новый образ мышления, — заметил сэр Джордж Пэкхем. — Чувствуешь, то есть надеешься, то есть как бы это выразиться…

— Наверное, вам очень неприятно, когда вы затрудняетесь в подборе нужного слова, — сказал полковник Пайкавей.

На его столе зазвонил телефон. Полковник снял трубку, послушал и передал ее сэру Джорджу.

— Да? — сказал сэр Джордж в трубку.

— Да? Да-да, я согласен. Я думаю… нет, нет, только не в министерстве внутренних дел. Нет. Вы имеете в виду, конфиденциальным образом? Ну что ж, я полагаю, нам лучше использовать… э… — Сэр Джордж вопросительно посмотрел на полковника.

Здесь нет жучков, — подбодрил его полковник Пайкавей.

— Пароль «Голубой Дунай», — продолжил сэр Джордж Пэкхем громким хриплым шепотом.

— Да-да.

Со мной будет полковник Пайкавей. О да, конечно.

Да-да, поговорите с ним. Да, скажите, что вам обязательно нужно, чтобы он приехал, но пусть он имеет в виду, что наша встреча должна быть абсолютно конфиденциальной.

— Тогда мы не можем ехать в моей машине, — заметил Пайкавей, — она слишком хорошо известна.

— Генри Хоршем заедет за нами на «фольксвагене».

— Прекрасно. Вы знаете, все это очень интересно.

— Вам не кажется… — начал было сэр Джордж и сразу же замолчал.

— Что не кажется?

— Я хочу сказать, что просто… просто я хочу сказать, вы не против почистить щеткой ваш мундир?

— Ах, вы об этом! — Полковник Пайкавей легонько хлопнул себя по плечу, и в воздух взлетело облачко сигарного пепла; сэр Джордж закашлялся. — Нэнни! — крикнул полковник и нажал кнопку звонка на столе.

Внезапно, словно джинн из лампы, в кабинете возникла пожилая женщина с одежной щеткой в руке.

— Пожалуйста, сэр Джордж, задержите дыхание, — сказала она, — этот пепел довольно едкий.

Она открыла перед ним дверь, и он подождал снаружи, пока Нэнни чистила мундир полковника Пайкавея, который при этом кашлял и жаловался:

— Ну что за люди такие, вечно требуют, чтобы ты выглядел как манекен в парикмахерской.

— Уж вы-то на него не похожи, полковник Пайкавей. Пора бы вам привыкнуть к моей щетке. К тому же вам известно, что министр внутренних дел страдает астмой.

— Ну что ж, сам виноват. Надо было лучше заботиться об уборке лондонских улиц. Пойдемте, сэр Джордж, послушаем, какие новости привез наш немецкий друг.

Похоже, что это нечто весьма срочное.

### Глава 17. Господин Генрих Шписс

Господин Генрих Шписс был обеспокоен и не собирался это скрывать. Он признал без утайки, что ситуация, которую предстояло обсудить этим пятерым мужчинам, была весьма серьезной. В то же время он привнес в сегодняшнее собрание то чувство уверенности, благодаря которому удалось успешно преодолеть возникший недавно в Германии политический кризис. Генрих Шписс был основательным и вдумчивым человеком, он придавал здравый смысл любому заседанию, на котором присутствовал. Он не казался блестящим политиком, и это уже само по себе успокаивало. Во многих странах именно блестящие политики были ответственны за национальный кризис в двух третях случаев, а в остальных случаях причиной кризиса являлись политики, которые, хоть и были избраны демократическим путем, тем не менее продемонстрировали абсолютную неспособность к логическим умозаключениям, заставив тем самым избирателей серьезно усомниться в наличии здравого смысла у властей предержащих.

— Как вы понимаете, этот визит ни в коем случае не должен считаться официальным, — сказал канцлер.

— О, конечно, конечно!

— Ко мне в руки попала кое-какая информация, и я решил ею с вами поделиться. Она основательно проясняет некоторые события, которые нас всех и озадачили и огорчили. Познакомьтесь, это доктор Райхардт.

Гостя представили. Доктор Райхардт был крупный, добродушный мужчина, имевший обыкновение то и дело повторять «да».

— Доктор Райхардт заведует крупной клиникой рядом с Карлсруэ. Там лечатся люди с психическими отклонениями. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что у вас от пяти до шести сотен пациентов, не так ли?

— О да, — ответил доктор Райхардт.

— Насколько я понимаю, вы имеете дело с различными формами психических заболеваний?

— О да. У меня есть больные с разными формами психических расстройств, но тем не менее я особо интересуюсь и лечу почти исключительно одну категорию больных. — Он перешел на немецкий, и герр Шписс стал кратко излагать его речь по-английски на тот случай, если некоторые из его английских коллег не знают немецкого. Он поступил правильно и тактично, потому что двое присутствующих знали немецкий очень плохо, а один не знал вообще.

— Доктор Райхардт, — объяснил герр Шписс, — добился наибольшего успеха в лечении болезни, которую я, как дилетант, называю манией величия: это когда человек верит, что он — это не он, а кто-то другой, и почитает себя гораздо более значительной фигурой, чем он представляет собой в действительности. Когда человек страдает манией преследования…

— О нет! — воскликнул доктор Райхардт. — Манию преследования я не лечу. В моей клинике таких больных нет, по крайней мере в той группе, которой я прежде всего занимаюсь. Суть болезни моих пациентов состоит в желании быть счастливыми. А суть моего лечения состоит в том, чтобы сохранить у них это ощущение счастья. Но если я их вылечу, они утратят свои иллюзии и не будут счастливы. Поэтому моя задача — найти такой метод лечения, который вернул бы их психику в нормальное состояние, не лишив их этого ощущения счастья. Мы называем это особое состояние разума… — Он произнес длинное и сложное немецкое слово, в котором было по крайней мере восемь слогов.

— Для наших английских друзей я по-прежнему буду использовать свой дилетантский термин «мания величия», хотя я знаю, что вы, доктор Райхардт, называете эту болезнь по-другому. Итак, значит, в вашей клинике шестьсот пациентов.

— А однажды, в то время, о котором пойдет речь, у меня их было восемьсот.

— Восемьсот!

— Это было интересно, очень интересно.

— Начнем с самого начала: у вас в клинике есть такие персонажи, как…

— У нас есть Господь Бог, — объяснил доктор Райхардт. — Вы понимаете?

Мистер Лейзенби был несколько ошеломлен:

— О… э… да, э… да. Очень интересно, я уверен.

— Конечно же есть несколько человек, считающих себя Иисусом Христом. Но это не столь популярно, как Господь Бог. А еще есть другие. В то время, о котором я буду говорить, у меня было двадцать четыре Адольфа Гитлера. Это, как вы понимаете, имело место, когда сам Гитлер был жив. Да, двадцать четыре или двадцать пять Адольфов Гитлеров. — Он сверился с маленькой записной книжкой, которую достал из кармана. — У меня здесь есть кое-какие записи. Да. Пятнадцать Наполеонов, Наполеон — он всегда в моде, десять Муссолини, пять реинкарнаций Юлия Цезаря и много других случаев, очень любопытных и очень интересных. Но сегодня я не буду утомлять вас этим. К тому же вам, как неспециалистам, это было бы неинтересно. Мы поговорим о случае, который имеет значение. — Доктор Райхардт говорил, а герр Шписс излагал его слова по-английски. — Однажды ко мне пришел некий правительственный чиновник. Он тогда занимал весьма высокое положение: напоминаю, это было во времена войны. Я буду его называть Мартин Б. Вы поймете, кого я имею в виду. Он привез с собой своего начальника. Фактически, говоря без обиняков, он привез с собой самого фюрера. Вы понимаете, для меня его визит был большой честью, — продолжал доктор. — Он был милостив, мой фюрер. Он сказал, что наслышан о моих успехах. Он сказал, что в последнее время в армии случаются странные вещи, чреватые серьезными неприятностями. Несколько офицеров вообразили себя Наполеонами, некоторые объявили себя наполеоновскими маршалами, и кое-кто, представьте себе, вел себя соответственно: издавали военные приказы и тем самым создавали серьезные проблемы. Конечно, я был бы счастлив поделиться с ним любыми профессиональными знаниями на этот счет, но сопровождавший его Мартин Б. сказал, что в этом нет необходимости. Наш великий фюрер, — сказал доктор Райхардт, глядя на герра Шписса с некоторой тревогой, — не хотел, чтобы его беспокоили такими деталями. Он сказал, что было бы, несомненно, лучше, если бы медики соответствующей квалификации приехали и провели необходимые консультации. На самом деле он хотел посмотреть клинику, и я вскоре понял, что именно он хотел увидеть. Это не должно было бы меня удивить. Нет, потому что, знаете ли, был совершенно очевиден некий симптом. Напряженность ситуации уже начала сказываться на фюрере.

— Наверное, тогда он уже начинал ощущать себя Всемогущим Богом! — неожиданно воскликнул полковник Пайкавей и хихикнул.

Судя по выражению лица доктора Райхардта, он был шокирован этим замечанием, но тем не менее продолжал:

— Фюрер попросил меня кое-что ему рассказать.

Ему было известно от Мартина Б., что у меня есть много пациентов, считающих себя Адольфом Гитлером.

Я объяснил ему, что это обычное дело: ведь при том уважении и обожании, с которым они относятся к Гитлеру, совершенно естественно желание походить на него. И в конце концов, во всем подражая ему, они начинают отождествлять себя с ним. Я немного волновался, говоря все это, но с радостью обнаружил, что он остался весьма доволен. Слава Богу, он воспринял это как комплимент. Потом он спросил, можно ли увидеть нескольких таких пациентов. Мы немного посовещались. Мартин Б. вроде бы колебался, но потом отвел меня в сторону и заверил, что герр Гитлер действительно хочет видеть этих людей. Сам он только хотел быть уверен, что герр Гитлер не встретит… короче говоря, чтобы герр Гитлер не подвергся какому-либо риску. Если кто-нибудь из этих так называемых Гитлеров, свято веря в то, что он и есть настоящий Гитлер, является человеком неуравновешенным или опасным… Я уверил его, что беспокоиться не о чем.

Предложил выбрать самых добродушных из наших фюреров и собрать их для встречи с ним. Герр Б. подчеркнул, что фюрер очень хочет, чтобы я не присутствовал при этом. Пациенты, сказал он, не будут вести себя естественно в присутствии главного врача, и если опасности нет… Я снова заверил его, что это совершенно безопасно. Однако я сказал, что был бы рад, если бы герр Б. его сопровождал. Против этого возражений не последовало. Фюреров пригласили в одну из комнат «для встречи с весьма выдающимся человеком, желающим побеседовать с вами».

О да. Мартин Б. и фюрер были представлены собравшимся. Я вышел, закрыл за собой дверь и разговорился с двумя офицерами, которые их сопровождали. Фюрер, я сказал им, выглядит очень беспокойным.

Несомненно, в последнее время у него было много неприятностей. Вся эта история случилась совсем незадолго до конца войны, и тогда, откровенно говоря, дела шли плохо. Фюрер, сказали они мне, в последнее время был очень утомлен, но все равно считал, что может привести войну к победному завершению, если приказы, которые он постоянно отдавал своему главному командованию, будут выполняться безоговорочно и безупречно.

— Фюрер, я полагаю, — заметил сэр Джордж Пэкхем, — в это время был в таком состоянии, что…

— Давайте не будем об этом, — сказал герр Шписс. — Конечно, он был совершенно не в себе. У него нужно было отобрать власть по нескольким причинам, но все это вы можете прекрасно узнать из отчетов своей разведки.

— Помнится, на Нюрнбергском процессе…

— Незачем говорить о Нюрнбергском процессе, — отрезал мистер Лейзенби. — Все это осталось далеко в прошлом. Нас ждет светлое будущее на общем рынке, который мы создадим с помощью вашего правительства, правительства мсье Гросжана и других европейских коллег. Прошлое есть прошлое.

— Совершенно верно, — согласился герр Шписс, — именно о прошлом мы теперь и говорим. Мартин Б. и герр Гитлер вышли из комнаты довольно быстро, минут через семь. По словам герра Б., встреча прошла очень хорошо. И теперь, сказал он, им с герром Гитлером необходимо отправляться на следующую встречу. Они поспешно покинули клинику.

Все молчали.

— А что было потом? — нарушил воцарившееся молчание полковник Пайкавей. — Что-то произошло? Или произошло до того?

— Поведение одного из наших Гитлеров оказалось непредсказуемым, — ответил доктор Райхардт. — Он был больше всех похож на герра Гитлера и поэтому особенно уверенно выдавал себя за него. Так вот, теперь он яростнее, чем всегда, настаивал на том, что он настоящий фюрер, что он должен немедленно ехать в Берлин и возглавить Совет Генерального штаба. Фактически у него исчезли наметившиеся было прежде признаки некоторого улучшения. Теперь он был настолько не похож на себя, что я никак не мог понять причин этой внезапной перемены. Так что, когда через два дня приехали родственники и увезли его домой для последующего частного лечения, я вздохнул с облегчением.

— И вы его отпустили! — сказал герр Шписс.

— Естественно, отпустил. С родственниками приезжал квалифицированный врач, пациент лечился добровольно, без принуждения, и поэтому имел право покинуть клинику.

— Я не вижу… — начал сэр Джордж Пэкхем.

— У герра Шписса есть версия…

— Это не версия, — возразил Шписс. — То, что я вам рассказываю, — реальный факт. Русские скрывали его, мы его тоже скрывали. Но появилось много фактов и доказательств. Гитлер, наш фюрер, по собственной воле остался в тот день в психиатрической лечебнице, а человек, обладавший наибольшим сходством с настоящим Гитлером, уехал с Мартином Б.

