# Миллионы Стрэттон-парка

Дик Фрэнсис

После смерти лорда Уильяма Стрэттона ипподром Стрэттон-Парк переходит во владение его наследникам, которые никак не могут поделить столь лакомый кусочек. Противоречия, раздирающие семью Стрэттон, обостряются с появлением Ли Морриса — молодого, энергичного архитектора. Только от него зависит, на чью сторону склонится чаша весов. Мощный взрыв, прогремевший на трибунах ипподрома, должен послужить предупреждением Моррису, что игроки уже сделали свои ставки в этой безжалостной гонке за миллионами Стрэттон-Парка. Он не имеет права на ошибку, ведь на кон поставлена жизнь его детей.

> С благодарностью моему крестнику Эндрю Хэнсену и с любовью к моим внукам: Джоселине, Метью, Бианке, Тимоти, Уильяму.

## ГЛАВА 1

Они выглядели абсолютно безобидными, эти стоявшие на пороге моего дома два англичанина средних лет в зеленоватых твидовых костюмах, типичных для сельских щеголей, они буквально дышали благовоспитанностью и вежливостью, даже оба разом вскинули брови, вопросительно посмотрев на меня с одинаковым выражением нетерпеливой озабоченности и тревоги.

— Ли Моррис? — проговорил один из них уверенным, вальяжным тоном, отчеканивая каждое слово. — Мы можем поговорить с ним?

— Продаете страховки? — небрежно поинтересовался я.

Тревожное выражение на их лицах сменилось чуть ли не испугом.

— Да нет, мы вообще-то…

Был вечер мартовского дня, солнце стояло низко, но светило ярко, и его золотистые лучи косо падали на их благодушные физиономии, и им приходилось смотреть на меня прищурившись. Они остановились в двух-трех шагах от меня, явно стараясь не выглядеть суетливыми. Само воплощение хороших манер.

Я сообразил, что внешность одного из них мне знакома, и несколько секунд пытался догадаться, что же заставило его тащиться в такую даль да еще в воскресный день, чтобы увидеться со мной.

Пока я раздумывал, из глубины дома за моей спиной крадучись появились три маленькие мальчишеские фигурки, с самым сосредоточенным видом они прошмыгнули мимо меня и, проскользнув между двумя джентльменами, как кошки, бесшумно вскарабкались на старый-престарый дуб, широко раскинувший свои густые тенистые ветви. Лежа на животе вдоль широких старых ветвей дерева, сорванцы затаились среди листвы, наблюдая за нами. Я уже знал начало этой игры. Гости ошарашено уставились на меня.

— Лучше было бы, если бы вы вошли, — сказал я. — Они поджидают пиратов.

Тот, который показался мне знакомым, вдруг расплылся в улыбке, шагнул вперед и протянул мне руку.

— Роджер Гарднер, — произнес он. — А это Оливер Уэллс. Мы с ипподрома Стрэттон-Парк.

— Ага, — буркнул я и жестом пригласил их пройти в темную прихожую, что они и сделали, медленно, неуверенно, ничего не различая перед собой, ослепленные ярким солнцем.

Они проследовали за мной по каменным плитам в похожее на пещеру жилище, на превращение которого из развалюхи-амбара в комфортабельный дом у меня ушло шесть месяцев. Реконструкция таких руин составляла основной источник моего заработка. Эту возрожденную к новой жизни хибару можно было бы очень неплохо продать, но совсем незадолго до этого случилось неотвратимое, чего в конце концов я должен был бы ожидать: мое семейство взбунтовалось и заявило, что не желает перебираться на еще одну строительную площадку и что именно этот дом вполне их устраивает, и что они приняли окончательное решение остаться жить в нем.

Через выходящие на запад окна на серые плиты пола из песчаника падали солнечные лучи, и пол ярко блестел, не раздражая глаз, потому что блеск смягчали разбросанные тут и там турецкие ковры. Северная, восточная и южная сторона амбара были теперь застроены галереей с перилами, где располагались спальни, куда можно было подняться по лестнице.

Под галереей находились комнаты первого этажа, имевшие выход в одну обширную комнату, так что каждую, по желанию, можно было быстро превратить в уединенное помещение, раздвинув складные двери. Там располагались телехолл с уставленными книжными полками стенами, рабочий кабинет-контора, комната для игр, комната со швейной машинкой и вместительная длинная столовая. Из столовой можно было пройти в почти незаметную кухню со всеми необходимыми удобствами и прятавшуюся за ней уютную мастерскую. Перегородки, разделявшие комнаты со сложенными дверями и казавшиеся просто конструкциями для разделения пространства, на самом деле были прочными несущими плитами, на которых держалась галерея наверху.

Меблировку центрального атриума составляли глубокие мягкие кресла, уютными группами расположившиеся в разных местах комнаты в окружении удобных маленьких столиков. Камин у западной стены излучал приятное тепло, в нем жарко тлели большие поленья.

Результат был достигнут даже в большей мере, чем ожидалось. Мне хотелось, чтобы получилось нечто вроде маленькой крытой рыночной площади, честно говоря, про себя я решил (хотя держал это в тайне от семьи), что оставлю этот дом для нас, если все выйдет, как я задумал.

Роджер Гарднер и Оливер Уэллс, как это случалось со всеми посетителями, остановились как вкопанные и с нескрываемым удивлением осмотрелись вокруг, хотя привычная сдержанность, по-видимому, удержала их от выражения вслух своих мыслей.

Откуда-то на каменные плиты пола выполз голый ребенок, добравшись до ковра, он плюхнулся на него задом и стал с любопытством изучать окружающие предметы.

— Это ваш? — неуверенно спросил Роджер, разглядывая малыша.

— Очень может быть, — произнес я.

Из невидимых глазу глубин кухни рысцой выбежала молодая женщина в джинсах, свитере и кроссовках.

— Не видел Джеми? — от самых дверей крикнула она.

Я жестом показал, где сидит чадо.

Она с налету бесцеремонно подхватила его и, обронив: «На одну секунду отвернулась…» — снова исчезла из комнаты. На посетителей она взглянула только мельком и не задержалась с нами ни на миг.

— Присаживайтесь, — пригласил я. — Чем могу служить?

Они нерешительно опустились в указанные мной кресла и, похоже, находились в замешательстве, с чего начать.

— Недавно умер лорд Стрэттон, — наконец выдавил из себя Роджер. — Месяц назад.

— Да, я это заметил, — кивнул я.

Они посмотрели друг на друга.

— Вы послали цветы на похороны.

— Мне кажется, что это вполне прилично. Они снова посмотрели друг на друга. Роджер набрался решимости:

— Нам сказали, что он был вашим дедом.

Пришлось приступить к терпеливому разъяснению:

— Нет. Это неверно. Моя мать была одно время замужем за его сыном. Они развелись. Потом моя мать снова вышла замуж и родила меня. В общем, я не состою со Стрэттонами в родственных отношениях.

Очевидно, это сообщение огорчило их. Роджер попробовал зайти с другой стороны.

— Но вам ведь принадлежат акции ипподрома, правда?

«А, — подумал я. — Семейные распри». Я слышал, что после смерти старого Стрэттона его наследники сцепились так, что готовы были перерезать друг другу горло.

— Я не собираюсь участвовать в этом, — проговорил я.

— Послушайте, — с возрастающим беспокойством произнес Роджер, — наследники определенно разорят ипподром. Это за версту видно. Скандалы, ссоры! Подозрения! Смертельная ненависть! Они накинулись друг на друга, еще не успел остыть старик.

— Настоящая гражданская война, — совсем потерянно произнес Оливер Уэллс. — Анархия. Роджер — управляющий, а я секретарь ипподрома, точнее, скачек, и мы теперь с ним руководим всем на свой страх и риск, пытаемся не дать всему развалиться, но долго так продолжаться не может. Понимаете, нам никто не давал таких полномочий.

Я читал в их глазах глубокую озабоченность и подумал, что им непросто будет найти такую же выгодную работу в нашей местности.

Лорду Стрэттону, моему не-дедушке, принадлежали три четверти акций ипподрома, он десятилетия правил там, как великодушный деспот. Во всяком случае, под его руководством Стрэттон-Парк приобрел репутацию популярного, отлично управляемого ипподрома, на который тренеры с удовольствием посылали для состязаний своих лошадей. Здесь не проводилось классических скачек, не разыгрывался Золотой Кубок, но ипподром был общедоступным, гостеприимным и располагал удобно распланированным скаковым кругом. Ипподрому требовались новые трибуны, необходимо было кое-что обновить и освежить, но старый консерватор, упрямый, как черт, Стрэттон слышать не хотел ни о каких изменениях. Время от времени он выступал по телевизору — пожилой государственный муж-консерватор, неторопливо отвечающий журналистам на вопросы, касающиеся спорта. Его знали в лицо.

Иногда из чистого любопытства я проводил несколько часов на ипподроме, но сами по себе скачки не захватывали меня, как не привлекала меня и семья моего не-дедушки.

Роджер Гарднер не для того пустился в это путешествие, чтобы так скоро сдаться.

— Но ведь ваша сестра — член семьи, — сказал он.

— Сводная сестра.

— Ну и что.

— Мистер Гарднер, — объяснил я ему, — сорок лет назад моя мать оставила девочку-младенца и ушла из семьи. Семья Стрэттонов сомкнула ряды за ее спиной. Ее имя писалось грязью. И не просто грязью, а грязью с большой буквы. Эта дочь, моя сводная сестра, не признает моего существования. Извините, но что бы я ни сказал или ни сделал, это ровным счетом никак на них не подействует.

— Отец вашей сводной сестры…

— Особенно он… — с нажимом сказал я. Пока эта неприятная новость прожевывалась и переваривалась моими собеседниками, из одной из спален на галерее вышел высокий светловолосый мальчик, по перилам съехал вниз, помахал мне рукой и, ненадолго пропав в кухне, снова показался на этот раз с одетым ребенком. Мальчик отнес малыша наверх, зашел в свою спальню и закрыл за собой дверь. Снова стало тихо.

По лицу Роджера было видно, что ему хочется задать кое-какие вопросы, но он сдерживался, чем очень позабавил меня. Роджер — подполковник Р. Б. Гарднер, как он значился в программах скачек, — был бы никудышным журналистом, но его выдержка пришлась мне по душе.

— Вы были нашей последней надеждой, — жалобно сказал Оливер Уэллс, в его словах слышался упрек.

Если он надеялся вызвать у меня чувство вины, то отнюдь не преуспел в этом.

— А чего бы вы ожидали от меня? — задал я резонный вопрос.

— Мы надеялись… — начал было Роджер. Голос у него задрожал, но он взял себя в руки и мужественно продолжил фразу: — Мы надеялись, что вы сможете, ну, как бы это сказать… привести их в чувство.

— Каким образом?

— Ну, начать с того, что вы сами по себе большой человек.

— Большой? — я с удивлением уставился на него. — Вы что, предлагаете, чтобы я в буквальном смысле слова привел их в чувство?

По-видимому, моя внешность и в самом деле навела их на эту неожиданную мысль. Я и вправду высок ростом и физически силен, что очень полезно при строительстве домов. Но клянусь, я еще ни разу не видел, чтобы подобные аргументы помогали в споре. Наоборот, жизненный опыт подсказывал, что порой — если поступать осторожно, не выставляя напоказ широкие плечи, — результаты бывают намного лучше, так что я интуитивно держусь именно такого курса. Жена, правда, утверждает, что я постоянно пребываю в сонном состоянии. Что лень мешает мне быть бойцом. Что вообще по мне так хоть трава не расти. Но развалины, за которые я брался, тем не менее переставали быть развалинами, местное начальство чувствовало себя ублаженным, и я нашел такой подход к чиновникам, занимающимся планированием, что они спокойно реагировали на мои резонные доводы и миролюбивый тон.

— Нет, знаете, мне с вами не по пути.

Роджер ухватился за соломинку:

— Но ведь вам принадлежат акции. Вы не смогли бы остановить войну с их помощью?

— Вы главным образом это имели в виду, — спросил я, — когда пустились разыскивать меня?

Роджер кивнул, соглашаясь.

— Мы просто не знаем, к кому еще обратиться, и вообще что нам делать, понимаете?

— И вы подумали, что я мог бы вскочить на коня и выпрыгнуть на арену, размахивая своими бумажками, а потом крикнуть: «Стоп!» — и Стрэттоны тут же забудут о вражде и заключат мир?

— А почему бы и нет, может быть, это и помогло бы? — не скрывая больше своих мыслей, промолвил Роджер.

Я не мог удержаться от улыбки.

— Да что вы, — сказал я. — У меня же акций с гулькин нос. Их дали моей матери Бог знает когда по разводу, и они перешли ко мне после ее смерти. Иногда я получаю по ним крошечный дивиденд. Только и всего.

Выражение замешательства на лице Роджера сменилось крайним изумлением.

— Вы хотите сказать, что ничего не слышали, из-за чего они ссорятся? — поразился он.

— Я же сказал вам, что у меня нет с ними никаких контактов.

Все, что мне было известно, я и в самом деле почерпнул из коротенькой заметки в «Тайме» («Наследники Стрэттона переругались из-за принадлежавшего семье ипподрома») и резкого комментария какого-то журнальчика («В Стрэттон-Парке взялись за длинные ножи»).

— Боюсь, вы очень скоро получите от них весточку, — заметил Роджер. — Часть семьи хочет продать ипподром под строительство города. Вы ведь знаете, ипподром лежит как раз к северо-востоку от Суиндона, в том районе, который наиболее бурно развивается. Город становится промышленным центром. В него стекается уйма фирм. Забурлила новая жизнь, земля, на которой расположен ипподром, дорожает с каждым днем. Уже теперь ваши несколько акций, наверное, стоят больших денег, а в будущем будут стоить куда больше. Поэтому некоторые из Стрэттонов хотят загнать ипподром, не откладывая дела в долгий ящик, другие хотят подождать, но есть и такие, кто не допускает даже мысли расстаться с ипподромом и хотят продолжать на нем скачки, и вот желающие продать, по-моему, с минуту на минуту заявятся к вам. Во всяком случае, в один прекрасный день, и очень скоро, они вспомнят о ваших акциях и втянут вас в драку, хотите вы этого или нет.

Он замолчал, решив, что достаточно ясно изложил суть дела, — я тоже так решил. Было похоже, что мое страстное нежелание втягиваться в какие-либо распри становилось вразрез с «правдой жизни», как называл все житейские беды один из моих сыновей.

— А вы, естественно, — не преминул отметить я, — с теми, кто за сохранение скачек.

— А как же, — не стал скрывать Роджер, — конечно, с ними. Честно говоря, мы надеялись уговорить вас проголосовать своими акциями против продажи.

— Мне даже не известно, имеют ли мои акции право голоса. Скорее всего их все равно недостаточно, чтобы повлиять на результат. А как вы узнали, что у меня есть акции?

Роджер на миг уставился на кончики своих пальцев, словно спрашивая совета, и потом решил ничего не скрывать.

— Ипподром — частная компания, о чем, как я предполагаю, вам известно. У него имеются директора и проводятся советы директоров, и каждый год акционеров уведомляют о времени и месте проведения общего собрания.

Я покорно кивнул. Уведомление приходило каждый год, и я каждый год не обращал на него внимания.

— Поэтому, когда в прошлом году заболел клерк, который рассылал уведомления, лорд Стрэттон попросил меня сделать это вместо него… в качестве любезности… — Он очень удачно скопировал голос старого лорда. — Я разослал приглашения, и как-то само собой получилось, что я отложил список фамилий и адресов в папочку на будущее… — он запнулся, — ну, на тот случай, если мне снова придется это делать, понимаете?

— И вот это будущее наступило, — закончил я его мысль.

Подумав немного, я спросил:

— У кого еще есть акции? Вы случайно не прихватили с собой список?

По его лицу я понял, что список с ним, но только он не уверен, этично ли показывать его мне. Угроза потерять работу взяла верх, и, чуть поколебавшись, Роджер сунул руку во внутренний карман твидового пиджака и вынул сложенный вдвое листок бумаги. Судя по всему, совсем свежую копию.

Я развернул листок и прочитал сверхкороткий список:


Уильям Дарлингтон Стрэттон (3-й барон)

Достопочтенная миссис Марджори Биншем

Миссис Филиппа Фаулдз

Ли Моррис, эсквайр


— И это все? — растерянно поинтересовался я. Роджер кивнул.

Я знал, что Марджори — сестра старого лорда.

— А кто эта Филиппа Фаулдз? — спросил я.

— Не знаю, — признался Роджер.

— Значит, вы у нее не были? А сюда приехали? Роджер не ответил, но в этом не было нужды.

Отставные военные чувствуют себя гораздо увереннее с мужчинами, чем с женщинами.

— А кто, — спросил я, — получит акции старика?

— Этого я не знаю, — раздосадованно ответил Роджер. — Родственники молчат. Словно воды в рот набрали по поводу завещания, а оно, конечно, станет известно только после официального утверждения, что может произойти через годы, если все пойдет своим чередом. По моим представлениям, лорд Стрэттон разделил акции между ними поровну. Он по-своему был человеком справедливым. Равные доли акций означают, что ни один из них не будет иметь единоличного контроля за делом, и в этом-то вся штука, как мне кажется.

— Вы с ними лично знакомы? — поинтересовался я, и он угрюмо наклонил голову.

— Вот оно как, значит, — заключил я. — Ну что же, сожалею, но пусть сами в этом разбираются.

Из кухни быстрым шагом вышла молодая светловолосая женщина, в одной руке она держала стакан, в другой бутылочку молока с соской. Она неопределенно кивнула нам, поднялась по лестнице и скрылась в комнате, куда недавно мальчик отнес маленького ребенка. Посетители наблюдали за ней в полном молчании.

С улицы в комнату въехал на велосипеде мальчик с темно-каштановыми волосами, сделал контрольный круг по комнате, задержавшись за моей спиной, чтобы произнести: «Да, да, знаю, ты мне говорил не делать этого», — после чего, набрав скорость, направился обратно по коридору в сторону раскрытой на улицу двери. Велосипед был алым, а комбинезон мальчика — фиолетового, розового и ярко-зеленого цвета. От такого многоцветия зарябило в глазах, но это быстро прошло.

Проявляя такт, ни один из них не обмолвился ни словом о послушании или о том, что дети должны знать порядок.

Я предложил посетителям выпить, но им нечего было праздновать или отмечать, и они пробормотали что-то про дальний путь до дома. Я вышел с ними на улицу под ласковое нежаркое солнце и постарался как можно вежливее извиниться за то, что не смог их порадовать. Они сокрушенно кивали, пока я шел вместе с ними до машины.

В зелени дуба мелькнул один из троих сидевших в засаде. Между деревьями вспыхнул алый велосипед. Посетители оглянулись на длинную темную тень от моего жилища, и Роджер наконец задал вопрос, который, похоже, давно вертелся у него на языке:

— Очень интересный дом, — вежливо проговорил он. — Как вы его раскопали?

— Я построил его. Точнее, перестроил изнутри. Это строение очень старое. Памятник старины, охраняется государством. Пришлось уговаривать разрешить мне сделать окна.

Они посмотрели на темные прямоугольники стекла, органически вписывавшиеся в бревенчатые стены здания, — единственное свидетельство того, что внутри живут люди.

— У вас хороший архитектор, — заметил Роджер.

— Благодарю вас.

— Это как раз еще один вопрос, по поводу которого препираются Стрэттоны. Кое-кто из них хочет снести нынешние трибуны и построить новые, и они наняли архитектора составить проект.

Голос его дрожал от негодования. Я полюбопытствовал:

— Новые трибуны, это же прекрасно? Более удобные для зрителей? И вообще?

— Ну конечно, новые трибуны, это просто замечательно! — оживился Роджер. Раздражение полилось из него рекой. — Годами я упрашивал старика перестроить трибуны. Он вечно соглашался — да, да, когда-нибудь мы это сделаем, — но на самом деле и не думал этого делать, по крайней мере, на своем веку. Теперь же его сын Конрад, новый лорд Стрэттон, пригласил этого жуткого человека спроектировать новые трибуны, и он ходил по всему ипподрому и говорил мне, чем он намерен заняться. Послушали бы вы, какую чушь он нес. Ему раньше вообще не приходилось проектировать трибун, и он ни ухом, ни рылом не разбирается в скачках.

Его неподдельное возмущение интересовало меня намного больше, чем спор из-за акций.

— Построить не те трибуны, это все равно что пустить всех по миру, — задумчиво произнес я.

Роджер кивнул.

— Им придется занимать деньги, а ведь любители скачек — народ капризный. Не позаботитесь о приличных барах, и завсегдатаи отвернутся от вас, а если хозяева лошадей и тренеры не ублажились и чувствуют себя неуютно, то эти деятели просто отправятся со своими лошадьми в другое место. Этот полоумный архитектор посмотрел на меня как баран на новые ворота, когда я спросил его, чем, по его мнению, зрители занимаются между заездами. Смотрят на лошадей, вот что он ответил. Вы только подумайте! А если идет дождь? Прячутся от дождя и пьют, — сказал я ему. Вот это и привлекает людей. Он заявил, что я старомоден. И Стрэттон-Парк получит безобразного белого слона, от которого разбегутся все наши клиенты. Кончится тем, что, как вы сказали, все это вылетит в трубу.

— Только в том случае, если не победят сторонники продажи — немедленно или с отсрочкой.

— Но нам нужны новые трибуны, — разошелся Роджер. — Нам нужны хорошие новые трибуны. — Он помолчал. — Кто проектировал ваш дом? Наверное, нам нужен кто-то вроде него.

— Он тоже никогда не проектировал трибун, только дома… и пабы.

— Пабы, — вдохновенно произнес Роджер. — Он по крайней мере поймет, что такое хороший бар и какое значение он имеет.

Я улыбнулся.

— Уверен, он все это поймет. Но вам нужны специалисты по строительству спортивных сооружений. Инженеры. Нужна целая команда.

— Вы это скажите Конраду. — Он уныло пожал плечами и сел за руль, потом опустил стекло и посмотрел на меня, готовясь задать еще один вопрос.

— Могу я попросить вас сообщить мне, когда кто-то из Стрэттонов свяжется с вами? Возможно, мне не следовало бы беспокоить вас, но, знаете ли, судьба ипподрома мне очень небезразлична. Я знаю, что старик верил, что все останется по-прежнему, ему этого хотелось, и я, наверное, мог бы кое-что сделать, но знать бы только, что.

Он сунул руку в карман и достал визитку. Я взял ее, кивнув, ничего не обещая, но он счел мой кивок за добрый признак.

— Спасибо вам большое, — сказал он. Оливер Уэллс сидел в машине с ним рядом, всем своим видом показывая, что, как он и думал, их миссия оказалась бесполезной. Ему так и не удалось вызвать у меня чувство вины. Все, что было мне известно о Стрэттонах, говорило мне, что лучше держаться от них подальше.

Роджер Гарднер помахал мне на прощанье рукой и тронулся с места, а я к дому, надеясь, что больше его не увижу.


— Что это за люди? — спросила Аманда. — Чего им нужно?

Светловолосая женщина, моя жена, лежала на противоположной стороне квадратной, шириной в семь футов, постели, подчеркивая этим пролегшее между нами расстояние.

— Они хотели получить благородного рыцаря для спасения ипподрома Стрэттон-Парк.

Она прикинула, что бы это могло значить.

— Подвиг во спасение? И это ты? Твои старые акции? Надеюсь, ты сказал нет.

— Я сказал нет.

— Потому-то и не спишь, а глазеешь в потолок?

На самом деле я смотрел не на потолок, а на балдахин над нашей огромной кроватью с четырьмя столбиками, похожий на средневековый шатер, — единственный способ создать интимную обстановку в те далекие дни, когда еще не догадались делать отдельные спальни. Театральная роскошь раскидистого полога, кистей и вообще многообещающей кровати вводила друзей в заблуждение — истинное значение ее ширины понимали только мы с Амандой. Я мастерил ее целых два дня, плотничал, столярничал и шил, и теперь она служила с таким трудом достигнутому нами компромиссу. Мы будем жить в одном доме и даже в одной кровати, но отдельно.

— На этой неделе детей отпускают на каникулы, — сказала Аманда.

— Ну?

— Ты говорил, что возьмешь их куда-нибудь на Пасху.

— В самом деле?

— Не притворяйся, ты прекрасно знаешь, что говорил.

Я сказал это только для того, чтобы избежать ссоры. «Никогда не делай необдуманных обещаний, — сказал я себе. — Неисправимая ошибка».

— Что-нибудь придумаю, — сказал я.

— И в отношении дома…

— Если он тебе нравится, что же, мы здесь останемся, — проговорил я.

— Ли! — Она приподнялась на локте.

Я знал, что у нее наготове тысяча доводов, — уже давно я слышал подспудные намеки, вздохи, не понять которые было просто невозможно. Это началось с того самого момента, когда засыпали гравий в дорожку перед входной дверью и я пригласил инспектора для окончательного решения.

Дом находился в полном моем владении, был закончен и мог быть выставлен на продажу, пора было получить какие-нибудь деньги. Половина моего рабочего капитала лежала зацементированной в стенах этого дома.

— Мальчикам нужна более устроенная жизнь, — заявила Аманда, не привыкшая оставлять свои аргументы при себе.

— Да.

— Несправедливо перетаскивать их из школы в школу.

— Конечно.

— Они переживают, что придется отсюда уезжать.

— Скажи им, чтобы не переживали.

— Не верю! Неужели мы можем себе это позволить? Я помню, ты говорил, что не можем. Как насчет особняка под Оксфордом с деревом, растущим в гостиной?

— Если повезет, на этой неделе получу разрешение на проектирование.

— Но мы туда не поедем, так?

Несмотря на мои заверения, она забеспокоилась еще сильнее.

— Я перееду туда, — сказал я. — А вы с мальчиками останетесь здесь, сколько будет угодно вашей душе. Я буду приезжать.

— Ты обещаешь!

— Да.

— Конец грязи? Конец беспорядку! Никакой больше парусины вместо крыши и никакой цементной пыли в корнфлексе?

— Нет.

— Что повлияло на твое решение?

«Механика решения, — подумал я, — полна загадок». Я мог бы сказать, что так решил, так как пора осесть на каком-то одном месте ради детей, ведь старшие подошли к возрасту, когда им предстоят экзамены и нельзя менять учителей. Я мог бы сказать, что этот район, благодатная сельская местность на границе Суррея и Сассекса, имеет здоровый климат, такой другой в наши дни не сыщешь. Каждый из этих доводов стал бы вполне достаточным, чтобы мое решение выглядело исключительно логичным.

Но я прекрасно знал и уже отмечал про себя, что решающим обстоятельством послужил дуб. Он непреодолимо притягивал меня, городского мальчишку, выросшего на шумных лондонских улицах с бесконечными потоками автомашин, среди каменного пейзажа.

Впервые я увидел этот дуб за год до этого, налившимся весенним соком и готовым опушиться молодой листвой. Зрелые, безупречные в своей красоте ветви манили к себе, и я, не задумываясь, забрался на них и не испытывал никакого смущения от того, что вел себя как мальчишка, устроившись там как дома и разглядывая с его высоты амбар, который не разрешили сносить сидящему на мели землевладельцу. Исторический амбар! Местная достопримечательность!

«Какая ерунда, — думал я, слезая с дерева и входя в развалины через зияющую дыру, служившую дверью. — Преклонение перед историей доходит до абсурда».

Часть верха крыши полностью отсутствовала. Бревна западной стены пьяно развалились в стороны под самыми невероятными углами, стягивавшие их опоры давным-давно рассыпались в прах. Посреди потрескавшегося цементного пола, в зарослях разросшегося сорняка ржавел заброшенный трактор-инвалид вместе с кучей какого-то другого металлического мусора. Атмосферу запустения дополнял сквозняк, от которого становилось холодно и неуютно.

Я сразу же увидел, что можно построить из этой музейной рухляди, как будто был знаком с ней давно и все распланировал заранее. Это будет дом для детей. Необязательно для моих собственных, а для детей вообще. Для ребенка, каким был я. Дом с множеством комнат, с сюрпризами, с местами, где можно прятаться.

Мальчикам дом поначалу страшно не понравился, а Аманда, бывшая на последних месяцах беременности, ударилась в слезы, но местное начальство было расположено помочь мне, и землевладелец продал мне амбар вместе с акром земли, на которой он стоял, и сам не мог поверить, как ему улыбнулось такое счастье.

Я пригласил специалиста осмотреть дуб. Он сказал, что это исключительный старый экземпляр. Триста лет, по самой скромной оценке. «Он переживет всех нас», — сказал он. Вечная сила дерева, казалось, внушала мне покой. А когда каждый из сыновей узнал, что станет хозяином собственной отдельной комнаты, то все возражения рассеялись как дым.

Аманда повторила:

— Что повлияло на твое решение?

Я ответил:

— Дуб.

— Что?

— Здравый смысл, — поправился я, и это ее удовлетворило.


В среду я получил два важных письма. В первом, от Оксфордского районного совета, содержался отказ принять мое предложение касательно получения разрешения на реставрационные работы в особняке с растущей в гостиной березой. Я позвонил поинтересоваться, почему мне отказано, ведь мое третье предложение, казалось, устроило всех и получило официальное одобрение. Теперь они пришли к заключению, сказал мне не терпящий возражений голос, что особняк следует восстанавливать как одно жилище, а не делить его на два или четыре дома поменьше, как предлагал я. Может быть, я захочу представить пересмотренный проект. К сожалению, нет, я этого делать не буду, сказал я. Забудьте об этом. Я позвонил хозяину особняка и сказал, что больше не являюсь потенциальным покупателем, что привело его в неописуемую ярость, что и следовало ожидать, но разрешение на проектирование было первым условием покупки.

Вздохнув, я повесил трубку и выкинул труд трех месяцев в мусорный ящик. А если точнее и буквальнее, то швырнул обратно в ящик моего письменного стола.

Второе письмо было от адвоката, представляющего семейство Стрэттонов. Меня приглашали на чрезвычайное собрание держателей акций Стрэттон-Парка, которое должно было состояться на следующей неделе.

Я позвонил адвокату.

— Меня ждут? — поинтересовался я.

— Ничего не могу сказать, мистер Моррис. Но, поскольку вы акционер, они должны были уведомить вас о собрании.

— Ну, и что вы думаете по этому поводу?

— Решение принимает только сам акционер, значит, это на ваше усмотрение, мистер Моррис.

Голос звучал очень осторожно и ни к чему не обязывающе, мол, ничем помочь не могу.

Я спросил, имеют ли мои акции право голоса. — Да, имеют. Каждая акция имеет один голос.


В пятницу я объехал все школы, так как заканчивалась четверть, и забрал мальчиков на пасхальные каникулы: Кристофера, Тоби, Эдуарда, Элана и Нила.

Все они хотели знать одно и то же: что я запланировал для них на каникулы?

— Завтра, — спокойно объявил я, — мы идем смотреть на гонки.

— Автомобильные? — с надеждой спросил Кристофер.

— Конские. Всеобщее разочарование.

— А на следующей неделе… на поиск развалин. Гробовое молчание продолжалось всю дорогу до дома.

— Если я не найду еще одной замечательной развалины, нам придется продать этот дом, — подвел я черту, останавливаясь у дверей своего замечательного амбара. — Выбирайте.

Эти слова протрезвили их.

— Почему ты не можешь найти себе настоящей работы? — Я воспринял эту реплику как неохотное одобрение предложенной программы. Я всегда объяснял им, откуда берутся деньги на еду и одежду, велосипеды и тому подобное, и поскольку они не могли пожаловаться на существенные стеснения, то бесконечно верили в развалины и без всякой подсказки с моей стороны всегда немедленно сообщали о любой находке.

Получив отрицательный ответ относительно особняка, я просмотрел пачку ответов на рекламу, которую поместил в «Спектейторе» три месяца назад: «Требуется нежилое здание. Любое, от замка до коровника».

Я навел справки о нескольких интересных предложениях, чтобы увериться, что они все еще имеют силу. Так как, благодаря недавнему падению цен на недвижимость, все они, по-видимому, сохранились, я и пообещал их осмотреть и сделал соответствующий список.

Я даже вряд ли признавался самому себе, что нежилые здания, маячившие где-то на окраинах моего сознания, — это трибуны Стрэттон-Парка. Один только я знал, какой у меня долг третьему барону.