Потом в бункере было найдено тело этого пациента.

Я буду говорить прямо и не стану вдаваться в ненужные подробности.

— Мы все должны знать правду, — сказал Лейзенби.

— Настоящий фюрер был тайно вывезен заранее продуманным способом в Аргентину и жил там несколько лет. Там у него родился сын от красивой арийской девушки из хорошей семьи. Некоторые говорят, что она была англичанкой. Психическое состояние Гитлера ухудшалось, и он умер душевнобольным, продолжая до последнего часа «командовать своими армиями на поле сражения». Для него это был единственный способ бежать из Германии, и он им воспользовался.

— И вы хотите сказать, что за все эти годы об этом не просочилось никаких сведений?

— Слухи были, они есть всегда. Помните, поговаривали, что одна из дочерей русского царя избежала кровавой казни ее семьи?

— Но это же была… — Джордж Пэкхем помедлил. — Это была ложь.

— Одни доказывали, что эти слухи лживые, другие считали их правдой. Одни верили, что Анастасия и в самом деле Анастасия, великая княгиня России, а другие — что она обыкновенная крестьянская девушка. Какая из этих историй — правда? Слухи! Чем дольше гуляют слухи, тем меньше людей в них верит, не считая законченных романтиков. Много ходило слухов о том, что Гитлер жив. Никто не утверждал с уверенностью, что осматривал его труп. Русские заявили об этом, но не представили никаких доказательств.

— Вы действительно хотите сказать… Доктор Райхардт, а сами вы верите в эту необычайную историю?

— Ох, — вздохнул доктор Райхардт, — вы спрашиваете меня, но я уже рассказал вам все, что знал. В мою клинику действительно приезжал Мартин Б. Именно Мартин Б. привез с собой фюрера. Именно Мартин Б. обращался с ним почтительно, как и подобает вести себя с фюрером. Что касается меня, то я на своем веку перевидал сотни фюреров, Наполеонов и Юлиев Цезарей. Вы должны понять, что Гитлеры, лечившиеся в моей клинике, были похожи на него и каждый или почти каждый из них мог бы быть Адольфом Гитлером.

Они никогда не смогли бы уверовать в свое тождество с ним с такой страстью и силой, если бы не обладали внешним сходством, если бы не гримировались, не одевались соответствующим образом и постоянно не играли бы его роль. До того случая я никогда лично не встречался с герром Адольфом Гитлером. Я видел его портреты в газетах, примерно знал, как выглядит наш великий гений, но видел только те портреты, которые он желал сделать нашим достоянием. Итак, он появился у меня в клинике собственной персоной, по крайней мере, так сказал Мартин Б., человек, пользовавшийся в моих глазах полным доверием. Естественно, у меня не было и не могло быть сомнений. Я повиновался приказам.

Герр Гитлер хотел встретиться со своими — как бы это сказать — двойниками наедине. Встреча проходила каких-то семь минут. За это время можно было успеть переодеться, тем более что их одежда не так уж отличалась. Кто вышел, он сам или один из самозваных Гитлеров? Вышел в сопровождении Мартина Б. и был увезен прочь, тогда как настоящий остался, наслаждаясь своей ролью и зная, что таким путем, и только таким путем, он получит шанс исчезнуть из страны, которая в любой момент может оказаться поверженной врагом. Он был уже психически нездоров, охвачен гневом и яростью от того, что его дикие приказы не исполнялись подчиненными, как прежде, беспрекословно. Возможно, он уже понимал, что утратил власть. Но у него оставалось еще два-три приверженца, и они разработали план его бегства из Германии в другую страну на другом континенте, где он мог бы собрать последователей нацизма — молодых людей, которые так страстно в него верили. Там должна была возродиться свастика. Он играл свою роль. Несомненно, она ему нравилась.

Да, это вполне в духе человека с помутившимся разумом. Он покажет этим людям, что может играть роль Адольфа Гитлера лучше их. Иногда он вдруг начинал — ни с того, казалось бы, ни с сего — смеяться, а мои врачи и медсестры, заглядывавшие к нему, отмечали лишь некоторую небольшую перемену в поведении пациента с необычным душевным расстройством. Подумаешь, ничего странного, с ними такое бывает, с этими Наполеонами, Юлиями Цезарями и всеми прочими. Иногда, говоря языком дилетанта, они делаются более сумасшедшими, чем обычно. Другого выражения и подобрать не могу. Теперь пусть говорит герр Шписс.

— Невероятно! — воскликнул министр внутренних дел.

— Да, невероятно, — согласился герр Шписс, — но, знаете ли, невероятные события случаются в истории, в реальной жизни, и не важно, насколько они невероятны.

— Но неужели никто ни о чем не подозревал, никто ничего не знал?

— Все было очень хорошо продумано и спланировано. Путь для бегства был готов, точные детали нам пока не ясны, но их можно восстановить. Понимаете ли, оказалось, что те люди, которые принимали участие в таких делах, перевозили конкретного человека из одного места в другое в разной одежде и под разными именами, жили потом не так долго, как могли бы.

— Вы имеете в виду, если они выдавали тайну или слишком много говорили?

— Так работала СС. Щедрое вознаграждение, похвала, обещание высоких должностей в будущем, а потом… Смерть — гораздо проще. Для СС это было обычным делом, они умели избавляться от трупов… О да, скажу я вам, мы уже довольно долго выясняем этот вопрос. Информацию приходится добывать по крохам, мы опрашиваем людей, покупаем документы, и дело понемногу проясняется. Адольф Гитлер определенно добрался до Южной Америки. По слухам, там состоялась брачная церемония, родился ребенок. Еще в младенчестве на ноге у него было выжжено клеймо — свастика. Я встречался с надежными агентами. Они видели эту клейменую ногу в Южной Америке. Там этого ребенка воспитывали, тщательно охраняли, защищали, готовили так, как готовят далай-ламу для его грядущего предназначения. Потому что фанатичная молодежь вынашивает идею более великую, чем та, с которой все начиналось: не просто возрождение новых наций, новой немецкой сверхрасы, но нечто большее.

Идея состояла в том, чтобы молодежь многих других наций, сверхраса молодых людей в разных европейских странах объединилась в отряды приверженцев анархии, разрушила старый мир, мир материализма, и возвестила приход огромного нового братства убивающих, уничтожающих, жестоких людей, стремящихся все сокрушить до основания, а потом построить новый мир по своему образу и подобию. И теперь у них появился вождь. Вождь, в жилах которого течет нужная кровь.

И хоть он не очень похож на своего покойного отца, но он — золотоволосый нордический мальчик, унаследовавший внешность, по-видимому, от своей матери. Золотой мальчик. Мальчик, которого примет и признает весь мир. Сначала немцы и австрийцы, поскольку Юный Зигфрид — объект их веры и поклонения.

Так что он рос как Юный Зигфрид, чтобы в будущем командовать ими и привести их на землю обетованную. Не на обетованную землю презираемых ими евреев, куда привел своих последователей Моисей. Евреи мертвы, в земле, убиты или задушены в газовых камерах. Это будет их собственная земля, которую они для себя завоюют. Европейские государства должны объединиться со странами Южной Америки, где уже обосновался их передовой отряд, их анархисты, их проповедники, их Гевары, Кастро, партизаны, воспитанные на жестокости, насилии и смерти, их ждет восхитительная жизнь. Свобода! Правители нового мира, завоеватели.

— Какая чепуха! — раздраженно воскликнул мистер Лейзенби. — Стоит это все остановить, как идея рассыплется прахом. Это просто нелепость. Что они могут сделать?

Герр Шписс покачал седой, мудрой головой:

— Спросите меня, и я вам отвечу: они не знают. Они не ведают, куда идут. Они не ведают, что с ними станет.

— Вы хотите сказать, что они не настоящие вожди?

— Есть юные герои, шагающие к славе по ступеням жестокости, боли и ненависти. У них есть теперь последователи не только в Южной Америке и Европе.

Культ распространился на север. В Соединенных Штатах тоже бунтует молодежь, их знамя — Юный Зигфрид. Их учат убивать, наслаждаться чужой болью, там почитают устав ордена Мертвой Головы и Гиммлера, но они не знают, к чему их готовят. Зато это знаем мы, по крайней мере некоторые из нас. А как в вашей стране?

— Может быть, знают четыре или пять человек, — ответил полковник Пайкавей.

— В России знают, в Америке уже догадываются.

Они знают, что существуют сторонники Юного Зигфрида — героя скандинавских сказаний — и что этот Юный Зигфрид их вождь. Что это их новая религия. Религия золотого триумфа молодости, чудесного юноши, в образе которого возродились старые скандинавские боги.

И все это конечно же не возникло вдруг, ни с того ни с сего, — продолжал герр Шписс. — За этим стоят сильные личности. Дурные люди с превосходными мозгами. Первоклассный финансист, крупный промышленник, магнат, контролирующий шахты, нефть, урановые запасы, тот, на кого работают ученые с мировым именем, и эти люди, которые сами по себе ничем не примечательны, тем не менее имеют огромную власть над молодежью: и над теми, кто творит насилие, и над теми, кто подвергается насилию наркотиков; они рекрутируют в каждой стране «рабов», которые постепенно переходят от мягких наркотиков к сильным и становятся со временем абсолютно безвольными, целиком зависящими от людей, которых они даже не знают, но которые обладают абсолютной властью над их телом и душой.

Страстная приверженность к определенному виду наркотика превращает их в рабов, и в конце концов эти «рабы» окончательно деградируют, они способны лишь недвижно сидеть и грезить, они обречены на смерть, им даже помогут умереть. Они не обретут того рая, в который верят. В молодежной среде насаждаются новые, весьма странные религии. А новые боги — всего лишь переодетые старые.

— И свободный секс, наверное, тоже играет свою роль?

— Секс может изжить себя. Во времена Рима мужчины, погрязшие в пороке, без удержу занимались сексом, пока он им не надоедал до смерти. Потом они бежали от него в пустыню и становились отшельниками, как святой Симеон Столпник[9]. Секс себя исчерпает. Пока что он делает свое дело, но ему человек не может быть подвержен до такой степени, как наркотикам. Наркотики и садизм, жажда власти и ненависть. Потребность боли ради боли. Упоение болью жертвы. Упоение пороками. Стоит лишь испытать упоение пороком, и ты уже оказываешься в его власти.

— Мой дорогой канцлер, я не могу в это поверить!

Но если такие тенденции действительно существуют, то их нужно пресечь самыми суровыми мерами. Нельзя же, в самом деле, потворствовать таким вещам! Нужно занять твердую позицию.

— Замолчи, Джордж. — Мистер Лейзенби вытащил из кармана трубку, повертел ее в руках и снова сунул в карман. — Лучше всего, я думаю, будет, — сказал он, возвращаясь к своей навязчивой идее, — если я полечу в Россию. Насколько я понимаю, эти факты русским известны.

— Они знают достаточно, — согласился герр Шписс и, пожав плечами, добавил:

— Но согласятся ли они это признать, неизвестно. Вызвать русских на откровенность — всегда дело нелегкое. У них свои проблемы на китайской границе. Возможно, они не особенно верят в то, что это движение приобрело такие масштабы.

— Нет, все-таки я должен отправиться к ним с особой миссией, я должен!

— На твоем месте, Седрик, я бы этого не делал, — донесся тихий голос лорда Олтемаунта, сидевшего, устало откинувшись на спинку кресла. — Ты нужен нам здесь, Седрик. — В голосе его слышался мягкий нажим. — Ты — глава нашего правительства, и ты должен оставаться здесь. У нас есть опытные агенты, наши эмиссары, они справятся с этой миссией.

— Агенты? — с сомнением спросил сэр Джордж Пэкхем. — Что на данном этапе может сделать агентура?

Мы должны послушаться — ага, Хоршем, вот вы где, я вас не заметил. Скажите-ка нам, какие у нас имеются агенты и на что они способны?

— У нас есть несколько очень хороших агентов, — спокойно ответил Генри Хоршем. — Они добывают для нас информацию. Герр Шписс тоже сообщил ценную информацию. Информацию, которую раздобыла его собственная агентура. Беда в том — а это всегда было так, и чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к материалам последней войны, — что никто не желает верить агентурным сведениям.

— Конечно же ум…

— Никто не хочет признавать, что агенты умны! Но знаете ли, они таки умны. Они очень хорошо обучены, и в девяти из десяти случаев их информация точна. И что же происходит потом? Высшее руководство отказывается им верить и, более того, отказывается предпринимать какие-либо действия на этот счет.

— Но право же, мой дорогой Хоршем, я не могу…

Хоршем обратился к немцу:

— И даже в вашей стране, сэр, неужели не было случая, когда достоверные данные от вашей агентуры не принимались во внимание? Люди не хотят знать правду, если она неприятна, и стараются от нее отмахнуться.

— Вынужден признать, что такое может случиться — и случается. Конечно, не часто, могу вас заверить, но иногда бывает…

Мистер Лейзенби снова вытащил трубку:

— Давайте не будем отвлекаться на частные проблемы. Сейчас речь идет не о кризисной ситуации в какой-то отдельной стране. Налицо мировой кризис. Должны быть приняты меры на правительственном уровне. Манроу, необходимо подкрепить полицию армией, нужно начать военные действия. Герр Шписс, ваша нация всегда великолепно воевала, и вам известно, что бунт необходимо подавлять вооруженным путем, прежде чем он станет неуправляемым. Я уверен, что вы согласны с таким подходом.

— С подходом — да, но мятежи уже вышли из-под контроля! У бунтовщиков есть винтовки, автоматы, взрывчатка, гранаты, бомбы, отравляющие и прочие газы…

— Но ведь стоит только пригрозить им ядерной войной, и…

— Это вам не школьники, у армии молодежи имеются ученые: молодые биологи, химики, физики. Ввязаться в ядерную войну в Европе… — Герр Шписс покачал головой. — Уже была попытка отравить источник воды в Кёльне возбудителем брюшного тифа.

— Все это просто немыслимо! — Седрик Лейзенби с надеждой оглядел коллег:

— Четвинд? Манроу? Блант?

К удивлению Лейзенби, ответил только адмирал:

— Не знаю, при чем тут адмиралтейство, это не совсем наше дело, но я дам тебе совет, Седрик. Если твоя жизнь тебе дорога, возьми свою трубку, прихвати побольше табаку и беги как можно дальше от района любой ядерной войны, которую ты собираешься начать.

Улетай в Антарктиду или куда-нибудь еще, куда не скоро доберется радиация. Профессор Экштейн нас предупредил, а он знает, о чем говорит.

### Глава 18. Постскриптум полковника Пайкавея

На этом совещание прервалось. Канцлер Германии вместе с премьер-министром, сэром Джорджем Пэкхемом, Гордоном Четвиндом и доктором Райхардтом отправились на ленч на Даунинг-стрит.

Адмирал Бланд, полковник Манроу, полковник Пайкавей и Генри Хоршем остались, чтобы обсудить все в несколько более свободных выражениях, чем позволяли себе в присутствии важных персон.

Первые высказывания были довольно бессвязными.

— Слава богу, что они забрали с собой Джорджа Пэкхема, — произнес полковник Пайкавей. — Вечно он волнуется, дергается, удивляется, подозревает…

Иногда он действует мне на нервы.

— Адмирал, вам следовало бы поехать с ними, — заметил полковник Манроу. — Вряд ли Гордон Четвинд или Джордж Пэкхем смогут отговорить нашего Седрика от поездки к русским, китайцам, эфиопам, аргентинцам или к кому еще черт его занесет.

— Мне нужно кое-что прощупать, — сердито заявил адмирал. — Съезжу-ка я в деревню навестить старого друга. — С некоторым любопытством он посмотрел на полковника Пайкавея:

— Эта история с Гитлером действительно была для вас неожиданностью?

Пайкавей покачал головой:

— Не совсем. Нам были известны слухи о появлении в Южной Америки Адольфа и о том, что там уже много лет развевается флаг со свастикой. Шансы на то, что это правда, — пятьдесят на пятьдесят. Кем бы ни был этот парень — сумасшедшим, самозванцем или настоящим, — он довольно скоро отдал концы. Об этом тоже ходят слухи, болтают разное: он не был таким уж подарком для своих сторонников.

— Вопрос о том, чье тело нашли в бункере, по-прежнему горячо обсуждается, — заметил Блант. — Никакой идентификации проведено не было, об этом позаботились русские.

Он встал, кивнул остальным и направился к двери.

— Наверное, доктор Райхардт знает правду, — задумчиво проговорил Манроу, — хоть и выражался уклончиво.

— А канцлер?

— Разумный мужчина, — проворчал адмирал, обернувшись. — Он вел свою страну, куда считал нужным, и тут вдруг эта молодежь затеяла свои шалости с цивилизованным миром — жаль! — Он кинул проницательный взгляд на полковника Манроу:

— Как насчет золотоволосого чуда, сына Гитлера? Вы все о нем знаете?

— Не стоит беспокоиться, — неожиданно ответил полковник Пайкавей.

Адмирал отпустил дверную ручку и вернулся на свое место.

— Все это выдумки. У Гитлера никогда не было сына, — продолжал полковник Пайкавей.

— Но вы же не можете быть в этом уверены!

— Мы уверены. Франц-Иосиф, Юный Зигфрид, идолизированный вождь, — это мошенничество высшей пробы, самый обыкновенный самозванец. Он — сын аргентинского плотника и красивой блондинки немки, она пела в опере вторые партии, от нее-то он и унаследовал свою внешность и звенящий голос. Его выбрали среди множества других и тщательно готовили к роли, которую ему предстоит сыграть. В ранней юности он был профессиональным актером. На ноге у него выжгли клеймо в форме свастики, состряпанная о нем легенда полна романтических подробностей. С ним обращались как с будущим далай-ламой.

— И у вас есть доказательства?

— Исчерпывающие, — усмехнулся полковник Пайкавей. — Их добыл один из моих лучших агентов.

Письменные показания, фотографии, подписанные заявления, включая одно от его матери, медицинское свидетельство о «возрасте» клейма, копия достоверного свидетельства о рождении Карла Агилероса и скрепленные подписями свидетелей показания о его полной идентичности с так называемым Францем-Иосифом. В общем, все, что нужно. Мой агент чудом ускользнул со всеми этими документами. За ним была организована погоня, и его схватили бы, но помог счастливый случай во Франкфурте.

— А где сейчас эти документы?

— Хранятся в надежном месте и ждут подходящего момента для громкого разоблачения этого первоклассного самозванца…

— Правительство об этом знает? А премьер-министр?

— Я никогда не сообщаю политикам всего, что знаю, до того момента, когда избежать этого уже нельзя или когда я уверен, что они сделают именно то, что от них требуется.

— Вы — старый дьявол, Пайкавей, — сказал полковник Манроу.

— Кому-то надо им быть, — печально вздохнул полковник Пайкавей.

### Глава 19. У сэра Стэффорда Ная гости

Сэр Стэффорд Най развлекал гостей. С этими людьми он раньше не был знаком, кроме одного, которого он достаточно хорошо знал в лицо. Это были красивые молодые люди, серьезные и умные, по крайней мере, так ему казалось. Волосы их были ухожены и подстрижены по моде, одежда добротная, хоть и немного старомодная. Глядя на них, Стэффорд Най не мог отрицать, что ему нравится, как они выглядят, но в то же время он не понимал, чего они от него хотят. Тот, которого он знал, был сыном нефтяного короля. Другой после окончания университета занялся политикой. У него был дядя — владелец сети ресторанов. Третий, молодой человек с нависшими бровями, все время хмурился, и казалось, что постоянная подозрительность — его вторая натура.

— Как это любезно с вашей стороны, что вы позволили нам зайти, сэр Стэффорд, — произнес блондин, как показалось Стэффорду, лидер этой тройки.

Голос у него был очень приятный. Его звали Клиффорд Бент.

— Это Родерик Кетелли, а это Джим Брюстер. Нас всех беспокоит будущее, я правильно говорю?

— По-моему, оно всех беспокоит, не так ли? — ответил сэр Стэффорд Най.

— Нам не нравится нынешняя ситуация, — продолжал Клиффорд Бент. — Бунты, анархия и все такое прочее. Ладно, с точки зрения философии это все нормально. Честно говоря, я думаю, что все мы, так сказать, через это проходим, но ведь нужно же и выйти!

Мы хотим, чтобы люди делали академическую карьеру и чтобы их при этом не прерывали. Мы хотим, чтобы было достаточно демонстраций, но без хулиганства и насилия. Мы хотим интеллигентных демонстраций.

И еще, откровенно говоря, нам нужна — по крайней мере, я так думаю — новая политическая партия. Джим Брюстер внимательно следит за совсем новыми идеями и планами по профсоюзным вопросам. Его пытались заговорить и сбить с толку, но он продолжает свое дело, правда, Джим?

— Бестолковые старые тупицы в большинстве своем, — заявил Джим Брюстер.

— Нам нужна разумная и серьезная политика для молодежи, более экономичный метод управления. Мы хотим, чтобы в университетах пропагандировались новые идеи, но ничего фантастичного или помпезного. И если мы получим места и сможем в конце концов сформировать правительство, а я не вижу причины, почему бы и нет, то мы захотим претворить эти идеи в жизнь. В нашем движении много народу. Мы за молодежь, точно так же, как и эти дикари, но мы — за умеренность, и мы хотим, чтобы у нас было разумное правительство, с меньшим парламентом, и мы делаем себе заметки, ищем людей, которые уже есть в политике, и не важно, какие у них сейчас убеждения, лишь бы они были разумными людьми. Мы пришли сюда, чтобы узнать, не заинтересуют ли вас наши цели. На сегодняшний день они все еще постоянно меняются, но мы продвинулись уже настолько, что знаем тех, кто нам нужен.

Я могу сказать, что мы не хотим тех, кто правит страной сейчас, и не хотим тех, кто может прийти им на смену. Что до третьей партии, она, кажется, практически выбыла из гонки, правда, там есть один или два человека, которые, хоть и страдают сейчас в меньшинстве, могли бы прийти к нашему образу мыслей. Мы хотим вас заинтересовать. В один прекрасный день, и он не так уж далек, как может показаться, нам понадобится человек, который сможет успешно проводить правильную международную политику. В остальном мире беспорядка еще больше, чем у нас. Вашингтон сровняли с землей, в Европе не прекращаются стрельба, демонстрации, разрушение аэропортов. О нет, я не буду предлагать вам сводку событий за последние полгода. Я лишь скажу, что наша цель — поставить на ноги не столько весь мир, сколько Англию. И для этого нам нужны люди. Нам нужно очень много молодых людей, и они у нас есть; не революционеры, не анархисты, они с радостью будут стараться наладить жизнь страны. Но еще нам нужны люди постарше, я не имею в виду стариков за шестьдесят, я говорю о тех, кому сорок или пятьдесят, и мы пришли к вам, потому что, видите ли, мы про вас слышали. Мы знаем, что вы — как раз тот, кто нам нужен.

— Вы считаете себя благоразумными?

— Да, мы так считаем.

Второй юноша негромко засмеялся:

— Мы надеемся, что вы с нами согласитесь.

— Не уверен. Слишком уж свободно вы здесь разговариваете.

— Но это же ваша гостиная!

— Да, да, это моя квартира, и это моя гостиная. Но то, что вы говорите, и то, что, возможно, собираетесь сказать, может быть неблагоразумным как для вас, так и для меня.

— О! Кажется, я понимаю, к чему вы клоните.

— Вы мне что-то предлагаете. Другую жизнь, новую карьеру. И вы предлагаете разорвать определенные связи, то есть некоторым образом проявить нелояльность.

— Мы не просим вас переметнуться на сторону какой-нибудь другой страны, если вы имеете в виду это.

— Нет, нет, я понимаю, что это не приглашение в Россию, или в Китай, или в какие-то другие страны, но я думаю, что ваше предложение связано с некоторыми иностранными интересами. Я недавно приехал из-за границы. Кстати, очень интересная была поездка. Так вот, я кое-что хочу вам сказать: с тех пор, как я вернулся в Англию, я ощущаю за собой слежку.

— Слежку? Может, вам это просто кажется?

— Да нет, не думаю. В ходе своей карьеры я научился различать такие вещи. Я бывал в некоторых довольно отдаленных и, так сказать, интересных местах. Вы решили зайти ко мне, чтобы прощупать, не соглашусь ли я на некоторое предложение. Однако безопаснее было бы встретиться в каком-нибудь другом месте.

Он встал, открыл дверь в ванную и пустил воду.

— В фильмах, которых я в свое время насмотрелся, — сказал он, — если кто-то не хотел, чтобы его подслушали в помещении, где установлены жучки, то он отворачивал водопроводные краны. Без сомнения, я немного старомоден, и существуют более надежные методы, используемые в таких ситуациях. Но по крайней мере, сейчас мы могли бы говорить более открыто, хотя я все равно считаю, что нам следует соблюдать осторожность. Южная Америка очень интересная страна. Там образовалась Федерация южноамериканских стран (одно из ее названий — Испанское золото), в нее входят Куба, Аргентина, Бразилия, Перу и еще пара стран, пока еще не окончательно установившихся, но уже возникших. Да, это очень интересно.

— А что вы думаете по поводу темы разговора? — спросил подозрительный Джим Брюстер. — Что вы скажете?

— Я по-прежнему буду осторожным, — ответил сэр Стэффорд. — Вы будете больше мне доверять, если я не стану выражаться необдуманно. Так что мы прекрасно можем поговорить, выключив воду в ванной.

— Закрой воду, Джим, — приказал Клифф Бент.

Джим неожиданно улыбнулся и повиновался. Стэффорд Най выдвинул ящик стола и достал дудочку.

— Я еще не вполне с ней освоился, — сказал он, поднес дудку к губам и заиграл мелодию.

Вернулся хмурый Джим Брюстер:

— Это еще что? Мы что, собираемся устроить здесь идиотский концерт?

— Заткнись, — оборвал его Клифф Бент. — Невежда, ты ничего не понимаешь в музыке.

Стэффорд Най улыбнулся.

— Я вижу, вы разделяете мое увлечение музыкой Вагнера, — сказал он. — В этом году я был на Фестивале молодежи и в полной мере насладился концертами.

Он снова наиграл тот же мотив.

— Я этой мелодии не знаю, — сказал Джим Брюстер. — Это может быть Интернационал, или «Красное знамя», или «Боже, царя храни», или «Янки-дудл», или «Звездный флаг». Что это, черт побери?

— Это мотив из оперы, — объяснил Кетелли, — и закрой рот. Мы знаем все, что нам нужно знать.

— Зов рожка юного героя, — пояснил Стэффорд Най.

Он выбросил вверх руку в быстром жесте, который раньше означал «Хайль Гитлер», и очень тихо сказал:

— Новый Зигфрид. Все трое встали.

— Вы совершенно правы, — сказал Клиффорд Бент. — Я думаю, нам всем следует вести себя очень осторожно.