## ГЛАВА 2

Над Стрэттон-Парком, где должны были состояться состязания по стипль-чезу, лил дождь, но мои пятеро старших сыновей — от четырнадцатилетнего Кристофера до семилетнего Нила — роптали не столько по поводу погоды, сколько по поводу того, что по случаю воскресенья пришлось облачиться в чистенькую скромную одежду. Тоби, двенадцати лет, восседавший тогда на красном велосипеде, попробовал вообще уклониться от поездки, но Аманда твердой рукой запихнула его в мини-автобус со всеми остальными. На дорогу она снабдила нас кока-колой и булочками с ветчиной и омлетом — с ними мы расправились, как только встали на стоянку у ипподрома.

— О'кей, — сказал я, собирая замасленные листы бумаги в пластиковый мешок. — Главные правила. Первое, не носиться повсюду как оголтелые и никого не толкать. Второе, Кристофер смотрит за Эланом, Тоби — за тобой смотрит Эдуард. Нил идет со мной. Третье, мы назначим место встречи, и после каждого заезда все немедленно собираются там.

Все кивнули. Правила управления массовым поведением в нашей семье существовали давно и хорошо понимались всеми, и регулярные переклички не раздражали, а успокаивали.

— Четвертое, — продолжал я, — не заходите лошадям сзади, потому что они имеют обыкновение брыкаться, и, пятое, несмотря на то, что мы с вами в бесклассовом обществе, на ипподроме вас лучше поймут, если вы будете ко всем обращаться «сэр».

— Сэр, сэр, — осклабился Элан. — Сэр, я хочу писать.

Я провел их строем через главный вход и купил им билеты с правом доступа по всему ипподрому. На замочках «молний» пяти анораков с синими капюшонами болтались на шнурках белые картонные бирки-значки. Лица всех пяти, даже у Тоби, были очень серьезными и доброжелательными, и я испытал нечастый момент, когда мог почувствовать гордость за своих детей.

Сборный пункт был установлен под навесом, недалеко от того места, где победители расседлывали лошадей, и в непосредственной близости от мужского туалета. Затем мы миновали ворота ипподрома и вышли к первым рядам трибун, там, удостоверившись, что все освоились с этим местом, я отпустил две старшие пары в свободное плавание. Нил, сообразительный, но очень застенчивый, когда оказывался вне окружения своих братьев, тихонько сунул свою ручку в мою и, как бы между прочим, временами хватался за мои брюки, только бы не потеряться в этой толпе.

Для Нила, как и для впечатлительного Эдуарда, потеряться означало чуть ли не конец жизни. Для Элана — повод повеселиться, для Тоби — предел желаний. Сдержанный Кристофер никогда не терял присутствия духа, и обычно именно он находил родителей, а не наоборот.

Нил, спокойный ребенок, нисколько не возражал против того, чтобы походить по трибунам, вместо того чтобы пойти к лошадям и посмотреть, как их прогуливают вдоль парадного круга перед началом скачек. («А что такое трибуны, папа?» — «А вот все эти строения».)

Живой маленький мозг Нила впитывал слова и впечатления, как настоящая губка, и я привык получать от него замечания, которые вряд ли бы услышал от взрослых.

Мы заглянули в бар, где, на удивление, несмотря на дождь, было не так много народа, и Нил, сморщив нос, сказал, что ему не нравится, как тут пахнет.

— Это пиво, — сказал я.

— Нет, пахнет, как в том пабе, где мы жили до амбара, когда мы только приехали туда, еще до того, как ты перестроил его.

Я задумчиво посмотрел на сына. Я реконструировал старый, не дававший дохода постоялый двор, который уже совершенно дышал на ладан, и превратил его в процветающее заведение, куда посетители текли рекой. Успех определили много факторов: перепланировка первого этажа, изменение цвета стен, освещение, вентиляция, стоянка для автомашин. Я нарочно добавил запахов, главным образом, свежеиспеченного хлеба, но что я убрал оттуда, кроме запаха кислого пива и застоявшегося дыма, не знаю.

— Что за запах? — спросил я.

Нил присел на карачки и приблизил лицо к полу.

— Знаешь, это та противная штука, которой в пабе мыли линолеум на полу до тех пор, пока ты его совсем не убрал.

— Ну?

Нил поднялся на ноги.

— А мы не можем отсюда уйти? — спросил он. Мы взялись за руки и так вышли наружу.

— Ты знаешь, что такое аммиак? — спросил я.

— Это то, что кладут в канализацию, — ответил он.

— Этим пахло? Он задумался.

— Как аммиаком, но и еще чем-то.

— Неприятным?

— Да.

Я улыбнулся. Если не считать удивительного момента рождения Кристофера, я никогда не умилялся маленьким детям, но как только их растущие умы заявляли о себе неожиданными вполне осмысленными высказываниями, я впадал в состояние перманентной зачарованности.

Мы посмотрели первый заезд. Чтобы Нил мог получше разглядеть, как наездники берут барьеры, я поднял его на руки.

Одного из жокеев, как я обратил внимание, читая афишку с программой скачек, звали Ребекка Стрэттон, и после заезда, когда расседлывали лошадей (Р. Стрэттон в число призеров не попала), мы случайно проходили мимо нее в тот момент, когда она наматывала подпруги на седло и через плечо выговаривала поникшим хозяевам лошади, а потом направилась в раздевалку.

— Он двигался, как спящая тетеря. Можете в следующий раз выпускать его в наглазниках.

Длинная, плоскогрудая, с маленьким личиком — в ней не было никакого намека на женственность, и двигалась она не тем порывистым быстрым шагом, ступая на пятку, как все женщины-жокеи, а какой-то вычурной, по-кошачьи важной походкой, напирая на пальцы ног, как будто не просто осознавая свою силу, но и возбуждаясь от этого. Такую походку у женщины я видел один-единственный раз — это была лесбиянка.

— Папа, что такое сонная тетеря? — спросил Нил, когда она ушла.

— Это значит медлительный и неуклюжий.

— А.


Со всеми остальными мы встретились, как и было условлено, на месте сбора, и каждый получил от меня сумму на попкорн.

— Конские скачки очень скучные, — сделал вывод Тоби.

— Если угадаешь победителя, плачу как тотализатор, — сказал я.

— А я, а мне? — загалдел Элан.

— Всем.

Приободренные, все побежали смотреть на лошадей, участвующих в следующем заезде, и Кристофер объяснил братьям, как разбираться в указанных в афишке данных о лошадях. Стоявший рядом со мной Нил, не раздумывая, сказал, что выбирает номер семь.

— Почему именно семь? — поинтересовался я, найдя этот номер в афишке. — Он в жизни не выигрывал скачек.

— Мой крючок на вешалке в школе номер семь.

— Понятно. Да, значит, номер имеет кличку Умник Клогс.

Нил расцвел улыбкой.

Остальные четверо тоже вернулись, сделав выбор. Кристофер выбрал фаворита, Элан остановился на Джагало, ему очень понравилось это имя. Эдуарду приглянулась лошадь, на которую никто не ставил, — она выглядела такой печальной, ее нужно было приободрить. Тоби остановился на Крепком Орешке, потому что он «брыкался, и прыгал, и бросался на людей».

Все хотели знать, что выбрал я, и, быстро пробежав глазами список лошадей, я наобум сказал «Дедушка» и подумал, какие же подсознательные штучки выкидывает мозг, а потом решил, что выбор мой был сделан вовсе не наобум.

К некоторому моему облегчению, Тобин Крепкий Орешек выиграл свой заезд — и не только выиграл, но еще и сохранил достаточно энергии, чтобы раз-другой со злостью вздыбиться на расседлывавшего его помощника жокея. Одолевавшая Тоби скука сменилась живейшим интересом, и, как это часто бывает, его настроение передалось остальным. Дождь перестал. Распогодилось.

Чуть позже я пошел с ними посмотреть на четвертый заезд, стипль-чез на три мили, и мы встали у самого трудного препятствия, у ямы с водой. Здесь, у второй преграды на дистанции, стояли служащий ипподрома, выглядевший совершенно промокшим в своей оранжевой флюоресцирующей куртке, и доброволец-врач из больницы Сент-Джона, в обязанности которого входило оказание первой медицинской помощи жокею, который свалится с лошади к его ногам. Кроме нас, здесь собралось еще человек тридцать зрителей, расположившихся за ограждением препятствия, впереди и сзади него, то есть там, где лошади должны начать прыжок, чтобы взять препятствие, и там, где они должны приземляться.

Сама яма — в истории стипль-чеза настоящая яма с водой — в наши дни стала, как и в Стрэттон-Парке, не ямой с водой в обычном смысле слова, а только пространством шириной четыре фута перед препятствием, откуда лошади должны совершать прыжок. С этой стороны дорожки устанавливался большой шест, служивший лошадям сигналом к прыжку, само же препятствие представляло собой загородку-плетень из березовых веток, высотой четыре фута шесть дюймов и по меньшей мере в два фута толщиной — в общем, для опытного участника скачек с препятствиями все это не грозило никакими сюрпризами.

Хотя мальчики много раз видели скачки по телевизору, я ни разу не брал их на настоящие соревнования, не говоря уже о том, чтобы привести туда, где происходит самое напряженное действие и где больше всего разгораются страсти. И вот во время первого круга скачек десять участников соревнования устремились к нашему препятствию: под копытами лошадей загудела земля, изгородь затрещала под полутонным весом перескакивающих ее лошадей, буквально продирающихся через навешанные на ней березовые ветки. Казалось, воздух расступился перед несущейся со скоростью тридцать миль в час массой рискующих головой людей и животных. От возникшего шума заложило уши, в воздухе повисли сердитые выкрики жокеев, в глазах, как в бешено крутящемся калейдоскопе, замелькали разноцветные рубашки жокеев… и внезапно всего этого не стало, видны были только удаляющиеся спины, снова воцарилась тишина, — нет этого быстротечного мощного движения, его мощь и целеустремленность остались одним только воспоминанием.

— Вот это да! — воскликнул преисполнившийся благоговением Тоби. — А ты не говорил, что так бывает.

— Так бывает только тогда, когда стоишь рядом, — проговорил я.

— Но для жокеев, должно быть, всегда так, — глубокомысленно отметил Эдуард. — Я хочу сказать, этот шум всегда с ними, они никогда с ним не расстаются.

Эдуарду десять лет, это он командовал засадой на дубу. Обманчиво тихенький, именно он задумывался, что было бы, если бы он был грибом, разговаривал с невидимыми друзьями, больше других болел за голодающих детей. Эдуард придумывал для братьев игры в кого-нибудь и читал книгу за книгой, живя интенсивной внутренней жизнью, и был таким же скрытным, каким открытым и экспансивным был девятилетний Элан.

Служащий ипподрома подошел к березовой изгороди со стороны, где приземляются лошади, лопаткой с короткой ручкой поправил сдвинутые с места пучки березовых веток, и препятствие опять сделалось таким же аккуратным, каким было перед первым кругом. Приближалась вторая атака.

Пятеро мальчиков с нетерпением ждали, пока участники скачек завершали второй круг, приближаясь во второй и последний раз к яме, чтобы после нее умчаться к последнему препятствию, а там уже и финиш. Каждый из мальчиков определил, на какую лошадь он ставит, зарегистрировав свою ставку у меня, и, когда все вокруг принялись вопить, подбадривая свою лошадь, мои ребята тоже завопили. Подскакивая от возбуждения, Нил кричал:

— Давай, давай, семерка, давай же, давай, крючок.

Я решил болеть за Ребекку Стрэттон, которая на этот раз соперничала с серой кобылой по кличке Радость Карнавала, оказалось, что она идет второй, чему я немало удивился, потому что никогда еще в жизни мне не удавалось угадывать победителей.

В ту же самую минуту опережавшая ее лошадь сбилась с прямой, и я успел заметить, как от напряжения исказилось лицо жокея, пытавшегося изо всех сил натянуть на себя поводья, спасти положение. Его конь рванулся в прыжке слишком рано и приземлился как раз между линией, отмечавшей начало прыжка, и препятствием. Испуганное животное сбросило жокея и метнулось в сторону, пересекая дорогу не только Радости Карнавала, но и всем остальным лошадям.

При скорости тридцать миль в час все происходит очень быстро. Не видя перед собой дорожки, Радость Карнавала попыталась перепрыгнуть не только препятствие, но еще и оказавшуюся на пути лошадь. Копыта серой кобылы врезались в круп сбившейся лошади, и та с намета грохнулась грудью о препятствие. Не ожидавший такого поворота жокей, скакавший на Радости Карнавала, катапультировался из седла и, перелетев через заграждение, покатился по траве. Радость Карнавала, столкнувшись с препятствием, ткнулась головой о заграждение и, совершив сальто-мортале, тяжело упала на бок. Теперь она растянулась на дерне и, пытаясь встать на ноги, извивалась всем телом и молотила копытами по воздуху.

Остальные участники скачки, некоторые из которых попробовали остановиться, некоторые не успели заметить происшедшей впереди свалки, другие попытались объехать ее — но все вместе только довершили катастрофу, как столкнувшиеся в тумане автомашины. Одна из лошадей разогналась так быстро и так поздно увидела эту кучу-малу, что спасения уже не было, и ей не оставалось ничего другого, как попытаться соскочить с дорожки через ближайшее к ней ограждение.

Ограждения были установлены с каждой стороны препятствия именно для того, чтобы помешать лошадям в последний момент повернуть от него, и были достаточно высокими, и перепрыгнуть через них было невозможно. Поэтому любая попытка лошади отвернуть от препятствия и перемахнуть через ограждение неизбежно кончалась несчастьем, хотя и не таким уж страшным, как в прежние времена, когда ограждения были деревянными, легко ломались под тяжестью лошади, а щепки вонзались в ее бока. В Стрэттон-Парке ограждения, как это требовали нынешние правила, были из пластика, который прогибался и подавался в сторону, не причиняя вреда животному, но эта лошадь, невредимой проломившись через ограждение, со всего маха налетела на кучку не успевших вовремя разбежаться зрителей.

Минуту назад бывший красивым зрелищем бег в пять секунд превратился в кровавую баню. Краем глаза я уловил, что по другую сторону препятствия кувыркнулись еще три лошади и их жокеи либо лежат на земле и не шевелятся, либо поднимаются на ноги, ругаясь на чем свет стоит, но меня интересовала только горсточка раскиданных лошадью зрителей, и должен к своему стыду признаться, что я главным образом пересчитывал по пальцам фигурки в синих анораках и чуть не умер от радости, убедившись, что все пятеро живы и здоровы. С написанным на их физиономиях можно было справиться и потом.

Элан, от рождения лишенный ощущения опасности, вдруг нырнул под перила ограды и выбежал на дорожку, чтобы помочь упавшим жокеям.

Я закричал, чтобы он сейчас же вернулся назад, но стоял такой гвалт, что, видя, как по дорожке мечутся обезумевшие кони, я сам подлез под ограду, чтобы поскорее собрать детей под свое крыло. Нил, малыш Нил, вцепившись в мои брюки, не отставал от меня ни на шаг.

Боясь, как бы чего не стряслось с ними, я подхватил его на руки и бросился за Эланом, который, казалось, не замечал мелькавших в воздухе смертоносных копыт Радости Карнавала, изо всех своих маленьких сил стараясь помочь оглушенной Ребекке Стрэттон подняться на ноги. К своему ужасу, я увидел, что на дорожку выскочил еще и Кристофер, тоже спешивший помочь ей.

Полностью придя в себя, Ребекка Стрэттон грубо отмахнулась от старавшихся помочь ей маленьких ручонок и, не обращаясь ни к кому определенному, грубо рявкнула:

— Уберите от меня этих щенков. Еще чего не хватало, я сама, что ли, не справлюсь?

Разъяренная Ребекка Стрэттон направилась к жокею, чья лошадь спровоцировала всю эту бучу, и во весь голос высказала ему все то нелицеприятное, что она о нем думает. У нее сжимались и разжимались кулаки, словно, дай ей волю, она бы придушила его.

Как и следовало ожидать, мои щенки немедленно невзлюбили ее. Я постарался поскорее увести ребят, оскорбленных в своих лучших чувствах, подальше от скаковой дорожки и новых осложнений, но, проходя мимо леди-жокея, Нил очень неожиданно и очень отчетливо произнес:

— Сонная тетеря.

— Что?

Голова Ребекки Стрэттон как заведенная стремительно повернулась в его сторону. Я подтолкнул моего малыша, и мы быстренько прошмыгнули дальше, но она скорее всего была просто ошарашена неожиданной репликой и не собиралась растрачивать свой заряд ярости на кого-либо другого, кроме несчастного простофили-жокея.

Тоби и Эдуард даже не посмотрели на нее, все их внимание занимали повергнутые на землю зрители, двое из которых, похоже, получили серьезные повреждения. Кто-то плакал, кто-то находился в шоке, кто-то начинал выражать свои чувства. Откуда-то издалека доносились радостные возгласы. Одна из лошадей, которая обогнула столпотворение, дошла до финиша и выиграла заезд.

Как и на большинстве других ипподромов, за участниками бегов по всему треку следовала «скорая помощь», двигаясь по внутреннему кругу вдоль дорожки, так что в любой момент медики оказывались под рукой. Служащие ипподрома развернули два флага, красный с белым и оранжевый, и стали размахивать ими, подавая сигнал врачу и ветеринару в машине, находившейся в самой середине круга, что требуется их неотложное вмешательство.

Я собрал всех детей вокруг себя, и мы стояли группой, наблюдая за санитарами и врачом с отличительной повязкой на рукаве, который, опустившись на колени, склонился над распростертыми на траве пострадавшими. Санитары тащили носилки, доктор с помощниками озабоченно переговаривались, занимаясь сломанными костями, кровоточащими ранами и мелкими ушибами. Сожалеть о том, что все это видят дети, было поздно — они все как один отвергли мое предложение вернуться на трибуны, и мы остались среди сгрудившихся вокруг раненых зрителей. Привлеченные атмосферой суеты и несчастья, со всех сторон сюда сбегались зеваки.

Карета «скорой помощи» медленно отъехала, увозя двух покалеченных зрителей.

— Лошадь наступила на лицо одному человеку, — деловито произнес Тоби. — По-моему, он умер.

— Заткнись, — возмутился Эдуард.

— Правда жизни, — парировал Тоби.

Одну из лошадей спасти не удалось. Вокруг нее воздвигли высокие ширмы, чего не сделали около человека с раздробленным копытом лицом.

Со стороны трибун примчались еще две машины и «скорая помощь», оттуда выпрыгнули еще один доктор и другой ветеринар, а с ними и представитель руководства ипподрома в лице секретаря скачек Оливера Уэллса, одного из моих воскресных посетителей. Быстро переходя от группки к группке, Оливер переговорил с ветеринарами за ширмой, потом с врачом «Скорой помощи», хлопотавшим над рухнувшим на землю жокеем, выслушал зрителя, которого ударила лошадь, он сидел на траве, зажав голову руками, и потом повернулся к Ребекке Стрэттон, все еще пребывавшей в состоянии гиперактивности и такого нервного перевозбуждения, что она не могла справиться с изливавшимся из ее уст потоком жалоб пополам с бранью.

— Имейте в виду, Оливер, — надменно повысила она голос, — во всем виноват этот маленький говнюк. Я жалуюсь на него стюардам-распорядителям. Неосторожная езда! Штраф. За это следует отстранить его от участия в скачках.

Оливер Уэллс коротко кивнул и пошел переговорить с одним из врачей, который посматривал на Ребекку и, оставив своего пациента, еще не пришедшего в сознание, подошел проверить пульс у находящейся в полном сознании леди.

Она грубо вырвала у него руку.

— Ничего со мной не случилось. Я в полном порядке, — отмахнулась она. — Не будьте идиотом, не лезьте вы ко мне.

Доктор раздраженно сощурился на нее и занялся раненым. На худом лице Оливера Уэллса промелькнуло выражение, которое нельзя было описать никак иначе, как злорадная улыбка.

Он перехватил мой взгляд и тут же постарался придать лицу обычное озабоченное выражение.

— Ли Моррис, — воскликнул он. — Я не ошибся?

Он посмотрел на моих ребят.

— А они-то что тут делают?

— День на бегах, — отрезал я сухо.

— Я хочу сказать… — Он посмотрел на часы, потом на служащих ипподрома, убиравших последствия досадного происшествия. — Будете возвращаться на трибуны, может, зайдете ко мне… Мой кабинет как раз рядом с весовой. Мм… пожалуйста!

— О'кей, — великодушно согласился я. — Если вам это угодно.

— Вот и чудесно, — он еще раз полувопросительно взглянул на меня и окунулся в свои обязанности. По мере того как все успокаивалось и теряло остроту драматизма, дети постепенно утратили интерес к окружающему, их ноги больше не были приклеены к месту, а взгляды к растревожившему их души зрелищу, и они без возражений поплелись за мной обратно на трибуны.

— Этот человек приходил к нам домой в прошлое воскресенье, — сказал мне Тоби. — У него длинный нос и уши торчат.

— Правильно.

— И солнышко отбрасывало от них тени.

Дети проявляют наблюдательность в самых непримечательных обстоятельствах и вещах. Я был слишком занят вопросом, зачем этот человек пришел ко мне, чтобы обратить внимание на тени на его лице.

— Это тот человек, который организует здесь скачки, — пояснил я. — В дни скачек он отвечает за них. Его называют секретарем скачек.

— Вроде фельдмаршала?

— Совершенно точно.

— Хочу есть, — заныл Элан, которому все быстро надоедало.

Нил дважды повторил: «Сонная тетеря» — как будто сами эти слова доставляли ему удовольствие и губам нравилось их произносить.

— О чем это ты говоришь? — вмешался Кристофер, и я объяснил.

— Но ведь мы только хотели ей помочь, — возмутился он. — У, корова.

— Коровы хорошие, — не согласился Элан. Ко времени, когда мы добрались до трибун, в самом разгаре был пятый заезд, но никто из моих пятерых не интересовался результатом, потому что не имел возможности сделать ставки.

Никто из них не выиграл в четвертом заезде. Надежды всех моих ребят рухнули у ямы с водой. Эдуард ставил на лошадь, которая погибла.

Я всех угостил чаем в кафе-кондитерской — это было катастрофически дорого, но лучшее противоядие шоку в тот момент было трудно придумать. Тоби утопил свою скорбь, оставшуюся после столкновения с «правдой жизни», в четырех чашках горячего терпкого чая с молоком и заел их несметным количеством маленьких пирожков, которые только сумел вымолить у официанток.

Шестой заезд мы не смотрели, занятые едой. Все посетили мужской туалет. Когда мы направились к конторе секретаря скачек около комнаты, где взвешивают жокеев, из главного входа рекой потекли толпы разъезжающихся по домам зрителей.

Дети тихонько вошли за мной, какие-то подавленные, и можно было составить совершенно ошибочное мнение, что обычно они хорошо себя ведут. Сидевший за рабочим столом и явно занятый срочными делами Оливер Уэллс мельком взглянул на моих ребят и продолжал говорить по радиотелефону. Здесь же находился Роджер Гарднер, управляющий ипподромом, он сидел на краю стола и помахивал ногой. За прошедшую неделю беспокойство полковника заметно усилилось, на лбу резко обозначились морщины. Тем не менее, подумал я, воспитанность не изменяет ему, несмотря даже на то, что при нашем появлении он напряженно вытянул шею: он, конечно, не ожидал увидеть Ли Морриса в сопровождении пяти маленьких клоунов.

— Заходите, — сказал Оливер, кладя на стол аппарат. — Ладно, так что же мы будем делать с этими ребятами?

Вопрос прозвучал чисто риторически, потому что он снова взялся за аппарат и начал нажимать на кнопки.

— Дженкинс? Зайди, пожалуйста, ко мне. — Он снова выключил аппарат. — Дженкинс займется ими.

Коротко постучав во внутреннюю дверь и не дожидаясь разрешения, в комнату вошел служащий ипподрома, — посыльный средних лет в синем плаще с поясом, у него было скучающее лицо и вид добродушного бегемота.

— Дженкинс, — сказал ему Оливер, — отведи этих ребят в раздевалку жокеев, и пусть собирают автографы.

— А не будут они мешаться? — задал я типичный родительский вопрос.

— Жокеи очень любят детей, — проговорил Оливер, жестом показывая, чтобы мои сыновья поскорее уходили. — Отправляйтесь, ребята, с Дженкинсом, мне нужно поговорить с вашим отцом.

— Забирай их, Кристофер, — разрешил я, и все пятеро, счастливые и довольные, исчезли под более чем надежным эскортом.

— Присаживайтесь, — пригласил Оливер, и я, подтащив поближе кресло, сел у стола, за которым сидели Оливер и Роджер.

— У нас не будет и пяти минут, чтобы нас ни разу не прервали, — сказал Оливер. — Поэтому перейдем сразу к делу.

Радиотелефон захрипел. Оливер приложил его к уху, нажал на включатель и стал слушать. Нетерпеливый голос произнес:

— Оливер, быстро сюда. Спонсоры ждут объяснений.

Оливер пытался объяснить:

— Я как раз пишу отчет о четвертом заезде.

— Сейчас же, Оливер. — Властный голос отключился, пресекая попытку привести доводы.

Оливер застонал.

— Мистер Моррис… вы можете подождать? Он встал и выбежал из комнаты, так и не услышав, могу я подождать или нет.

— Это, — как ни в чем не бывало заметил Роджер, — звонил Конрад Дарлингтон Стрэттон, четвертый барон.

Я промолчал.

— После того как мы с вами виделись в воскресенье, очень многое изменилось, — проговорил Роджер. — Боюсь, к худшему, если может быть хуже. Я хотел еще раз съездить к вам, но Оливер подумал, что нет смысла. А теперь… Вы у нас сами! Какими судьбами?

— Из любопытства. Но из-за того, что дети увидели сегодня у ямы стипль-чеза, мне, наверное, вообще не следовало сюда приезжать.

— Жуткое дело, — кивнул он. — Погибла лошадь. Ничего хорошего для бегов.

— А как же насчет зрителей? Моему сыну Тоби показалось, один из них умер.

Роджер ответил с отвращением в голосе:

— Сто погибших зрителей не вызовут маршей протеста против жестокого спорта. Трибуны могут провалиться и прикончить сотню людей, но скачки будут продолжаться. Потерявшие жизнь люди ничего не стоят, вы же понимаете.

— Значит… этот человек действительно мертв… был мертв?

— Вы его видели?

— Только бинт на лице. Роджер мрачно проговорил:

— Все это попадет в газеты. Лошадь проломила ограждение и попала ему передней ногой по глазам, скаковые подковы, это такие пластины, надеваемые на копыта для скорости, острые, как меч, — картина была страшная, — сказал Оливер. — Но этот человек умер от того, что у него была сломана шея. Умер мгновенно, когда на него свалилось полтонны лошади. Единственно, чему можно порадоваться.

— Мой сын Тоби видел его лицо, — сказал я. Роджер посмотрел на меня:

— Который из них Тоби?

— Второй. Ему двенадцать. Это тот мальчик, который ехал на велосипеде, тогда, в доме.

— Помню. Вот бедняга. Не удивлюсь, если у него начнутся ночные кошмары.

Тоби вообще заставлял меня беспокоиться больше, чем остальные, вместе взятые, но ничего не помогало. Он родился непослушным, ни на кого не обращал внимания, пока был ползунком, а когда пошел, то превратился в настоящего брюзгу, и с тех пор уговорить его, убедить в чем-то было почти невозможно. У меня было грустное предчувствие, что года через четыре он сделается, вопреки всем моим усилиям, угрюмым, ненавидящим весь мир юнцом, отчужденным и совершенно одиноким. Я чувствовал, что так оно и будет, хотя всем сердцем надеялся, что этого не произойдет. Мне довелось видеть слишком много убитых горем семей, в которых горячо любимый сын или горячо любимая дочь после отрочества вырастали в настоящих человеконенавистников и начисто отвергали любую попытку помочь.

Ребекка Стрэттон, как я понимал, лет десять назад могла быть именно такой девицей. Она ворвалась в кабинет Оливера, как ураган, рванув дверь с такой силой, что та хлопнула о стену, вместе с Ребеккой в комнату влетел вихрь холодного воздуха с улицы и несдерживаемого приступа бешенства.

— Где этот чертов Оливер? — громогласно потребовала она, осматриваясь вокруг.

— С вашим отцом…

Она и не слушала. На ней все еще были бриджи и сапоги, но свой жокейский пиджак она заменила на желто-коричневый свитер. У нее блестели глаза, тело напряглось и вид был полупомешанный.

— Вы знаете, что сделал этот гад, этот дурак доктор? Он отстранил меня на четыре дня от участия в скачках. На четыре дня! Вы только послушайте. Говорит, что у меня сотрясение мозга.

Контузия. У него самого, старой задницы, контузия. Где Оливер? Пусть скажет этому мерзавцу, что я все равно поскачу в понедельник. Где он?

Ребекка повернулась на каблуках и вылетела из комнаты с такой же стремительностью, как только что влетела в нее.

Закрыв за ней дверь, я сказал:

— Да уж, сотрясение у нее будь здоров, сказал бы я.

— Это точно, но она постоянно приблизительно в таком состоянии. Будь я врачом, отстранил бы ее от скачек на всю жизнь.

— Да, видно, она не ходит у вас в любимчиках среди Стрэттонов.

Роджер тут же вспомнил об осмотрительности.

— А разве я говорил…

— Ясно дело, не говорили, — успокоил я его. Помолчав, продолжил: — Так что же изменилось с прошлого воскресенья?

Он посмотрел на светло-бежевые стены, гравюру Аркла в рамке, большой настенный календарь с вычеркнутыми днями, огромные напольные часы (показывавшие точное время), потом на свои ботинки и, посоветовавшись с ними, наконец произнес:

— На сцену вышла миссис Биншем.

— Это так важно?

— А вам известно, кто она такая? — вопрос прозвучал несколько удивленно, даже с оттенком любопытства.

— Сестра старого лорда.

— Мне казалось, вы ничего не знаете об этой семье.

— Я говорил, что у меня нет с ними никакого контакта, и так оно и есть. Но моя мать рассказывала о них. Как я сказал вам, она одно время была замужем за сыном старика.

— Вы имеете в виду Конрада? Или Кита? Или… Айвэна?

— Кита, — ответил я. — Двойняшки Конрада.

— Двуяйцовые близнецы, — заметил Роджер. — Младший из них.

Я кивнул.

— На двадцать пять минут моложе и, по-видимому, никак не может ужиться с этой мыслью. До сих пор.

— Наверное, есть разница.

Разница была и заключалась в том, кто наследует баронство, а кто нет. Кто наследует семейный особняк, а кто нет. Кто наследует состояние, а кто нет. Ревность Кита к своему старшему на двадцать пять минут брату была одной — но только одной из многих, по словам моей матери — причин озлобленности ее бывшего мужа.

У меня хранилась фотография матери в день ее свадьбы со Стрэттоном, жених был высокого роста, светловолосый, улыбающийся, поразительно привлекательно выглядевший, его гордость за нее, светившаяся в нем нежность обещали чудесную жизнь вдвоем. Она рассказывала мне, что была в тот день на седьмом небе, испытывала неописуемое чувство погружения во всепоглощающее счастье.

Не прошло и шести месяцев, как он сломал ей руку и выбил два передних зуба во время очередной ее попытки положить конец его рукоприкладству.

— Миссис Биншем, — сказал Роджер Гарднер, — настояла на созыве собрания акционеров на следующей неделе. Говорят, она настоящий дракон. Она, естественно, приходится тетей Конраду и, очевидно, является единственным живым существом, от страха перед которым у него подгибаются колени.

Сорок лет тому назад она буквально вынудила брата, третьего барона, грубо обойтись с моей матерью, причем сделать это публично. Уже тогда миссис Биншем была движущей пружиной всего семейства, и у нее неплохо получалось подчинять окружающих своей воле.

«Она никогда не отступает от своего, — рассказывала моя мать. — Она просто выматывает последние силы из сопротивляющихся, пока они не уступят и не сделают то, что она требует, только бы их оставили в покое. Понимаешь, со своей точки зрения, она всегда была права, поэтому пребывала в постоянной уверенности, что то, что она хочет, и есть самое лучшее».

Я спросил Роджера:

— А вы лично знакомы с миссис Биншем?

— Как вам сказать. Да, но не очень хорошо. Она импозантная пожилая леди, всегда держится прямо. Довольно часто посещает с лордом Стрэттоном скачки, — точнее сказать, посещала, потому что я имел в виду старого лорда Стрэттона, а не Конрада, мне, впрочем, никогда не доводилось беседовать с ней один на один. Ее лучше знает Оливер. Или, скажем так, — по губам у него пробежала легкая усмешка, — время от времени Оливер выполнял ее указания.

— Так, может быть, она положит конец этой ругани и утихомирит их, — предположил я.

Роджер покачал головой.

— Ее могут послушаться Конрад, Кит или Айвэн, но молодые могут встать на дыбы.

— Вы в этом уверены?

— Безусловно.

— Значит, у вас есть информатор из их числа? Лицо у него моментально застыло, он насторожился.

— Я этого не говорил. Вернулся Оливер.

— Спонсоры сожалеют по поводу погибшей лошади. Господи, благослови их добрые души. Плохая реклама. Они платили не за это. Сказали, до начала будущего года пересмотрят свое решение. — Голос у него стал совсем печальным. — А ведь я хорошо подготовил эту скачку, — сказал он, обращаясь ко мне. — Десять участников в трехмильном заезде. Это, знаете ли, очень здорово. Часто не удается привлечь больше пяти-шести, а то и меньше. Если спонсоры отступятся, на следующий год мы не соберем и этого.

Я сочувственно пробормотал что-то.

— Если вообще будет следующий год, — сокрушенно вздохнул он. — На следующей неделе собрание акционеров… Они сказали вам?

— Да.

— Собрание будет здесь, на ипподроме, в личной столовой Стрэттонов, — сказал он. — Конрад еще не переезжал в старый дом, говорит, здесь более официально. Вы приедете? — Это был скорее не вопрос, а мольба.

— Еще не решил.

— Очень хочу надеяться, что приедете. Хочу сказать, что в их споре очень важно, чтобы прозвучало мнение со стороны, понимаете? Все они слишком пристрастны.

— Они не захотят видеть меня там.

— Тем более. Вот вам и причина, чтобы пойти.

Я в этом сильно сомневался, но спорить не стал. Поднявшись, я отправился на поиски детей. Они «помогали» лакеям укладывать жокейские седла и другое снаряжение в большие бельевые корзины и жевали фруктовый пирог.

Мне сказали, что с ними не было никаких проблем, и я понадеялся, что могу этому поверить. Я поблагодарил всех. Поблагодарил Роджера. «Голосуйте вашими акциями», — явно волнуясь, сказал он мне. Поблагодарил Дженкинса. «Очень воспитанные детишки, — любезно сказал он. — Приводите их опять».

— Мы всем говорили «сэр», — сообщил мне Нил, когда мы отошли.

— Мы называли Дженкинса «сэр», — сказал Элан. — Он дал нам пирог.

Мы добрались до мини-автобуса и залезли в него, ребята похвастались автографами жокеев на своих афишках. Было похоже, они не так уж плохо провели время в раздевалке.

— Этот человек был мертвым? — спросил Тоби, заговорив о том, что больше всего занимало его голову.

— Боюсь, что да.

— Я так и думал. Я еще никогда не видел мертвецов.

— Ты видел собак, — заметил Элан.

— Это не одно и то же, чудак человек. Кристофер спросил:

— Что имел в виду полковник, когда сказал, чтобы ты голосовал своими акциями?

— А?

— Он сказал: «Голосуйте вашими акциями». Похоже, он был очень огорчен, правда?

— Ну, — сказал я. — А вы знаете, что такое акции?

Никто не знал.

— Скажем, перед вами шахматная доска, — начал я, — на ней будет шестьдесят четыре квадрата. О'кей? Скажем, каждый квадрат вы назовете акцией. Получится шестьдесят четыре акции.

Юные лица подсказывали мне, что я не сумел объяснить.

— О'кей, — сказал я, — скажем, у нас пол, выложенный плитками.

Они сразу закивали. Дети строителя, они все знали про плитки.

— Скажем, вы кладете десять плиток вдоль и десять поперек, получается квадрат.

— Сто плиток, — кивнул Кристофер.

— Совершенно верно. А теперь назовите каждую плитку акцией, сотой частью всего квадрата. Сто акций. О'кей?

Они закивали. Я остановился.

— Скажем, часть плиток принадлежит мне, вы можете проголосовать, чтобы ваши плитки были синими… или красными… какими вам захочется.

— А на сколько акций можешь голосовать ты!

— Восемь.

— Ты мог бы иметь восемь синих плиток? А как насчет других?

— Все другие принадлежат другим людям. Они могут выбирать любой цвет, какой им только захочется, для плиток, которые им принадлежат.

— Получится полная неразбериха, — вставил Эдуард. — Никак не заставишь всех согласиться иметь один и тот же цвет.

— Ты абсолютно прав, — улыбнулся я.

— Но ведь ты имел в виду вовсе не плитки, правда? — произнес Кристофер.

— Нет, — сказал я и выдержал паузу. Наконец они все превратились в слух. — Скажем, этот ипподром составляет сто плит. Сто квадратиков. Сто акций. У меня восемь акций ипподрома. У других людей девяносто две.

Кристофер пожал плечами.

— Ну, тогда это совсем мало. Восемь даже не один ряд.

Нил сказал:

— Если бы ипподром был поделен на сто квадратов, то папины восемь квадратиков могли бы оказаться теми, на которых стоят трибуны!

— Голова! — сказал Тоби.

## ГЛАВА 3

Почему я пошел?

Сам не знаю. Сомневаюсь, существует ли такая вещь, как абсолютно свободный выбор, потому что предпочтения уходят корнями в личность каждого индивида. Я выбираю то, что выбираю, потому что я то, что я есть, что-то в этом роде.

Я решил пойти по достойным порицания причинам, меня манил соблазн получить, не вкладывая труда, определенную выгоду. Потом во мне взыграло тщеславие при мысли, что смогу вопреки всему приручить дракона и миром покончить с враждой, раздирающей Стрэттонов, как того хотели Роджер с Оливером. Алчность и гордыня… мощные стимулы, маскирующиеся под разумный расчет и благородный альтруизм.

Я пренебрег благоразумным советом моей матери никогда не иметь дела с этой семьей, и бездумно подверг своих детей смертельной опасности, и своим присутствием навсегда изменил внутренние противоречия и систему противовесов в клане Стрэттонов.

Разве что все это вовсе не казалось таким роковым в день собрания акционеров.

Оно состоялось днем в среду, на третий день охоты за развалинами. В понедельник мы с пятерыми ребятами выехали из дома на большом автобусе, который в прошлом служил нам передвижным домом, в то время, когда находившиеся в процессе восстановления руины были еще по-настоящему не пригодными к жилью.

У этого автобуса были свои преимущества и достоинства: в нем могли спать восемь человек, функционировала душевая, имелся камбуз, диванчики и телевизор. У строителей яхт я научился выкраивать столько свободного пространства, что умудрился втиснуть в автобус целое домашнее хозяйство. Правда, уединения в нем найти было просто невозможно, своего постоянного места тоже, и, по мере того как мальчики вырастали, они начинали испытывать все больше и больше неудобства от того, что их домашним адресом был автобус.

Но, так или иначе, в понедельник они весело забрались в машину, потому что я обещал им настоящие каникулы во второй половине дня, если каждое утро смогу побывать на каких-нибудь развалинах, и в самом деле я с помощью карты и разработанного мною расписания наметил целый ряд дел, которые привлекали их больше всего. В понедельник мы провели послеобеденное время, катаясь по Темзе на лодке. Во вторник они всласть покатали шары в боулинге, а в среду жене Роджера Гарднера было обещано расчистить гараж от завала ненужных вещей, что им особенно пришлось по вкусу.

Я оставил автобус у дома Гарднера и пошел с Роджером к трибунам.

— Я на собрание не приглашен, — сказал он, как будто бы даже с радостью, — но проведу вас до дверей.

Мы с ним поднялись по лестнице, повернули за угол-другой и через дверь с надписью «Посторонним вход запрещен» проникли в устланный коврами мир, совсем не похожий на скучную обстановку общественных мест. Молча указав на обшитые красным деревом полированные двойные двери, он ободряюще подтолкнул меня в плечо, как старый дядюшка-солдат, благословляющий новобранца в его первый бой.

Уже сожалея о том, что меня занесло туда, я открыл одну из дверей и вошел.

Я отправился на собрание, одевшись по-деловому (серые брюки, белая рубашка, галстук, темно-синий блейзер), чтобы не выглядеть белой вороной среди придерживающихся условностей членов собрания. Я был нормально, аккуратно подстрижен, как никогда, выбрит, под ногтями ни капельки грязи. Во мне никак нельзя было бы угадать большого, пропитанного пылью работягу со строительной площадки.

Присутствующие на собрании люди постарше возрастом все как один были в костюмах. Те, кто помоложе, моего возраста и меньше, не утрудили себя такой формальностью. Я с удовлетворением подумал, что попал в точку.

Несмотря на то, что я прибыл точно во время, указанное в письме адвоката, можно было подумать, что Стрэттоны перевели часы вперед. Весь клан сидел вокруг внушительных размеров стола эдвардианского

стиля, стулья, на которых они размещались, были намного моложе, где-то тридцатых годов двадцатого века, как и сами трибуны ипподрома.

Единственным человеком, которого я знал в лицо, была Ребекка, жокей, одевшаяся на этот раз в брюки, мужского покроя пиджак, на шее у нее были тяжелые золотые цепочки. Сидевшего во главе стола человека, седовласого, дородного и с властным выражением лица, я счел Конрадом, четвертым и новоиспеченным бароном.

Когда я вошел, он повернул ко мне голову. Они, конечно, все повернулись в мою сторону. Пять мужчин, три женщины.

— Боюсь, вы не туда попали, — подчеркнуто вежливо остановил меня Конрад. — Это закрытое собрание.

— Здесь собираются акционеры, стрэттоновские акционеры? — миролюбиво спросил я.

— Так оно и есть. А вы?..

— Ли Моррис.

Я едва удержался от смеха, увидев, в какой шок повергло их мое появление, как будто им и в голову не приходило, что меня могут оповестить о собрании, не говоря уже о том, что я могу туда заявиться, и у них были все основания удивиться, так как я никогда прежде не отзывался на клочки бумаги, которые мне официально посылали каждый год.

Я притворил дверь тихо, аккуратно.

— Я получил уведомление, — проговорил я.

— Да, но… — без намека на приветствие произнес Конрад. — Я имею в виду, в этом не было необходимости… Вас не хотели беспокоить…

Он неловко запнулся, не сумев справиться с охватившим его смятением.

— Ну, поскольку я все-таки здесь, — мило улыбнулся я, — я решил поприсутствовать. С вашего позволения я присяду. — Я показал на незанятый стул в конце стола и направился прямо к нему.

— Мы с вами не встречались, но вы, должно быть, Конрад, лорд Стрэттон.

— Да, — процедил он сквозь сжатые зубы. Кто-то из старшего поколения злобно выкрикнул:

— Какое нахальство! Вы не имеете права находиться здесь. Почему вы ворвались? Вон отсюда.

Я остановился около стула и вынул из кармана письмо адвоката.

— Как вы видите, — любезно ответил я, — я являюсь акционером. В положенной форме меня уведомили об этом собрании, и мне очень жаль, если вам это не понравилось, но у меня есть все юридические права присутствовать здесь. Я тихонько посижу и послушаю, и все.

Я занял место за столом. На всех лицах появилось выражение нескрываемого возмущения, и только на одном, молодого человека, промелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Конрад! Это не лезет ни в какие ворота, — вскочил со стула, трясясь от злости, человек, который первый потребовал, чтобы я убирался. — Немедленно избавь нас от него.

Конрад Стрэттон трезво оценил мою солидную фигуру и сравнительную молодость и, смирившись с ситуацией, сказал:

— Сядь, Кит. Скажи мне, кто именно должен выкинуть его отсюда?

Возможно, в молодости Кит, первый муж моей матери, и был достаточно силен, чтобы поколотить несчастную молодую жену, но нельзя было и представить, чтобы он мог проделать то же самое с ее тридцатипятилетним сыном. Он не переносил факт моего существования. Я ненавидел то, что знал о нем. Антагонизм между нами был взаимным, непреодолимым и испепеляющим.

Светлые волосы на свадебной фотографии давно померкли, сделавшись грязно-седоватыми, но отличная осанка придавала ему намного более аристократический вид, нежели у его старшего двойняшки. Монокль, который тот подчеркнуто не снимал с глаза, наверное, непрерывно напоминал Киту, что природа совершила чудовищную ошибку, устанавливая очередность появления на свет, что его голова должна была появиться на свет первой.

Ему никак не сиделось на месте. Он зашагал по просторной комнате из угла в угол, то и дело бросая на меня свирепые взгляды.

С висевших на стенах портретов в золотых рамах на нас взирали важные персоны, которые, наверное, были первым и вторым баронами, и взгляд их абсолютно ничего не выражал. Свет шел от свисавшей с потолка витой бронзовой люстры с множеством лампочек-свечек под колпаками из матового с рисунком стекла. На длинном полированном серванте красного дерева стояли небольшие часы в деревянном корпусе, по обе стороны часов высились вазы с высокими горлышками, все в этой комнате напоминало о той атмосфере основательности, которая десятки лет поддерживалась здесь старым лордом.

Ни намека на дневной свет, никаких окон.

Рядом с Конрадом сидела прямая, как палка, старая леди, о которой нетрудно было догадаться, что это Марджори Биншем, собравшая всех за этим столом. Сорок лет назад, в день свадьбы моей матери, она мрачно смотрела в объектив фотоаппарата, словно улыбка могла повредить ее лицевые мускулы, и, казалось, ничто не изменилось за прошедшие годы, она осталась такой же бесстрастной. Теперь, когда ей давно перевалило за восемьдесят, она отличалась все еще острым умом и несгибаемым характером, носила черное платье в мелкую складку-плиссе с белым, как у духовного лица, воротничком.

Я был несколько удивлен, когда заметил, что она смотрит на меня скорее с любопытством, чем с неприязнью.

— Миссис Биншем? — обратился я к ней с другого конца комнаты. — Миссис Марджори Биншем?

— Да, — один-единственный слог прозвучал резко, обрубленно сухо, выражая только подтверждение информации.

— А я, — произнес человек, который еле сдержал ухмылку, — я Дарлингтон Стрэттон, более известный как Дарт. Мой отец сидит во главе стола, сестра Ребекка — справа от вас.

— В этом нет никакой необходимости, — рявкнул на него откуда-то из-за Конрада Кит. — Ему не нужны никакие представления. Он сейчас же покинет комнату.

— Да перестань ты вышагивать, Кит, и сядь, — приказным тоном отчеканила миссис Биншем. — Мистер Моррис прав, он присутствует здесь на законном основании. Взгляни в лицо фактам. Уж если ты не в состоянии выставить этого человека, ты можешь не замечать его присутствия.

Прямой взгляд упирался в меня, а не в Кита. У меня невольно задвигались губы, страшно хотелось ухмыльнуться. Не обращать на меня никакого внимания, игнорировать меня было для них сверх сил.

С серьезным лицом, хотя глаза его озорно заблестели, Дарт невинным голосом спросил:

— Вы знакомы с Ханной, вашей сестрой? Сидевшая по другую сторону от Конрада женщина затряслась от возмущения.

— Какой он мне брат. Он совсем не брат мне.

— Сводный брат, — проговорила Марджори Биншем с той же самой холодной упрямой последовательностью смотреть фактам в лицо. — Ты можешь морщиться сколько тебе угодно, но, хочешь ты этого или не хочешь, ты не в силах ничего изменить. Так что остается только не замечать его.

Для Ханны, как и для Кита, такой совет был невыполнимым. К моему облегчению, моя сводня сестра совсем не походила на нашу общую мать, чего я так боялся. Я боялся увидеть ненавидящие меня глаза, взирающие с зеркального отражения любимого лица. Она походила на Кита, такая же высокая, светловолосая, с хорошей фигурой и в данный момент с таким же побелевшим от ярости лицом.

— Как вы посмели! — ее всю трясло. — У вас есть совесть?

— У меня есть акции.

— А не должно бы! — взорвался Кит. — И с какой это стати понадобилось отцу давать Мадлен акции, я так и не пойму.

Я воздержался от того, чтобы указать ему, что он великолепно знает, почему. Лорд Стрэттон дал акции Мадлен, своей невестке, потому, что знал причину, по которой она ушла от Кита. После смерти матери, разбирая ее бумаги, я нашел старые письма от ее свекра, в которых он писал, что очень сожалеет, очень ее уважает, о том, что позаботится, чтобы она не чувствовала финансовых затруднений, не страдала из-за денег, так как пострадала физически. Примирившись с поведением своего сына на людях, для света, он от себя лично не только дал ей акции «на будущее», но и выделил крупную сумму, на проценты от которой она могла безбедно существовать. За это она обещала никогда не рассказывать о поведении Кита и, главное, не трепать имя Стрэттонов в позорном бракоразводном процессе. Старик писал ей, что понимает, почему она отказалась от Ханны, появившейся на свет в результате «сексуальных приставаний» его сына. Он писал, что позаботится о ребенке. Он желал моей матери «всего самого лучшего».

Развелся с моей матерью позже сам Кит — за нарушение супружеской верности с пожилым иллюстратором детских книг Лейтоном Моррисом, моим отцом. За этим последовал счастливый брак, продлившийся пятнадцать лет, и только на пороге смерти от рака мать заговорила о Стрэттонах и во время бесконечных бессонных ночей раскрыла мне душу, рассказав о своих страданиях и преклонении перед лордом Стрэттоном. Только тогда мне стало известно, что я получил образование на деньги лорда Стрэттона и окончил архитектурный колледж тоже за его счет.

После ее смерти я написал ему письмо с благодарностью за все, что он для меня сделал. Я до сих пор храню его ответ.

«Мой дорогой мальчик!

Я любил твою мать. Надеюсь, ты доставлял ей ту радость, которую она заслужила. Спасибо за письмо, но больше не пиши.

Стрэттон».

Больше я ему не писал. На его похороны я послал цветы. Будь он жив, я бы ни за что не стал вмешиваться в дела его семьи.

После того как были названы Конрад, Кит, Марджори Биншем и конрадовские отпрыски Дарт и Ребекка, оставались двое мужчин, имена которых были мне пока не названы. Один, лет под пятьдесят, сидел между миссис Биншем и пустым стулом Кита, я попробовал догадаться, кто это.

— Извините, — сказал я, наклонившись вперед, чтобы привлечь его внимание, — вы… Айвэн?

Младший из троих сыновей старого лорда, своей бычьей комплекцией больше напоминавший Конрада, чем Кита, похожего на борзую, наградил меня тяжелым взглядом и ничего не сказал в ответ.

Дарт весело проговорил:

— Мой дядя Айвэн, как вы изволили сказать. Напротив него его сын Форсайт, мой двоюродный брат.

— Дарт! — раздраженно накинулся на него Кит. — Помолчи.

Дарт повернулся к нему с наигранно невинным выражением на физиономии, видно было, что он нисколько не испугался. Я подумал, что наиболее безразлично отреагировал на мое присутствие Форсайт, сын Айвэна. То есть он меньше других принял это к сердцу, и по мере того, как шло время, становилось все более ясно, что я интересую его не как достойный сожаления сводный брат Ханны, а как неизвестная величина в расчетах с акциями.

Молоденький, тщедушный, с узеньким подбородком и темными беспокойными глазами, похоже, он не пользовался у остальных уважением. За все время нашего заседания никто не спросил его мнения, а когда он все-таки высказывался, его отец, Айвэн, не давал ему говорить. По-видимому, Форсайт и сам считал, что так и должно быть, и, наверное, не без оснований.

Нехотя примирившись с неизбежным, Конрад с досадой проговорил:

— Давайте вернемся к нашему совещанию. Я собрал его…

— Я собрала его, — едко поправила его тетя. — Вся та свара, которую вы подняли, просто смешна. Лучше займемся делом. На нашем ипподроме скачки продолжаются вот уже почти девяносто лет и будут продолжаться, как и было раньше, и поставим на этом точку. Хватит препираться. Конец.

— Ипподром умирает у нас на глазах, — нетерпеливо возразила Ребекка. — Вы совершенно не представляете, что такое современный мир, который нас окружает. Простите меня, если это вас огорчает, тетя Марджори, но вы с дедушкой давно уже отстали. Нужны новые трибуны и вообще совершенно новый подход, а вот чего абсолютно не нужно, так это старый пень полковник на месте управляющего и неповоротливая черепаха вместо секретаря скачек, которая даже не может поставить на место какого-то врачишку.

— Слово доктора важнее, — заметил Дарт.

— А ты заткнись, — накинулась на него сестра. — У тебя кишка тонка участвовать в скачках, а я скакала почти на всех ипподромах у нас в стране, и я тебе скажу, что наш настолько старомоден, что это уже ни в какие ворота не лезет, а он, между прочим, называется и моим именем, надо мной уже начинают смеяться, и вообще он уже просто провонял насквозь. Если ты не видишь или не хочешь этого видеть, тогда я за то, чтобы загнать его сразу за ту цену, которую нам за него дают.

— Ребекка! — устало оборвал ее Конрад, словно ему уже надоело слышать от дочери эти слова. — Новые трибуны нам нужны. Мы все с этим можем согласиться. И я заказал проект…

— Ты не имел права делать этого, — уведомила его Марджори. — Выброшенные на ветер деньги. Наши старые трибуны построены очень крепко и могут прослужить еще долго. Нам не нужны новые трибуны. Я полностью отвергаю эту идею.

Кит проговорил со злорадством:

— Архитектор, любимец Конрада, уже несколько недель шмыгает по всему ипподрому. Он сам его нашел и привел сюда. Ни с кем из нас не советовался, и я из принципа против новых трибун.

— Ха! — воскликнула Ребекка. — А где, по-вашему, должны переодеваться женщины-жокеи? В закутке размером с чуланчик в женском туалете. Очень мило.

— Не было гвоздя к подкове, — пробормотал Дарт.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Ребекка.

— Я имею в виду, как в той поговорке, что не было гвоздя к подкове, и проиграли битву, так и здесь, — лениво протянул ее брат, — мы потеряем ипподром ради женских прихотей.

Она не очень разобрала смысла слов брата и решила поберечь силы и не вступать в перебранку, а просто сделала вид, будто не видит и не слышит его.

— Нужно немедленно продавать, — загорячился Кит, продолжая вышагивать по комнате. — Рынок отличный. Суидон продолжает разрастаться. Промышленная зона уже подступила к границам ипподрома. Продавать, вот что я скажу. Я уже справлялся у местных дельцов, занимающихся развитием города. Один из них согласился изучить…

— Что ты сделал? — вытаращил на него глаза Конрад. — И ты тоже ни с кем не посоветовался. А так ничего не продают. Ты же ничего не смыслишь в коммерческих сделках.

Кит ответил обиженным тоном:

— Я знаю, что, если хочешь что-нибудь продать, нужна реклама.

— Нет, — решительно произнес Конрад. — Мы ничего не продаем.

— Это хорошо для тебя, — вспылил Кит. — Тебе досталось почти все состояние отца. Это несправедливо. И никогда не было справедливым оставлять почти все старшим сыновьям. Отец был безнадежно старомодным. Может быть, тебе не нужны деньги, но никто из нас почему-то не молодеет, и я настаиваю, чтобы мы получили наш капитал сейчас.

— Потом, позже, — с силой произнесла Ханна. — Продавать, когда станет меньше земли на продажу вокруг. Подождать.

Конрад веско произнес:

— Твоя дочь, Кит, опасается, что если ты заберешь свой капитал сейчас, то разбазаришь его, и ей ничего не останется в наследство.

По лицу Ханны было видно, что он попал не в бровь, а в глаз, и что ей страшно неприятно, что ее сокровенные мысли были так нелицеприятно раскрыты.

— Ну, а ты, Айвэн? — обратилась к нему тетя. — Все еще по-прежнему ни на что не можешь решиться?

Айвэн никак не отреагировал на колкость, даже если и понял, что это колкость. С обстоятельным видом он кивнул.

— Подождать и посмотреть, — сказал он. — Это самое лучшее.

— Ждать-подождать, пока подойдет случай, — ядовито выдавила из себя Ребекка. — Ты этого хочешь, что ли?

Как бы оправдываясь, Айвэн сказал:

— Почему ты всегда такая резкая? Чего плохого в терпении?

— Бездействии, — поправила она. — Не принимать никакого решения так же плохо, как принять неверное решение.

— Чепуха, — сказал Айвэн. Форсайт начал было:

— А мы подумали о налогах на приращенный капитал…

Но Айвэн его не слушал и продолжал свое:

— Ясно, что мы должны отложить решение, пока…

— Пока рак не свистнет, — закончила за него Ребекка.

— Ребекка! — не заставила ждать себя осуждающая реакция ее двоюродной бабушки. — Ладно, хватит болтать, потому что в настоящий момент я и только я могу принимать решение, и у меня такое впечатление, что ни один из вас этого не осознает.

Они посмотрели на нее с таким выражением, что нетрудно было догадаться, что им это неизвестно и что лучше бы им об этом не говорили.

— Тетя, — возразил Конрад, — у вас только десять акций. Вы не можете принимать односторонних решений.

— Ничего подобного, могу, — с победоносным видом проговорила она. — Вы же абсолютно невежественны, все до одного. Считаете себя деловыми людьми, но вам и в голову не приходит, что в любой компании решение принимает директор, а не акционеры, и я… — она обвела всех глазами, требуя всеобщего внимания, — я в настоящее время единственный директор, единственный оставшийся директор. Я принимаю решения.

Она заставила впервые за все время собрания всех их сразу замолчать. Воцарившуюся мертвую тишину наконец нарушил рассмеявшийся Дарт. Остальные воззрились на него с негодованием: внуку не следует терять благоразумие и дразнить дракона.

Великолепная старая леди вынула из умопомрачительно дорогой сумочки сложенные пополам листочки бумаги и почти театральным жестом помахала ими в воздухе.

— Это письмо, — сказала она, надевая очки, — от поверенных ипподрома Стрэттон-Парк. Не буду утомлять вас вводными параграфами. Суть дела в следующем, — она замолчала, снова обвела взглядом превратившуюся во внимание настороженную аудиторию и затем начала читать письмо: — «Поскольку для ведения дел вполне достаточно иметь двух директоров, вы с лордом Стрэттоном поступили вполне правильно, ограничив Совет двумя директорами, поделив между собой эти должности, поскольку являетесь более чем основными акционерами, и с полным правом вы двое взяли на себя принятие решений. Теперь, когда лорд Стрэттон ушел из жизни, возможно, вы пожелаете сформировать новый Совет с большим числом директоров. При этом они могут быть членами семьи Стрэттонов, что не исключает возможности, по вашему желанию, избрать в качестве директоров неакционеров, людей со стороны.

Соответственно, мы предлагаем вам созвать чрезвычайное общее собрание акционеров с целью избрания новых директоров в состав Совета ипподрома Стрэттон-Парк Лтд. и с удовольствием окажем вам в этом самую полную поддержку».

Марджори подняла глаза на как громом пораженных родственников. Потом продолжила:

— Распорядители готовы были сами провести это собрание. Я сказала, что могу это сделать сама и им нет нужды беспокоиться. Итак, я предлагаю избрать новых директоров в руководство ипподрома.

Конрад неожиданно тихо проговорил:

— Тетя…

— Поскольку ты, Конрад, теперь номинальный глава семьи, я предлагаю, чтобы с этого момента ты был таким директором. — Она заглянула в письмо. — Здесь говорится, что директор считается избранным, если за него подано пятьдесят процентов голосов акционеров, представленных на общем собрании. В нашей компании каждая акция имеет один голос. В соответствии с этим письмом, если я и члены семьи, получившие в наследство акции, присутствуем на собрании, то в голосовании принимает участие восемьдесят пять процентов голосов. То есть мои десять акций и еще семьдесят пять, унаследованных теперь вами. — Она сделала паузу и посмотрела в ту сторону, где сидел я. — Мы не предполагали, что в собрании примет участие мистер Моррис, но он здесь, и у него право подать восемь голосов.

— Ну, нет! — вне себя от злобы выкрикнул Кит. — Он не имеет права.

Марджори Биншем ответила непоколебимо:

— У него восемь голосов. Он может их подать. Вы не можете этому помешать.

Ее вердикт удивил меня не меньше, чем поразил остальных. Я пришел сюда из чистого любопытства, почти из чистого любопытства, готовясь несколько поиграть на их нервах, но не в такой степени.

— Какой позор! — взвизгнула Ханна, вскакивая со стула в том же возбужденном состоянии, в каком ее отец сновал по комнате. — Я этого не потерплю!

— Согласно тому, что написали наши поверенные, — как ни в чем не бывало продолжала ее двоюродная бабушка, — как только мы выберем Совет директоров, именно они определят будущее ипподрома.

— Сделайте меня директором, — потребовала вдруг Ребекка.

— Тебе нужно сорок семь голосов, — пробормотал Дарт, произведя несложные арифметические действия. — Любому директору нужно получить сорок семь, минимум.

— Предлагаю сразу избрать Конрада, — как будто ничего не слыша, повторила Марджори. — Он получает мои десять голосов.

Она обвела собравшихся взглядом, словно в поисках того, кто посмеет выступить против.

— Ладно, — сказал Айвэн. — Конрад, мои голоса за тебя.

— Наверное, я могу проголосовать за себя, — сказал Конрад. — Голосую своим двадцатью одним голосом. Это, э, пятьдесят два.

— Избран, — подытожила Марджори, наклонив голову. — Можешь теперь вести собрание.

Конрад моментально обрел утраченную было уверенность и весь напыжился, входя в новую роль.

— Тогда, я думаю, мы должны проголосовать за оставление Марджори в составе Совета. Это будет справедливо.

Возражений не последовало. Достопочтенная миссис Биншем выглядела так, будто готова сжевать на завтрак любого возражающего.

— Я тоже должен быть директором, — заявил свои права Кит, — у меня тоже двадцать одна акция. Голосую ими за себя.

Конрад прочистил горло:

— Предлагаю в директора Кита… Форсайт несколько поспешно произнес:

— Это все равно, что напрашиваться на неприятности.

Конрад, не расслышав или предпочитая не слышать, торопливо продолжил:

— Двадцать один Кита, и, значит, мои двадцать один. Сорок два. Тетя?

Марджори покачала головой. Кит сделал три быстрых шага в ее сторону, вытянув перед собой руки, как будто вот-вот бросится на нее. Она и ухом не повела, не двинулась с места ни на дюйм, не отстранилась. Только смерила его взглядом с ног до головы.

С чопорностью, которая так шла ей, она сказала:

— Вот именно поэтому я не голосую за тебя, Кит. Ты никогда не умел владеть собой, и годы ничему тебя не научили. Попроси кого-нибудь другого. Обратись к мистеру Моррису.

«Да, — подумал я, — большая озорница, эта старая леди». Кит побагровел, Дарт ухмыльнулся. Кит обошел Айвэна и встал у него за спиной.

— Брат, — сказал он совершенно безапелляционным тоном. — Мне нужен твой двадцать один голос.

— Но, послушай, — смущенно промямлил Айвэн. — Тетя Марджори права. Ты все время будешь ссориться с Конрадом. Не удастся принять ни одного разумного решения.

— Ты отказываешь мне? — Кит не верил своим ушам. — Знаешь, ты об этом пожалеешь! Пожалеешь!

Сочившаяся в его речи злоба показалась перебором даже для его дочери Ханны, которая опустилась на свое место и неловко проговорила:

— Папа, не обращай ты на него внимания. Можешь считать за собой мои три голоса. Успокойся-ка.

— Это сорок пять, — подвел итог Конрад. — Тебе нужно еще два, Кит.

— У Ребекки три, — сказал Кит. Ребекка покачала головой.

— Тогда Форсайт, — Кит совсем разъярился, но по-прежнему держался независимо.

Форсайт смотрел на свои пальцы.

— Дарт! — Кит был в бешенстве.

Дарт посмотрел на своего мокрого от пота дядю и пожалел его.

— Ладно, о'кей, — сказал он, не придавая этому особого значения. — Мои три.

Почувствовав невероятное облегчение, Конрад решительным тоном провозгласил:

— Кит избран.

— Но чтобы быть справедливыми, — добавил Дарт, — давайте изберем также и Айвэна.

— Зачем нам четыре директора? — сказал Кит.

— Поскольку я голосовал за тебя, — сказал ему Дарт, — ты можешь поступить порядочно и проголосовать за Айвэна. Ведь в конце-то концов у него такая же двадцать одна акция, как у тебя, и у него столько же прав принимать решения. Так что, отец, — обратился он к Конраду, — я предлагаю Айвэна.