Они обменялись рукопожатиями.

— Мы рады, что вы будете с нами. Один из тех, кто понадобится этой стране в будущем, ее великом будущем, я надеюсь, — первоклассный министр иностранных дел.

Стэффорд Най проводил их до дверей и постоял, глядя, как они вошли в лифт.

Он странно улыбнулся, закрыл дверь, кинул взгляд на часы на стене и устроился в удобном кресле — ждать…

Его мысли вернулись к тому дню, неделю назад, когда он и Мэри-Энн разными рейсами вылетали из аэропорта Кеннеди. Они стояли и никак не могли начать разговор. Первым нарушил молчание Стэффорд Най:

— Как вы думаете, мы с вами когда-нибудь встретимся?

— Почему нет, разве есть какие-то препятствия?

— Я думаю, препятствий полно.

Она посмотрела на него и тут же отвела взгляд.

— Приходится расставаться. Это часть работы.

— Работа! Для вас всегда существует только работа, да?

— Так нужно.

— Вы — профессионал, я — лишь любитель. Вы… — Он прервался. — Кто вы? Что вы? Я ведь этого так и не знаю, не правда ли?

— Да.

Он посмотрел на нее и увидел в ее глазах грусть, почти боль.

— Значит, мне придется… не знаю… Вы считаете, я должен вам доверять?

— Нет, вовсе нет. Это одна из тех вещей, которым научила меня жизнь. Никому доверять нельзя. Помните это, помните всегда.

— Значит, таков ваш мир? Мир недоверия, страха, опасности?

— Я хочу остаться в живых, и я жива.

— Я знаю.

— Я хочу, чтобы и вы остались в живых.

— Я доверился вам — во Франкфурте…

— Вы рисковали.

— Рискнуть стоило. Вы знаете это не хуже меня.

— Вы имеете в виду, потому что…

— Потому что теперь вы меня знаете. Ну вот… Объявляют мой рейс. Наша дружба, которая началась в аэропорту, суждено ли ей закончиться здесь, в другом аэропорту? Куда вы летите? Чем будете заниматься?

— Тем, чем должна заняться. В Балтиморе, в Вашингтоне, в Техасе. Буду делать то, что мне поручили.

— А я? Мне-то ничего не поручили. Я должен вернуться в Лондон, и что мне там делать?

— Ждать.

— Чего ждать?

— Предложений, которые вы почти определенно получите.

— А что я должен делать дальше?

Она улыбнулась той веселой улыбкой, которую он так хорошо знал:

— Будете играть по слуху. Вы сами догадаетесь, что следует делать. Вам понравятся люди, которые к вам придут. Их тщательно отберут. И нам очень важно знать, кто они такие.

— Мне пора. Прощайте, Мэри-Энн.

— Auf Wiedersehen.[10]

В лондонской квартире зазвонил телефон. Исключительно удачный момент, подумал Стэффорд Най.

Звонок прервал его воспоминания как раз в момент их прощания.

— Auf Wiedersehen, — пробормотал он, поднимаясь с кресла, чтобы снять трубку. — Пусть будет так.

Он услышал голос и тотчас же узнал его по присущей ему хрипотце.

— Стэффорд Най?

Он выдал требуемый ответ:

— Нет дыма без огня.

— Мой доктор настаивает, чтобы я бросил курить.

Бедняга, — сказал полковник Пайкавей, — лучше бы ему отказаться от этой мысли. Новости есть?

— О да. Мне обещано тридцать сребреников.

— Проклятые свиньи!

— Да-да, не волнуйтесь.

— И что вы ответили?

— По совету моей старой тетушки я сыграл им на дудочке мотив Зигфрида. Все прошло замечательно.

— Это просто безумие!

— Вы знаете песню «Хуанита»? Мне тоже следует ее выучить, вдруг понадобится.

— Вы знаете, кто такая Хуанита?

— По-моему, да.

— Хм, интересно… В прошлый раз я слышал о ней в Балтиморе.

— Как там ваша греческая девушка, Дафна Теодофанос? Интересно, где она теперь?

— Сидит где-то в аэропорту в Европе и, может быть, ждет вас.

— Большинство европейских аэропортов, кажется, закрыты, потому что они либо взорваны, либо так или иначе повреждены. Взрывчатка, бандиты, бурное веселье.

Мальчишки, девчонки, бежим гулять.
Луна сияет, мешает спать.
Бросай свой ужин, забудь кровать,
Хватай пистолет и айда стрелять!
Крестовый поход детей.

— Я про это мало знаю, помню только про тот поход, в который отправился Ричард Львиное Сердце. Но в некотором роде вся эта ситуация напоминает Крестовый поход детей. Сначала идеализм, идеи христианского мира, освобождающего святой город от язычников, а в конце — смерть, смерть и еще раз смерть. Почти все дети погибли или были проданы в рабство. Сейчас все закончится точно так же, если мы не придумаем, как выручить их из этой заварухи.

### Глава 20. Адмирал в гостях у старой приятельницы

— Я решил было, что вы тут уже все поумирали, — сказал адмирал Блант и фыркнул.

Это замечание относилось не к дворецкому, которого ему хотелось бы видеть в проеме этой парадной двери, а к молодой женщине, фамилию которой он никак не мог запомнить.

— На прошлой неделе я звонил вам по меньшей мере четыре раза. Уехали за границу, вот что мне ответили.

— Мы и были за границей. Мы только что вернулись.

— Матильде не следовало бы шататься по заграницам, в ее-то годы. В этих современных самолетах можно умереть от высокого давления, или сердечного приступа, или чего-нибудь еще в этом духе. Снуют туда-сюда, набитые взрывчаткой, которую в них подкладывают арабы, или евреи, или кто-нибудь еще. На безопасность теперь надеяться не приходится.

— Эту поездку рекомендовал ей доктор.

— Ну конечно, знаем мы этих докторов.

— И она действительно вернулась в прекрасном настроении.

— И где же она была?

— О, на водах. В Германии или… я никак не могу запомнить, это в Германии или в Австрии, знаете такое новое место, называется «Золотая гостиница»?

— Да-да, припоминаю. Стоит уйму денег, не так ли?

— Говорят, там очень хорошо лечат.

— Это просто еще один способ быстрее угробить человека, — сказал адмирал Блант. — А тебе там понравилось?

— Ну, вообще-то не очень. Пейзаж очень красивый, но…

Сверху послышался властный голос:

— Эми, Эми! Что это ты там разболталась в прихожей? Приведи сюда адмирала Бланта, я его жду!

— Шляешься где попало, — проворчал адмирал Блант, поздоровавшись со своей старинной приятельницей. — Эдак ты однажды себя доконаешь, попомни мои слова…

— Ничего подобного. Путешествовать сейчас совсем нетрудно.

— Ну да, а беготня по всяким аэропортам, по трапам, по лестницам и автобусам?

— Вовсе нет, у меня было кресло на колесах.

— Помнится, год или два назад ты и слышать не хотела о подобных вещах. Ты сказала, что тебе гордость не позволит воспользоваться креслом.

— Что ж, Филипп, гордость теперь пришлось немного смирить. Иди сюда, сядь и расскажи, с чего это ты вдруг сюда примчался. Весь этот год ты обо мне почти и не вспоминал.

— Ну, я и сам был не совсем здоров. К тому же я был кое-чем занят. Ты же знаешь, как это бывает: они спрашивают твоего совета, хотя заранее знают, что даже и не помыслят им воспользоваться. Никак не могут оставить военный флот в покое, вечно болтаются там без дела, пропади они пропадом.

— По-моему, ты довольно хорошо выглядишь.

— Да ты и сама выглядишь неплохо, моя дорогая. У тебя глаза просто искрятся.

— Я еще хуже слышу, чем прежде. Тебе придется говорить громче.

— Ладно, громче так громче.

— Что ты будешь пить: джин с тоником, виски или ром?

— Похоже, крепкие напитки у тебя всегда наготове.

Если тебе все равно, я бы выпил джина с тоником.

Эми поднялась и вышла из комнаты.

— А когда она его принесет, — попросил адмирал, — отошли ее, пожалуйста. Я хочу с тобой поговорить с глазу на глаз.

Напитки были поданы, леди Матильда махнула Эми рукой, и та вышла с таким видом, будто делает это по собственному желанию, а не по воле своей хозяйки. Она была воспитанной девушкой.

Милая девочка, — ответил адмирал, — очень славная.

— Поэтому ты попросил меня ее отослать и проследить, чтобы она закрыла за собой дверь? Чтобы она не услышала твоих комплиментов?

— Нет. Я хотел с тобой посоветоваться.

— О чем? О твоем здоровье или о том, где взять новых слуг или что посадить в саду?

— Я хочу посоветоваться с тобой об очень серьезных вещах. Я подумал, что, может быть, ты кое-что для меня вспомнишь.

— Милый Филипп, как это трогательно, ты думаешь, будто я могу хоть что-нибудь вспомнить. С каждым годом моя память становится все хуже и хуже. Я пришла к выводу, что не забываются только друзья юности.

Даже этих противных девчонок, с которыми училась в школе, все равно помнишь, сама того не желая. Кстати, вот туда-то я и ездила.

— Куда ты ездила? В школу?

— Нет, нет, что ты. Я навещала старую школьную подругу, с которой не виделась тридцать, сорок, пятьдесят — в общем, много лет.

— И как она выглядела?

— Ужасно толстая и стала даже хуже и отвратительнее, чем была в детстве.

— Должен признаться, Матильда, что у тебя очень странные вкусы.

— Ну ладно, давай выкладывай. Что ты там хотел, чтобы я вспомнила?

— Я подумал, не помнишь ли ты еще одного своего приятеля. Роберта Шорхэма.

— Робби Шорхэма? Конечно помню.

— Ученый парень, большой ученый.

— Ну конечно. Он не из тех, кого можно забыть.

Странно, зачем он тебе понадобился?

— Государственное дело.

— Надо же, — удивилась леди Матильда, — на днях мне пришло в голову то же самое.

— Что тебе пришло в голову?

— Что он нужен. Или кто-то похожий на него, если такие могут сыскаться.

— Таких нет. Послушай, Матильда. Ты общаешься с людьми, они рассказывают тебе разные вещи. Я и сам тебе кое-что рассказывал.

— Я никогда не понимала почему. Ведь не думаешь же ты, что я способна понять то, о чем ты говоришь. А с Робби было даже хуже, чем с тобой.

— Я же не выдавал тебе военных тайн!

— Что ж, и он не открывал мне научных секретов.

Всегда говорил о своих делах только в общих чертах.

— Но он говорил о них с тобой, не так ли?

— Да, иногда он любил рассказать что-нибудь такое, чтобы меня поразить.

— Ладно, значит, так. Я хочу знать, говорил ли он когда-либо с тобой в те дни, когда он, бедняга, еще мог нормально разговаривать, о некоем проекте Б.

— Проект Б… — Матильда Клекхитон задумалась. — Что-то знакомое, — наконец произнесла она. — Он часто говорил о всяких проектах и операциях. Но ты должен понять, что мне это никогда ни о чем ни говорило, и он прекрасно это знал. Но ему всегда нравилось, как бы сказать… удивлять меня. Знаешь, его рассказы были как жест фокусника, который извлекает из шляпы трех кроликов, непонятно как там оказавшихся. Проект Б? Да, это было довольно давно… Помню, он был ужасно возбужден. Я иногда его спрашивала: «Как продвигается проект Б?»

— Знаю, знаю, ты всегда была тактична. Ты всегда помнишь, кто чем занимается и чем интересуется. И даже если ты не имеешь ни малейшего понятия, о чем речь, то все равно проявляешь заинтересованность. Я тебе как-то рассказывал о новом военно-морском оружии, и ты, должно быть, чуть не умерла от скуки, но слушала с таким живым интересом, будто как раз об этом мечтала услышать всю свою жизнь.

— Ты говоришь, что я тактичная женщина и умею слушать, но ведь я никогда не блистала умом.

— Ну ладно, я хотел бы узнать немного побольше о том, что говорил Робби о проекте Б.

— Он сказал… Знаешь, я затрудняюсь припомнить.

Он упомянул о нем после одной из операций, которые они проводили на человеческом мозге. Речь шла о больных с подавленной психикой, пребывавших постоянно в депрессивном состоянии и предрасположенных к самоубийству. Такие вещи обычно обсуждались в связи с Фрейдом. И он сказал, что побочные эффекты этой операции были ужасны. То есть пациенты ощущали себя счастливыми, были покладистыми и общительными, не испытывали беспокойства и не помышляли о самоубийстве, но они… но они становились чрезмерно спокойными, совершенно не думали о возможной опасности, попросту не замечали ее, поэтому попадали под машину, с ними случались другие неприятности в таком же роде. Я выражаюсь сумбурно, но ты ведь понимаешь, что я имею в виду? Во всяком случае, он сказал, что ему кажется, с проектом Б будут проблемы.

— А поподробнее он не объяснил?

— Он сказал, что я заронила ему в голову эту мысль, — неожиданно добавила леди Матильда.

— Что? Ты хочешь сказать, что такой крупный ученый, как Робби, действительно сказал тебе, что ты заронила какую-то мысль в его ученую голову? Ты же и представления не имеешь о науке!