Конрад подумал над предложением сына и пожал плечами, как мне показалось, не в осуждение, а потому что был невысокого мнения об умственных способностях брата Айвэна.

— Очень хорошо, Айвэн. Кто-нибудь против? Все покачали головами, включая Марджори.

— Мистер Моррис? — официально обратился ко мне Конрад.

— Мои голоса за него.

— Единогласно. В таком случае единогласно, — удивленно промолвил Конрад. — Есть еще кандидатуры?

Ребекка сказала:

— Четыре — плохое число, должно быть пять. Кто-то от молодого поколения.

Она снова выдвигала себя. Никто, даже Дарт, не ответил на ее призыв. На лисьем личике Ребекки было написано не меньше злобы, чем у Кита, но по-своему.

Ни один из внуков не намеревался отдавать власть другому. Трое старших братьев не выказывали и намека на желание передать эстафету. При всех подводных течениях, кипевших ненавистью и злобой, Совет был избран в составе трех сыновей старого лорда и неувядающей тетки.

Без всяких споров согласились, что Конрад будет председателем Совета, но Марджори приготовила еще один сюрприз.

— В письме поверенных также говорится, — сообщила она, — что в случае, если акционеры недовольны каким-либо из директоров, они имеют право созвать собрание и поставить на голосование вопрос о его переизбрании. Для этого им нужно набрать пятьдесят один процент голосов, — она бросила на Кита пронзительный взгляд. — Если для того, чтобы спасти всех нас от безответственного директора, потребуются дополнительные голоса, я постараюсь проследить, чтобы мистер Моррис с его восьмью акциями присутствовал на этом собрании.

Ханна почувствовала пощечину не меньше, чем Кит, но Кит не только еще больше обозлился, но и был ошарашен так, как будто возможность услышать от тетки столько сарказма в свой адрес никогда не приходила ему в голову. Так же, как никогда не приходило в голову мне, что она будет настаивать на моем присутствии, а не на изгнании. Марджори, подумалось мне тут же, не будет пренебрегать никакими средствами, лишь бы добиться своего, — очень прагматичная леди.

С обманчивой наивностью Дарт проговорил:

— А в уставе этой компании нет какого-нибудь положения, что все заседания совета открытые? То есть, что на них могут присутствовать все акционеры?

— Чушь, — пробурчал Кит. Форсайт добавил:

— Присутствовать, но не выступать. Только по приглашению.

Голос Айвэна перекрыл сына:

— Нужно познакомиться со статьями или что там есть.

— Я это и сделал, — объяснил Форсайт. Никто его не слушал.

— Прежде это не имело никакого значения, — заметил Конрад. — Кроме отца и тети Марджори, акционерами были мистер Моррис и… э… миссис Филиппа Фаулдз.

— А кто вообще эта миссис Филиппа Фаулдз? — раздраженным тоном спросила Ребекка.

Никто ей не ответил. Если кто и знал, то предпочел промолчать.

— А вы, — прямо ко мне обратился Дарт, — вы знаете, кто такая миссис Филиппа Фаулдз?

Я покачал головой:

— Нет.

— Если понадобится, мы ее разыщем, — провозгласила Марджори, постаравшись, чтобы ее слова прозвучали угрожающе. — Будем надеяться, нам не придется делать этого.

Она одарила Кита недобрым взглядом, что должно было прозвучать предупреждением.

— Если дойдет до того, что понадобится сменить директора, мы ее разыщем.

В том коротеньком списке держателей акций, который показывал мне Роджер, адресом миссис Фаулдз значилась фирма поверенных. Сообщения, предназначавшиеся леди, вне всякого сомнения, к ней попадут, но, чтобы найти ее лично, придется немало поломать голову. Возможно, даже придется нанять профессионального сыщика. «За Марджори не заржавеет, — подумал я, — надо будет, она разыщет кого угодно».

Мне также пришло в голову, что, поскольку она так уверена, что таинственная миссис Фаулдз проголосует так, как того желает Марджори, то Марджори, по крайней мере, знает, кто она. «Мне до этого нет совершенно никакого дела», — подумал я.

С явным намерением взять в руки ведение собрания Конрад произнес:

— Ну ладно, теперь, когда у нас есть директора, возможно, мы можем принять некоторые твердые решения. Короче говоря, мы просто должны это сделать. В следующий понедельник у нас еще одни бега, как всем вам, по-видимому, хорошо известно, и мы не можем продолжать бесконечно требовать от Марджори тащить на себе ответственность за каждое решение. Отец делал много такого, о чем мы не имеем никакого представления. Нам необходимо прежде всего быстро со всем ознакомиться.

— Первым делом нужно выкинуть полковника и этого идиота Оливера, — сказала Ребекка.

Конрад только посмотрел в сторону дочери и обратился к остальным:

— Полковник с Оливером — единственные люди в настоящий момент, кто поддерживает жизнь всего этого заведения. Нам нужен их опыт, и, если уж на то пошло, мы полностью полагаемся на них и зависим от них, и я намерен продолжать советоваться с ними по всем вопросам.

Ребекка сердито надулась. Марджори неодобрительно прищурилась на нее.

— Предлагаю, — к полной неожиданности для всех, проговорил Айвэн, — продолжать руководство ипподромом, как это было раньше, и оставить Роджера и Оливера на своих местах.

— Поддерживаю это предложение, — решительно заявила Марджори.

Кит зло посмотрел на нее. Не обращая на него внимания, Конрад сделал пометку в лежавшем перед ним блокноте.

— Первое решение Совета — продолжать управление делами без всяких изменений с настоящей минуты и далее. — Он поджал губы. — Мне кажется, нам нужен секретарь вести протокол.

— Можно использовать секретаря Роджера, — предложил я.

— Ну вот еще! — ощетинилась Ребекка. — Все, что мы скажем, тут же станет известно этому чертову Роджеру. А вас никто не просил выступать. Вы здесь чужак.

Дарт перешел на стихи:

— Ах, если бы у себя могли мы увидеть все, что ближним зримо, что видит взор идущих мимо со стороны. О, как мы стали бы терпимы и как скромны…

— Чего! Чего? — не поняла Ребекка.

— Роберт Бернс, — мило улыбнулся Дарт. — «Ко вши».

Я едва удержался, чтобы не рассмеяться. Никому другому это не показалось смешным. Очень дружелюбно я сказал Ребекке:

— Раздевалку женщин-жокеев можно перенести в другое место.

— Ну, неужели? — Сарказм сквозил в каждом звуке, который она произносила. — И куда же?

— Я вам покажу. И, — продолжил я, обращаясь к Конраду, — можно было бы удвоить выручку в барах.

— О, боги — проговорил Дарт. — Что он говорит?

Я задал Конраду вопрос:

— У вас есть уже подробный проект новых трибун?

— Никаких новых трибун не будет — безапелляционно воскликнула Марджори.

— Мы должны… — начал Конрад.

— Мы продаем землю, — продолжал гнуть свое Кит.

Айвэн не знал, что ему сказать.

— Новые трибуны, — сказала Ребекка. — Новое руководство. Все новое. Или продавать.

— Продать, но позже, — упрямо повторила Ханна.

— Согласен, — кивнул Форсайт.

— Этого не будет, пока я жива, — сказала Марджори.

## ГЛАВА 4

Когда собрание закончилось, стало понятно, почему его проводили на ипподроме, а не у кого-либо из Стрэттонов дома. Никто из них не жил с родственником, все жили отдельно.

Они вышли из комнаты, где проводилось собрание, будто и не были членами одной семьи, каждый заключен в броню самодовольства, и никто из них не желал признать факт моего присутствия.

Один только Дарт, шагнув к двери, оглянулся, чтобы посмотреть туда, где стоял я, наблюдая этот исход.

— Идем? — сказал он. — Ничего интересного уже не будет.

Улыбнувшись, я шагнул к двери, он ждал, задумчиво глядя на меня.

— Как насчет того, чтобы пропустить по кружке? — проговорил он и, увидев, что я колеблюсь, добавил: — Сразу за главными воротами есть паб, который открыт весь день. И, честно говоря, я сгораю от любопытства.

— Любопытство — улица с двусторонним движением.

Он кивнул:

— Что ж, согласен.

Он повел меня вниз другим путем, не так, как я шел на собрание, и мы вышли между конюшнями и около ограды, за которой расседлывали лошадей, в дни скачек обычно там толпилось много людей, но теперь стояло лишь несколько автомашин. В каждую из них садился кто-то из Стрэттонов, по одному в машину, и никто, ни один из братьев, отпрысков или кузенов не задержался, чтобы по-дружески перекинуться парой слов.

Дарт не увидел в этом ничего необычного и спросил, где мой автомобиль.

— А вон там, — неопределенно махнул я рукой.

— Да? Тогда залезайте. Я вас подвезу.

У Дарта был небольшой дешевый автомобильчик, запыленный и повидавший уже многое на своем долгом веку, он стоял рядом со сверкающим черным «Даймлером» с шофером за рулем. Это был лимузин Марджори. Медленно отплывая от нас, она с удивлением смотрела через приоткрытое стекло на Дарта, дружески разговаривавшего со мной. Дарт весело помахал ей рукой, чем очень напомнил мне моего сына Элана, отличавшегося точно таким же пренебрежением к власти драконов, отсутствием даже намека на проницательность и бездумной отвагой.

Хлопали дверцы, рычали моторы, вспыхивали сигнальные огни — Стрэттоны разъезжались. Дарт завел машину и поехал прямо к главным воротам, где медленно прохаживалось несколько невзрачных фигур с плакатами «Запретить стипльчез» и «Нет — жестокости к животным».

— Они пытаются остановить посетителей с того самого времени, как в прошлую субботу здесь погибла лошадь, — сказал Дарт. — Я зову их бригадой курчавых.

Прозвище я нашел удачным, потому что большинство их было в вязаных шапочках. Их плакаты были написаны от руки и очень неумело, но в их искренности сомневаться не приходилось.

— Они ни черта не разбираются в лошадях, — сказал Дарт. — Лошади скачут и прыгают, потому что так хотят. Лошадь мчится изо всех сил, только бы быть первой в табуне. Не было бы никаких бегов, если бы кони сами по своей природе не рвались вперед к победе. — На губах у него мелькнула улыбка. — У меня нет лошадиных инстинктов.

«Но у сестры есть», — подумал я.

Дарт объехал демонстрантов и переехал через дорогу на автостоянку паба «Мейфлауер-Инн», только — этот «Мейфлауер»

определенно в глаза не видел Плимута и уж наверняка не переплывал Атлантики.

Внутри заведение было разукрашено совсем недурными имитациями реликвий 1620 года. На стенах были изображены отцы-пилигримы в цилиндрах (!) и с седыми бородами (что совершенно неверно — пилигримы были молодыми людьми), они страшно смахивали на Авраама Линкольна, каким он был двести лет спустя, но кому какое дело? Здесь было тепло и уютно.

Дарт принес две кружки пива скромных размеров, поставил их на маленький столик темного дуба, и мы опустились в довольно удобные старые дубовые кресла с деревянными подлокотниками.

— Итак, — сказал он, — что привело вас сюда?

— Восемь акций ипподрома.

У него были серые стального цвета глаза — очень необычные. В отличие от сестры, его нельзя было назвать худым, щека щеку у него не ела. Он явно не знал мук нескончаемых сражений с весом, от которых у людей портится характер. Ему, наверное, лет тридцать или около того, а он уже начал округляться и, если так пойдет дальше, станет таким же шариком, как его отец. В отличие от отца, у него начали появляться признаки раннего облысения, и это, как я со временем обнаружил, безумно беспокоило его.

— Я слышал о вас, — сказал Дарт, — но вас всегда представляли злодеем. На злодея вы никак не похожи.

— Кто же представлял меня злодеем?

— Главным образом Ханна, да, скорее всего она. Она так и не сумела забыть, что от нее отказалась мать. Я хочу сказать, что, как правило, принято считать, что матери не бросают младенцев, вы согласны со мной? Отцы совершают это регулярно, это прерогатива мужчин. Ребекка убила бы меня за такие слова. Так или иначе, ваша мать бросила Ханну, а не вас. На вашем месте я бы опасался ножа в спину.

Все это он произнес легко и весело, но у меня осталось впечатление, что я получил серьезное предупреждение.

— Чем вы занимаетесь? — спросил я как бы между прочим. — Чем занимаетесь все вы?

— Занимаюсь? Фермерством. То есть я присматриваю за семейным поместьем, — возможно, прочитав вежливое удивление на моем лице, он состроил виноватую мину и сказал: — В принципе у нас есть управляющий, который занимается сельским хозяйством, и агент, который имеет дело с арендаторами, ну а я принимаю решения. Другими словами, я выслушиваю, что хочет сделать управляющий и что хочет сделать агент, и тогда решаю, что именно это я и хочу поручить им. Если только ничего другого не придет в голову отцу. Если только дед в свое время не думал по-другому. И, конечно, если все это уже обговорено с тетушкой Марджори, чье слово окончательное и обсуждению не подлежит. — Он добродушно улыбнулся и помолчал. — Все это такая тоска зеленая и совсем не то, что мне хотелось бы делать.

— А что вам хотелось бы делать? — спросил я. Этот человек меня забавлял.

— Изобразить что-нибудь из рук вон необычное, фантастическое, но свое, — сказал он. — Частная собственность. Чужим нос не совать. — Он совсем не хотел меня обидеть. Те же самые слова в устах Кита прозвучали бы грубостью, а у него нет. — Ну а вы чем занимаетесь?

— Я строитель, — сказал я.

— Ну, неужели? И что вы строите?

— По большей части дома.

Это ему было не слишком интересно. Он кратко описал, кто из Стрэттонов чем занимается — во всяком случае те из них, с кем я встречался.

— Ребекка — жокей, вы, наверное, и сами догадались? Всю жизнь она с ума сходит от лошадей. Она на два года моложе меня. У нашего папочки одна или две скаковые лошади, и он обожает охоту. Раньше, пока он не решил, что хватит мне ничего не делать, он занимался тем, что делаю я сейчас, так что теперь ему почти нечем заняться. Но нужно отдать ему должное, он никому не причиняет вреда, что по нашим временам ставит его в разряд святых. Дядя Кит… Бог его знает. Считается, что он занимается финансами, что это значит, ума не приложу. Дядя Айвэн — у него торговый дом «Все для огорода», всякие отвратительные брошюрки и разная прочая мура. Он иногда путается там под ногами и полностью полагается на управляющего.

Он замолчал, отпил глоток, изучающе посмотрев на меня над краем кружки.

— Продолжайте, — сказал я.

— Ханна, — кивнул он, — в жизни никогда не работала. Дед осыпал ее деньгами, чтобы восполнить отсутствие матери, — вашей матери, — чтобы она забыла, что ее бросила мать, но любить ее не любил, по-моему… Наверное, мне не следовало бы так говорить. Во всяком случае, Ханна замуж не вышла, но у нее есть сын, которого зовут Джек, парень, не дай Бог, одна головная боль. Ну, кто еще? Тетушка Марджори. Помимо стрэттоновских денег она еще умудрилась выйти за плутократа, который поступил очень порядочно и умер давно. Детей нет… — Он задумался. — Вот и все.

— А Форсайт? — спросил я.

Здесь как будто закрылся шлюз, и болтливости как не бывало.

— Дед разделил семьдесят пять процентов акций Стрэттон-Парка между всеми нами, — рассказал он. — По двадцати одному проценту каждому из сыновей и по три четырем внукам. Форсайт получает три, как и все другие, — он остановился, явно не желая давать какие-нибудь характеристики. — Что там делает Форсайт, чем занимается, меня не касается.

Он ясно дал понять, что меня это также не должно касаться.

— Ну, и что вы все будете делать с ипподромом? — поинтересовался я.

— Помимо ссоры? В двух словах, ничего, потому что так решила тетушка. Потом у нас будут построены новые трибуны, что влетит нам в такую копеечку, что ой-ей-ей, затем придется продать эту землю, чтобы расплатиться за трибуны. Можете сразу порвать свои акции в клочки.

— Но вас это, мне кажется, не очень-то огорчает.

Широкая улыбка на миг озарила его лицо и тут же исчезла.

— Честно говоря, мне на это совершенно наплевать. Даже если из-за какого-нибудь страшного преступления, вроде выступления за запрещение охоты, меня лишат наследства, я буду только богатеть и богатеть. Дед дал мне миллионы девять лет назад, чтобы было, с чем начинать. И у отца есть свои светлые стороны, он уже отрезал мне кусок своего состояния, и, если он проживет еще три года, я не заплачу ни шиллинга налогов. — Ухмыляясь, он глянул на меня. — Зачем я вам все это рассказываю?

— Хотите произвести на меня впечатление?

— Нет, не хочу. Мне до лампочки, что вы думаете. — Он задумался. — Пожалуй, это неправда. — Он выдержал паузу. — В жизни у меня есть вещи, которые раздражают меня, не дают покоя.

— Например?

— Слишком много денег. Никаких побуждений. И еще — я лысею.

— Женитесь, — посоветовал я.

— От этого волосы не отрастут.

— Это может помешать думать об этом.

— Ничто не может помешать думать. И это чертовски несправедливо. Я хожу к докторам, и они втолковывают мне, что ни хрена с этим не поделаешь, все это заложено в генах, но как все это могло попасть в них? Отец о'кей, у деда была целая копна на голове, когда ему исполнилось восемьдесят восемь лет, это в тот день, когда мы в последний раз праздновали его день рождения. А взгляните на Кита, он только и делает, что разгребает шевелюру лапой, словно красная девица. Терпеть не могу такого манерничанья. Даже у Айвэна ни одной залысины, он становится худым, как палка, но на волосах это никак не сказывается. — Он с завистью воззрился на мою шевелюру. — Вы моих лет, а какие густые у вас волосы.

— Попробуйте змеиное масло, — предложил я.

— Очень типично. Люди вроде вас понятия не имеют, что значит находить волосы по всему дому. В умывальнике. На подушке. Волосы, которые должны продолжать расти на моей голове, черт побери. Кстати, как вы догадались, что я не женат? И, пожалуйста, не говорите мне банальности, будто совсем не похоже, чтобы я был чем-то озабочен. Да, я озабочен, черт побери. Озабочен моими волосами.

— Можно попробовать вживление.

— Да, можно. Не смейтесь, я это и собираюсь сделать.

— А я и не смеюсь.

— Ну да, так я и поверил, наверняка смеетесь про себя. Всем кажется ужасно смешным, когда кто-нибудь лысеет. Но когда это случается с тобой, это настоящая трагедия.

По его тону можно было заключить, что если и есть непоправимые беды, которые могут только разрастаться, то это облысение, причем не просто облысение, а его облысение. Дарт пил большими глотками, словно пиво могло питать волосяные мешочки и останавливать выпадение волос. Он спросил меня, женат ли я.

— Что, я выгляжу женатым?

— Вы выглядите основательным. Я с удивлением сказал:

— Да, я женат.

— Дети?

— Шесть сыновей.

— Шесть! — На лице у него застыл неописуемый ужас. — Вы же еще совсем молодой.

— Мы поженились в девятнадцать лет, и моей жене нравится рожать детей.

— Господи Боже мой, — только и смог он произнести, и мне вспомнилось, как это часто случалось со мной, беззаботное студенческое времечко, когда мы с Амандой были в восторге друг от друга. Друзья вокруг нас соединялись в пары и жили вместе, так было принято.


«Давай поженимся», — по какому-то наитию предложил я.

«Но ведь никто не женится», — сказала Аманда.

«Тогда давай будем не как все», — сказал я.

Так мы с веселым смешочком и поженились, и я не стал прислушиваться к матери, которая пыталась объяснить мне, что я женюсь на Аманде глазами, женюсь на еще не сложившейся женщине, которой не знаю по-настоящему. «Я вышла замуж за Кита из-за его красоты, — сказала она мне, — и совершила непоправимую ошибку, ужасную ошибку».

«Но Аманда такая привлекательная».

«Она привлекательная, когда ты смотришь на нее, она добрая и определенно влюблена в тебя, но вы оба такие молодые, вы немного подрастете и так изменитесь, и ты, и она».

«Ма, а ты придешь на свадьбу?»

«А как же».

Я женился на Аманде за ее длинные ноги, белокурые волосы и ее имя, Аманда, которое мне безумно нравилось. У меня ушло целых десять лет, чтобы заметить, как я ни сопротивлялся этому, моя мать оказалась права относительно изменений.

Ни я, ни Аманда в девятнадцать лет не знали, что у нее вдруг разовьется жадность на детей. Ни одному из нас не могло тогда и в голову прийти, что ей будет доставлять эстетическое наслаждение сам процесс рождения ребенка или что она будет планировать очередную беременность сразу же после рождения следующего ребенка.

И Кристофер, и Тоби появились на свет к тому времени, когда я сдавал выпускные экзамены в колледже и кусок хлеба, и крыша над головой для нашей четверки казались мне едва ли не несбыточной мечтой. Тогда-то, через неделю после окончания колледжа, я отправился утопить свои печали в жалкий старый паб, где увидел, как его хозяин роняет в теплое пиво слезы банкрота, оплакивая свои собственные несбывшиеся мечты и надежды. Здание признали непригодным для жилья, он повсюду задолжал, жена ушла, на следующий день истекал срок лицензии на торговлю спиртным.

Мы договорились о самой низкой цене. Я пошел в Совет за отменой решения о сносе. Я упрашивал, умолял, уговаривал, занимал и заложил свою душу, и Аманда с двумя мальчиками и я перебрались в нашу первую развалину.

Я принялся приводить ее в божеский вид и одновременно искал работу. Я нашел себе место в большой архитектурной фирме, место было, можно сказать, никудышное, но я держался за него из-за конвертов с зарплатой, как мне ни было тошно.

В отличие от Дарта, я прекрасно знал, что такое терзаться всю ночь напролет, решая, по какому счету расплачиваться в первую очередь и не рискнуть ли не расплачиваться вовсе ни по одному, что мне в данный момент важнее всего, электричество или телефон, плачу ли сантехнику (ведь я почти овладел его профессией) или я сначала оплачу черепицу для крыши или новые кирпичи.

Я тачками вывозил битый камень, таскал в ведрах раствор и возвращал былую красоту старым камням, построил печь, которая никогда не дымила. Развалина получила вторую жизнь, тогда я ушел из архитектурной фирмы, почувствовав внезапно, что я изменился и вырос.

В девятнадцать лет я не знал, что не сгожусь для работы в команде или что мое настоящее призвание — собственноручное строительство, а не просто чертежная работа. Аманда не знала, что жизнь с архитектором будет связана с пылью, беспорядком в доме и месяцами безденежья, но, поскольку мы так или иначе обоюдно согласились примириться с тем, что ни один из нас не ожидал, она привыкала к развалинам, а я к появлению младенцев. У каждого из нас было то, в чем мы нуждались для проявления своих способностей, даже несмотря на то, что мы неостановимо удалялись друг от друга, до той поры, пока наш взаимный интерес в сексе утратил свежесть непосредственности и стал проявляться чисто спорадически, став скорее усилием, нежели источником радости.

После рождения Нила, в тот отрезок времени, когда, казалось, все шло шиворот-навыворот, мы чуть окончательно не разбежались, но экономические соображения, необходимость кормить выводок взяли верх. Я стал спать один под брезентом, а остальные спали в автобусе. Чтобы забыться, я работал по восемнадцать часов в сутки. После четырех несчастных лет, в течение которых наше благосостояние уверенно росло и укреплялось, но когда мы не встретили никого, кто мог бы заменить нам друг друга, мы решили предпринять попытку «начать все сначала», искренне стараясь добиться успеха. В результате на свет появился Джеми. Он все еще поддерживал в Аманде приподнятое настроение, и, даже невзирая на то, что «новое начало» медленно угасло, мы благодаря ему пришли к взаимовыгодному соглашению, которое меня вполне устраивало на обозримое будущее, по меньшей мере до тех пор, пока не подрастут мальчики.

Так какой же во всем этом был свободный выбор? Я женился, чтобы не походить на других, и держался своего брака из-за неспособности признать неудачу. Я предпочел работать в одиночку, потому что не обладал качествами, нужными для команды. И в том, и в другом случае мой выбор явился результатом воздействия конкретных факторов. И свобода выбора тут ни при чем.


— Я выбрал для себя быть тем, что я есть, — выразился я довольно сложно.

Опешивший Дарт спросил:

— Что, что?

— Ничего. Только теория. Теория о том, что Конрад, Кит, Айвэн и все вы сделали свой выбор относительно будущего ипподрома, подчинившись независимым от вас обстоятельствам.

Он поискал ответ в кружке пива и коротко взглянул на меня.

— Слишком глубоко копаете, — признался Дарт.

— Могли бы вы когда-нибудь допустить, что отец захочет продать ипподром? Или что Кит воспримет все как должное и не будет требовать ничего изменить?

— Или что Ребекка возлюбит мужчин? — ухмыльнулся он. — Нет, не мог бы. В отношении всех троих.

— А вы сами чего бы хотели для ипподрома? — поинтересовался я.

— Вы мне скажите — вы же эксперт.

В нем чувствовалась безмерная усталость. Я был для него, в сущности, посторонним человеком.

— Еще по одной? — предложил я, показав на наши почти опустевшие кружки.

— Нет, не беспокойтесь. А что, если сделать выбор наобум? Вытащить карту, что-нибудь в таком духе. Если поступить рационально? Вроде того, как я беру зонтик, потому что дождит.

— Многие так не поступают.

— Потому что это не в их натуре? Потому что они считают это глупым?

— Более или менее.

— Как же мы дошли до жизни такой? — по-видимому, ему надоела эта тема. — Вернемся к собранию. Когда вы спросили отца, есть ли у него уже подробный проект новых трибун, то сделали это, потому что вы строитель?

— Да, — я кивнул.

— Ага… а если бы вы увидели эти проекты, могли бы вы высказать свое мнение?

— Отчего же, мог бы. Он задумался.

— Не знаю, где бы вы могли с ними познакомиться, но никто, кроме меня, не захочет, чтобы вы видели эти планы. Если я дам вам взглянуть на них, вы скажете мне, что вы о них думаете? Тогда у меня хотя бы появится какое-то представление, новые трибуны — хорошо это или плохо. Хочу сказать, я просто не знаю, как голосовать по поводу будущего ипподрома, так как не знаю, в чем состоят другие предложения. Так что да, вы правы, если бы мне пришлось голосовать сейчас, я просто ткнул бы пальцем в небо. Я бы выбрал то, что мне подсказывает мой внутренний голос Правильно?

— Да, — согласился я. Он улыбнулся во весь рот.

— А как насчет того, чтобы, в таком случае, полюбоваться планами конрадовского архитектора?

— Согласен, — сказал я. Он снова улыбнулся.

— Эта игра в принятие решения, оказывается, может быть захватывающей. Ну что же, займемся, как там говорят? Взломом и проникновением. — Он решительно встал и повернулся к дверям. — Вы умеете открывать замки?

— Это зависит от замка. Но, если есть достаточно времени и очень нужно, почему бы нет.

— Отлично.

— Сколько понадобится времени? — спросил я. Он подумал, подняв брови.

— Может быть, с полчаса.

— О'кей.

Мы вышли из «Мейфлауера», забрались в его драндулет, и, выпрыгнув на дорогу, он помчал нас в неизвестном мне направлении.

— А что, если я решу не лысеть?

— Тут выбор однозначный.

Мы ехали в восточном направлении, оставив Суиндон за спиной, впереди был Уонтадж, судя по дорожным указателям. До него оставалось еще порядочно, когда Дарт нажал на тормоза и свернул с дороги, въехав в открытые ворота в каменной стене. Миновав короткую аллею, он остановился перед большим зданием, построенным из шлифованного серого кирпича с опояской такого же розового кирпича и узорами из желтоватого, на мой взгляд — полная безвкусица.

— Здесь я вырос, — сказал Дарт, явно ожидая от меня восторгов. — Что вы думаете о нем?

— Эдвардианский стиль.

— Очень близко. Последний год Виктории.

— Во всяком случае, солидный.

Башенка. Огромные подъемные окна. Оранжерея. Бьющая в глаза выставка вкусов разбогатевшего среднего класса.

— Сейчас в нем надувают щеки мои родители, — сказал он очень откровенно. — Кстати, их сейчас нет. Отец хотел встретить мать, она возвращается после бегов. До их возвращения есть несколько часов. — Он вынул связку ключей из замка зажигания и вылез из машины. — Мы можем зайти с заднего входа, — проговорил он, перебирая ключи. — Пошли.

— Так что, никакого взлома и проникновения не будет?

— Чуть позже.

Вблизи стены были такими же неприятными, к тому же скользкими на ощупь. Дорожку вокруг дома к заднему входу обрамлял нагоняющий тоску вечнозеленый кустарник. В задней части дома была сделана пристройка красного кирпича, в которой соорудили ванные комнаты, о чем свидетельствовали зигзагообразные канализационные трубы на внешней стороне стены, где наверняка зимой нависали бороды сосулек. Дарт отпер выкрашенную в коричневый цвет дверь, и мы вошли внутрь.

— Сюда, — сказал Дарт, проходя мимо туалета, каких-то еще труб и на мгновение задержавшись, чтобы заглянуть в полуоткрытые двери. — Пройдем здесь. — Он толкнул двустворчатую, на шарнирах, дверь, ведущую из мест общего пользования в рай для немногих, и мы оказались в просторном вестибюле с выложенным черными и белыми плитами полом. Пройдя через него до сверкавшей полировкой двери, мы вошли в захламленную до невероятия комнату с дубовыми панелями на стенах, где первым делом бросались в глаза неисчислимые изображения лошадей — все стены были увешаны картинами в тяжелых рамах с индивидуальной подсветкой, черно-белые фотографии в серебряных рамочках заполняли каждый квадратный дюйм свободной горизонтальной поверхности, лошадиные морды смотрели с книжных корешков. Конские головы украшали книгодержатели, сжимая в своих объятиях такие классические труды в кожаных обложках, как «Ирландские рысистые» и «Хэндли Кросс». На необъятном письменном столе серебряная лисица прижимала стопку бумаг. На витринах под стеклом красовалась коллекция серебряных и золотых монет, на продавленном кресле небрежно валялся арапник. Журнальная полка была битком набита экземплярами журналов «Конь и гончая» и «Сельская жизнь».

— Отцовское святилище, — пояснил Дарт, хотя никаких пояснений не требовалось. Он с беспечным видом прошел через всю комнату, обогнул письменный стол со стоявшим за ним большим креслом и остановился около панельной секции, про которую сказал, что это дверь в стенной шкаф, который родитель постоянно держит под замком, постоянно проверяя, хорошо ли он заперт.

— Планы ипподрома находятся там, — сказал Дарт. — Как насчет того, чтобы открыть его?

— Вашему батюшке это вряд ли понравится.

— Это уж как пить дать. Только не говорите, что это аморально и непорядочно. Вы же сами сказали, что можете.

— Ну, в данном случае речь идет о чем-то очень личном.

Однако я подошел поближе и, нагнувшись, постарался получше рассмотреть замок. С внешней стороны при тщательном разглядывании можно было различить только почти неприметную замочную скважину — не знай о ней Дарт, ее можно было бы и не заметить, особенно если учесть, что ее закрывала картина, изображавшая сборище охотников с кучей гончих, что делало эту панель ничем не отличающейся от всех остальных.

— Ну? — нетерпеливо спросил Дарт.

— На что похож ключ к этому замку?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, маленький ли это короткий ключик или здоровый, с продолговатой узкой бородкой и набором разных выступов и выемок на конце?

— С длинной бородкой.

Я выпрямился и огорчил его своим сообщением.

— Я к нему не притронусь, — сказал я. — А не лежит ли ключ где-нибудь в этой комнате?

— Еще подростком я потратил недели, чтобы найти его. Ничего не получилось. А что, если немного поднажать?

— Абсолютно исключено.

Дарт стоял, перебирая лежавшие на столе вещицы.

— А если ножом для разрезания бумаг? Или этим? — он протянул мне крючок на длинной ручке для застегивания ботинок или перчаток. — Мы же не собираемся ничего украсть. Только посмотреть.

— Почему ваш отец прячет планы под замок?

Дарт пожал плечами.

— Он по натуре страшно скрытен. Скрытность требует столько сил. У меня бы их просто не хватило.

Замок был очень старый, с довольно простой выемкой для ключа и скорее всего прикреплен прямо сверху на внутреннюю сторону дверцы. Замочная скважина была длиной около дюйма, размер, вполне подходящий для легкого вскрытия. Если нет под рукой ключа, на котором можно было бы надпилить бородки, вполне могли сойти две проволочки. Впрочем, я и в голове не держал открывать его, по той простой причине, что Конрад имел бы вполне обоснованный повод выйти из себя, если бы об этом ему стало известно, а также потому, что не настолько горел желанием посмотреть на проект.

— Зря ездили? — сказал Дарт.

— Уж извините.

— А, ладно, — вероятно, разгоревшийся было у него авантюрный аппетит пошел на убыль под напором пробудившегося здравого смысла. Он изучающе посмотрел на меня:

— У меня такое чувство, что вы могли бы, но не хотите.

Поездка дала мне необходимую разрядку. Я посмотрел на часы и спросил, не сможет ли он отвести меня назад на ипподром. Он сказал, что сможет, очевидно, он испытывал такое же чувство, как и я. Я не оправдал его надежд, это было совершенно очевидно.

Мы ехали снова в его машине, и я спросил, где он сам живет.

— В общем-то, — ответил он, — в Стрэттон-Хейзе.

— Это что, деревня?

— О Боже, нет. — Ему понравилась эта мысль. — Это дом. Хотя, если задуматься, он большой, как целая деревня. Дедушкин дом. Мой старик почувствовал себя страшно одиноко, когда умерла бабушка, и он попросил, чтобы я с ним пожил. Это случилось десять лет назад. Киту это, конечно же, пришлось не по вкусу. Он попробовал выжить меня оттуда, а самому въехать. В общем-то, он прожил там много лет. Он заявил, что считает совершенно ненормальным, чтобы туда въехал двадцатилетний мальчишка, но дед и не думал разрешать ему вернуться. Отлично помню, сколько было крику. Я старался не попадаться Киту на глаза, когда он приезжал. В этом не было ничего нового, вы же понимаете. Так или иначе, но я любил деда, и мы прекрасно ладили. Каждый вечер мы вместе ужинали, чуть ли не каждый день я возил его в машине по нашему поместью и на ипподром. Он и в самом деле управлял бегами. То есть полковник, на которого жаловалась Ребекка, полковник Гарднер, он управляющий ипподромом, делал все так, так хотелось деду. Что бы там ни говорила Ребекка, он отличный управляющий. У деда был исключительный дар подбирать людей вроде полковника Гарднера и той пары, на которую я полагаюсь, управляющего фермой и агента, работающего с арендаторами. Да и вообще, если быть откровенным, в нашей семье был один-единственный гений, это первый барон, он был банкиром, и его хватке позавидовал бы сам Мидас.

Все это он произнес легкомысленным тоном, словно подсмеиваясь над собой, но закончил монолог с глубоким чувством:

— Мне ужасно не хватает старика, знаете ли, ужасно.

Так мы неторопливо беседовали, пока снова перед нами не замаячили демонстранты в шерстяных шапочках.

— Стрэттон-Хейз, — сказал Дарт, — почти сразу за воротами. Недалеко. На самой границе ипподрома. Хотите посмотреть его? Это там жила ваша мать с Китом. Там она бросила Ханну.

Я посмотрел на часы, но любопытство возобладало над чувством родительского долга. Я сказал, что мне это очень интересно, и мы поехали.

Стрэттон-Хейз был полной противоположностью конрадовскому дому — целостная старинная громада в духе Хардвик-холла, только меньшего по размерам. Здание семнадцатого века, прекрасная гармония стекла и камня, построенное в елизаветинские времена сказочных богатств. На протяжении четырехсот лет оно выглядело точно так же, как сейчас, и, конечно, так же, как сорок лет назад, когда моя мать вошла в него невестой.

Она говорила про «стрэттоновский дом» как бессердечный каменный мешок, стены которого, подобно зловещему экрану, отражали ее страдания и горести, поэтому я совершенно не был подготовлен к его легкому, ненавязчивому великолепию. Мне он показался дружелюбным и гостеприимным.

— Его купил мой прапрадед, — так, между прочим, заметил Дарт, — он считал, что это подходящее место для свежеиспеченного барона. Первая баронесса считала его не столь уж аристократическим. Ей хотелось колонн, фронтонов, портиков.

Как и до этого, мы проникли в дом через неприметную боковую дверь и, как и тогда, очутились в черно-белом холле, на этот раз выложенном мрамором. Здесь было больше свободного пространства, чем мебели, высокие окна не закрывались занавесями, и, как говорила мать, в этом доме звучало эхо ушедших поколений.

— Кит обычно занимал западный коридор, — сообщил мне Дарт, поднимаясь по широкой лестнице. — После развода с вашей матерью он снова женился, и дед заставил его с новой женой взять Ханну к себе и поискать другое место для жилья. До того, конечно, как я родился. Мне кажется, что Киту не хотелось уезжать, но дед настоял на своем.

Дарт повел меня через немеблированную часть дома, завернул за угол в длинный коридор с темным деревянным полом, длинным ярко-красным ковром во всю его длину и высоким окном в самом конце.

— Западный коридор. Все двери не заперты, — проговорил Дарт. — Раз в месяц в комнатах сметается пыль. Можете взглянуть, если желаете.

Я взглянул, испытывая глубокую неловкость. Вот где моя мать переживала побои и то, что теперь называют супружеским изнасилованием. В их спальне время застыло. Меня в ней проняла дрожь.

Гардеробная, будуар, кабинет и гостиная, незанавешенные высокие окна выходили в коридор. Викторианская ванная комната и кухня двадцатого века были встроены в помещение, которое, вероятно, было в свое время спальней. Никаких признаков детской.

Я вернулся назад по коридору и поблагодарил Дарта.

— В этих комнатах никогда не было занавесок? — спросил я.

— Они давно уже истлели, — сказал Дарт. — Дедушка велел их выбросить и не позволял бабушке заменить их. — Он направился к лестнице. — Дедушка с бабушкой жили в восточном коридоре. С архитектурной точки зрения, это то же самое. Ковры, занавески, все очень красивое. Бабушка все там выбирала сама. Здесь теперь так пусто без них обоих. Большую часть вечеров я проводил с дедушкой в их гостиной, но теперь стараюсь не заходить туда.

Мы спустились по лестнице.

— Где же вы в таком случае обитаете? — спросил я.

— Здание построено в виде буквы Е, — объяснил он. — Я занимаю первый этаж южного крыла. — Он показал на широкий проход, уходивший в сторону от главного холла. — Дом отошел по наследству к отцу, но они с мамой не хотят здесь жить. Над северным крылом нет крыши, — сказал он. — Смешно сказать, но если часть дома не пригодна для жилья, на него снижают налоги. Для северного крыла нужна новая крыша, но оказалось, что выгоднее вообще снести крышу и предоставить погоде делать свое черное дело. Северное крыло — развалина. Внешние стены выглядят нормально, но это только оболочка. Да, так вот отец с матерью не хотят здесь жить, говорят, что этот дом слишком большой. Я договорился с отцом, что мне разрешат остаться здесь в качестве квартиросъемщика. Кит хочет выкинуть меня, а сам поселиться здесь, ему эта мысль покоя не дает.

— Содержать такой дворец — тратить целое состояние, — заметил я.

— Ну, вот я и говорю, что нам выгодно, что на северном крыле нет крыши, — с удовлетворением напомнил Дарт.

«Скоро я выберу время и загляну сюда, попрошу осмотреть развалины», — подумал я, но в тот момент меня заботило только то, чтобы поскорее освободить Гарднеров от затянувшегося пребывания с ними моих детей.

Дарт любезно довез меня до главных ворот, это за милю от Стрэттон-Хейза, где нам преградил дорогу здоровенный бородач в шерстяной шапочке, встав прямо перед радиатором машины. Выругавшись, Дарт нажал на тормоза, ему больше ничего не оставалось.

— Они это делали и раньше, — сказал он. — Останавливали тетю Марджори, когда она ехала на собрание акционеров. И отца, и Кита. Кидаются как собаки.

Поскольку Роджер Гарднер направил меня к своему дому через вход, расположенный в самом конце территории ипподрома, мне не пришлось проезжать через строй пикетчиков. Мальчики, я был в этом уверен, были бы в восторге от этого зрелища, наблюдая за ним из автобуса, где они чувствовали себя на своей территории и в полной безопасности.

Бородач держал плакат с надписью, выведенной красной краской: «Права лошадей прежде всего». Он стоял как вкопанный перед автомобилем, а женщина с худым усталым лицом в это время барабанила в боковое стекло Дарта, требуя, чтобы он опустил стекло. Дарт бесстрастно отказывался, чем заставил ее завизжать, смысл вопля сводился к тому, что все, кто имеет отношение к скачкам, убийцы. Ее истерическая страстность напомнила мне Ребекку, и я подумал, интересно, что у таких людей за чем следует: склонность к одержимости, а потом соответствующая деятельность или наоборот.

Она размахивала плакатом в черной рамке с устращающей надписью «Смерть любителям скачек», к ней присоединилась женщина повеселее с плакатом, на котором можно было прочитать «Свободу лошадям».

Кто-то требовательно стучал в окно с моей стороны, я повернул голову и взглянул в горящие глаза молодого фанатика, пышущего испепеляющим жаром истового евангелиста.

Он вопил: «Убийца!», имея в виду мою особу, и старался сунуть мне перед глазами увеличенную фотографию мертвой лошади на белых перилах ограды ипподрома. «Убийца, убийца», — повторял он.

— Они свихнулись, — равнодушным голосом проговорил Дарт.

— Они делают то, что считают правильным.

— Бедняги.

Теперь вокруг машины собралась вся группа миссионеров новой веры. Они стояли, испепеляя нас взглядами, но избегая откровенно угрожающих телодвижений. Их преданность своему делу не шла дальше морального давления и не переходила в попытки разделаться с нами физически. Им очень хотелось бы попинать нас ногами и этим Доказать истинность своей веры. Вряд ли в их силах прикрыть отрасль, в которой занята шестая часть всей рабочей силы в стране, но наскоки демонстрантов становились все более агрессивными.

«Да, — подумал я, глядя на злые, разгоряченные лица, — их пока еще не прибрали к рукам профессиональные громилы-саботажники. Это дело времени».

Решив, что с него хватит, Дарт начал тихонько подавать машину вперед. Бородатый пикетчик, ставший нам поперек дороги, навалился на капот. Дарт махнул ему рукой, чтобы он отошел от машины. Тот погрозил кулаком и продолжал наваливаться на капот. Дарт раздраженно нажал на гудок, и человек-препятствие отскочил в сторону, очевидно, от неожиданности. Дарт медленно двинулся вперед. Человек с плакатом несколько шагов следовал за машиной, но остановился как вкопанный, как только мы въехали в ворота. По-видимому, кто-то проинструктировал их о нарушении права владения.

— Какая скука! — процедил Дарт, нажимая на акселератор. — Как вы думаете, сколько времени они простоят здесь?

— До ваших скачек в следующий понедельник, — предположил я. — Я бы вызвал наряд полиции.

## ГЛАВА 5

— Где ваша машина? — спросил Дарт. — Я буду выезжать через задние ворота. Надоели мне эти крикуны. Где ваша машина?

— Я въезжал через задние ворота, — сказал я. — Высадите меня где-нибудь там.

Брови у него полезли вверх, но он сказал только: «Хорошо», — и поехал по внутренней дороге мимо трибун, потом по узенькой неприметной дорожке к дому управляющего ипподромом.

— Что тут делает этот чудовищный автобус? — задал он риторический вопрос, когда увидел мое транспортное средство.

Я сказал:

— Это мой, — но мои слова потонули в пронзительном испуганном вскрике моего водителя, увидевшего позади автобуса черный силуэт припаркованного там «Даймлера» тети.

— Тетя Марджори? Какого черта она здесь делает?

Он остановил свой драндулет рядом с сияющим лимузином и, не выказывая большого энтузиазма, решил выяснить это. Зрелище, которое предстало перед нами, как только мы завернули за угол аккуратного современного дома управляющего, заставило меня безудержно расхохотаться, хотя смеялся только я один.

Двойные двери гаража были распахнуты настежь. Внутренность гаража сверкает чистотой, он совершенно пуст. Перед гаражом на гравии дорожки свалено бывшее содержимое гаража, кучи садового инструмента, картонных коробок и ящиков, неиспользованные черепица и рулоны сетки для закрывания грядок с клубникой. Сбоку стоял выпотрошенный холодильник, развалившаяся детская коляска, повидавший виды металлический чемодан, изъеденная мышами софа и здоровенный моток ржавой проволоки.

Тут же выстроились пятеро молодых помощников, попавших в беду и защищаемых милой, но беспомощной перед лицом власти миссис Гарднер.

Пронзительный голос Марджори изрекал:

— Вы все прекрасно вытащили, ну что же, теперь тащите все назад. Здесь ничего не останется.

Бедная миссис Гарднер, заламывая руки, говорила:

— Но, миссис Биншем, я только хотела, чтоб они освободили гараж…

— Такая грязь просто невыносима. Делайте, что вам сказано, мальчики. Несите все назад.

С отчаянием осматриваясь по сторонам, Кристофер обрадовался моему с Дартом приезду так, словно его спасли в последнюю минуту от самого страшного фильма ужасов.

— Папа! — Он обрадовался нашему появлению. — Мы очистили гараж.

— Вижу. Молодцы.

Марджори повернулась на каблуке и обрушила свое недовольство на нас с Дартом, при этом осознание того, что я родной отец этой рабочей силы, на какое-то время лишило ее дара речи.

— Мистер Моррис, — поспешила воспользоваться передышкой жена Роджера Гарднера, — ваши дети просто замечательные. Поверьте мне.

«Смелая женщина, — подумал я, — если учесть, насколько уязвим ее муж перед капризами стрэттоновского семейства». Я от всего сердца поблагодарил ее за то, что она занимала ребят, пока я сидел на собрании акционеров.

Марджори не сводила с меня сверлящего взгляда, но говорила, обращаясь к Дарту, и воздух звенел от ее возмущения.

— Ты что здесь делаешь с мистером Моррисом?

Дарт испуганно залепетал:

— Ему хотелось посмотреть Стрэттон-Хейз.

— Да, в самом деле? Стрэттон-Хейз его не касается. А вот что касается Стрэттон— Парка, то это твой ипподром, так я по крайней мере думала. Твой и твоего отца. А что вы оба сделали, чтобы присматривать за ним? Это мне пришлось объехать его, чтобы проверить, все ли в порядке. Полковник Гарднер и я, а не ты с твоим отцом, произвели полную инспекцию всего ипподрома.

И мне, и, вне всякого сомнения, Марджори трудно было понять, что Дарту никогда не приходило в голову, что он отвечает за состояние ипподрома. Это никогда не было его епархией. Он два-три раза открыл и закрыл рот, но так и не промолвил ни слова возражения или оправдания.

На джипе подъехал вконец измотанный полковник и, выпрыгнув из него, тут же заверил Марджори, что ее указания о том, чтобы зрители держались подальше от препятствий и больше не попадали под копыта лошадей, выполнено.

— Разве это мое дело? — пожаловалась Марджори Дарту. — Все, что нужно, это несколько столбов, кусок каната и внятное разъяснение держаться в стороне от препятствий. Об этом должны были подумать вы. Слишком много ненужных разговоров пошло о нашем ипподроме. Мы не можем больше позволить себе таких происшествий, как в субботу.

Никто и слова не сказал, что причиной печального происшествия были кони, а не люди, не зрители.

— Вот еще что, — продолжала Марджори. — Вы с отцом должны избавиться от этих, которые там, у ворот. Если вы этого не сделаете, они соберут вокруг себя всех экстремистов со всей округи, и никто не захочет приехать сюда, на ипподром, они кому хочешь настроение испортят. Это прикончит ипподром едва ли не быстрее, чем бредовые планы твоего дяди Кита или отца. Не говоря уже о Ребекке! Ты, наверное, заметил, там, у ворот, в этой кучке людей есть женщина, как две капли воды похожая на Ребекку. Сейчас это только кучка людей. Вы дождетесь, эта кучка станет толпой.

— Хорошо, тетя Марджори, — промямлил Дарт. Задание было ему не по силам, как оно было бы не по силам и любому другому.

— В их планы не входит добиться своих требований, — пояснила Марджори. — Им нужно демонстрировать. Пойдите и скажите, чтобы они лучше ратовали за улучшение условий для помощников конюха. О лошадях-то заботятся, а вот до помощников конюха никому дела нет.

Никто не вздумал возразить, что помощники конюха, как правило, не погибают.

— Вы, мистер Моррис, — она сверкнула глазами в мою сторону. — Мне нужно поговорить с вами. — Она показала на свой автомобиль. — Там.

— Ладно.

— А вы, дети, немедленно уберите это безобразие. Полковник, просто не знаю, о чем вы думаете. Это же какая-то свалка.

Она энергично зашагала к машине, не подумав и оглянуться, чтобы убедиться, иду ли я за ней, что я и сделал.

— Марк, — сказала она шоферу, сидевшему за рулем. — Прошу вас, погуляйте.

Он дотронулся до козырька своей шоферской фуражки и повиновался, как будто это было для него привычным делом, а его хозяйка остановилась у одной из задних дверей, поджидая, пока я открою ее.

— Хорошо, — сказала она, усаживаясь на просторном сиденье. — Залезайте сюда и садитесь рядом со мной.

Я сел на указанное мне место и закрыл дверь.

— Стрэттон-Хейз, — проговорила она, сразу беря быка за рога, — это то место, где ваша мать жила с Китом.

— Да, — произнес я, несколько ошеломленный неожиданным поворотом разговора.

— Вы попросили показать его?

— Дарт любезно предложил мне, и я согласился.

Она помолчала, разглядывая меня.

— После того, как Мадлен ушла, я так больше и не видела ее, — проговорила она наконец. — Я не одобряла того, что она уходит. Она говорила вам об этом?

— Да, говорила, но прошло столько лет, что она не держала зла против вас. Она говорила, что вы настроили брата закрыть перед ней двери, но все равно она очень любила вашего брата.

— Как же давно это было, — сказала она. — И сколько же прошло времени, прежде чем я разобралась, что за человек Кит. Его вторая жена покончила с собой, вы это знаете? Когда я сказала брату, что Киту не везет, он сказал, что дело не в невезении, а в характере Кита. Он сказал мне, что ваша мать не могла любить или нянчить младенца Ханну из-за того, как она была зачата. Ваша мать объяснила брату, что ее тошнит при виде этого ребенка.

— Этого она мне не говорила. Марджори сказала:

— Я официально извиняюсь перед вами за то, как я вела себя по отношению к вашей матери.

Я задумался на миг, чтобы сообразить, как бы повела себя моя родительница.

— Принимаю, — сказал я, когда решил, чего бы хотела моя мать.

Я подумал, что на этом наш разговор закончится, но по всему было видно, что это не так.

— Третья жена Кита ушла от него и развелась с ним из-за невозможности совместной жизни. Теперь у него четвертая жена, Имоджин, половину времени она пьет.

— Почему же она не уйдет от него?

— Не хочет или не может признаться, что сделала ошибку.

Это настолько напоминало меня самого, что я не в силах был произнести ни слова.

— Кит, — продолжала Марджори, — единственный из Стрэттонов, у кого нет денег, сказала мне Имоджин. После шестой порции водки у нее неудержимо развязывается язык. Кит по уши в долгах. Вот почему он так торопится продать ипподром, ему позарез нужны деньги.

Я посмотрел на Марджори и представил себе, как она выглядит для посторонних: маленькая старая леди за восемьдесят, волнистые седые волосы, мягкая розовая кожа, темные ястребиные глаза. Острый, хваткий ум, выразительный язык — из всех Стрэттонов она, подумалось мне, больше всех остальных родственников походила на того финансового гения, который основал династию.

— Я буквально вышла из себя, когда мой брат дал Мадлен эти акции, — сказала она. — Иногда он бывал упрям. Теперь, через столько лет, я рада, что он так поступил. Я рада, — медленно договорила она, — что теперь есть человек, не принадлежащий к семье, который может заставить тепличные растения из стрэттоновскои оранжереи почувствовать, что такое чувство меры.

— Не знаю, смогу ли.

— Это зависит, — проговорила она, — от того, хотите ли вы. Или, вернее, как сильно вы этого хотите. Если бы вам было все равно, вы бы сегодня сюда не заявились.

— Верно.

— Вы бы оказали мне услугу, — сказала она, — если бы выяснили, сколько задолжал Кит и кому. И что за отношения у Конрада с этим его архитектором, за которого он так держится и про которого полковник Гарднер говорит, что тот ни ухом ни рылом не смыслит в скачках и придумывает что-то неудобоваримое. Полковник говорит, что нам нужен архитектор вроде того, который построил ваш дом, но что ваш архитектор проектирует только небольшие сооружения.

— Полковник сказал вам, что был у меня?

— Это был его самый разумный поступок за этот год.

— Вы меня поражаете.

— Вы мне нужны как союзник, — произнесла она. — Помогите мне сделать бега процветающими.

Я попытался разобраться в мешанине охвативших меня чувств и под их воздействием, а не по здравому размышлению, дал ей ответ.

— Ладно, попробую.

Она протянула мне маленькую ручку, чтобы официально закрепить соглашение, и я пожал ее, взяв на себя обязательство.

Марджори уехала, не взглянув на опустошенный гараж, который находился в том же состоянии, в каком я его застал, мальчиков я нашел сидящими вместе с Гарднерами и Дартом в гарднеровской кухне, поглощающими пирог. Теплый, благоухающий фруктовый пирог, с пыла с жара. Кристофер спросил рецепт, «чтобы папа сделал его в автобусе».

— Папа умеет готовить? — иронически проговорил Дарт.

— Папа умеет все, — с набитым ртом заявил Нил.

«Папа, — подумал я про себя, — только что, с наскока, ввязался в предприятие, не сулящее ничего хорошего».

— Полковник… — начал я. Он остановил меня:

— Зовите меня Роджер.

— Роджер, — сказал я, — могу я?.. Я хотел сказать, может архитектор моего дома приехать сюда завтра и как следует осмотреть трибуны? Я не сомневаюсь, у вас есть профессиональные специалисты, которые дадут вам экспертное заключение о состоянии сооружения как такового и тому подобное, но не могли бы мы сами посмотреть свежим взглядом, насколько важны новые трибуны для доходного функционирования скачек или, может быть, и вправду не стоит ничего переделывать?

Дарт чуть было не подавился куском пирога, у Роджера чуть-чуть оживилось лицо, которое я уже привык видеть напряженным и угрюмым.

— Чудесно, — сказал он, — но не завтра. Приезжают специалисты по беговым дорожкам, и землекопы будут весь день приводить все в порядок перед скачками в понедельник.

— Тогда пятница?

Он с сомнением посмотрел на меня.

— Это же будет Страстная пятница, ну да, Пасха. Возможно, этот ваш архитектор не захочет работать в Страстную пятницу.

— Он будет делать то, что я ему скажу, — заверил я его. — Архитектор — это я.

И Дарт, и Роджер широко раскрыли на меня глаза.

— Я дипломированный архитектор, — спокойно объяснил я. — Я проишачил целых пять лет в Архитектурной ассоциации, одном из самых требовательных институтов в мире. Правильно, я предпочитаю обычные дома, а не высотные, но это потому, что мне больше по душе горизонтальные линии, они лучше вписываются в природу. Я ученик Франка Ллойда Райта, а не Ле Корбюзье, если это вам что-то говорит.

— Я о нем слышал, — сказал Дарт.

— Франк Ллойд Райт придумал крышу на консолях, теперь такие на трибунах, ну там, где строятся новые ипподромы.

— У нас нет консолей, — задумчиво произнес Роджер.

— Нет, но давайте посмотрим, что у вас есть и как вы без них обходитесь.

Отношение Дарта ко мне несколько изменилось.

— Вы же сказали мне, что вы строитель, — упрекнул он меня.

— Да, так и есть.

Дарт посмотрел на детей.

— Что делает ваш отец? — спросил он.

— Строит дома.

— Что, своими собственными руками?

— Ну, не совсем руками, — уточнил Эдуард, — лопатой, мастерком, пилой, там другими инструментами.

— Развалины, — пояснил Кристофер, — в наши пасхальные каникулы мы охотимся на развалины.

Перебивая друг друга, они стали рассказывать изумленной аудитории о том, как мы живем. Слушателей поразило особенно то, что просто, как о чем-то само собой разумеющемся, дети рассказывали про вещи, которые дано пережить очень немногим.

— Но мы собираемся остаться в том последнем доме, который он сделал. Правда, папа?

Я пообещал, наверное, уже в двадцатый раз, что показывало степень их озабоченности, потому что я обычно выполнял все, что обещал им.

— Вы, должно быть, страшно устали то и дело переезжать, — посочувствовала миссис Гарднер.

— Нет, дело не в этом, — объяснил ей Кристофер. — Все дело в доме. Этот просто блеск.

В его подростковом словаре «блеск» означал противоположное ужасному.

Роджер кивнул, подтверждая слова Кристофера.

— Блеск. Но, мне кажется, страшное дело отапливать все это пространство.

— Там есть гипокауст, — сообщил Нил, облизывая пальцы.

Гарднеры и Дарт удивленно воззрились на него.

— Гипо — что? — сдался наконец Дарт. — Что такое гипокауст?

— Центральная отопительная система, придуманная римлянами, — спокойно ответил семилетний мальчик. — Под каменным полом оставляются пустоты, соединенные скрытыми каналами, через них прогоняют теплый воздух, и пол все время остается теплым. Папа подумал, что это получится, и получилось. Всю зиму мы бегали по полу босиком.

Роджер повернулся ко мне.

— Значит, так, пятница, договорились, — проговорил он.


Когда солнечным утром через два дня я приехал на автобусе в то же самое место, входа в гараж не было видно не из-за горы накопившегося за десятилетия мусора, а из-за лошадей.

Мои сыновья, чувствуя себя в полной безопасности, взирали в окна на скопление непрестанно двигающихся четвероногих, там было шесть или семь громадных животных, решили не выходить из автобуса под копыта коней, хотя каждого коня держал на поводу конюх.

На мой взгляд, лошади были недостаточно стройными, чтобы быть скаковыми, а наездники совсем не походили на щуплых ребят, выезжающих обычно таких лошадей, и, когда я вышел из машины, ко мне торопливо подошел Роджер и объяснил, что это конрадовские охотничьи лошади, которых вывели на утреннюю разминку. Вообще-то лошадей выгуливают на дороге, но их буквально атаковали шесть или семь шерстяных шапочек, все еще упрямо пикетировавших главные ворота.

— Откуда они? — спросил я, оглядываясь вокруг.

— Лошади? Конрад держит их здесь, на ипподроме, на дворе неподалеку от заднего въезда, через который приехали вы.

Я кивнул. Я обратил внимание на здание, которое вполне могло быть конюшнями.

— Вместо этого они рысят по внутренней дороге, — сказал Роджер. — Это совсем не то, что нужно, но я не могу выпустить их на скаковую дорожку, куда мы их иногда пускаем, так как все уже готово для скачек в понедельник. Ваши мальчики не захотят выйти посмотреть на них?

— Не думаю, — сказал я. — После побоища у ямы стипль-чеза они немного побаиваются лошадей. Знаете, это так их потрясло, особенно тот изуродованный зритель.

— Я совсем позабыл, что они его видели, беднягу. Тогда, может быть, они посидят пока в автобусе, а мы с вами пройдемся по трибунам? Сначала посмотрим старые проекты, я разложил на столе в конторе чертежи, хорошо?

Я предложил подъехать поближе к конторе, и в результате мы встали точно на том месте, где два дня назад сгрудились машины Стрэттонов. Мальчики убедились, что тут им ничто не грозит, и спросили, могут ли они поиграть в прятки на трибунах, если пообещают ничего там не портить.

Роджер не очень уверенно согласился.

— Там вы увидите, что много дверей заперто, — сказал он им. — И вчера там все прибрали, все подготовлено для скачек в понедельник, поэтому смотрите не напачкайте.

Они торжественно поклялись, что все будет в порядке. Дети принялись обсуждать правила игры, а мы направились к невысокому, выкрашенному белой краской деревянному сооружению в дальнем конце парадного круга.

— Снова игра в пиратов? — улыбнулся Роджер.

— На этот раз, по-видимому, нападение на Бастилию. Ну, что-то вроде похищения заключенного, но так, чтобы при этом самому не попасться. Потом спасенный заключенный должен скрываться от преследования.

Пока Роджер возился с замком, я оглянулся назад. Мальчики помахали мне рукой. Я ответил им тем же и вошел в контору, где принялся перебирать старые строительные чертежи и планы, которые свернули так давно, что пытаться распрямить их было все равно что бороться с осьминогом.

Я снял пиджак, повесил его на спинку стула, чтобы легче было взяться за дело, а Роджер сказал что-то про то, какой выдался теплый весенний день и как он надеется, что солнце не пропадет до понедельника.

Передо мной были преимущественно рабочие чертежи, дававшие подробную спецификацию каждому болту и гайке. Это были обстоятельные, полные и очень впечатляющие документы, и я это отметил.

— Здесь только одна проблема, — сказал Роджер, криво улыбнувшись. — Строители не придерживались спецификаций и расчетов. Недавно обнаружено, что бетон, который должен был быть толщиной шесть дюймов, едва дотягивает до четырех с половиной, и мы постоянно мучаемся с некоторыми ложами, там из трещин подтекает вода, и от этого ржавеет арматура, она раздается от ржавчины и еще больше увеличивает трещины. Местами бетон крошится.

— Отслаивается, — кивнул я. — Это может быть опасно.

— И, — продолжил Роджер, — если вы посмотрите на общий план водоснабжения, впускные и выпускные трубы, канализационную систему, все выглядит очень разумно, но трубы проложены совсем не там, где положено. Однажды случилось, что без всякой видимой причины в одной части сооружения стали засоряться женские туалеты и заливало пол, но трубы были в полном порядке, совершенно чистые, а потом мы обнаружили, что проверяем совсем не те трубы, что те, которые идут от уборных, проложены совсем в другую сторону и чуть не намертво забиты.

Знакомая картина. У строителей собственные мозги и свои соображения, и они части плюют на самые лучшие указания архитекторов, либо потому, что считают, им виднее, либо потому, что выгоднее пренебречь качеством.

Мы развернули еще с десяток рулонов, пытаясь удержать их в распрямленном состоянии с помощью стаканчиков для карандашей, но бесполезно. Однако я все-таки составил себе представление о том, что должно было быть построено, где располагаются точки напряжения, слабые места, чтобы проверить их. Мне доводилось изучать старинные, куда менее надежные планы, а эти трибуны ни в коей мере не были развалинами — они выстояли штормы и непогоды более полувека.

В своей основе передняя часть трибун, смотровая площадка для зрителей были сделаны из бетона, точнее, из армированного бетона на стальных балках, которые одновременно поддерживали кровлю. Несущими опорами были массивные кирпичные колонны, на которых покоились бетонные и стальные перекрытия, с расположенными на них барами, кафетериями, отдельными помещениями для владельцев и распорядителей. В центре здания находилась лестница, по которой можно было подняться с первого на пятый этаж и вообще перейти с одного этажа на другой. Конструкция простая и эффективная даже теперь, когда она устарела.

Внезапно распахнулась дверь, и в контору влетел Нил.

— Папа, — возбужденно проговорил он. — Папа…

— Я занят, Нил.

— Но это срочно. Очень, очень срочно.

Я выпустил из рук пачку чертежей, и она свернулась в рулон.

— Как срочно? — спросил я, пытаясь снова развернуть их.

— Я нашел белые провода, папа, они торчат в нескольких стенах.

— Что за провода?

— Знаешь, когда взрывали трубу?

Я тут же забыл про планы и чертежи, все мое внимание занимал теперь мой наблюдательный сынишка. У меня тревожно заколотилось сердце. Я помнил, как взрывали трубу.

— Где эти провода? — спросил я, стараясь не выдавать волнения.

Нил сказал:

— Около того бара, где пахнет от пола.

— О чем таком он говорит? — вмешался Роджер.

— Где твои братья? — бросил я.

— На трибунах. Прячутся. Не знаю где. — Нил смотрел на меня широко открытыми глазами. — Папа, сделай так, чтобы они не взорвались.

— Нет, — я повернулся к Роджеру. — Вы можете включить местное радиооповещение, чтобы было слышно на всех трибунах?

— А в чем дело, что случилось?..

— Вы можете! — на миг я не смог совладать с охватившей меня паникой, но тут же взял себя в руки.