— Конечно не имею. Но я обычно пытаюсь придать рассуждениям людей немного здравого смысла. Чем они умнее, тем меньше у них здравого смысла. Правда, я не имею в виду тех, кто придумал такие простые штуки типа перфорации на почтовых марках, или этого Адама, или как там его звали, да, Макадама в Америке, который покрыл дороги чем-то черным, чтобы фермеры могли вывезти свой урожай на побережье и заработать побольше денег. От таких людей гораздо больше пользы, чем от всех великих ученых. Ученые способны придумывать только то, что может погубить человечество. Вот что-то в этом роде я и сказала Робби. Конечно, очень деликатно, вроде бы в шутку. Он как раз рассказывал мне про какие-то чудесные изобретения для бактериологической войны, про биологические эксперименты и про то, что можно сделать из нерожденных младенцев, если вовремя их получить. А еще он говорил о каких-то необычайно мерзких газах и что, мол, люди поступают глупо, протестуя против ядерных бомб, потому что эти бомбы — просто милые игрушки по сравнению с некоторыми другими штуками, которые были изобретены позже. Так вот, я сказала, что было бы гораздо полезнее, если бы Робби или кто-нибудь другой, такой же умный, как Робби, придумал что-нибудь действительно разумное. И он поглядел на меня с таким, знаешь, огоньком в глазах, который у него иногда появляется, и сказал: «А что бы ты сочла разумным?» — а я ответила: «Ну, вместо того чтобы изобретать все эти бактериологические штуки, и эти противные газы, и все прочее, почему бы тебе не придумать что-нибудь такое, что сделало бы людей счастливыми?» Я сказала, что вряд ли это окажется для него труднее. Я сказала: «Ты говорил о той операции, когда то ли из передней, то ли из задней части мозга вынимают кусочек и это очень меняет характер человека. Он становится совсем другим, он больше не тревожится и не стремится к самоубийству. Но если человека можно так изменить, просто взяв у него кусочек кости, мышцы или нерва или вынув у него железу и пришив ему еще одну, то почему бы не изобрести что-нибудь такое, чтобы сделать человека милым или хотя бы сонным? Например, не с помощью снотворного, а каким-то другим путем ты побуждаешь человека сесть в кресло и погрузиться в приятный сон.

Спит он целые сутки и лишь время от времени просыпается, чтобы поесть». Я сказала, что эта идея была бы гораздо плодотворнее.

— Это и был проект Б?

— Нет, конечно, он мне так и не объяснил в точности, что это такое, но его заинтересовало мое высказывание, поэтому он и считает, что именно я заронила идею ему в голову. Так что, по-видимому, работу над этим проектом он считал довольно приятной. Ведь я не предлагала ему изобретать какие-то жуткие способы уничтожения людей, я не хотела даже, чтобы люди плакали, скажем, от слезоточивых газов и так далее. Смеяться — да, по-моему, я упомянула веселящий газ. Я сказала: «Представь: тебе предстоит удалить зуб, ты три раза вдохнешь этого газа — и все в порядке». Конечно же можно придумать что-нибудь столь же полезное, но чтобы действовало подольше. Ведь, по-моему, этот газ действует всего секунд пятьдесят, верно? У моего брата однажды удаляли несколько зубов. Зубоврачебное кресло стояло совсем рядом с окном, и мой брат, находясь без сознания, так смеялся, что лягнул правой ногой и угодил прямо в окно. Стекло вывалилось на улицу, а дантист очень сердился.

— В твоих историях всегда фигурируют какие-то странные родственники, — заметил адмирал. — Так, значит, именно этим Робби Шорхэм и решил заняться по твоему совету.

— Ну, я точно не знаю, чем именно он решил заняться. Я не думаю, что речь шла о сне или смехе. Но что-то такое было. На самом деле это называлось не проект Б, а как-то по-другому.

— Как?

— По-моему, он раз или два упомянул это название.

Что-то вроде «Бенджер», как на консервах, — сосредоточившись, произнесла леди Матильда.

— Какое-то средство для облегчения пищеварения?

— Не думаю, что это было как-то связано с пищеварением. Скорее, это было что-то такое, что можно нюхать или что-нибудь в этом роде. А может, это железа. Знаешь, мы беседовали о таком множестве вещей, что трудно было разобраться, о чем он говорит в данную минуту. Бенджер… Бен… Бен… Это начиналось с «Бен». И это как-то ассоциировалось с каким-то приятным словом.

— Это все, что ты можешь вспомнить?

— Думаю, да. Понимаешь, это был единственный разговор, а позже, спустя много времени, он сказал мне, что я подала ему какую-то идею для проекта Б… не помню, как дальше. Потом иногда я спрашивала его, работает ли он все еще над проектом Б, и он порой очень раздражался, говорил, что столкнулся с каким-то препятствием и теперь все пришлось отложить, потому что… А следующие восемь слов он говорил на своем жаргоне, и я их не могу вспомнить, а даже если бы и вспомнила, ты все равно ничего бы не понял. Но в конце концов, о боже, прошло уже лет восемь или девять, в конце концов он как-то пришел и спросил: «Ты помнишь проект Б?» — и я ответила: «Конечно помню. Ты все еще над ним работаешь?» И он сказал, что нет, он решил его отложить. Я сказала, мне жаль, что он от него отказался, а он: «Ну, дело не только в том, что я не могу получить то, к чему стремился. Теперь я знаю, что мог бы достичь желаемых результатов. Знаю, в чем была загвоздка, и знаю, как ее устранить. Со мной вместе работает Лиза. Да, это может получиться. Мне понадобятся кое-какие эксперименты, но это может получиться». — «Хорошо, — сказала я, — и что же тебя беспокоит?» А он ответил: «Неизвестно, как эта штука в конечном счете скажется на людях». Я предположила, может быть, он боится, что эта штука будет убивать людей или делать их калеками на всю жизнь, но он сказал, что это совсем не так. Он сказал — о, точно, я вспомнила! Он называл это проект «Бенво». Точно. И это потому, что он был связан с благожелательностью.

— Благожелательность! — очень удивился адмирал. — Ты хочешь сказать «благотворительность»?

— Нет, нет. Я думаю, что он просто имел в виду, что можно сделать людей благожелательными. Заставить чувствовать благожелательность.

— Мир и доброжелательность по отношению к другим людям?

— Ну, так он не говорил.

— Еще бы, такие слова больше подходят религиозным проповедникам. Если бы люди поступали именно так, как сказано в их проповедях, мир был бы очень счастливым. Но, насколько я понимаю, Робби не проповедовал, а предлагал сделать что-то в своей лаборатории, чтобы добиться этого результата чисто физическими методами.

— Да, вроде бы так. И еще он говорил, что никогда нельзя сказать, когда какое-то средство действует на людей благотворно, а когда нет. Иногда бывает так, а иногда иначе. А еще он говорил о пенициллине, и сульфамидах, и пересадках сердца, и о чем-то вроде дамских пилюль, хотя тогда таких вроде бы не было.

О том, что поначалу кажется хорошим, — какое-нибудь чудо-лекарство, чудо-газ или чудо-что-то, — а потом выясняется, что в них есть что-то такое, что делает их не только полезными, но даже вредными, и тогда хочется, чтобы их вовсе не было. Да, что-то в этом роде он мне и пытался объяснить. Это все было довольно непонятно. Я ему сказала: «То есть ты не хочешь рисковать?» — а он ответил: «Ты совершенно права, я не хочу рисковать. В этом-то и беда, потому что, видишь ли, я понятия не имею, в чем именно будет состоять риск. С нами, учеными, такое бывает: мы рискуем, а риск оказывается не в том, что мы изобрели, а в том, что потом сделают с нашим изобретением те люди, в руки которых оно попадет». Я говорю: «Ты опять про ядерное оружие и атомные бомбы?» — а он отвечает:

«Да к черту ядерное оружие и атомные бомбы, дело зашло гораздо дальше».

Леди Матильда помолчала немного и продолжила свой рассказ:

— «Но если ты собираешься сделать людей добрыми и благожелательными, — говорю я, — о чем тогда волноваться?» А он говорит: «Матильда, ты не понимаешь и никогда не поймешь. Мои коллеги-ученые, по всей вероятности, тоже не поймут, и никакие политики не поймут никогда. Так что, видишь ли, риск слишком велик. Во всяком случае, чтобы все осмыслить, требуется много времени». — «Но, — говорю я, — ведь людей можно потом привести в чувство, как после веселящего газа, не так ли? То есть можно сделать людей благожелательными на какое-то короткое время, а потом с ними будет опять все в порядке — или опять не в порядке: я бы сказала, в зависимости от того, как на это посмотреть». А он ответил: «Нет, видишь ли, это средство действует постоянно, потому что оно влияет на что-то такое…» Он опять перешел на жаргон — какие-то длинные слова и цифры. Формулы или молекулярные сдвиги, что-то в этом роде. Я полагаю, это похоже на то, что они делают с кретинами, чтобы они перестали быть кретинами: то ли пересаживают им щитовидку, то ли удаляют, я точно не помню. Ну вот, по-моему, где-то в нас есть какая-то железка, и если ее удалить или прижечь, тогда человек будет постоянно…

— Постоянно благожелателен? Ты уверена, что это именно то слово — «благожелательность»?

— Да, потому что именно поэтому он назвал проект «Бенво».

— Интересно, а как его коллеги отнеслись к тому, что он дал задний ход?

— Не думаю, чтобы об этом знали многие. Эта Лиза, австрийская девушка, она с ним работала вместе, а еще был какой-то молодой человек по фамилии Лиденталь, или что-то вроде этого, но он умер от туберкулеза. И потом, о тех, кто с ним работал; он говорил как о простых помощниках, которые не знают, что именно он делает и каков будет результат. Я понимаю, к чему ты клонишь, — вдруг сказала Матильда. — Вряд ли он когда-либо кому-либо об этом говорил. Я думаю, что он уничтожил свои формулы, или записи, или что там у него было, и выбросил эту идею из головы. А потом с ним случился этот удар, и теперь он, бедный, плохо говорит. У него одна сторона парализована. Он и слышит плоховато. Он теперь только слушает музыку, и в этом вся его жизнь.

— Ты думаешь, дело всей жизни завершилось?

— Он даже не встречается с друзьями. Думаю, ему тяжело с ними видеться: он всегда находит какую-нибудь отговорку.

— Но ведь он жив, — возразил адмирал Блант. — Он все еще жив. У тебя есть его адрес?

— Есть где-то в записной книжке. Он живет все там же, на севере Шотландии. Но пойми же, когда-то он был таким удивительным человеком, а теперь он совсем не тот. Он просто… практически мертв, мертв во всех отношениях.

— Всегда остается надежда, — сказал адмирал Блант и добавил:

— И вера.

— И благожелательность, — сказала леди Матильда.

### Глава 21. Проект «Бенво»

Профессор Джон Готлиб сидел в кресле и пристально смотрел на красивую молодую женщину, сидевшую напротив. Он поднял руку и по привычке как-то по-обезьяньи почесал ухо. Сам он тоже слегка походил на обезьяну. Выдающийся вперед подбородок, непропорционально высокий лоб мыслителя, маленькая, тщедушная фигурка.

— Не каждый день ко мне приходит молодая леди с письмом от президента Соединенных Штатов. И все же, — приветливо сказал профессор Готлиб, — президенты не всегда наверняка знают, что делают. Что это все значит? Насколько я понял, у вас самые высокие рекомендации.

— Я пришла спросить вас о том, что вы знаете или что можете мне сказать о некоем проекте «Бенво».

— Вы действительно графиня Рената Зерковски?

— Формально — да, но чаще меня называют Мэри-Энн.

— Да, так и написано в отдельном письме. Значит, вы хотите знать о проекте «Бенво». Ну что ж, было такое дело. Теперь этот проект умер и похоронен, так же, по-моему, как и его автор.

— Вы имеете в виду профессора Шорхэма?

— Именно. Роберта Шорхэма, одного из величайших гениев нашего времени, наряду с Эйнштейном, Нильсом Бором и несколькими другими. Но Роберт Шорхэм ушел раньше времени. Большая потеря для науки.

— Он не умер.

— Правда? Вы уверены? Я уже давно ничего о нем не слышал.

— Он инвалид, живет на севере Шотландии. Парализован, плохо говорит и плохо ходит, почти все время сидит и слушает музыку.

— Да, могу себе представить. Ну что же, я рад. Если ему это доступно, значит, он не слишком несчастен.

В противном случае жизнь была бы ужасной для умнейшего человека, который перестал им быть. Который, как сказать, всего лишь мертвое тело в инвалидной коляске.

— Так был все-таки проект «Бенво»?

— Да, Шорхэм был очень им увлечен.

— Он с вами разговаривал на эту тему?

— В самом начале он говорил о нем с некоторыми из нас. Я полагаю, девушка, вы ведь не из ученых?

— Нет, я…

— Видимо, вы просто посредник. Надеюсь, вы на нашей стороне. В эти дни мы все еще надеемся на чудо, но я не думаю, что вы сможете что-нибудь извлечь из проекта «Бенво».

— Почему нет? Вы сказали, что он над ним работал.

Это ведь было бы великое открытие, правда? Или изобретение, или как вы называете такие вещи?

— Да, это было бы одно из величайших открытий нашего века. Я не знаю точно, в чем там загвоздка. Такое случалось и раньше: сначала все идет нормально, но на последних этапах почему-то не срабатывает, и проект разваливается. Ожидаемых результатов нет, и в отчаянии все бросаешь. Или поступаешь как Шорхэм.

— А как он поступил?

— Он уничтожил свою работу, всю, до последнего листочка. Он сам об этом мне говорил. Сжег все формулы, все бумаги, все расчеты. А через три недели его хватил удар. Мне очень жаль. Как видите, я не могу вам помочь. Я никогда не знал деталей этого проекта, только основную идею, да и ее сейчас уже не помню, за исключением одного: темой проекта была благожелательность.

### Глава 22. Хуанита

Лорд Олтемаунт диктовал.