— Но…

— Ради Бога, — я почти кричал на него, совершенно несправедливо. — Нил говорит, что видел детонационный шнур и взрывные заряды на трибунах.

У Роджера вытянулось лицо.

— Вы это серьезно?

— Такие же, как тогда, когда взрывали фабричную трубу? — спросил я Нила, чтобы еще раз проверить.

— Да, папа Совершенно такие же! Ну, пошли же.

— Местное радио, — с убийственной требовательностью в голосе сказал я Роджеру. — Я должен убрать ребят оттуда, и немедленно.

Он ошарашенно посмотрел на меня, но наконец пришел в движение, выбежал из кабинета и почти бегом кинулся через парадное кольцо в сторону весовых, на ходу перебирая ключи. Мы остановились около двери конторы Оливера Уэллса.

— Мы только вчера проверяли местную систему радиооповещения, — проговорил Роджер с легкой запинкой. — Вы уверены? Ребенок такой маленький. Уверен, он ошибся.

— Давайте не будем рисковать, — почти крикнул я, мне очень хотелось схватить и потрясти его.

В конце концов он все-таки отпер дверь и, подойдя к стене с висевшим на ней ящиком, открыл его, я увидел ряды выключателей.

— Вот этот, — сказал он, сбросив переключатель. — Можете говорить прямо отсюда. Дайте-ка я подключу микрофон.

Он принес старомодный микрофон, вынув его из письменного стола, вставил вилку в штепсель и подал микрофон мне

— Говорите.

Я собрался с духом и постарался говорить достаточно внушительно, но не слишком взволнованно и, не дай Бог, испуганно, хотя я был по-настоящему перепуган.

— Говорит папа, — произнес я как только мог медленнее, чтобы они могли отчетливо разобрать мои слова. — Кристофер, Тоби, Эдуард, Элан, на трибунах оставаться нельзя. Где бы вы ни прятались, уходите с трибун и идите к тому входу, через который мы проходили в субботу. Выход — место сбора. Это совсем рядом с финишем. Идите немедленно. С этого момента игра в Бастилию прекращается. На трибунах оставаться не безопасно. Они могут в любой момент взлететь на воздух.

Я ненадолго отключился и сказал Нилу:

— Ты помнишь, как идти к выходу?

Он кивнул и объяснил — и правильно, как найти эти ворота.

— В таком случае, отправляйся туда и ты, чтобы остальные видели тебя. И расскажи им, что ты видел.

— Хорошо, папа.

Я обратился к Роджеру:

— У вас есть ключи от ворот?

— Да, но…

— Я чувствовал бы себя спокойнее, если бы они вышли через них и прошли к самому финишу. Хотя это тоже недостаточно далеко.

— Вы наверняка преувеличиваете, — стал возражать Роджер.

— Молю Бога, чтобы так оно и было.

Нил не терял времени и побежал. Я смотрел ему вслед.

— Мы ездили смотреть, как подрывают старую заводскую трубу, — сказал я Роджеру. — Мальчишки были в восторге. Они видели, как закладывают заряды. Было это всего три месяца назад. — Я снова заговорил в микрофон: — Ребята, идите к выходу. Это очень, очень серьезно. Оставаться на трибунах опасно. Они могут взорваться. Бегите, я вам говорю, бегите. — Я повернулся к Роджеру. — Можете отпереть им ворота?

Он сказал:

— А вы сами?

— Наверное, нужно было бы посмотреть на те провода, как вы думаете?

— Но…

— Послушайте. Я должен убедиться, что Нил не ошибся, ведь так? И мы не знаем, когда они установлены, эти заряды, верно? Может быть, пять минут назад, может быть, пять часов назад, может быть, когда стемнело. Мы не можем рисковать из-за ребят. Нужно немедленно удалить их оттуда.

Роджер проглотил слюну и больше не возражал. Вместе мы помчались к передней части трибуны, мне необходимо было убедиться, что все пятеро в безопасности.

Маленькая группка у ворот выросла до четырех человек, когда туда примчался Нил. До четырех, не до пяти.

Четверо. Нет Тоби.

Я бросился обратно в контору Оливера и схватил микрофон.

— Тоби, это не игра. Тоби, уходи с трибун. На трибунах опасно. Тоби, ради Христа, сделай то, что я тебе говорю. Это не игра.

Я слышал, как мой голос разносился по ипподрому и по всему зданию, долетая до самых конюшен. Я снова повторил отчаянный призыв и побежал на трибуны, чтобы быть уверенным, что Тоби слышал и сделал так, как я велел.

Четыре мальчика. Четыре мальчика и Роджер двигались через поле к финишной линии. Шли, не бежали, а шли. Если Тоби наблюдал за ними, он мог решить, что спешить нет никакой надобности.

«Ну, давай, давай, шельмец ты этакий, — повторял я про себя. — Хоть раз в жизни сделай так, как тебе сказано».

Я снова побежал к микрофону и громко и отчетливо произнес:

— В трибунах заложены взрывные заряды. Тоби, ты слушаешь? Помнишь трубу? Трибуны тоже могут взлететь на воздух. Тоби, вылезай оттуда как можно скорее, беги со всех ног, беги сколько есть сил к остальным.

Я еще раз вернулся на трибуны, и снова Тоби не было ни видно и ни слышно.

Я не был специалистом-подрывником. Если мне нужно было снести здание до основания, я Делал это по кирпичику, сберегая все, что еще могло пригодиться. Мне было бы легче дышать в тот момент, если бы я знал побольше. Но первым делом, конечно, нужно было посмотреть, что такое видел Нил, а для этого мне нужно было войти внутрь трибун и подняться по лестнице, рядом с которой находился бар с вонючим полом, тот самый бар для членов клуба, который обычно бывает набит до отказа.

Лестница была та же. Я тогда обратил внимание, что на одной из лестничных площадок были двойные двери в устланные коврами и ухоженные личные апартаменты Стрэттонов. Согласно чертежам и тому, что я сам успел заметить, эта лестница была главной центральной вертикальной артерией, по которой были проложены основные коммуникации, питавшие все этажи, становым хребтом главного сооружения.

На верхней площадке лестницы была дверь в помещение со стеклянными стенами, вроде диспетчерской башни на аэродроме, где восседали стюарды — распорядители скачек, наблюдавшие в огромные бинокли за ходом бегов. А еще выше, увенчивая ложу распорядителей, располагалось современное помещение, оборудованное для телепередач и журналистов. На других уровнях лестница имела выход — внутрь, в помещения для членов клуба, где они могли пообедать и выпить чашку кофе или чая, и на улицу — на открытые платформы, подвластные всем природным стихиям, откуда можно было наблюдать за скачками только стоя. По коридору первого этажа можно было пройти в отдельные ложи, где небольшие строгие белые деревянные стульчики давали отдых богатым и пожившим на свете ногам.

Я поднялся по лестнице со стороны скакового круга и взбежал на этаж, где находился бар с вонючим полом. Дверь бара была заперта, но по выкрашенной в белый цвет стене бара, выходившей на лестничную площадку, протянулся на высоте приблизительно восемнадцати дюймов

над полом безобидно выглядевший толстый белый шнур, очень похожий на бельевую веревку.

На равных расстояниях шнур уходил в стену и снова выходил наружу, пока не доходил до высверленного в стене отверстия и не исчезал внутри бара окончательно.

Нил не ошибся. Белая бельевая веревка была сама по себе взрывчаткой, называвшейся «деткордом», а точнее детонирующим шнуром, по которому взрыв распространяется со скоростью 18 км в секунду и разносит в куски все, с чем вступает в контакт. Всюду, где шнур уходил в стену или выходил наружу, были прилеплены комочки пластиковой взрывчатки. Они были вмяты в отверстия: все взрывчатые вещества наносят больше ущерба, если их уплотнить.

Деткорд совсем не то же самое, что старые запалы, медленно, с треском и дымом подводящие огонь к бомбе, на которой, как в старых комиксах и ставших древностью вестернах, было написано «бомба». Деткорд был взрывом; и казалось, что он висел на стене не только возле бара, вдоль стен этажа, на котором я стоял, но и на этажах подо мной и надо мной.

Я закричал: «Тоби!» — громко, сколько позволяли мне голосовые связки и воздух, наполнявший мои легкие. Я крикнул «Тоби!», подняв голову, чтобы было слышно наверху, и наклонившись к ступеням, ведущим вниз, чтобы было слышно на нижних этажах, но ответом мне было полное молчание.

— Тоби, если ты здесь, то здесь все набито взрывчаткой, — кричал я, поворачиваясь в разные стороны.

Ничего.

«Он может быть где-нибудь еще, — подумал я. — Но где? Где! Деткорд может быть развешан по всему зданию, по всему клубу, в зале, где делаются ставки и где по субботам букмекеры дерут глотки, расхваливая скакунов, по стенам самых дешевых из трех секций трибун, где было больше баров, чем платформ со ступенями для зрителей».

— Тоби! — надрывался я и слышал только молчание.

Нечего было и надеяться, будто я сумею помешать осуществлению тщательно продуманной диверсии. У меня не было нужных знаний, и я не представлял, с чего начать. К тому же самым главным для меня было спасти сына, и, так и не получив ответа, я решил выбраться на воздух и продолжить поиск с внешней стороны здания.

Я уже повернулся бежать, когда услышал какой-то шорох, как мне показалось, он шел откуда-то сверху, с лестницы над моей головой.

Я буквально взлетел по ступеням до площадки перед стрэттоновскими апартаментами, потом дальше, до вышки стюардов-распорядителей, и еще раз крикнул. Я подергал дверь комнаты распорядителей, но, как и остальные двери, она была заперта. Тоби не могло быть в ней, но я все равно закричал:

— Тоби, если ты здесь, прошу тебя, пожалуйста, выходи. Это здание может в любую минуту взорваться. Ну пожалуйста, Тоби, прошу тебя.

Ничего. Только молчание. Я собрался уходить, чтобы начать поиски в каком-нибудь другом месте.

Неуверенный голосок окликнул меня:

— Папа?

Я повернулся на сто восемьдесят градусов. Он вылезал из своего непревзойденного убежища, небольшого плоского ящика для зонтов, стоящего рядом с торчавшими из стены вешалками для шляп и пальто распорядителей, и никак не мог оттуда выбраться.

— Слава Богу, — выдохнул я. — Пошли быстрее.

— Я был бежавшим заключенным, — сказал он, сумев наконец выползти из ящика и вставая на ноги. — Если бы меня нашли, то отправили бы назад в Бастилию.

Я почти не слушал его. Я испытывал только величайшее облегчение и чувство нависшей опасности.

— А это и в самом деле взорвется? Да, папа?

— Бежим отсюда поскорее.

Я взял его за руку и потянул за собой к лестнице, и тут где-то под нами что-то грохнуло, нас ослепила яркая вспышка огня, оглушил страшный треск, и все вокруг закачалось, как, наверное, бывает при землетрясении.

## ГЛАВА 6

В тот быстротечный промежуток времени, оставшийся у меня для того, чтобы подумать, все мои знания, все инстинкты криком кричали, что там, на лестнице, увитой взрывчаткой, нас ждет смерть.

Обхватив Тоби руками, я круто повернулся на вздымающемся полу и, собрав все свои силы, бросился назад к тайнику Тоби, тому ящику для зонтов, который стоял у дверей комнаты распорядителей.

Здание ипподрома Стрэттон-Парк провалилось внутрь по центру, как бы сложившись пополам. Лестница затрещала и развалилась, рухнув вниз, стены упали в образовавшийся колодец, и оставшиеся без них комнаты зазияли пустыми пещерами.

Дверь в комнату распорядителей разлетелась вдребезги, стеклянные стены раскололись на тысячи разлетевшихся во все стороны острых, как пики, осколков. От стоявшего вокруг грохота ничего не было слышно, он совершенно оглушал. Трибуны заскрежетали, разрываемые на части, дерево, кирпичи, бетон, сталь врезались друг в друга, терлись, дробились, осыпались. Я упал вперед, сумел встать на четвереньки и старался не потерять точки опоры, чтобы не сползти назад к развалившейся лестничной клетке — Тоби находился подо мной. И в это время полетело вниз помещение для прессы и телевидения, проламывая балки и штукатурку потолка комнаты стюардов — распорядителей скачек. Мне в спину и ноги под самыми невероятными углами вонзились разящие щепки. У меня перехватило дыхание. Острая боль приковала меня к полу. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

Из провала, бывшего всего несколько секунд назад лестничной клеткой, черными клубами повалил дым, он набивался в легкие, душил, вызывал раздирающий кашель, и кашлять было нельзя.

Безумный грохот постепенно утих. Откуда-то снизу доносилось неясное поскрипывание, время от времени что-то с шумом отламывалось. Повсюду стоял дым, висела серая пыль. Я чувствовал одну только боль.

— Папа, — произнес голос Тоби, — ты раздавишь меня. — Его тоже донимал кашель. — Я не могу дышать, папа.

Помутневшими глазами я посмотрел на него. Его макушка с копной каштановых волос доходила мне до подбородка. Совсем не к месту, но что поделаешь с мыслями, которые вдруг приходят тебе в голову, я подумал о его матери, которая частенько жаловалась: «Ли, ты раздавишь меня», — и я переносил тяжесть тела на локти, стараясь не давить на нее, заглядывал ей в глаза, в ее сверкающие, смеющиеся глаза и целовал ее, а она говорила, что я слишком большой и что в один прекрасный день под моей тяжестью у нее сплющатся легкие и сломаются ребра, а сама она задохнется от любви.

Задохнется от любви, сломаются ребра, сплющатся легкие… Боже милосердный.

С большим трудом я поднял локти в знакомое положение и заговорил с двенадцатилетним сыном Аманды:

— Выползай оттуда, — я закашлялся. — Вылезай сюда, головой вперед.

— Папа… ты такой тяжелый.

— Давай, давай, — сказал я, — не можешь же ты пролежать так весь день. — Я имел в виду, что не знал, насколько у меня хватит сил продержаться в таком положении.

Я чувствовал себя Атлантом, только мир лежал не на моих плечах, а под ними.

Совершенно неуместно вокруг нас заиграли солнечные зайчики, в вышине засинело небо, которое виднелось сквозь дыру в крыше. Черный дым уходил через эту дыру и медленно рассеивался.

Тоби, извиваясь, понемногу продвигался вперед, и вот его лицо поравнялось с моим. У него были напуганные глаза, и, что совсем ему было не свойственно, он плакал.

Я поцеловал его в щеку, чего он обыкновенно не переносил. На этот раз он, казалось, не заметил этого и не стер поцелуй.

— Ничего, ничего, — сказал я. — Все кончилось. Оба мы целы. Единственно, что нам нужно, так это выбраться отсюда. Продолжай выползать. У тебя неплохо получается.

Он с трудом продвигался вперед, толкая перед собой кучку битого кирпича. Иногда он всхлипывал, но ни разу не пожаловался. Выбравшись из-под меня, он встал на коленки у моего плеча справа, задыхаясь и покашливая.

— Молодец, — похвалил я его. Я прижался грудью к полу, давая себе отдохнуть. Облегчения большого я не почувствовал, разве немного передохнули локти.

— Папа, у тебя идет кровь.

— Ничего.

Он еще несколько раз всхлипнул.

— Не плачь, — проговорил я.

— Тот человек, — произнес он, — лошадь выбила ему глаза.

Я потянулся рукой, чтобы дотронуться до него.

— Возьми меня за руку, — сказал я. Его пальчики скользнули в мою ладонь. — Послушай, — сказал я и немножко сжал его ладошку, — в жизни бывают жуткие вещи. Ты никогда в жизни не забудешь лицо этого человека. И еще ты будешь помнить, как мы были с тобой здесь, а вокруг нас — взорванные трибуны. В памяти людей хранятся такие страшные вещи, очень страшные. Если тебе захочется поговорить об этом человеке, я всегда тебя выслушаю.

Он с силой сжал мою руку и отпустил ее.

— Мы же не можем сидеть здесь вечно, — сказал он.

Несмотря на наше весьма печальное состояние, я не мог не улыбнуться.

— Очень вероятно, — заметил я, — что твои братья с полковником Гарднером обратят внимание, что с трибунами не все в порядке. Сюда придут.

— Я мог бы пойти и помахать им из разбитых окон, сказать им, где мы…

— Стой там, где ты стоишь, — резко приказал я ему. — Пол может мгновенно провалиться.

— Только не этот, папочка, — он с ужасом посмотрел вокруг. — Только не тот, где мы с тобой, правда, папочка?

— Ничего, все обойдется, — бодро произнес я, надеясь, что это так и есть. Однако пол на нашей лестничной площадке накренился в ту сторону, где раньше была лестница, и я бы не решился попрыгать на нем.

На спину мне и на ноги продолжали давить обломки потолка, крыши, остатки помещения для прессы, пригвоздив меня к полу так, что я не мог пошевелиться. Но пальцами ног в ботинках шевелить я мог и, безусловно, не утратил способности ощущать, чувствительность сохранилась. Было похоже, что, если только здание не сядет под воздействием накопившегося внутреннего давления, я выпутаюсь из этой передряги с ясной головой, неповрежденным позвоночником, здоровыми руками и ногами и с живым, без единой царапины сыном. Не так уж плохо, если взять в расчет, что, как я надеялся, спасатели поспешат.

— Папа?

— Мм?

— Не закрывай глаза.

Я открыл глаза и постарался не закрывать.

— Когда к нам придут? — спросил он.

— Скоро.

— Я не виноват, что взорвались трибуны.

— Конечно, не виноват. Помолчав, он произнес:

— Я думал, ты шутишь.

— Ага.

— Ведь я не виноват, что тебя ранило, правда?

— Нет, ты не виноват.

Я видел, что не убедил его. Я сказал:

— Если бы ты не прятался здесь, наверху, я бы мог оказаться где-нибудь этажом ниже, когда произошел взрыв, и, наверное, сейчас меня не было бы в живых.

— Это точно?

— Да.

Вокруг было очень тихо. Почти так, как если бы ничего не случилось. Если же я попробовал бы двинуться, тогда другое дело..

— Откуда ты узнал, что трибуны взорвутся? — спросил Тоби.

Я рассказал ему, как Нил увидел шнур.

— Благодаря ему, — сказал я, — все вы пятеро живы.

— Я не видел никакого шнура.

— Ну конечно, нет, но ведь ты знаешь Нила.

— Он все видит.

— Вот именно.

В отдалении наконец-то и, как нам показалось, после того, как прошла целая вечность, послышался звук сирен. Сначала донесся звук одной сирены, потом завыл целый оркестр.

Тоби хотел двинуться опять, но я велел ему не шевелиться, и через некоторое время.мы услышали голоса — и со стороны скаковой дорожки, извне, и снизу. Меня звали по имени.

— Скажи им, что мы здесь, — попросил я Тоби, и он изо всех сил крикнул:

— Мы здесь. Мы здесь, наверху.

После короткой паузы кто-то выкрикнул:

— Где?

— Скажи им, рядом с ложей распорядителей. Тоби прокричал эту информацию и получил в ответ еще один вопрос:

— Отец с тобой?

— Да.

— Он может говорить?

— Да. — Тоби посмотрел на меня и уже по собственной инициативе сообщил: — Он не может шевелиться. На него упала крыша.

— Оставайся там.

— О'кей? — сказал я Тоби. — Я же говорил, что к нам придут.

Мы слушали стуки и лязганье металла, деловитые переговоры, но все это происходило где-то далеко и за пределами здания. Тоби всего трясло, не от холода, потому что нас все еще согревало солнце, а от все сильнее сказывавшегося шока.

— Уже скоро, — сказал я.

— А что они делают?

— Скорее всего строят какие-нибудь леса.

К нам добрались со стороны скаковой дорожки, где, как выяснилось, армированный бетон платформ для зрителей опирался на стальные балки и выдержал встряску почти без ущерба. Со стороны разбитых окон комнаты стюардов неожиданно появился пожарный в большой крепкой каске и ярко-желтой куртке.

— Есть кто живой? — весело окликнул он нас.

— Да, — радостно вскочил Тоби, но я резко оборвал его, велев сидеть смирно.

— Но, папа…

— Сиди смирно.

— Оставайся на месте, юноша. Не успеешь оглянуться, мы тебя вытащим, — сказал ему пожарный, исчезнув так же быстро, как появился. Он вернулся с помощником и притащил мостик, по которому Тоби без труда перебрался к окну, и действительно, не успели мы оглянуться, как пожарный подхватил мальчика и вытащил его через окно, подальше от опасности. Как только Тоби не стало рядом, я почувствовал необыкновенную слабость. От облегчения меня проняла дрожь. Казалось, куда-то испарились все мои силы.

Через несколько секунд в окно влез помощник первого пожарного, прошел по мостку ко мне и остановился на самом его конце, в нескольких футах от меня.

— Ли Моррис? — спросил он.

«Доктор Ливингстон», — решил я.

— Да, — подтвердил я.

— Потерпите, еще недолго.

Так оно и было, до нас добрались спасатели со специальным снаряжением, домкратами, рычагами, канатами, режущим инструментом и мини-краном, и свое дело они знали, но место, где я лежал, оказалось в очень неустойчивом состоянии, и в какой-то момент обрушилась еще одна часть комнаты прессы, пробившая потолок и пронесшаяся в нескольких миллиметрах от моих ног, скользнула по полу, на котором я лежал, и унеслась в пятиэтажную дыру, в которой прежде была лестница. Слышно было, как она ударялась об искореженные стены, пока не грохнулась о землю и с глухим стуком рассыпалась на куски.

Пожарные старались вовсю, устанавливали домкраты где только можно, от пола до потолка.

Работали трое, они перемещались с величайшей осторожностью, избегая делать лишние движения, продумывая каждый свой шаг. Один из них, как медленно дошло до меня, по-видимому, снимал видеокамерой, подумать только! Стрекотание приближалось и удалялось. Я повернул голову и увидел направленные мне прямо в лицо линзы, мне это показалось очень неприятным, но я ничего не мог с этим поделать. Пришел еще один человек, и тоже в желтом, тоже с канатом, привязанным к поясу, и тоже с камерой. Не слишком ли много, подумалось мне. Он попросил первых трех доложить о ходе работ, и на его желтой груди я прочитал «полиция», выведенное жирными черными буквами.

Здание заскрипело.

Спасатели замерли на своих местах и стали ждать. Скрип не повторился, и они снова зашевелились, делая удивительно размеренные движения, ругаясь, работая увлеченно и смело, прозаично рискуя собой.

Я блаженно лежал на животе и думал, что, если и приходит конец моей жизни, я могу сказать, что прожил ее неплохо. Но, по всей видимости, пожарные не намеревались допустить, чтобы наступил мой конец. Они принесли с собой специальные ремни, которые протянули под моей грудью, закрепив их на руках и на плечах с таким расчетом, чтобы я не соскользнул в зияющую брешь а потом миллиметр за миллиметром отвалили здоровенные глыбы кирпича и штукатурки, немного освободив меня от мешавших двигаться обломков, затем отодвинули расколовшиеся балки. Наконец, потянув за ремни, им удалось протащить меня фута на два по накренившемуся полу к порогу комнаты стюардов. По их словам, пол там был надежнее.

От меня им было очень мало толку, помочь им я ничем не мог. Я так долго пролежал зажатым со всех сторон, что мускулы почти не слушались. Ноги закололо так, будто с них сняли жгут, но это была ерунда. Хуже были порезы от вонзившихся в тело щепок.

В оконном проеме показался человек в зеленом флюоресцирующем костюме, он вступил на спасательный мостик и, показывая рукой на черные буквы на куртке, сказал, что он врач.

Доктор Ливингстон? Нет, доктор Джонс. А, хорошо.

Он склонился к моей голове, которую я попытался приподнять.

— Можете сжать мне руку? — спросил он.

Я пожал ему руку и поспешил любезно сообщить, что я не очень пострадал.

— Прекрасно.

Он ушел.

Только много позже, просматривая одну из видеозаписей, я понял, что он не очень мне поверил, так как за исключением воротничка и коротких рукавов рубашка на мне была багровая от запекшейся крови и вся в клочьях, как и кожа под ней. Во всяком случае, когда он вернулся, то явно не рассчитывал, что я уйду с ним на своих ногах, и притащил с собой нечто такое, что напоминало мне санки, только не плоские, как обыкновенные носилки, с которых легко скатиться, а с поднятыми бортиками, чтобы легче было тащить.

Так или иначе, с грехом пополам я заполз лицом вниз на носилки, при этом один пожарный отжимал последнее бревно с моих ног, двое пожарных тянули меня за ремни, а я сам подталкивал себя, опираясь на ладони. Когда мой центр тяжести более или менее переместился на спасательный мостик и верхняя часть тела получила надежную опору, зловещее поскрипывание возобновилось, но на этот раз гораздо серьезнее, все сооружение задрожало.

Стоявший у меня в ногах пожарный выдохнул: «Боже!» — и вспрыгнул на мостик, стремительно протиснувшись мимо меня. Словно заранее подготовившись, он вместе с другими, позабыв об осмотрительных движениях, ухватился за бортик моих носилок-салазок и резко выдернул меня, как тяжелую висюльку, по направлению к окну.

Все здание содрогнулось, стены забило мелкой дрожью. Остатки комнаты прессы — намного больше ее половины — запрокинулись, вздыбившись высоко над крышей, и сорвались вниз, сминая на своем пути сохранившиеся части потолка как раз над тем местом, где я только что лежал, под их тяжестью вся зависавшая над колодцем лестничная площадка вывернулась со своего места в стенах и с ревом и диким скрежетом нырнула в пропасть. В воздухе замелькали песок, пыль, целые кирпичи, куски штукатурки, осколки стекла. Как будто в трансе, я оглянулся через плечо и увидел, как тайное убежище Тоби, ящик для зонтов, перевернулся вверх основанием и в мгновение ока исчез из виду.

Полкомнаты распорядителей опустился, и теперь спасательный мостик торчал из окна, опираясь только на подоконник. Мои ноги ниже колен болтались над пустотой.

Невероятно, но факт, полицейский, находившийся теперь по другую сторону окна, продолжал снимать.

Я вцепился в боковины носилок, инстинктивно сжимая их от обыкновенного животного страха перед падением. Пожарные закрепили ремни у меня на плечах, подняли носилки и одним рывком очутились на солнце, где нас ждало спасение; мы представляли собой горстку людей, невероятно грязных, оглушенных, надрывно кашлявших от пыли, но живых.

Но и теперь все было далеко не просто. Бетонные платформы для зрителей были только на четырех этажах, на целый этаж не доставая до комнаты стюардов, и для того, чтобы поднять снаряжение на последние девять-десять футов, потребовалось хитроумно свинтить множество стоек и распорок. Внизу, у ограждения вдоль скаковых дорожек, где в дни бегов толпа приветствует победителей, асфальт и газоны были уставлены автомобилями — пожарными, полицейскими машинами, каретами «скорой помощи» и, что было хуже всего, автобусами телевидения.

Я сказал, что было бы много проще, если бы я просто встал и сам сошел вниз, но на меня никто не обращал внимания. Откуда-то вынырнул врач и заговорил о внутренних повреждениях, о том, что не позволит мне сделать самому же себе хуже, и получилось, что я, помимо своей воли, оказался забинтованным в двух или трех местах, накрыт одеялом, привязан к носилкам широкими лямками, после чего меня медленно, как драгоценную ношу, ступенька за ступенькой опустили на землю, а потом оттащили туда, где ждали спасательные машины.

Там, где носилки поставили на землю, стояли, выстроившись в ряд пятеро мальчиков, до смерти перепуганных и натянутых как струна.

Я сказал:

— Со мной все в порядке, ребята, — но они, по-видимому, не поверили.

Я обратился к врачу:

— Это мои дети. Скажите им, что со мной все о'кей.

Он посмотрел на меня, потом на их юные, насмерть перепуганные личики.

— Ваш отец, — проговорил он с доброй долей здравого смысла, — большой и сильный человек, и с ним ничего особенного. У него несколько ушибов, синяков, порезов, мы заклеим их пластырями. Вам не о чем беспокоиться.

Они разобрали слово «врач» у него на яркой зеленой куртке и решили пока поверить ему на слово.

— Мы отвезем его в больницу, — сказал человек в зеленом, показывая на стоявшую тут же «скорую помощь», — но он скоро вернется к вам.

Рядом с ребятами вырос Роджер и сказал, что они с женой присмотрят за ними.

— Не беспокойтесь, — успокоил он меня. Санитары стали засовывать меня ногами вперед в «скорую помощь». Я сказал Кристоферу:

— Хотите, чтобы мама приехала и забрала вас домой?

Он покачал головой:

— Мы хотим остаться в автобусе. Остальные молча закивали.

— Я ей позвоню, — сказал я. Тоби очень настойчиво попросил:

— Нет, папа. Мы хотим остаться в автобусе. — Я заметил, что он все еще был очень сильно возбужден. Правильным будет все, что поможет ему успокоиться.

— Тогда играйте в необитаемый остров, — сказал я.

Они все закивали, явно обрадованный Тоби тоже.

Доктор, писавший записку, чтобы передать ее с санитарами в больницу, спросил:

— Что значит играть в необитаемый остров?

— Это значит проявить немного самостоятельности.

Не переставая писать, он улыбнулся.

— «Повелитель мух»?

— Я никогда не разрешал им заходить так далеко.

Он передал записку одному из санитаров и снова посмотрел на мальчиков.

— Отличные ребятишки.

— Я присмотрю за ними, — повторил Роджер. — С удовольствием.

— Я вам позвоню, — сказал я. — И спасибо. Санитары торопливо захлопнули за мной дверцы, и, как мне стало потом известно, миссис Гарднер испекла для мальчиков фруктовый пирог, и они ели до тех пор, пока у них не стало сил смотреть на следующий кусок.

Так как я считался незначительной жертвой несчастного случая, в больничном отделении неотложной помощи не видели причин бросить все и заниматься мной, но местная пресса считала наоборот, что я самое важное событие и самая интересная новость, которой нужно заниматься вплотную. Насколько я мог себе представить, на всех волнах и частотах разносились слова «террористы взорвали бомбу на ипподроме». Я вымолил у полузамотанной, полувзвинченной сестры поговорить по телефону с женой.

— Какого черта там у вас происходит? — раздраженно спросила она. — Только что мне звонила какая-то паршивая газетенка и спрашивала, знаю ли я, что мой муж с детьми взорвался? Представляешь?

— Аманда…

— Теперь мне ясно, что ты не взорвался.

— Какая газета?

— Какое это имеет значение? Почем я помню.

— Я пожалуюсь. Ну ладно, ты выслушай меня. Какой-то недоброжелатель подложил взрывчатку в здание ипподрома Стрэттон-Парк, и действительно трибуны немного пострадали…

Она не дослушала:

— Мальчики. Что с ними?

— Ничего. Все в полном порядке. Вблизи был только Тоби, и пожарный вынес его оттуда. Уверяю тебя, ни одного не поцарапало.

— Ты где сейчас находишься?

— Ребята с управляющим ипподромом и его женой…

— Они не с тобой? Почему же это они не с тобой?

— Я… мм. Я очень скоро вернусь к ним. Здесь в местной больнице, немножко подштопают мне пару царапин, и я тут же поеду к ним. Кристофер тебе позвонит.

Каждый вечер мальчики разговаривали с матерью по мобильному телефону из автобуса, такой у нас установился порядок во время экспедиций.

Я как мог постарался успокоить и заверить ее, что ничего худого с ребятами не произошло. Аманда пришла к заключению, что во всем виноват я, это я подверг опасности их жизни. Я в спор не вступал. Я только спросил ее, хочет ли она, чтобы дети приехали домой?

— Что? Нет, я этого не говорила. Ты же знаешь, сколько у меня дел запланировано на этот уик-энд. Лучше пусть побудут с тобой. Только ты будь повнимательнее, и больше ничего.

— Ладно.

— И что я должна сказать, если будет звонить еще какая-нибудь газета?

— Скажи, что разговаривала со мной, и все в порядке. Ты могла бы подробности увидеть по телевидению. Здесь были телекамеры на ипподроме.

— Ли, будь повнимательнее.

— Ладно.

— И больше не звони сегодня вечером. Мы с Джеми будем ночевать у Шелли. Ты забыл, что у нее сегодня день рождения?

Шелли была сестра Аманды.

— Хорошо, — ответил я.

Мы попрощались — мы никогда не забывали о вежливости.