Его голос, когда-то звонкий и властный, теперь стал тихим, но в нем чувствовался отзвук былой силы, завораживающий так, как не смог бы никакой громкий и зычный голос.

Джеймс Клик записывал, иногда останавливаясь, когда лорд Олтемаунт задумывался, подыскивая слова.

— Идеализм, — говорил лорд Олтемаунт, — может возникнуть и обычно возникает как естественная реакция на несправедливость, как отрицание грубого материализма. Естественный идеализм юности все больше и больше усиливается стремлением уничтожить эти две стороны современной жизни: несправедливость и грубый материализм. Это стремление к уничтожению зла порой приводит к жажде разрушения ради самого разрушения. В результате человек может начать испытывать наслаждение от насилия и боли, причиняемой им другому. Все эти качества способны стимулировать и усиливать люди, наделенные от рождения талантом вождя. Этот изначальный идеализм возникает в несовершеннолетнем возрасте. Он должен и может вызвать стремление к новому миру. Он также должен породить любовь ко всему человечеству и желание добра всем людям. Но тот, кто однажды испытал наслаждение от насилия ради насилия, никогда не повзрослеет, он остановится в своем развитии и останется таким на всю жизнь.

Зазвонил телефон. Лорд Олтемаунт сделал знак рукой, и Джеймс Клик поднял трубку.

— Пришел мистер Робинсон.

— Ах да. Пригласите его ко мне. Мы продолжим позднее.

Джеймс Клик отложил блокнот и карандаш и поднялся с места.

Вошел мистер Робинсон. Джеймс Клик подвинул ему кресло, достаточно широкое для него. Мистер Робинсон благодарно улыбнулся и сел рядом с лордом Олтемаунтом.

— Ну что, — оживленно спросил лорд Олтемаунт, — есть какие-нибудь новости? Диаграммы, кольца, пузыри?

— Не совсем так, — невозмутимо ответил мистер Робинсон. — Это больше похоже на карту русла реки.

— Реки? — удивился лорд Олтемаунт. — Какой реки?

— Денежной, — пояснил мистер Робинсон извиняющимся тоном, которым он обычно говорил о своей специальности. — Деньги, они совсем как река: берут начало из какого-то истока и непременно куда-то впадают. Право, это очень любопытно, если, конечно, вас интересуют такие вещи. Словом, это целая история…

Судя по выражению лица Джеймса Клика, он ничего не понял, но Олтемаунт ответил:

— Понимаю. Продолжайте.

— Эта река течет из Скандинавии, вбирая в себя мощные притоки, берущие начало в Баварии, США, Юго-Восточной Азии, и ручейки из более мелких государств.

— И куда же она течет?

— В основном в Южную Америку, где дислоцируется нынешний штаб боевой молодежи…

— И представляет собой четыре из пяти сплетенных колец, которые вы нам показывали: оружие, наркотики, научные военные разработки, а также финансы?

— Да, кажется, мы теперь довольно точно знаем, кто контролирует эти кольца…

— А как насчет кольца «X» — Хуаниты? — спросил Джеймс Клик.

— Мы пока точно не знаем.

— У Джеймса на этот счет есть некоторые соображения, — сказал лорд Олтемаунт. — Я надеюсь, что он ошибается… да, надеюсь.

— Убежденная убийца, — заявил Джеймс Клик. — Женщины этой профессии опаснее мужчин.

— Были исторические прецеденты, — признал Олтемаунт. — Иаиль предложила Сисару угощение, а потом вонзила гвоздь ему в голову. Юдифь прикончила, Олоферна и этим заслужила рукоплескания своих соотечественников. Да, в этом что-то есть.

— Значит, вам известно, кто такая Хуанита? — спросил мистер Робинсон. — Это интересно.

— Я могу ошибаться, сэр, но некоторые события навели меня на мысль…

— Да, — прервал его мистер Робинсон, — нам всем пришлось поразмыслить, не правда ли? Джеймс, скажите лучше, кого вы подозреваете.

— Графиню Ренату Зерковски.

— Какие у вас основания?

— Места, где она бывала, люди, с которыми общалась. Было слишком много совпадений. Она была в Баварии у Большой Шарлотты. Более того, она возила с собой Стэффорда Ная. Мне кажется, это важно…

— Вы думаете, он тоже в этом замешан?

— Мне не хотелось бы так говорить. Я знаю о нем недостаточно, но… — Он замялся.

— Да, — кивнул лорд Олтемаунт, — по поводу Ная были некоторые сомнения. Он с самого начала был на подозрении.

— У Генри Хоршема?

— Например, у него. Насколько я понимаю, полковник Пайкавей в нем тоже не уверен. За ним наблюдают, и, вероятно, ему об этом известно. Он далеко не глупец.

— Еще один, — раздраженно сказал Джеймс Клик. — Удивительно, как мы их вскармливаем, как мы им доверяем, посвящаем в наши секреты, рассказываем о наших делах и говорим: «Уж в ком я абсолютно уверен — так это в Маклине, или Берджесе, или Филби» — и так далее. И вот теперь — Стэффорд Най.

— Стэффорд Най, завербованный Ренатой, она же Хуанита, — заметил мистер Робинсон.

— Та странная история во Франкфуртском аэропорту, — сказал Клик, — а потом поездка к Шарлотте. По-моему, после этого Стэффорд Най побывал с Ренатой в Южной Америке. А сама-то она сейчас где?

— Полагаю, что мистеру Робинсону это известно, — предположил лорд Олтемаунт. — Как, мистер Робинсон?

— Она в Соединенных Штатах. Я слышал, что она гостила у друзей в Вашингтоне или где-то поблизости, потом побывала в Чикаго, потом в Калифорнии, а потом из Остина поехала к одному видному ученому. Это все, что мне известно.

— Что она там делает?

— Можно предположить, — как всегда, спокойно ответил мистер Робинсон, — что она пытается собрать информацию.

— Какую информацию?

Мистер Робинсон вздохнул:

— Это-то и хотелось бы знать. Предполагается, что это та же информация, которую мы сами желаем получить, и что она действует от нашего имени. Но никогда не знаешь, может быть, она работает на другую сторону. — Он повернулся к лорду Олтемаунту:

— Кажется, вы сегодня отправляетесь в Шотландию?

— Совершенно верно.

— По-моему, вам не стоит этого делать, — сказал Джеймс Клик и взволнованно посмотрел на своего патрона. — Вы не очень-то хорошо себя чувствуете последнее время, сэр. Поездка будет весьма утомительной, будь то поездом или самолетом. Неужели нельзя доверить это дело Манроу и Хоршему?

— В моем возрасте беспокоиться о здоровье — только время терять, — отмахнулся лорд Олтемаунт. — Если я могу быть полезным, то я бы хотел, как говорится, умереть на работе. — Он улыбнулся мистеру Робинсону:

— Вам бы лучше поехать с нами, Робинсон.

### Глава 23. Поездка в Шотландию

Майор авиации не совсем понимал, что происходит, но он уже привык к тому, что его лишь частично посвящают в дело. Видимо, на этом настаивала служба безопасности во избежание каких-либо случайностей.

Он уже не раз вел самолет с самыми необычными пассажирами в самые необычные места, не задавая никаких вопросов, кроме тех, что имели прямое отношение к его работе. Он знал кое-кого из сегодняшних пассажиров, но не всех. Лорда Олтемаунта он узнал сразу. Больной человек, очень больной, подумал он, и, кажется, держится только благодаря несгибаемой воле.

Сопровождающий его энергичный парень с хищным лицом, скорее всего, его охранник. Следит не столько за безопасностью хозяина, сколько за состоянием его здоровья. Верный пес, который всегда рядом. Имеет при себе тонизирующие средства, стимуляторы, все эти медицинские штучки. Странно, почему с ними нет врача. Это было бы дополнительной мерой предосторожности. Он, этот старик, похож на смерть. Благородную смерть. Прямо-таки мраморная статуя смерти из какого-нибудь музея. Генри Хоршема майор знал довольно хорошо, как и нескольких других офицеров безопасности. И полковника Манроу тоже. Сегодня он выглядел не таким свирепым, как обычно, скорее обеспокоенным и не очень-то довольным. Еще там был крупный желтолицый мужчина. Наверное, иностранец.

Может быть, азиат. Что он здесь делает, зачем летит на север Шотландии? Майор почтительно обратился к полковнику Манроу:

— Все готово, сэр. Машина ждет.

— Как далеко нам ехать?

— Семнадцать миль, сэр, дорога неровная, но не очень плохая. В машине есть дополнительные пледы.

— Вы получили указания? Повторите их, пожалуйста, майор авиации Эндрюс.

Майор повторил, и полковник кивнул в знак одобрения. Машина наконец отъехала, майор посмотрел ей вслед, спрашивая себя, что же здесь делают эти люди, на этой дороге, ведущей через вересковые заросли к древнему замку, где живет больной человек, живет затворником, без друзей, без посетителей. Наверное, Хоршем знает. Хоршем, должно быть, знает множество странных вещей. Ну что ж, Хоршем вряд ли что-то ему расскажет.

Водитель вел машину умело и осторожно. Наконец они выехали на покрытую гравием подъездную дорожку и остановились у подъезда каменного здания с башнями. По обе стороны двери висели фонари. Не успели они позвонить, как дверь открылась.

На пороге стояла пожилая шотландка лет шестидесяти с лишним, с суровым, непроницаемым лицом. Шофер помог пассажирам выйти из машины.

Джеймс Клик и Хоршем подхватили лорда Олтемаунта под руки и повели вверх по ступеням. Старая шотландка отступила в сторону, присела в почтительном реверансе и сказала:

— Добрый вечер, ваша светлость. Хозяин ждет вас.

Он знает о вашем приезде, мы подготовили для вас комнаты и везде зажгли камины.

В прихожей появился еще один человек — высокая, худая, все еще красивая женщина лет пятидесяти-шестидесяти, черные волосы причесаны на прямой пробор, высокий лоб, орлиный нос и загорелая кожа.

— Это мисс Ньюман, она о вас позаботится, — представила вошедшую шотландка.

— Спасибо, Дженет, — сказала мисс Ньюман. — Проследите, чтобы в спальнях горели камины.

— Хорошо.

Лорд Олтемаунт пожал женщине руку:

— Добрый вечер, мисс Ньюман.

— Добрый вечер, лорд Олтемаунт. Надеюсь, путешествие вас не слишком утомило.

— Мы прекрасно долетели. Познакомьтесь, мисс Ньюман: полковник Манроу, мистер Робинсон, сэр Джеймс Клик и мистер Хоршем из службы безопасности.

— По-моему, мы встречались с мистером Хоршемом несколько лет назад.

— Я не забыл, — сказал Генри Хоршем, — это было в фонде Ливсона. Вы ведь тогда, кажется, уже были секретарем профессора Шорхэма?

— Я сначала помогала ему в лаборатории, а потом стала секретарем. Я до сих пор его секретарь в той мере, в какой ему это требуется. Он также нуждается в услугах медицинской сестры, она находится здесь более или менее постоянно. Иногда приходится менять людей: два дня назад мы наняли мисс Эллис вместо мисс Бьюд. На всякий случай я попросила ее быть поблизости от комнаты, в которой будем мы. Я подумала, что вы предпочтете говорить без свидетелей, но она должна находиться в пределах досягаемости на случай, если понадобится ее помощь.

— Он что, очень плох?

— Вообще-то он не страдает, но вы должны быть готовы к тому, что увидите, если вы его давно не видели.

От него мало что осталось.

— Еще один вопрос перед тем, как вы нас к нему проводите. Его мозг не слишком пострадал? Он понимает то, что ему говорят?

— Ну конечно, он прекрасно все понимает, но поскольку он полупарализован, то говорит не очень внятно, хотя бывает и получше, а также не может ходить без посторонней помощи. По-моему, его разум так же силен, как и прежде. Единственное отличие — то, что он очень быстро утомляется. Ну что, не хотите ли сначала подкрепиться?

— Нет, — сказал лорд Олтемаунт. — Нет, я не хочу ждать. У нас довольно срочное дело, так что если вы отведете нас к нему прямо сейчас… я полагаю, он ждет нас?

— Да, он вас ждет, — подтвердила Лиза Ньюман.

Она повела гостей вверх по лестнице, потом по коридору и отворила дверь в небольшую комнату. Стены были украшены гобеленами, сверху на вошедших смотрели оленьи головы. Когда-то это помещение было своего рода охотничьим домиком. С тех пор обстановка почти не изменилась. У стены стоял большой магнитофон.

В кресле у камина сидел высокий мужчина. Его голова немного тряслась, левая рука дрожала, лицо было перекошено. Говоря без экивоков, его можно было бы назвать развалиной, в которую превратился некогда высокий, крепкий и сильный человек. У него был высокий лоб, волевой подбородок, в глубоко посаженных глазах под густыми бровями светился ум. Голос его не был слаб, но слова звучали невнятно. Дар речи он не утратил, его все еще можно было понять.

Лиза Ньюман подошла и встала рядом с ним, наблюдая за движением губ, чтобы при необходимости суметь воспроизвести его слова.

— Профессор Шорхэм вас приветствует. Ему очень приятно видеть вас здесь, лорд Олтемаунт, полковник Манроу, сэр Джеймс Клик, мистер Робинсон и мистер Хоршем. Он хочет, чтобы я сказала вам, что слышит он довольно хорошо. Все, что вы будете говорить, он расслышит. Если возникнут затруднения, я помогу, — добавила она от себя и продолжила:

— Он хочет сказать, что сможет изъясняться с моей помощью. Если он слишком устанет, чтобы выговаривать слова, я могу читать по губам, а если что-то не получится, мы перейдем на язык жестов.