Наконец все мои раны, порезы и царапины, количество которых я старался преуменьшить, были выявлены, замазаны, заклеены или перевязаны. Пыль и копоть отмыты, самые крупные щепки извлечены щипцами или пинцетами, где нужно — под местной анестезией поставлены скобы.

— Когда анестезия отойдет, будет здорово больно, — весело сообщила мне особа, занимавшаяся моей починкой. — Некоторые из ранок на самом деле очень глубокие. Вы уверены, что не хотите остаться здесь на ночь? Я уверена, мы найдем для вас койку.

— Благодарю вас, — сказал я, — но лучше не надо.

— Тогда полежите несколько дней на животе. Через неделю приезжайте, и мы снимем скобы. К этому времени у вас все пройдет.

— Огромное спасибо, — проговорил я.

— Продолжайте принимать антибиотики.

Больница каким-то образом сподобилась найти для меня машину «скорой помощи», и меня отвезли обратно к дому Роджера Гарднера. С помощью костылей, прихваченных в больнице, и в синей больничной то ли пижаме, то ли халате я сам доковылял до дверей.

С чувством благодарности я увидел, что автобус перегнали и поставили перед расчищенным гаражом. Пятеро обитателей автобуса сидели в гостиной Гарднеров и смотрели телевизор.

— Папочка! — вскочив, закричали они, но тотчас же, узрев мое приспособление для старых и немощных, неуверенно умолкли.

— Да, — сказал я, — смеяться над этим не будем, о'кей? Мне на спину и на ноги свалилась целая куча кирпичей и целый потолок, меня немного поцарапало, но все теперь зашито и заклеено. Мне порезало в нескольких местах спину, исполосовало все ноги, и здорово досталось моему заду, так что для меня проблема сесть или лечь, и мы не будем над этим потешаться.

Нечего и говорить, что именно это они и сделали, в значительной мере от радости и чувства облегчения, и это было замечательно.

Миссис Гарднер сочувственно посмотрела на меня.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросила она. — Горячего чая?

— Тройную порцию виски.

Милое лицо нашей хозяйки посветлело. Она щедрой рукой налила мне живительной влаги и сказала, что Роджер весь день провел на трибунах, его совершенно задергали полиция и репортеры, не говоря уже о стрэттоновской семейке, нахлынувшей туда во взбешенном состоянии.

По-видимому, ребята и миссис Гарднер с нетерпением ждали программу новостей, которая началась почти сразу после моего прихода, и главным событием дня был террористический акт на ипподроме Стрэттон-Парк. На экране замелькали снятые с разных точек кадры, показывающие здание ипподрома с тыла, откуда наиболее впечатляюще выглядели разрушения. Пять секунд интервью раскрыли глубокомысленные соображения Конрада («потрясен, глубоко возмущен»). За кадром, на котором было видно, как меня стаскивают вниз по ступеням (к счастью, узнать меня было невозможно), прозвучали слова: «К счастью, легко пострадал только один человек».

— Ведь это ты, папочка, — взбудораженно воскликнул Нил.

Всеобщее оживление вызвали кадры, на которых рука об руку с пожарным шествовал Тоби. Затем последовали десять секунд с Роджером — полковником Гарднером, заявившим как управляющий ипподромом, «что семья Стрэттонов обещает не отменять назначенных на понедельник скачек». «Важно не поддаться тактике террористов». Репортаж завершался кадрами, показывающими шерстяные шапочки с плакатами у ворот ипподрома и вызывающими у зрителей чувство беспокойства и настороженности. «И совершенно напрасно», — подумал я.

Когда новости переключились на хитросплетение политических событий, я сказал миссис Гарднер, что пойду переоденусь, и, налегая на костыли, поплелся к автобусу, куда забрался уже без их помощи и где, несмотря на то, что пришел переодеться, распластался на длинном диванчике, являвшемся одновременно моей койкой; меня трясло и било, так что пришлось признаться самому себе, что я получил повреждений гораздо больше того, что мне хотелось бы.

Через некоторое время дверь на улицу тихонько отворилась, я думал, что это кто-то из ребят, но оказалось, это пришел Роджер.

Он сел на такой же длинный диванчик напротив и выглядел как выжатый лимон.

— Ну как, живы? — спросил он.

— А как же, — ответил я, не в силах пошевелиться.

— Жена сказала, вы совершенно посерели.

— Да я бы не сказал, что и вы слишком розовый.

Он улыбнулся и потер двумя пальцами кончик носа — худощавый, собранный, подтянутый солдат, позволивший себе показать, что устал после долгого дня маневров.

— Полиция и блюстители безопасности набросились, как свора гончих. С ними занимался Оливер — я ему сейчас же велел приехать, — ведь он умеет замечательно расправляться с ними. Он вынудил их тут же согласиться, что мы можем спокойно проводить бега в понедельник. Он настоящий волшебник-златоуст. — Он помолчал. — Полицейские поехали в больницу, чтобы снять ваши показания. Неужели у них не нашлось койки, чтобы вы в вашем состоянии остались там на ночь?

— Я не хотел оставаться.

— Но ведь я сказал вам, что мы присмотрим за ребятами.

— Знаю. Один или двое, это еще куда ни шло, но пятеро…

— Они очень легкие дети, — не согласился он.

— Сегодня они подавлены. Мне лучше было приехать.

Он не стал пререкаться, но, вероятно, не будучи готовым обсуждать то, что больше всего его занимало, спросил, кто из них есть кто.

— Чтобы мне знать, — сказал он.

— Кристофер, высокий, светловолосый, ему четырнадцать. Как всегда бывает, старший ребенок присматривает за младшими Тоби, тот, который был сегодня со мной на трибунах, этому двенадцать. Эдуарду десять. Это тихенький. Когда бы вы ни потеряли его, будьте уверены, сидит где-нибудь с книжкой. Ну и Элан…

— Веснушчатый, улыбчивый, — кивнул Роджер.

— Веснушчатый и улыбчивый, — согласился я, — и никакого чувства опасности. Ему девять. Бросается вперед очертя голову и потом хнычет.

— И Нил, — продолжил Роджер. — Малыш Нил, который все-все видит.

— Ему семь. И Джеми, младенец. Десять месяцев.

— У нас две дочери, — сообщил мне Роджер. — Обе уже взрослые. Живут сами по себе, у обеих не хватает времени выйти замуж.

Он замолчал. Я тоже. Лирическое отступление кончилось, дальше вставали серьезные вопросы. Роджер почувствовал это, но ничего не сказал.

Я заметил:

— Вчера трибуны убирали. Роджер вздохнул:

— Убирали. И они были чистыми. Никакой взрывчатки. И уж точно никакого деткорда на стенке лестницы. Я сам прошел всюду, все проверил. Я постоянно делаю обход здания.

— Но только не утром в пятницу на Страстной неделе.

— Вчера ближе к вечеру. Часов в пять. Обошли все с бригадиром рабочих.

— Убивать людей не собирались, — прикинул я.

— Нет, — согласился он. — Собирались разрушить только главную трибуну, выбрался один из немногих дней в году, когда среди недели нигде в Британии не проводится скачек. Определенно не для того, чтобы поубивать людей.

— Я так думаю, у вас ведь есть ночной сторож, — предположил я.

— Да, есть, — он устало покачал головой. — Он делает обходы с собакой. Говорит, что ничего не слышал. Не слышал, чтобы кто-то буравил стены. Не видел на трибунах никаких огней. Он последний раз отметился в семь утра и ушел домой.

— Полиция допросила его?

— Полиция его допросила. Я говорил с ним. Конрад расспрашивал его. Беднягу вытащили из постели, и он никак не мог стряхнуть с себя сон, когда его допрашивали да еще когда обрушились с обвинениями. Он и вообще-то не блещет сообразительностью, а тут только моргал глазами и выглядел настоящим идиотом. Конрад винит меня в том, что я нанял такого тупицу.

— Обвинения будут сыпаться как конфетти. Он кивнул:

— Так оно и есть. Сыплются со всех сторон. Почти во всем ищут мою вину.

— Кто из Стрэттонов приехал?

— Лучше спросите, кто не приехал, — вздохнул он. — Все, кто был на собрании акционеров, кроме Ребекки, плюс жена Конрада Виктория, плюс жена Кита, Имоджин, пьяная в доску, плюс лоботряс Джек, сын Ханны, плюс пирожок-ни-с-чем, жена Айвэна, Долли. Марджори бросала хлесткие обвинения. Конрад перед ней стушевался. Она затмила даже полицию. Ей хотелось знать, как это вы, особенно вы, не помешали трибунам взлететь на воздух, раз ваш малютка-сын поднял тревогу и бросился к вам с рассказом.

— Голубушка Марджори!

— Кто-то напел ей, что вы чуть не погибли, и она сказала, что так вам и надо. — Он покачал головой. — Иногда мне приходит в голову, что вся эта семейка полоумная.

— Там, у вас над головой, на полке в шкафчике виски и стаканы, — сказал я.

Он расцвел и налил два стакана, хотя не преминул бросить:

— Легче от этого не станет.

Потом поставил один стакан на столик с ящичками в голове моего диванчика.

— Послушайте, где это вы раздобыли такой великолепный автобус? В жизни не видел ничего подобного. Когда я перегнал его с ребятами сюда, они мне все здесь показали. Они, кажется, искренне верят в то, что вы сами все сделали собственными руками. По-моему, вам помогал конструктор яхт.

— И то, и другое правильно.

Он в два приема, по-армейски проглотил виски и поставил стакан.

— Уложить мальчиков у себя мы не сможем, не хватит места, но накормить сумеем.

— Спасибо, Роджер. Честное слово, я очень признателен. Но в этом автобусе припасено еды на батальон, и мой батальон уже знает, как готовить самим.

Хотя он и заверял меня в противном, но я видел, что мои слова явно сняли камень с его души. Он определенно устал еще больше, чем я.

Я попросил его:

— Вы можете оказать мне любезность?

— Если сумею.

— Не говорите ничего определенного о том, где я сегодня. Скажем, если будут интересоваться полиция или Стрэттоны.

— Где-то влево от Марса, устроит?

— Как-нибудь будет день, — сказал я, — и отплачу.

Правда жизни, как сказал бы Тоби, напомнила о себе на следующее же утро.

Устроившись кое-как в джипе Роджера, я добрался с ним до его конторы около парадного круга. Пятеро мальчишек остались мыть автобус стиральным порошком, который они растворяли в ведрах и плескали на машину, чтобы потом растирать щетками с длинной ручкой и губками, поливая все водой из садового шланга, подсоединенного к колонке у дома Гарднеров.

Обычно такой гигантский водяной фейерверк заканчивался тем, что ребятишки промокали насквозь, а наш мамонт-автобус оставался полугрязным (мальчикам до смерти нравилась клоунада с водой в цирке). Я порекомендовал миссис Гарднер зайти в дом и закрыть глаза и окна, и после того, как первое ведро пены промахнулось мимо ветрового стекла и вылилось все на Элана, она взглянула на меня испуганными глазами и воспользовалась моим советом.

— Вас не беспокоит, что они до костей промокнут? — спросил Роджер, когда мы удалились от места потенциального потопа.

— В них столько накопилось сжатого пара, что неплохо избавиться от него, — сказал я.

— Вы необыкновенный отец.

— Я этого не чувствую.

— Как ваши раны?

— Не спрашивайте, жуть!

Он хохотнул и, остановившись у дверей конторы, подал мне костыли. Я бы предпочел обходиться без них, но, казалось, сила у меня осталась только в руках.

Еще не было и половины девятого и Роджер едва успел отпереть дверь в контору, как по асфальтовой дороге к нам прибыла первая партия неприятностей. Роджер посмотрел через плечо на подъехавшую машину и в сердцах выругался: «У, педераст!» — он узнал, кто это приехал. «Сволочь Кит».

Сволочь Кит прибыл не один. Сволочь Кит привез с собой Ханну, а Ханна, как обнаружилось, притащила сына Джека. Эта троица вылезла из машины Кита и решительно направилась к конторе Роджера.

Роджер открыл дверь и коротко бросил мне: «Быстро сюда!»

Так быстро, как только позволяли костыли, я поспешил за ним и встал у дальнего края его стола, там, где на спинке стула висел мой пиджак, который я повесил утром предшествующего дня. Целую вечность назад.

Кит, Ханна и Джек ввалились в дверь, лица у них были совершенно разъяренными. Мое присутствие подействовало на Кита, как красная тряпка на быка, а если бы Ханна видела собственную физиономию, то она вряд ли бы ей понравилась. Джек, юнец с отвислыми губами, как две капли воды походил на деда: он был отталкивающе красив и злобен.

Кит проговорил:

— Гарднер, уберите отсюда этого мерзавца! И вы уволены. Вы некомпетентны. Теперь я буду заниматься ипподромом, а вы можете убираться. А что до вас… — он с ненавистью воззрился на меня, — то ваши щенки не имели права находиться вблизи трибун, а если вы думаете подать на нас в суд за собственную глупость, за то, что дали взорвать себя, то лучше выбросьте это из головы…

А ведь я об этом и не подумал.

— Вы навели меня на мысль, — опрометчиво брякнул я.

Роджер сделал предупреждающее движение, чтобы я не распалялся и не раздувал стычки, но поздно. На собрании акционеров я уже видел, как быстро расходится у Кита злость, и теперь вспомнил, с каким самодовольством и благодушием тогда подумал, что против тридцатипятилетнего сына Мадлен он просто старая галоша и с ним ему никак не справиться.

С того момента кое-что изменилось. Теперь я не мог стоять, не опираясь на костыли. К тому же их было трое против одного.

## ГЛАВА 7

Роджер чуть слышно выругался:

— Вот черт!

В том же тоне я пробормотал сквозь зубы:

— Выйдите отсюда.

— Нет.

— Да. Подумайте о работе. Роджер никуда не вышел.

Кит пинком ноги захлопнул дверь в контору, и, несмотря на то, что он секунду-другую, казалось, стоял в нерешительности, Ханна не колебалась и не раздумывала. Для нее я был ненавистным символом всего того ожесточения, которое она вынашивала и растравляла на протяжении сорока лет. Кит, который должен был бы сглаживать и смягчать в ней чувство обиды с самого детства, несомненно, распалял его. Справиться со своей ненавистью было выше сил для Ханны. Кинжал в спину… я читал это в ее глазах.

Она приближалась ко мне тем же кошачьим шагом, какой я заметил у Ребекки, и всем своим весом вдавила меня в стену, стараясь в то же время вцепиться похожими на когти, острыми ногтями мне в лицо.

Роджер попытался вежливо остановить ее:

— Мисс Стрэттон…

Ослепленная ненавистью кошка остановиться не могла.

С каким бы удовольствием я пнул ее под ложечку и пощечиной привел в чувство, но запретительные табу вздыбились в моем подсознании, может быть, это было другое, может быть, я просто не мог сбить с ног эту женщину, потому что Кит избивал мою мать. Мою мать, мать Ханны. В голове у меня все смешалось. Так или иначе, я попытался просто схватить мою несчастную сестру за запястья и невольно отпустил костыли, благодаря чему Кит получил возможность, которой без зазрения совести воспользовался.

Он выдернул костыли из-под моих рук, отпихнул Ханну и со всей силой всадил в меня жесткую хромированную трубку с резиновым наконечником. Скажу прямо, мне пришлось плохо. Особенно больно досталось скрепленным скобами ранам.

Роджер держал Кита за руку, чтобы он не смог ударить меня еще раз, я не выпускал рук Ханны и старался увернуться, чтобы ее плевки не попадали мне в лицо. В общем, утро выдалось не очень удачное.

Но стало еще хуже.

Кит набросился с костылем на Роджера, тот уклонился от удара. Кит замахнулся трубкой на меня и снова попал в цель. Ханна бешено извивалась, чтобы освободиться от моей хватки, Кит наставил костыль мне в живот, и тут мои ноги не выдержали и предали меня, сложившись в коленях и потянув меня к полу.

Ханна вырвала руки и двинула меня ногой. Ее сын, который даже не знал меня, вмешался в драку и с такой же злостью поддал мне два раза и тоже ногой, однако не подумал, какие это может иметь последствия для него самого.

Когда он пытался ткнуть меня в третий раз, я изловчился и, схватив его ногу, резко повернул ее, от неожиданности и боли он взвыл и, потеряв равновесие, трахнулся головой о пол, при виде чего Ханна разразилась леденящими душу воплями. Да, ему здорово не повезло. Я дотянулся до него и с удовольствием заехал ему в рожу, а потом добавил, расквасив ему морду о пол. Ханна налетела на меня, и я понял, что у ее туфель острые мысы и стальные шпильки вместо каблуков.

Каким-то шестым чувством я улавливал, что Роджер старается унять драку, но для этого ему понадобился бы пистолет.

Кит с размаху врезал мне ботинком и продолжал бить меня без разбору. От его зверских ударов у меня содрогались все внутренности. Роджер, нужно отдать ему должное, делал все, что мог, чтобы оттащить его от меня, и приблизительно в этот момент дверь с улицы отворилась, принеся нам долгожданную передышку.

— Что это? — проблеял мужской голос. — Что здесь происходит?

Вошедший в раж Кит, стряхивая державшие его руки Роджера, кинул:

— Уходи отсюда, Айвэн. Не суй нос в чужие дела.

Как мне кажется, тот, наверное, так бы и сделал, если бы вслед за ним не вошел человек, с которым не так-то просто разделаться.

Повелительный голос Марджори перекрыл шум битвы.

— Кит! Ханна! Вы что, с ума посходили? Вы что делаете? Полковник, вызовите полицию. Вызывайте полицию сию минуту.

Угроза сработала немедленно. Ханна перестала пинать меня ногой и вопить. Кит, тяжело отдуваясь, отступил назад. Джек отполз на карачках. Роджер поставил костыли рядом со мной и протянул руку, чтобы помочь мне встать. Это дело оказалось намного труднее, чем он предполагал, тем не менее воспитанная военной службой стойкость взяла свое, и я поднялся на ноги. Оперевшись на руки, я подхватил костыли, прислонился к стене и тут увидел, что приехали не только Айвэн с Марджори, но и Конрад с Дартом.

За короткий момент тишины Марджори оценила обстановку, заметила неутихающую ярость в движениях Ханны, неудовлетворенную звериную жестокость Кита и угрюмое желание отомстить на физиономии с расквашенным носом у Джека. Она бросила взгляд на Роджера и закончила обозрение поля битвы, оглядев меня с головы до ног и остановив свой взор на моем лице.

— Позор, — с укором произнесла она. — Дерутся, как животные. Нужно же голову иметь на плечах.

— Его не должно быть здесь, — хрипло выдохнул Кит и, не переводя дыхание, соврал: — Он меня ударил. Это он начал.

— Он сломал мне нос, — заскулил Джек.

— Только не говорите мне, что он напал сразу на вас троих, — съехидничал Дарт. — Так вам и надо.

— А ты заткнись, — вне себя от злости бросила ему Ханна.

Высказался и Конрад:

— Дыма без огня не бывает. Он что-то такое сделал, из-за чего все это началось. Я имею в виду, что в этом не приходится сомневаться.

От важности он раздулся, перед нами был судья, взвешивающий улики и доказательства, столп правосудия, воплощение царственного величия.

— Ну-с, мистер Моррис, так почему вы нанесли моему брату удар и напали на его семью? Что вы можете сказать в свое оправдание?

«Подсудимому, — подумал я, — время защищаться». Я прочистил горло. Одолевала страшная слабость. Но я еще был недостаточно зол, чтобы поддаться ей и не позволить им насладиться моей слабостью.

Когда я убедился, что голос у меня достаточно окреп и я в силах не квакать, а говорить, я начал:

— Я не наносил вашему брату ударов. Я ничего не сделал. Они же попытались побить меня за то, что я есть то, что я есть.

— Какая-то ерунда, — произнес Конрад. — На людей не налетают только за то, что они есть то, что они есть.

— Скажи это евреям, — вставил Дарт.

Они все были шокированы, но не слишком. Марджори Биншем сказала:

— Выйдите все. Я здесь сама разберусь с мистером Моррисом. — Она повернулась к Роджеру. — И вы, полковник, тоже. Выходите.

Конрад промычал:

— Это же небезопасно…

— Что за чушь! — оборвала его Марджори. — Выходите немедленно.

Они повиновались и, посрамленные, стараясь не глядеть друг на друга, потянулись из комнаты.

— Прикройте дверь, — приказала она, и выходивший последним Роджер закрыл за собой дверь.

Она вела себя совершенно без суеты, никаких лишних движений, очень уравновешенно и уверенно. На ней было темно-синее пальто с торчащим из-под него белым круглым воротничком, как у священнослужителей, таким же, как в прошлый раз. И вообще она была такой же, как в прошлый раз — волнистые седые волосы, хрупкая фигурка, пронзительные ястребиные глаза.

Она критически оглядела меня изучающим взглядом и сказала:

— Вчера вы позволили взорвать себя, а сегодня дали топтать себя ногами. Что же это получается, а? Не очень умно.

— Нет.

— И отойдите от стены. Вы пачкаете ее кровью.

— Я ее потом покрашу.

— Почему у вас столько крови?

Я рассказал ей о своих синяках, царапинах, ранах и ранках и скобах, поставленных медиками в больнице.

— Похоже, — сказал я, — часть из них выскочила со своего места.

— Понятно.

На несколько мгновений она, казалось, пребывала в нерешительности, что совершенно не подходило ее облику сильного, с твердой волей человека. Потом она сказала:

— Если желаете, я могу освободить вас от нашего соглашения.

— О? — изумился я. — Нет, отчего же, соглашение остается в силе.

— Я никак не ожидала, что вы так пострадаете. Я моментально оценил ситуацию. Пострадал я или нет, серьезно или несущественно, было некоторым образом неважно. Я постарался забыть об этом. Нужно было сосредоточиться на чем-нибудь другом.

— Вы знаете, — спросил я, — кто подложил взрывчатку?

— Понятия не имею.

— Кто из Стрэттонов был бы способен на это?

— Никто.

— А как насчет Форсайта?

Ее лицо мгновенно сделалось жестким.

— Как бы там ни было, — отрезала она, — Форсайт никакой не эксперт по взрывам.

— Может быть, у него были причины нанять кого-то?

Помолчав, она проговорила:

— Не думаю.

У меня вспотел лоб. Инстинктивно я поднял руку, чтобы вытереть его, и закачался, отчего пришлось ухватиться за костыль, чтобы восстановить равновесие и не шлепнуться на пол. Тело обожгло болью, раны саднили с удвоенной силой. Я стоял, не двигаясь, не шевелясь, глубоко дышал, тяжелый момент миновал, я мог оставаться на ногах.

— Сядьте, — приказала Марджори.

— Это может оказаться еще хуже. Она уставилась на меня. Я улыбнулся.

— Моим детям это кажется очень смешным.

— Но это совсем не смешно.

— Не очень.

Медленно, с расстановкой, она произнесла:

— Вы будете предъявлять Киту обвинение в нанесении телесных повреждений? И Ханне?

Я покачал головой.

— Почему нет? Они же избивали вас ногами. Я сама видела.

— И вы так скажете на суде?

Она заколебалась. Она пригрозила тогда полицией, чтобы только припугнуть, не более того, чтобы только прекратить драку.

Я подумал о договоре, заключенном моей матерью с лордом Стрэттоном, желавшим замять то, что случилось, и не предавать гласности склонность Кита к насилию. Ее молчание оказалось для меня очень прибыльным. Инстинкт подсказывал мне поступить так же, как моя мать.

Я сказал:

— Будет время, я расквитаюсь с Китом, но так, чтобы не сталкивать вас с вашей семьей, тем более публично. Это будет наше личное дело, только между ним и мной.

Нетрудно было заметить, с каким облегчением и с какой церемонностью — и очень к месту — она проговорила:

— Желаю вам самого доброго.

За окном послышалась сирена полицейской машины, скорее сообщавшей о прибытии, нежели требовавшей поторопиться.

В общем, полиция все равно приехала. Видно было, что Марджори отнюдь не в восторге, а я так устал, что уже ни на что не реагировал. Тут открылась дверь, впустив в комнату гораздо больше людей, чем могло в ней уместиться.

Кит пытался завладеть вниманием блюстителя закона и убедить его, что я нанес его внуку серьезные телесные повреждения.

— Джеку, — спокойно заметил Роджер, — не следовало бы бить ногами лежачего.

— Ну а вы можете выметаться отсюда, — прошипел Кит. — Я говорил вам. Вы уволены.

— Не делайте из себя посмешища, — вспыхнула Марджори. — Полковник, вы не уволены. Вы нам нужны. Пожалуйста, останьтесь здесь. Решение об увольнении может быть принято только большинством голосов членов Совета директоров, и такого большинства не получится.

— Ничего, Марджори, — прохрипел трясущийся от унижения Кит. — Скоро я и от тебя избавлюсь.

— Послушай, Кит… — начал Конрад.

— И ты тоже заткнись, — с ненавистью произнес Кит. — Трибуны взорвал ты сам или твой шантажист-архитектор.

В комнате воцарилось мертвое молчание, у потрясенных Стрэттонов отвисла челюсть. Воспользовавшись паузой, полицейский с важным видом раскрыл свою записную книжку, куда уже была занесена заранее подготовленная повестка дня, и спросил, кто из членов семьи обычно ездит на зеленой, шестилетней давности «Гранаде» с проржавевшим левым передним крылом.

— А при чем это здесь? — удивился Дарт.

Не отвечая на его вопрос, полицейский повторил свой.

— Ну я, — сказал Дарт. — Что из этого?

— Не въезжали ли вы за рулем этого автомобиля через главные ворота ипподрома вчера в восемь двадцать утра и не вынудили ли вы мистера Гарольда Квеста отпрыгнуть с дороги, чтобы избежать серьезных телесных повреждений, и не сделали ли вы непристойного жеста, когда он стал возмущаться?

Дарт чуть было не расхохотался, но благоразумие вовремя взяло верх, и он удержался.

— Нет, я этого не делал.

— Не делали чего, сэр? Не въезжали в главные ворота? Не заставляли мистера Квеста отпрыгивать с дороги? Не делали непристойного жеста?

Дарт беззаботным тоном произнес:

— В восемь двадцать вчерашнего утра я не въезжал никуда, я вообще в это время не ехал на машине.

Полицейский вежливо задал неизбежный в таких случаях вопрос.

— Я был у себя в ванной, раз вас это так интересует, — пояснил Дарт, оставив присутствующим домысливать, чем таким он занимался у себя в ванной.

Я решил задать вопрос:

— Мистер Квест — это такой высокий человек с бородой, в вязаной шапочке и с плакатом «Права лошадей прежде всего»?

Полицейский подтвердил, что да, это он.

— Он подходит под ваше описание, да, сэр.

— Тот самый человек! — воскликнула Марджори.

— Скотина, — откомментировал Конрад.

— Этот человек выскакивает перед вашим автомобилем, — сказала Марджори возмущенно. — Не сомневайтесь, он в конце концов добьется своей цели.

— Какой цели, мадам?

— Быть сбитым, конечно. Театрально упасть при малейшем прикосновении, пострадать за дело. С такими людьми нужно ухо держать востро.

Я спросил:

— Вы уверены, что мистер Квест сам вчера был у ворот в восемь двадцать утра?

— Он говорит, что был, — ответил полицейский.

— В Страстную пятницу? В день, когда никто не ходит на ипподром?

— Говорит, что был там.

Мне надоел этот разговор. Не было никаких сил. Дарт со своим автомобилем столько раз въезжал и выезжал с ипподрома через эти ворота, что любому пикетчику не составляло труда описать машину вплоть до наклейки на помятом заднем бампере: «Если вы можете это прочитать, сбросьте скорость». Дарт досадил Большой бороде в тот день, когда я был с ним. Большая Борода, Гарольд Квест, чувствовал, что просто должен поднять шум. Где же лежит правда?

— А вы, мистер Моррис… — зашелестели листочки записной книжки, полицейский смотрел в записи. — Нам сказали, что вы должны быть задержаны в больнице, но когда мы приехали допросить вас, нам сказали, что вы сами выписались из больницы. Вас официально не выпускали.

— Какие странные слова! — вырвалось у меня.

— Что?

— Задержать, выпустить. Как в тюрьме.

— Мы не могли найти вас, — стал оправдываться полицейский. — Получалось, что никто не знает, где вы.

— Ну ладно, теперь я здесь.

— И… э… мистер Джек Стрэттон утверждает, что приблизительно в восемь пятьдесят сегодня утром вы напали на него и сломали ему нос.

— Джек Стрэттон ничего подобного не утверждает, — непререкаемым тоном проговорила Марджори. — Джек, скажи.

Хмурый юнец, прижимавший к лицу носовой платок, не пропустил мимо ушей звеневшего в голосе Марджори недовольства и промямлил что-то вроде того, что, наверное, наткнулся на дверь. Невзирая на возмущенные протесты Кита и Ханны, полицейский послушно вычеркнул пометку в своей записной книжке. Он сказал, что его начальство хочет выяснить у меня, где находилась взрывчатка «перед взрывом от детонации». Где, спрашивали они, можно будет меня найти?

— Когда? — спросил я.

— Сегодня утром, сэр.

— В таком случае… наверное, здесь.

Посмотрев на часы, Конрад объявил, что вызвал эксперта-взрывника и инспектора из местного совета для консультации, как лучше снести старые трибуны и расчистить площадку для новых.

Разозленный Кит сказал:

— Ты не имеешь права делать это. Этот ипподром такой же твой, как и мой, и я хочу продать его, и, если мы продадим его строительной компании, она будет разбирать трибуны, и нам это ничего не будет стоить. Мы не перестраиваем.

Испепеляя его взглядом, Марджори сказала, что нужно получить заключение экспертов, можно ли восстановить трибуны в том виде, как они были, и покроет ли страховка, которая имеется на ипподром, какие-либо другие расходы.

— Прибавьте страховку к прибыли от продажи, и все мы выиграем, — упрямо твердил Кит.

Полицейским все это было неинтересно, и они перебрались в стоявший на улице у входа автомобиль, где, по всей видимости, вступили в переговоры с начальством по своему радиотелефону.

Я с сомнением задал Роджеру вопрос:

— А можно восстановить трибуны?

Он ответил с известной мерой осторожности:

— Об этом рано говорить.

— Конечно, можно, — безапелляционно заявила Марджори. — Все можно восстановить, если только решиться.

«Это будет ошибкой, — подумал я, — фатальной ошибкой для будущего ипподрома Стрэттон-Парк».

Семья продолжала препираться. Они все приехали в такую рань определенно с целью помешать принятию одностороннего решения. Они выкатились из конторы сцепившейся сворой, каждый боялся оставить других, чтобы те не сумели сделать по-своему. Роджер с досадой посмотрел им вслед.

— Вот так ведутся дела! И ни Оливеру, ни мне не платили после смерти лорда Стрэттона. Он сам подписывал чеки. После него право подписи осталось только у миссис Биншем. Прошлую среду, когда мы с ней обходили ипподром, я объяснил ей это, она сказала, что ей все понятно, но когда я вчера напомнил ей еще раз — тогда, когда она приехала сюда после взрыва, она сказала, чтобы я не приставал к ней в такой момент. — Он тяжело вздохнул. — Все это очень хорошо, но мы уже больше двух месяцев ничего не получаем.

— Кто платит обслуживающему персоналу ипподрома? — поинтересовался я.

— Я. Так установил лорд Стрэттон. Кит против. Говорит, это лазейка для махинаций. Судит по себе, конечно. Но так или иначе, единственно, кому я не могу выписывать зарплату, это Оливеру и самому себе.

— Вы подготовили чеки?

— Моя секретарша подготовила.

— Тогда давайте их мне.

— Вам?

— Она подпишет при мне эти чеки.

Не спрашивая, как, он просто открыл ящик стола, вынул конверт и подал мне.

— Суньте его мне в пиджак, — сказал я.

Он глянул на мои костыли, покачал головой и положил конверт в мой пиджак.

— Что, — спросил я, — трибуны полностью разрушены?

— Лучше взгляните своими глазами. Кстати, имейте в виду, никого близко не подпускают. Полиция оцепила все вокруг.

Из окна конторы не было видно, чтобы трибуны сильно пострадали. Видны были только боковая стена, крыша и часть трибун.

— Лучше было бы посмотреть на дыры без Стрэттонов, — сказал я.

Роджер почти расплылся в улыбке.

— Да никто из них и не решится оторваться от других родственничков.

— Я тоже так подумал.

— У вас идет кровь. Нужно в больницу.

— Марджори сказала, что я пачкаю стену, — кивнул я. — По-моему, сейчас уже прекратилось.