— Я постараюсь не занимать вас долго и как можно меньше вас утомлять, профессор Шорхэм, — заверил полковник Манроу.

Мужчина в кресле признательно кивнул.

— Некоторые вопросы я могу задать мисс Ньюман.

Шорхэм сделал слабый жест, указывая на стоящую рядом женщину. С губ его снова слетели непонятные звуки, но она тут же перевела:

— Он говорит, что я расшифрую все, что вы захотите сказать ему или он — вам.

— Я полагаю, вы получили мое письмо? — спросил полковник Манроу.

— Это так, — подтвердила мисс Ньюман. — Профессор Шорхэм получил ваше письмо и знает его содержание.

Медицинская сестра чуть-чуть приоткрыла дверь, но не вошла, а лишь прошептала:

— Могу я быть чем-нибудь полезна, мисс Ньюман?

Может быть, гостям или профессору Шорхэму что-нибудь нужно?

— Да нет, благодарю вас, мисс Эллис. Но я буду рада, если вы побудете в гостиной дальше по коридору на случай, если нам что-нибудь понадобится.

— Конечно, я понимаю! — Тихонько прикрыв за собой дверь, она удалилась.

— Мы не хотим терять времени, — продолжил полковник Манроу. — Несомненно, профессор Шорхэм знает о нынешних событиях.

— Совершенно верно, — ответила мисс Ньюман, — в той мере, в которой они его интересуют.

— Он следит за научным прогрессом и прочими подобными вещами?

Голова Роберта Шорхэма слегка качнулась в сторону, он ответил сам:

— Я со всем этим покончил.

— Но вы примерно знаете, в каком состоянии сейчас пребывает весь мир? Знаете о победе так называемой молодежной революции, о том, что вооруженные до зубов молодежные войска захватили власть?

Мисс Ньюман ответила:

— Он знает все о том, что происходит в политической сфере.

— В мире сейчас господствует насилие, бушуют революционные страсти, подогреваемые чудовищной философией, в основе которой — власть анархической верхушки!

Изможденное лицо ученого исказила гримаса нетерпения.

— Он все это знает, — вдруг вмешался мистер Робинсон, — не нужно такие вещи объяснять. Это человек, который знает все. — Он обратился к Шорхэму:

— Вы помните адмирала Бланта?

Голова снова качнулась, губы сложились в жалком подобии улыбки.

— Адмирал Блант вспомнил о некоей работе, которой вы занимались в соответствии с определенной программой. Кажется, у вас такие работы называются проектами?

В глазах ученого вспыхнула тревога.

— Проект «Бенво», — повторила мисс Ньюман. — Это было довольно давно, мистер Робинсон.

— Но ведь это же ваш проект, не так ли? — спросил тот.

— Да, это был его проект.

— Мы не можем применить ядерное оружие, мы не можем использовать взрывчатку, газ или химические вещества, а вот вашим проектом, проектом «Бенво», мы могли бы воспользоваться.

Наступила тишина, все молчали. Потом снова послышались странные, искаженные звуки: заговорил профессор Шорхэм.

— Он говорит, что, конечно, «Бенво» можно было бы успешно применить в нынешних обстоятельствах, — перевела мисс Ньюман.

Шорхэм повернул к ней голову и что-то сказал.

— Он хочет, чтобы я вам объяснила. Над проектом Б — позже он стал называться проектом «Бенво» — профессор работал много лет, но в конце концов отложил его по сугубо личным соображениям.

— Потому что потерпел неудачу?

— Никакой неудачи у нас не было. Я работала с ним над этим проектом… Он отложил его по определенным причинам, но успеха мы добились. Профессор был на верном пути, он разработал и провел массу лабораторных экспериментов, и все получилось. — Она вновь обернулась к профессору Шорхэму, стала что-то объяснять ему на пальцах, то и дело касаясь губ, уха и рта, — словом, передала ему некое закодированное послание.

— Я спрашиваю, хочет ли он, чтобы я объяснила вам, как действует «Бенво».

— Мы очень этого хотим!

— А он хочет знать, откуда вам стало об этом известно.

— Мы узнали об этом от вашего старого друга, профессор Шорхэм. Не от адмирала Бланта, он почти ничего не смог вспомнить, но от другого человека, с которым вы когда-то об этом говорили. От леди Матильды Клекхитон.

Мисс Ньюман снова повернулась к нему, наблюдая за движением губ. Она слегка улыбнулась:

— Ему казалось, что Матильда давным-давно умерла.

— Она еще очень даже жива. Именно она хотела, чтобы мы узнали об этом открытии профессора Шорхэма.

— Профессор Шорхэм вкратце расскажет вам о том, что вас интересует. Хотя он должен вас предупредить, что эти сведения будут для вас бесполезны. Все бумаги, формулы, расчеты и доказательства уничтожены. Но поскольку единственный способ ответить на ваши вопросы — это объяснить смысл проекта «Бенво», я могу вам довольно внятно объяснить, в чем он заключается. Вы знаете, для чего и зачем нужен газ, который использует полиция для разгона беснующихся толп, бурных демонстраций и так далее? Он вызывает приступ рыданий, жгучие слезы и воспаление гайморовых пазух.

— И это что-то в том же роде?

— Нет, ни в коем случае, но цель может быть той же самой. Ученым пришло в голову, что можно изменить не только основные человеческие реакции и чувства, но и свойства интеллекта. Можно изменить характер человека. Давно известны свойства афродизиаков: они вызывают сексуальное желание. Есть разные лекарства, газы, операции на железах, и они могут воздействовать на интеллект, усилить энергию, как после операции на щитовидной железе, и профессор Шорхэм хочет вам сказать, что существует возможность и существует способ изменить взгляды человека и, соответственно, его реакцию на людей и на жизнь в целом. Он может быть одержим жаждой насилия, быть патологически злобным, но под влиянием «Бенво» превратится совсем в другого человека. Он становится — для этого, по-моему, есть только одно слово, которое и заключено в названии проекта, — благожелательным. Он хочет приносить людям пользу. Он излучает доброту. Он ужасно боится причинить боль или страдания другим людям. «Бенво» может охватить большую территорию, воздействовать на сотни, тысячи людей, если его изготовить в достаточно больших количествах и разумно распределить.

— Как долго он действует? — поинтересовался полковник Манроу. — Сутки или дольше?

— Вы не понимаете, — ответила мисс Ньюман. — Он действует постоянно.

— Постоянно? То есть вы изменяете нрав человека, изменяете какой-то компонент, физический конечно, компонент его существа, что приводит к коренному изменению его характера. Так эта перемена необратима? Вы не можете вернуть человека в прежнее состояние?

— Да. Вначале это открытие представляло скорее медицинский интерес, но профессор Шорхэм решил, что его можно использовать во время войны, массовых выступлений, мятежей, революций и анархии. Он не думал о нем как о чисто научном изобретении. Само по себе это средство не делает человека счастливым, а лишь порождает в нем огромное желание, чтобы другие были счастливы. Это ощущение, он говорит, испытывает в своей жизни каждый: страстное желание сделать кого-то, одного или многих, довольными, счастливыми и здоровыми. А поскольку люди способны испытывать и испытывают такое желание, значит, как мы оба думаем, в организме человека существует какой-то компонент, который за это желание «отвечает», и, если однажды «включить» этот компонент, он будет работать всегда.

— Поразительно, — произнес мистер Робинсон скорее задумчиво, чем восторженно. — Поразительно. Надо же, какое открытие… Какое средство можно запустить в действие, если… Но зачем?

Голова, покоящаяся на спинке кресла, медленно повернулась к мистеру Робинсону. Мисс Ньюман сказала:

— Он говорит, что вы поняли раньше остальных.

— Но ведь это же решает проблему, — сказал Джеймс Клик. — Это то, что нужно! Просто чудесно.

Его лицо выражало восторг.

Мисс Ньюман покачала головой:

— Проект «Бенво» не продается и не дарится. Он закрыт.

— Так вы говорите нам «нет»? — недоверчиво спросил полковник Манроу.

— Да. Профессор Шорхэм говорит «нет». Он решил, что этот проект против…

Она замолчала и обернулась к человеку в кресле. Он сделал странные движения головой и рукой и издал несколько гортанных звуков. Подождав, она продолжила:

— Он говорит, что испугался, памятуя об открытиях, которые наука даровала миру в эпоху ее триумфа.

Чудо-лекарства, которые не всегда оказывались чудотворными; пенициллин, спасавший жизни и уносивший их; пересадка сердец, развеявшая иллюзии… Он жил во времена расщепления атомного ядра, появления нового смертоносного оружия. Он помнит трагедии радиоактивного заражения, загрязнение природы в результате новых промышленных открытий. Он боится того, что может натворить наука, если ее использовать в неблаговидных целях.

— Но в данном случае это же полезное средство! Оно полезно всем! — вскричал Манроу.

— Так было и с многими другими открытиями, которые всегда приветствовались как великое благо для человечества, как великое чудо. А потом выявлялись побочные эффекты и, что еще хуже, выяснялось, что иногда эти средства приносят не пользу, а несчастье.

Поэтому он решил отказаться от завершения проекта.

Он говорит… — Она стала читать по бумаге, а он кивнул в знак одобрения. — «Я удовлетворен проделанной работой, тем, что я совершил это открытие. Но я решил не доводить проект до практического использования. Его необходимо уничтожить. Поэтому он уничтожен. Так что мой ответ вам — „нет“. Не существует благожелательности, готовой к употреблению. Когда-то она имела шанс появиться, но теперь все формулы, все ноу-хау, мои записи и расчеты необходимых процедур погибли, превратились в пепел: я уничтожил дитя своего разума».

Роберт Шорхэм с трудом прохрипел:

— Я уничтожил дитя своего разума, и никто в мире не знает, как я пришел к своему открытию. Мне помогал один человек, но он умер от туберкулеза через год после того, как мы добились успеха. Вам придется уйти ни с чем. Я не могу вам помочь.

— Но ваши знания могли бы спасти мир!

Из кресла донесся странный звук. Это был смех, смех калеки.

— «Спасти мир!» Что за фраза! Именно этим и занимается ваша молодежь, как ей кажется! Они идут напролом, надеясь путем насилия и ненависти спасти мир. Но они не знают как! Им придется решить это самим, по велению собственного сердца и ума! Мы не можем предложить искусственный путь спасения мира.

Нет. Искусственное великодушие? Искусственная доброта? Ничего подобного. Это не настоящее. Это ничего не даст. Это противно природе, самой сущности жизни… — И он медленно добавил:

— Противно Богу. — Два последних слова прозвучали неожиданно отчетливо. Он оглядел своих слушателей; казалось, он молит их о понимании, но в то же время не надеется на него. — Я имел право уничтожить свое создание…

— Очень в этом сомневаюсь, — заявил мистер Робинсон. — Добытое наукой знание нельзя уничтожить.

— У вас есть право на собственное мнение, но непреложность факта вам придется признать.

— Нет, — с нажимом произнес мистер Робинсон.

Лиза Ньюман резко повернулась к нему:

— Что значит «нет»?

Ее глаза горели гневом. Красивая женщина, подумал мистер Робинсон. Женщина, которая, может быть, всю жизнь любила Роберта Шорхэма. Любила его, помогала ему в работе, а теперь жила рядом, помогая ему своим умом, даря ему чистейшую преданность без тени сожаления.

— Есть вещи, которые начинаешь понимать с возрастом, — сказал мистер Робинсон. — Не думаю, что я проживу долго. Прежде всего, я слишком много вешу… — Вздохнув, он оглядел себя. — Но я знаю некоторые вещи. Я прав, Шорхэм. И вам тоже придется признать, что я прав. Вы — честный человек. Вы не уничтожили бы свою работу. Вы просто не смогли бы заставить себя это сделать. Она где-то надежно спрятана и хранится под замком, может быть, даже не в этом доме. Думаю, хотя это только догадка, что ваши бумаги хранятся в каком-нибудь сейфе или в банке. И она тоже об этом знает. Вы ей доверяете. Она — единственный в мире человек, которому вы доверяете.

Шорхэм произнес, на этот раз почти отчетливо:

— Кто вы такой? Кто вы, черт возьми, такой?!

— Просто человек, который знает все о деньгах и о том, что с ними связано. О людях, их характерах, их повадках. Если бы вы захотели, то могли бы продолжить работу, которую прервали. Я не говорю, что вы могли бы заново проделать всю работу с нуля, но я думаю, что она, готовая, где-то лежит. Вы разъяснили нам свои взгляды, — продолжил мистер Робинсон. — Возможно, вы правы. Благо для человечества — вещь коварная. Бедный старый Беверидж, он хотел избавить людей от бедности, от страха, от чего бы там ни было, он думал, что создает рай на земле. Но рая не получилось, и вряд ли ваш «Бенво», или как там вы его называете, похож на патентованные консервы и создаст рай на земле. Благожелательность — тоже понятие неоднозначное. Это средство избавит людей от страданий, боли, анархии, жестокости и пристрастия к наркотикам. Да, ваш «Бенво» избавит мир от многих негативных вещей, но в том числе, может быть, и от тех, которые необходимы. Это может иметь значение для людей. Молодых людей. Этот ваш «Бенво» — теперь это звучит как патентованное чистящее средство — призван сделать людей благожелательными, и я допускаю, что, может быть, он также сделает их снисходительными и довольными собой, но есть вероятность, что, если вы насильно измените характеры людей и им придется жить с этими характерами до самой смерти, кое-кто из них, немногие, может обнаружить, что они обладают природной склонностью к тому, что их заставили делать насильно. Я имею в виду, они действительно способны изменить себя в течение жизни, но уже не смогут отказаться от новой привычки, которую усвоили.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал полковник Манроу.

Мисс Ньюман ответила:

— Он говорит чепуху. Вам придется принять ответ профессора Шорхэма. Он волен поступать со своими открытиями, как считает нужным, и вы не можете принудить его подчиниться вашей воле.

— Нет, — сказал лорд Олтемаунт, — мы не собираемся вас принуждать или терзать, Роберт, и не будем требовать открывать свои тайники. Поступайте, как считаете нужным. Это решено.

— Эдвард? — позвал Роберт Шорхэм. Голос опять подвел его, руки задвигались, и мисс Ньюман быстро перевела:

— Эдвард? Он говорит, что вы — Эдвард Олтемаунт?

Шорхэм вновь заговорил, и она повторила за ним:

— Он спрашивает вас, лорд Олтемаунт, действительно ли вы всем сердцем и умом желаете, чтобы он доверил вам проект «Бенво». Он говорит, что вы — единственный человек в обществе, которому он когда-либо доверял. Если эта просьба исходит от вас…

Джеймс Клик внезапно встал. Взволнованно, быстро, словно молния, он подскочил к лорду Олтемаунту:

— Разрешите помочь вам, сэр. Вы больны. Вам нехорошо. Будьте добры, отойдите немного, мисс Ньюман. Позвольте мне… к нему подойти. Я… у меня его лекарства. Я знаю, что нужно делать. — Он сунул руку в карман и вытащил шприц. — Если сейчас же не сделать укол, то будет поздно… — Он поспешно взял руку лорда Олтемаунта, закатал ему рукав, защипнул кожу между пальцами и поднес шприц.

Но тут, оттолкнув полковника Манроу, Хоршем бросился вперед, схватил руку Джеймса Клика и выдернул шприц. Клик сопротивлялся, но Хоршем был гораздо сильнее, да и Манроу уже был рядом.

— Значит, это вы, Джеймс Клик, — сказал он. — Изменник, притворявшийся верным учеником!

Мисс Ньюман уже была у двери, она распахнула ее и позвала:

— Сестра! Быстрее сюда, быстрее!

Появилась сестра. Она бросила быстрый взгляд на профессора Шорхэма, но он отмахнулся и показал туда, где Хоршем и Манроу все еще держали вырывающегося Клика. Она опустила руку в карман своего форменного халатика.

Шорхэм с трудом произнес:

— Это Олтемаунт. Сердечный приступ.

— Сердечный приступ, как бы не так! — взревел Манроу. — Покушение на убийство! Держи этого приятеля, — бросил он Хоршему и подскочил к сестре. — Миссис Кортман? С каких это пор вы служите медсестрой? Мы совсем потеряли вас, с тех пор как вы улизнули в Балтиморе.

Милли-Джин все еще держала руку в кармане. Когда она вынула ее, в ней оказался маленький пистолет. Она взглянула на Шорхэма, но Манроу заслонил его собой, а у кресла инвалида встала Лиза Ньюман.

Джеймс Клик крикнул:

— Убей Олтемаунта, Хуанита, быстро! Убей Олтемаунта!

Ее рука взметнулась, раздался выстрел.

Джеймс Клик похвалил:

— Чертовски отличный выстрел!

Лорд Олтемаунт получил классическое образование.

Он тихонько пробормотал, глядя на Джеймса Клика:

— Джейми? И ты, Брут? — и голова его упала на спинку кресла.


Доктор Маккаллок неуверенно осмотрелся, не зная, что сделать или что сказать. События этого вечера были для него в новинку.

Лиза Ньюман подошла к нему и поставила рядом стакан.

— Горячий пунш.

— Я всегда говорил, что таких женщин, как вы, Лиза, одна на тысячу. — Он с удовольствием отхлебнул из стакана. — Должен сказать, что мне интересно, что тут происходило, но, как я понимаю, это дело из области таких секретов, что мне никто ничего не расскажет.

— Что профессор — с ним все в порядке?

— Профессор? — Он взглянул на ее взволнованное лицо. — С ним все прекрасно. Если вас интересует мое мнение, ему все это, несомненно, пошло на пользу.

— Я подумала, что, может быть, шок…

— Со мной все нормально, — сказал Шорхэм. — Шоковая терапия — именно то, что мне было нужно. Я, так сказать, ожил. — Он был явно удивлен.

Маккаллок сказал, обращаясь к Лизе:

— Вы обратили внимание, насколько окреп его голос? В этих случаях вредна как раз апатия, а ему обязательно нужно работать, стимулировать умственную деятельность. Музыка — это замечательно, она его утешала и хоть немного скрашивала жизнь. Но ведь он человек могучего интеллекта — и вдруг лишился привычной работы ума, которая составляла смысл его жизни. Если можете, заставьте его снова заняться работой. — Он энергично кивнул в ответ на ее полный сомнений взгляд.

— Мне кажется, доктор Маккаллок, — сказал полковник Манроу, — что мы должны вам кое-что объяснить по поводу того, что произошло этим вечером, даже если, как вы и предположили, об этом придется молчать. Смерть лорда Олтемаунта… — Он заколебался.

— Его убила не пуля, — пояснил врач, — смерть наступила от шока. Правда, шприц со стрихнином мог бы сделать свое дело. Этот ваш молодой человек…

— Я очень вовремя выхватил у него шприц, — сказал Хоршем.

— Он что, волк в овечьей шкуре?

— Да, к нему относились с доверием и признательностью больше семи лет. Он — сын одного из старинных друзей лорда Олтемаунта.

— Бывает. А эта дама, они ведь, я так понял, работали вместе?

— Да. Она получила здесь место по фальшивым рекомендациям. Полиция разыскивает ее за убийство.

— Убийство?

— Да, она убила собственного мужа, Сэма Кортмана, американского посла. Застрелила его на ступенях посольства и сочинила сказочку про парней в масках, которые якобы на него напали.

— Зачем она это сделала? Что за причины, политические или личные?

— Видимо, он что-то прознал о ее делах.

— Скорее, он заподозрил неверность, — поправил Хоршем, — а вместо этого обнаружил осиное гнездо шпионажа и конспирации, и всем этим управляла его жена. Он не знал, как с этим быть. Славный парень, но соображал медленно, а она действовала быстро.

Удивительно, какую скорбь она разыграла на мемориальной службе.

— Мемориал… — произнес профессор Шорхэм.

Все удивленно повернулись в его сторону.

— Труднопроизносимое слово — «мемориал», но оно как раз к месту. Лиза, мы с тобой принимаемся за работу.

— Но, Роберт…

— Я снова жив. Спроси доктора, нужен ли мне покой.

Лиза вопросительно взглянула на Маккаллока.

— Покой сократит вам жизнь и вернет апатию.

— Вот так. Таковы нынешние медики: заставляют каждого, будь он хоть на пороге смерти, работать и работать.

Доктор Маккаллок засмеялся и встал.

— Вы недалеки от истины. Я вам пришлю таблетки.

— Я не буду их принимать.

— Будете.

У двери доктор обернулся:

— Просто хотел спросить: как вам удалось так быстро вызвать полицию?

— У майора Эндрюса они были наготове. Прибыли минута в минуту. Мы знали, что эта женщина где-то поблизости, но понятия не имели, что она уже в доме.

— Ну ладно, я пойду. Это правда, все, что вы мне говорили? Мне кажется, что я заснул на середине боевика и вот-вот проснусь: шпионы, убийства, предатели, ученые…

Он вышел. Все молчали. Профессор Шорхэм тихо промолвил:

— Вернемся к работе…

Лиза сказала, как говорят все женщины на свете:

— Роберт, ты должен быть осторожен!

— Нет, не осторожен. Может быть, времени осталось совсем немного. — Он вновь произнес:

— Мемориал…

— Что ты имеешь в виду? Ты уже это говорил.

— Мемориал? Да. Эдварду. Его мемориал! Мне всегда казалось, что у него лицо мученика. — Казалось, Шорхэм погрузился в раздумья. — Я хотел бы связаться с Готлибом. Интересно, жив ли он? С ним приятно работать, с ним и с тобой, Лиза. Забери все бумаги из банка.

— Профессор Готлиб жив, он в фонде Бейкера, в Техасе, — сообщил мистер Робинсон.

Чем ты собираешься заняться? — спросила Лиза.

— Конечно, «Бенво»! Мемориал Эдварду Олтемаунту. Он погиб за него, не так ли? Никто не должен погибать напрасно.

## Эпилог

Сэр Стэффорд Най писал третий вариант текста телеграммы:


«ZP 354 ХВ 91 DEP S.Y. договорился венчании следующий четверг ев кристофера долине нижний стонтон два тридцать пополудни тчк можно обычной англиканской церкви или греческой ортодоксальной телеграфируй инструкции тчк где ты каким именем будешь венчаться тчк моя очень непослушная шалунья племянница сибил пяти лет хочет быть подружкой невесты довольно мила настоящая ведьма тчк медовый месяц дома думаю мы довольно путешествовали тчк пассажир из Франкфурта».


«Стэффорду Наю BXY 42698 согласна сибил подружку невесты предлагаю тетушку матильду посаженной матерью тчк также согласна свадьбу но неофициально тчк англиканская церковь подойдет также медовый месяц тчк настаиваю присутствии панды тчк бесполезно сообщать где я поскольку не буду здесь когда ты это прочтешь тчк мэри энн».

— Я нормально выгляжу? — нервно спросил Стэффорд Най, пытаясь рассмотреть свою спину в зеркале.

Он примерял свадебный костюм.

— Не хуже любого жениха, — ответила леди Матильда. — Они всегда нервничают, не то что невесты, которые пищат от радости.

— А вдруг она не приедет?

— Приедет, не волнуйся.

— Я как-то странно себя чувствую.

— Это из-за второй порции паштета. Просто ты нервничаешь, как всякий жених. Не суетись так, Стэффи. К ночи ты будешь в порядке, я имею в виду, к тому времени, когда придешь в церковь.

— Это напоминает мне…

— Ты не забыл купить кольцо?

— Нет, нет, я просто забыл тебе сказать, что у меня есть для тебя подарок, тетя Матильда.

— Как это мило, мой мальчик.

— Ты сказала, что твой органист уволился…

— Да, слава тебе господи.

— Я добыл тебе другого органиста.

— Право же, Стэффи, что за странная идея! Где ты его взял?

— В Баварии. Он поет как ангел.

— Нам не нужно, чтобы он пел. Ему придется играть на органе.

— Он и это умеет. Он очень талантливый музыкант.

— Почему он хочет переехать из Баварии в Англию?

— Его мать умерла.

— О боже, прямо как у нашего органиста. Видимо, матери органистов — очень болезненные создания. Ему потребуется материнская забота? Я не очень-то это умею.

— Я бы сказал, ему понадобится бабушкина или прабабушкина забота.

Дверь внезапно растворилась, и в комнату, словно актриса на сцену, влетела ангелоподобная девчушка в бледно-розовой пижаме, усыпанной розовыми бутончиками, и воскликнула сладким голосом, словно ожидая восторженного приема у публики:

— Вот и я!

— Сибил, почему ты до сих пор не в постели?

— В детской мне не нравится.

— Это означает, что ты была непослушной девочкой и няня тобой недовольна. Что же ты натворила?

Сибил подняла глаза к потолку и захихикала.

— Это была гусеница, такая пушистая. Я ее посадила на няню, и гусеница заползла туда. — Она ткнула пальцем себе в грудь.

— Фу, неудивительно, что няня рассердилась, — сказала леди Матильда.

Тут вошла няня и сообщила, что мисс Сибил перевозбудилась, не хочет читать молитвы и ни за что не желает ложиться спать.

Сибил подкралась к леди Матильде:

— Я хочу прочесть мои молитвы у тебя, Тильда!

— Очень хорошо, но потом сразу в постель.

— Да, Тильда.

Сибил опустилась на коленки, сложила ладошки вместе и стала издавать разные странные звуки, которые, видимо, считала необходимой подготовкой для обращения к Богу. Она вздохнула, простонала, помычала, простуженно шмыгнула носом и начала:

— Милый Боженька, благослови папу и маму в Сингапуре, и тетю Тильду, и дядю Стэффи, и Эми, и повариху, и Эллен, и Томаса, и всех собак, и моего пони, и моих лучших подруг, Маргарет и Диану, и Джоан, еще одну мою подругу, и сделай меня хорошей девочкой, ради Иисуса, аминь. И пожалуйста, Боженька, пусть няня не сердится.

Сибил вскочила, победно посмотрела в глаза няне, пожелала спокойной ночи и исчезла.

— Кто-то, должно быть, рассказал ей про «Бенво», — заметила леди Матильда. — Кстати, Стэффи, а кто будет твоим шафером?

— Я совсем об этом забыл. А это обязательно?

— Так принято.

Сэр Стэффорд Най взял в руки маленького пушистого зверька.

— Моим шафером будет панда, это понравится Сибил и Мэри-Энн. А почему бы и нет? Панда была с нами с самого начала, уже во Франкфурте…

1

Слово «minister» в английском языке имеет несколько значений, в том числе «министр» и «священник».

2

Вы несерьезный рыбак. Ведь с вами женщины (фр.)

3

Смэтс Ян Христиан (1870—1950) — южноафриканский государственный деятель.

4

Урожденная (нем.)

5

Сектантская организация неоисмаилитов в Иране (XI—XIII вв.).

6

Какая чушь! (фр.)

7

Мой Бог (фр.)

8

Скандинавский бог.

9

Христианский святой (ок. 390—459).

10

До свидания (нем.)