— Но… — Он не договорил.

— Я туда съезжу для текущего ремонта, — успокоил я его. — Только Бог его знает, когда. Там так долго приходится ждать.

Он не очень уверенно произнес:

— Может, быстрее было бы с нашим доктором на ипподроме? Я мог бы попросить за вас, если хотите. Он очень любезный человек.

— Да, — коротко согласился я.

Роджер взялся за телефонную трубку и сообщил доктору, что скачки состоятся, как и планировалось, в понедельник. Кстати, не мог бы он оказать любезность и подштопать тут одного пострадавшего? Когда? Желательно сию минуту. Большое спасибо.

— Ну, так что, пошли? — сказал он, кладя трубку. — Идти-то вы сможете?

Я смог, хотя и черепашьим шагом. Полицейские снова запротестовали по поводу моего повторного исчезновения.

— Вернемся через часок или чуть позже, — успокоил их Роджер.

Стрэттонов не было видно нигде, хотя их машины стояли на месте. Роджер направился к главным воротам,» и мистер Гарольд Квест не стал кидаться нам под колеса.

Врач оказался тот же самый, который оказывал помощь пострадавшим около препятствия во время скачек, очень деловой и очень выдержанный. Увидев, что его просят сделать, он сначала отказался.

— Врачи общего профиля больше этим не занимаются, — сообщил он Роджеру. — Они направляют людей в больницу. Ему место в больнице. Глупо терпеть такую боль.

— То болит, то проходит, — сказал я. — А если бы мы оказались в пустыне Сахаре?

— Суиндон не Сахара.

— Вся жизнь пустыня.

Он недовольно проворчал что-то и заклеил меня чем-то вроде липкой ленты.

— Я с вами раньше не встречался? — спросил он озадаченно, залепляя мою последнюю рану.

Я рассказал про березовый забор.

— А, человек с детьми! — он сокрушенно покачал головой. — Боюсь, они насмотрелись жутких вещей.

Роджер поблагодарил его за оказанную мне услугу, я тоже. Врач сказал Роджеру, что руководство скачек получило жалобу от Ребекки Стрэттон, в которой она выражает сомнение в его компетентности как профессионального врача ипподрома. Они требуют доложить полное обоснование его решения отстранить ее от участия в скачках из-за сотрясения мозга.

— Вот сука, — с чувством выразился Роджер. Доктор с тревогой посмотрел в мою сторону.

— Все в порядке, — успокоил его Роджер. — Можете говорить свободно.

— Вы давно его знаете?

— Достаточно долго. Кроме того, это Стрэттоны разбередили его раны.

«Адские муки, — подумал я, — хоть как-то зависеть от Стрэттонов, быть у них на службе». Роджер поистине жил на краю пропасти — расстаться с работой означало для него расстаться со своим домом.

Он осторожно доехал до здания ипподрома, воздержавшись от замечаний по поводу того, что я прижимаю руку к лицу и что у меня постоянно клонится вперед голова. Насколько он понимал, как бы я ни решал свои проблемы, это было моим личным делом. Он вызывал у меня сильное чувство дружбы и благодарности.

Большая борода шагнул наперерез джипу. «Интересно, — подумал я, — действительно ли его зовут Квест, или он это придумал». Спрашивать об этом было не совсем к месту. Он решительно преградил нам путь, и, к моему удивлению, Роджер ловко подал машину от него назад, развернул джип и поехал по дороге в другую сторону.

— Мне только что пришло в голову, — рассудительно произнес он, — что если мы заедем через задние ворота, то не только избежим разговора с этим маньяком, но и сможем заскочить к вам в автобус и вы переоденетесь.

— У меня там уже ничего чистого не осталось. Он с сомнением смерил меня взглядом.

— Мои не очень-то подойдут, будут маловаты.

— Ничего. Все о'кей.

У меня был выбор между поношенными джинсами и брюками. Я остановился на джинсах и рубашке в крупную клетку, какие любят лесорубы, а запачканные кровью вещи, которые надевал утром, кинул в ящик для грязного белья, набитый вымокшей одеждой малышни.

Мальчики уже перестали поливать водой автобус и друг друга. Автобус, несомненно, стал чище. Мальчики должны были быть сухими, — только вот куда они все запропастились? Я снова кое-как спустился из автобуса на асфальт и увидел, что Роджер, как всегда сдержанный и не показывающий своих чувств, с интересом обходит мое чудище, оглядывая его со всех сторон.

— В свое время это был автобус для перевозки туристов на дальние расстояния, — пояснил я, хотя он ничего не спрашивал. — Я купил его, когда компания заменяла свои видавшие виды развалюхи на современные стеклянные чудо-машины.

— Как… То есть я не понимаю, как вы обходитесь с отхожим местом?

Армейское выражение вызвало у меня улыбку.

— Под автобусом имелось огромное пустое пространство для чемоданов. Часть его я занял баками для воды и отходов. У местных администраций всегда имеются цистерны для откачки выгребных ям. А есть еще стоянки для мелких судов, судовые мастерские, где без труда сделают то, что тебе нужно, если знаешь, как попросить.

— Потрясающе.

Он похлопал по кофейной поверхности, как ни странно, хорошо отмытой и приятно поблескивающей свежей краской, — я понимал, что он таким образом дает себе небольшую передышку, прежде чем снова погрузиться в неприятную действительность.

Он вздохнул:

— Ну что ж, по-моему, это шедевр.

Мы снова забрались в джип и возвратились к трибунам, где, налегая на костыли, я в первый раз обозрел масштабы разрушений, нанесенных ипподрому накануне.

Первая мысль: невероятно, чтобы мы с Тоби выбрались живыми из этого месива.

Здание было выпотрошено по центру, его потроха вывалились наружу, образовав гигантский каскад. Выступавшие вперед весовая, раздевалки и контора Оливера Уэллса были раздавлены в лепешку под тяжестью навалившихся перекрытий верхних этажей. Оставшиеся торчать как ни в чем не бывало стальные и железобетонные платформы для стоящих зрителей говорили о том, что взрыв был направлен специально в одну сторону, туда, где находился более податливый кирпич, дерево и штукатурка, в сторону кафетериев, баров и лестницы.

Я медленно проговорил:

— Господи Иисусе.

Мы помолчали, потом Роджер спросил:

— О чем вы думаете?

— Главным образом, — сказал я, — о том, как это вы собираетесь проводить здесь скачки послезавтра?

В отчаянии он закатил глаза.

— Это же конец Пасхи. Сегодня больше свадеб, чем в любой другой день года. В понедельник повсюду выставки лошадей, выставки собак, все, что хотите. Вчера я провел весь день, пытаясь раздобыть большие палатки, шатры. Хоть что-нибудь. Но все фирмы уже сдали в аренду всю, до последнего клочка, парусину, какая только у них имелась. Мы закрываем всю эту часть трибун, это бесспорно, и нам придется переместить всех и все туда, где сейчас букмекерские. Пока что мне удалось раздобыть только пару армейских палаток для раздевалок, и, похоже, взвешивание придется производить на открытом воздухе, как когда-то делали на скачках с препятствиями. А вот насчет перекусить и выпить… — Он беспомощно развел руками. — Мы сказали рестораторам, чтобы рассчитывали на свои силы, и они говорят, что как-нибудь обойдутся. Спаси нас Боже, если пойдет дождь, будем работать под зонтиками.

— А где вы планировали разбить палатки? — спросил я.

— На стоянке машин для членов клуба, — уныло проговорил он. — Праздничные пасхальные скачки по понедельникам — для нас гвоздь сезона, да и не только сезона, они дают самую большую прибыль по сравнению со всеми другими скачками года. Мы просто не можем позволить себе отменить их. Марджори Биншем и Конрад и слышать не хотят об этом. Мы сообщили всем тренерам, чтобы они присылали своих лошадей. Конюшни в полном порядке. И мы все еще удовлетворяем требованиям правил по всему остальному. У нас отличные стойла для седлания. Прекрасный парадный круг. Оливер может занять мой кабинет.

Он повернулся спиной к печальным останкам трибун, и мы медленно двинулись туда, где находился его телефон. Он сказал, что нужно кое-что уточнить с электриками.

В его конторе было полно Стрэттонов. Конрад восседал в роджеровском кресле за столом. Он разговаривал по телефону Роджера, взяв на себя командование.

Конрад говорил:

— Да, я знаю, вы сказали моему управляющему, что все ваши палатки розданы, но с вами говорит сам лорд Стрэттон, говорю вам, разберите где-нибудь приличный шатер, тент и завтра установите его здесь. Где вы его возьмете, меня не интересует, достаньте, и никаких разговоров.

Я дернул Роджера за руку, чтобы не дать вступить в пререкания, и поманил его за собой из комнаты. За дверями конторы, где все Стрэттоны демонстративно сделали вид, будто я пустое место, я предложил Роджеру подъехать к моему автобусу.

— У меня там есть телефон, — объяснил я ему. — Никто не будет мешать.

— Вы слышали, что говорил Конрад?

— Да, слышал. Ну и что, удастся ему?

— Если у него получится, мне конец. Поехали к автобусу.

Роджер так и сделал, и, чтоб сэкономить время, я сказал ему, где найти переносной телефон, и попросил принести его в машину, прихватив также и записную книжку с телефонами, которая лежит рядом. Когда он спустился из автобуса со всеми этими вещами, я поискал нужный номер и позвонил.

— Генри? Ли Моррис. Как дела?

— Чрезвычайное происшествие? Катастрофа? Провалилась крыша?

— А как ты догадался?

— Так вот, Ли, мой обычный большой купол в работе, он сейчас над школой верховой езды на пони. Маленькие девочки в защитных касках. Это на целый год.

— А как насчет того гиганта, который так долго переставлять?

В трубке послышался сдержанный вздох. Мой давний приятель, занимавшийся крупными заготовками вторичного сырья, но все равно старьевщик, как я его звал, приобрел по случаю у обанкротившегося бродячего цирка два больших купола-шара и время от времени сдавал их мне в аренду, когда возникала потребность полностью защитить от непогоды какую-нибудь особенно ветхую развалину.

Я рассказал ему, что нам требуется и зачем, а потом объяснил Роджеру, с кем он сейчас будет говорить, после чего вольготно оперся на свои костыли, слушая, как они рассуждали о площадях пола, расходах, условиях перевозки. Когда они, как мне показалось, пришли к соглашению, я сказал Роджеру:

— Скажите ему, пусть захватит все свои флаги. Заинтригованный Роджер передал мои слова и, услышав ответ, весело рассмеялся.

— Хорошо, — сказал он. — Я перезвоню в подтверждение.

Забрав с собой телефон и записную книжку, мы сели в джип и вернулись в контору. Там все еще сидел Конрад, надрываясь по телефону, но, судя по унылому выражению на лицах стрэтто-новского стада, результат его титанических усилий равнялся нулю.

— Порядок, работа за тобой, — пробормотал я Роджеру. — Скажи, что ты нашел тент.

Сказать, что он сделал то, что сделал другой человек, было против натуры Роджера, но он понял, что сейчас нужно поступить именно так. Стрэттоны могли со свойственным им злобным упрямством с ходу отвергнуть любое исходящее от меня предложение, несмотря даже на несомненный выигрыш.

Роджер подошел к столу, когда сидевший за ним Конрад изо всей силы брякнул трубку на рычаг.

— Я… э… отыскал тент, — уверенно проговорил он.

— Давно пора! — рявкнул Конрад.

— Где? — раздраженно спросил Кит.

— У одного человека в Хертфордшире. Он может доставить его сюда завтра утром, а заодно прислать и бригаду установить его.

Конрад явно в душе обрадовался, но показывать этого не хотел.

— Единственный минус, — продолжал Роджер, — это то, что он не сдает этот тент в краткосрочную аренду. Нам нужно держать его у себя как минимум три месяца. Однако, — поспешно добавил он, чувствуя, что ему могут не дать договорить, — нас это условие более чем устраивает, потому что трибуны вышли из строя на гораздо больший срок. К тому же у этого тента твердый пол и раздвижные перегородки, делящие пространство на секции, больше того, как представляется, он много основательнее и крепче обычного шатра.

— Слишком дорого, — возразил Кит.

— Даже дешевле, — сказал Роджер, — чем разбивать отдельные палатки для каждого дня скачек.

Марджори уперлась взглядом в меня, как будто там не было ни Роджера, ни родственников.

— Есть соображения? — спросила она.

— Нечего с ним разговаривать, — прорычал Кит.

Улыбка чуть заметно тронула губы Марджори, когда она услышала мои слова:

— Все четыре директора присутствуют здесь. Проведите заседание Совета и примите решение.

Дарт в открытую ухмыльнулся.

— Расскажите подробнее, — приказала Марджори Роджеру, и он, справляясь по своим записям, сообщил о площади тента и цене, присовокупив, что страховка за невозможность использовать трибуны с лихвой покроет затраты.

— Кто взял эту страховку и с кем? — поинтересовалась Марджори.

— Лорд Стрэттон и я, через страхового брокера.

— Очень хорошо, — твердо констатировала Марджори. — Предлагаю поручить полковнику заключить контракт об аренде тента на предложенных условиях. Айвэн поддержит мое предложение.

Загипнотизированный Айвэн произнес покорно и безропотно:

— А? Ну конечно.

— Конрад? — бросила Конраду перчатку Марджори.

— Ну… наверное, так будет правильно.

— Я против, — прошипел Кит.

— Заносим в протокол, — сказала Марджори. — Кит против. Полковник, звоните, пусть привозят тент.

Роджер покопался в моей записной книжке и позвонил Генри.

— Прекрасно сработано, полковник! — тепло похвалила Роджера Марджори, когда все было договорено. — Здешнее заведение не смогло бы просуществовать без вас.

У Конрада был побитый вид, Айвэн был просто сбит с толку, Кит выглядел убийственно.

Джек, Ханна и Дарт, игроки поменьше калибром, никак не выразили своих мыслей.

Затянувшемуся неловкому молчанию положили конец две подъехавшие машины, в одной сидели, как выяснилось, два старших полицейских чина с экспертом-взрывником, во второй — представитель местных властей с пышными усами.

Стрэттоны стадом перешли на открытый воздух.

Роджер провел ладонью по лицу и сказал, что служба в Северной Ирландии была куда легче.

— Думаете, у нас была ирландская бомба? — сказал я.

Эта мысль его явно поразила, но он все-таки покачал головой.

— Ирландцы хвастаются такими подвигами. А здесь до сих пор никто не каркнул. И не забудьте, взрыв не был направлен против людей. Ирландские террористы стремятся покалечить людей.

— Так кто же?

— То-то и оно, в этом весь вопрос. Не знаю. И, главное, это совсем не обязательно конец.

— А как насчет охраны?

— Я настропалил своих сторожей. Они посменно патрулируют теперь по всему ипподрому. — Он похлопал по радиотелефону у себя на поясе. — Они все время поддерживают связь с моим бригадиром. Если что-то кажется подозрительным, он немедленно связывается со мной.

Вновь прибывшие полицейские вошли в кабинет Роджера и представились старшим инспектором-следователем и сержантом-следователем. Сопровождавший их молодой человек с озабоченным лицом был несколько туманно и совершенно анонимно представлен как эксперт-взрывник, специалист по обезвреживанию бомб. Большую часть вопросов задал он.

Я отвечал ему очень просто, описал, где находился деткорд и как он выглядел.

— Вы с вашим сынишкой сразу узнали, что это такое?

— Мы оба видели это раньше.

— А как близко были расположены заряды друг от друга?

— Между ними было примерно три фута. В некоторых местах меньше.

— А какую площадь и насколько плотно он охватывал?

— Лестничную клетку и лестничные площадки по меньшей мере на двух этажах. Возможно, и больше.

— Мы знаем, что вы строитель. Сколько времени, по вашему мнению, ушло бы у вас лично, чтобы просверлить такие отверстия для зарядов?

— Каждую дырку? Одни стены были кирпичные, другие из заменителей камня, вроде шлакобетона, все оштукатуренные и покрытые краской. Достаточно толстые, все несущие, но очень мягкие. Вряд ли даже понадобился пневматический молоток. Отверстия, должно быть, были дюймов пять глубиной и дюйм в диаметре. Я мог бы сделать штуки две в минуту, если бы спешил. — Я замолчал. — Для того чтобы продернуть деткорд в отверстия и набить их взрывчаткой, определенно понадобилось бы больше времени. Мне говорили, что ее нужно обжимать и утрамбовывать, и очень осторожно, чем-нибудь деревянным, чтобы не возникло искр, например, ручкой швабры.

— Кто говорил?

— Взрывники.

Старший инспектор спросил:

— Почему вы так уверены, что стены были кирпичные и из шлакоблоков? Как вы смогли это определить, если стены были оштукатурены и покрашены?

Я попытался вспомнить, как все это было.

— На полу под каждым зарядом после сверления стены осталась маленькая кучка пыли. Одни кучки были красной кирпичной пылью, другие — серые.

— Вы успели это разглядеть?

— Я это помню. В тот момент это сказало мне, что в стену заделано много взрывчатки.

Эксперт сказал:

— Вы посмотрели, где начинались или кончались провода? Где могла замыкаться цепь?

Я покачал головой.

— Я пытался найти сына.

— А вы никого не видели в то время вблизи трибун?

— Нет. Никого.

Они попросили меня с Роджером пройти с ними до оцепления, чтобы пояснить эксперту, где находилась лестница и стены до взрыва. После этого, как мы поняли, эксперт наденет защитный костюм, шлем и залезет на то, что осталось, чтобы взглянуть на все изнутри.

— Да, уж лучше вам, чем мне, — заметил я.

Они посмотрели, как я усердно ковылял, стараясь не отстать от них. Когда мы подошли к тому месту, откуда лучше всего обозревались разрушения, эксперт по обезвреживанию бомб посмотрел на торчащие к небу остатки комнаты прессы, потом перевел взгляд на мои костыли. Натянув на голову защитный шлем, он задорно подмигнул мне.

— Я в нашей профессии ветеран.

— Сколько же вам лет?

— Двадцать восемь.

## ГЛАВА 8

— Знаете что? — сказал мне Роджер.

— Что?

Мы стояли на залитой асфальтом дорожке, чуть в стороне от полицейских, и продолжали рассматривать гору битого кирпича и бетона.

— Мне так кажется, что наш подрывник наделал гораздо больше шума, чем хотел.

— Что вы имеете в виду? Он объяснил:

— Бризантные взрывчатые вещества — удивительная вещь. Часто совершенно не предсказуемые. Они не были моей армейской специальностью, но, конечно же, большинство солдат с ними знакомо. Всегда остается соблазн переложить взрывчатки, просто, чтобы знать наверняка, что дело будет сделано. — Он улыбнулся. — Однажды мой товарищ должен был подорвать мост. Просто сделать в нем брешь, чтобы по нему нельзя было проехать. Он перебрал с зарядом, и всю эту штуку разнесло в пыль, завалившую речку внизу. Не осталось даже воспоминания. Все решили, что вот это да, отличная работа, но он в душе хохотал над всеми. Я лично понятия не имею, сколько понадобилось взрывчатки, чтоб сотворить на трибунах такое. Я подумал, что тот, кто сделал это, хотел только вывести из строя лестницу. Я имею в виду все эти заряды, заложенные в стены лестничного пролета… Если бы он намеревался поднять на воздух все трибуны, то почему бы не сделать это одной-единственной бомбой? Насколько проще и легче. Меньше вероятности быть замеченным во время установки зарядов. Вы понимаете, что я подразумеваю?

— Да, понимаю.

Он посмотрел мне прямо в лицо.

— Послушайте, — с неловкостью в голосе вдруг сказал он. — Я знаю, что это не мое собачье дело, но не лучше ли вам полежать в автобусе?

— Если понадобится, лягу. Он кивнул.

— Уж лучше, — проговорил я, — думать о чем-нибудь другом.

Он на этом успокоился.

— Ну, тогда ладно.

— Да. А вообще, спасибо.

Неожиданно мы оказались в окружении Стрэттонов. Дарт задышал мне в ухо:

— Приехал конрадовский архитектор. Ну, ждите, такая будет потеха! — он весь светился от озорства. — А Кит что, и вправду пинал вас ногами? — спросил он. — Айвэн говорит, что я всего на несколько секунд опоздал на неповторимое зрелище.

— Да, вам не повезло. Где этот архитектор?

— А вон тот человек рядом с Конрадом.

— Это он — шантажист?

— Господь его знает. Спросите Кита.

Он понимал не меньше, чем я сам, что ни за какие коврижки я ни о чем не буду спрашивать Кита.

— По-моему, Кит это все выдумал, — вымолвил Дарт. — Он страшный врун. Органически не может говорить правду.

— А Конрад? Он врет?

— Отец? — Дарт и не думал сердиться на такое неуважительное отношение к родителю. — Мой отец говорит правду из принципа. А возможно, от недостатка воображения. Судите уж сами.

— Близнецы на распутье, — сказал я.

— Это еще что такое, о чем это вы?

— Объясню позже.

Марджори железным тоном изрекла:

— Нам не нужен архитектор.

— Посмотри в лицо фактам, — взмолился Конрад. — Тут же камня на камне не осталось. Нам, можно сказать, с неба свалилась возможность построить что-нибудь значительное.

Построить что-нибудь значительное! Эти слова отложились в моей памяти как неистребимое воспоминание о школе архитектуры Архитектурной ассоциации. «Создать что-нибудь значительное» — к месту и не к месту повторялось там одним из наших преподавателей.

Я внимательно посмотрел на конрадовского архитектора, пытаясь мысленно вернуться на шестнадцать лет назад. Конрадовский архитектор, всплыло в памяти, был студентом школы архитектуры, где учился я, но старше меня курсом, принадлежал к школьной элите и считался приверженцем стиля будущего. Мне припомнилось его лицо и то, какую блестящую карьеру ему сулили, но имя начисто выпало из памяти.

Роджер отошел от меня, чтобы заявить о своем присутствии в конфликте Марджори — Конрад, весьма незавидное положение для управляющего. Конрадовский архитектор чуть кивнул ему, видя в нем противника, а не союзника.

Поведя рукой в сторону разгорающейся схватки, Дарт спросил:

— А вы что думаете по поводу того, что им следует предпринять?

— Я? Лично я?

— Да.

— Им ровным счетом наплевать, что я думаю.

— Но мне любопытно было бы узнать.

— Я думаю, что им следует заняться выяснением, кто сделал это и с какой целью.

— Но ведь полиция занимается этим.

— Вы что, хотите сказать, что семейство не желает знать?

Дарт явно пришел в смятение:

— А вы что, видите сквозь стены?

— Почему они не хотят знать? Мне кажется, это опасное безразличие.

— Марджори пойдет на что угодно, лишь бы все, что касается семейства, было шито-крыто, — признался Дарт. — Она еще хуже деда, а ведь он отдал бы все на свете, лишь бы не запятналось имя Стрэттонов.

Кит, наверное, влетел им в копеечку, подумал я, начиная с моей матушки и сколько еще раз после нее, и еще я задался вопросом, что же такое мог натворить Форсайт, чтобы так напугать их.

Дарт взглянул на часы.

— Без двадцати двенадцать, — сказал он, — меня уже тошнит от всего этого. Что бы вы сказали о «Мейфлауере»?

Подумав, я согласился на «Мейфлауер» и без фанфар отступил с ним к шестилетней «Гранаде» с ржавыми передними крыльями. По-видимому, Гарольд Квест никогда не мешал выезжать с ипподрома. Мы беспрепятственно проследовали до примитивной подделки под 1620 год, где Дарт заказал маленькую кружку, а я присовокупил к ней заказ на пятнадцать домашних сандвичей с сыром, помидорами, ветчиной и салатом, а к ним целую лохань мороженого.

— И вы все это собираетесь съесть? — изумился Дарт.

— Меня ждут пять разинутых клювов.

— Боже милосердный! Совершенно забыл.

Пока нам готовили сандвичи, мы сидели и пили пиво, а потом он, посмеиваясь, отвез меня через задний въезд к дому Роджера и припарковался рядом с автобусом.

Рядом с входом в автобус я приспособил выносной гонг, который выдвигался из специальной ниши, и Дарт с нескрываемым удивлением наблюдал, как я извлек гонг на улицу и начал колотить по нему.

Ковбои заявились прямо из прерии, голодные, сухие, гордые и независимые, и расселись на ящиках и бревнах, приготовившись к ленчу на открытом воздухе. Я стоял, оперевшись на костыли. Мальчики привыкли к моему виду и никак не реагировали.

Они рассказали, что построили из палок частокол. Внутри укрепления находилась кавалерия Соединенных Штатов (Кристофер и Тоби), а за его пределами — индейцы (все остальные). Индейцы (конечно же) были хорошими и хотели взять частокол штурмом или каким-либо другим способом и заполучить побольше скальпов бледнолицых. Для этого, сказал вождь Эдуард, нужно суметь подкрасться к форту. Самым искусным разведчиком был Элан Красное Перо.

С сандвичем в руках, Дарт заметил, что, как ему кажется, устрашающая боевая раскраска Нила (губная помада миссис Гарднер) — настоящее торжество политической корректности.

Ни один из них не понял, что он хотел сказать. Я заметил, как Нил впитывает эти слова, молча проговаривает их, готовясь позже задать вопрос.

Как саранча набросившись на мейфлауерскую еду, они скоро пришли в самое благодушное настроение, и я счел момент подходящим, чтобы сказать им:

— Задайте Дарту загадку про пилигрима. Ему будет интересно.

Кристофер с готовностью начал:

— Пилигрим пришел к развилке дороги. Одна дорога вела к жизни, другая к смерти. У начала обеих дорог стоял страж.

— Они были близнецами, — уточнил Эдуард. Кристофер кивнул и продолжил:

— Один близнец всегда говорил правду, другой всегда врал.

Дарт повернул голову и посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Это очень древняя загадка, — извиняющимся тоном пояснил Эдуард.

— Пилигриму разрешалось задать только один вопрос, — сказал Тоби. — Только один. А чтобы спасти свою жизнь, он должен был узнать, какая из дорог ведет к жизни. Так вот, что он спросил?

— Он спросил, какая дорога ведет к жизни, — резонно ответил Дарт.

Кристофер тут же уточнил:

— А кого из близнецов он спросил?

— Того, кто говорил правду.

— А как он мог узнать, кто из них говорит правду? Они же были похожи, как две капли воды. Они же были близнецами.

— Конрад с Китом совсем не одинаковые, — возразил Дарт.

Не поняв его возражения, дети продолжали давить на него. Тоби еще раз задал вопрос:

— Какой вопрос задал пилигрим?

— Не имею ни малейшего представления.

— Думайте, — приказал Эдуард. Дарт повернулся ко мне.

— Выручайте! — взмолился он.

— Пилигрим не так сказал, — с удовольствием довел до его сведения Нил.

— А вы все знаете? Пять голов кивнули:

— Папа нам сказал.

— Тогда пусть папа скажет и мне. Однако объяснил ему ответ Кристофер.

— Пилигрим мог задать только один вопрос, поэтому он подошел к одному из близнецов и спросил: «Если я спрошу у твоего брата, какая дорога ведет к жизни, по какой дороге он покажет мне идти?»

Кристофер замолчал. Дарт огорошенно переводил взгляд с одного на другого.

— И это все? — только и мог он проговорить.

— Это все. Так что сделал пилигрим?

— Ну… он… Сдаюсь. Что он сделал? Они не собирались подсказывать ему.

— Вот дьяволы, — сказал Дарт.

— Один из близнецов и был дьяволом, — согласился Эдуард, — а другой ангелом.

Всем вдруг надоела эта загадка, и они дружно удалились, как это повелось у них, чтобы продолжить свои игры.

— Ради Бога, умоляю! — воскликнул Дарт. — Это просто нечестно.

Я никак не мог унять смех.

— Ну правда, что сделал пилигрим?

— Догадайтесь.

— Вы такой же фрукт, как ваши дети.

Мы с Дартом вернулись к его машине. Он положил костыли на заднее сиденье, спросив при этом:

— Кит здорово вас поранил, да?

— Нет, это взрыв. На меня упали части крыши.

— Упали на вас? Да, я слышал.

— От лопаток и ниже все содрано. Могло быть хуже, — заметил я.

— Вполне, — он завел машину и поехал по внутренней частной дороге.

— Ну а все-таки, что сделал пилигрим? Я улыбнулся.

— Какую бы дорогу ни назвал близнец, любой из них, он пошел бы по другой. И тот, и другой из близнецов указали бы дорогу к смерти.

Он ненадолго задумался:

— Как это?

— Если пилигрим спросил бы правдивого близнеца, по какой дороге его брат послал бы его к жизни, правдивый близнец, зная, что его брат солжет, показал бы дорогу к смерти.

— Совсем запутался. Я снова повторил.

— И, — сказал я, — если бы пилигрим спросил У лживого близнеца, по какой дороге его брат послал бы его к жизни, то, зная, что брат скажет правду, лживый близнец солгал бы о том, что сказал бы брат. Так что лживый близнец тоже показал бы дорогу к смерти.

Дарт погрузился в молчание. Потом вдруг спросил:

— А ваши ребята понимают эту загадку?

— Да. Они даже разыгрывали ее.

— Они когда-нибудь ссорятся?

— Конечно, ссорятся. Но они столько раз переезжали с места на место, что не успевали подружиться с кем-нибудь посторонним. Они держатся друг друга. — Я вздохнул. — Скоро они уже вырастут, и все это кончится. Кристофер и так уже слишком большой для большей части их игр.

— Жаль.

— Жизнь не стоит на месте.

Дарт мягко притормозил у импровизированной автостоянки перед конторой Роджера. Я как бы невзначай спросил:

— А вы и в самом деле приезжали сюда вчера утром в этой машине, как утверждает Гарольд Квест?

— Да нет, ничего подобного, — Дарт не обиделся. — Больше того, я был у себя в ванной с восьми до половины девятого, и, пожалуйста, только не смейтесь. Никому этого не говорю, но я достал новый массажер-вибратор для кожи головы, он должен приостановить выпадение волос.

— Змеиный жир, — сказал я.

— А, чтоб вас, говорю, не смейтесь.

— А я и не смеюсь.

— Вас выдают лицевые мускулы, они подергиваются.

— Но я верю, честное слово, — сказал я, — верю, что из-за своих волос вы вчера не приезжали в половине девятого на ипподром в этом драндулете, напичканном деткордом и пластиковой взрывчаткой.

— Спасибо и на этом.

— Вопрос в том, не мог ли кто-нибудь позаимствовать вашу машину, пока вы изучали вибратор, и притом так, чтобы вы об этом не знали? И как вы поведете себя, если эксперт из полиции вздумает осмотреть вашу машину на предмет выявления следов нитратов?

Этот вопрос привел его в ужас.

— Этого не может быть. Что вы говорите!

— Кто-то, — пояснил я, — вчера привез к трибуне, а точнее, к лестнице на трибунах взрывчатку. И возможно, я не ошибусь, если скажу, что ее натыкали в стены после того, как ночной сторож в семь утра ушел домой. Было уже совершенно светло. И ни души поблизости, потому что была Страстная пятница. Были только Гарольд Квест с крикливой командой у ворот, и я не очень уверен, можно ли сколько-нибудь доверять ему.

— Лживые близнецы, — сказал Дарт.

— Может быть.

Я попытался представить себе увальня Дарта с намечающимся брюшком, редеющими волосами, с его ироническим складом ума и склонностью к лени, замышляющим что-нибудь вроде того, чтобы злодейски пустить на воздух трибуны ипподрома. Невозможно. Но вот одолжить машину? Одолжить машину не специально, а так, вообще, — да, безусловно. Одолжить ее, зная заранее, что ею воспользуются в преступных целях? Надеюсь, нет. Но вместе с тем он готов был позволить мне открыть шкаф в кабинете отца. Сам привез меня туда и подбивал к любым незаконным действиям. А когда я отказался, ему стало все равно.

Совершенно смещенное представление о добре и зле — или непреодолимое отчуждение, которое он обычно глубоко прятал в себе?

Мне Дарт нравился, он всегда поднимал настроение. Из всех Стрэттонов он больше всего походил на нормального человека. Больше всего, можно сказать, напоминал розу в зарослях крапивы.

Как можно беспечнее я спросил его:

— А где сегодня ваша сестра Ребекка? Мне казалось, что она должна быть здесь и буквально мурлыкать от радости.

— Она скачет сегодня в Таусестере, — коротко сказал он. — Я видел в газете. Нечего говорить, она на седьмом небе, что рухнули трибуны, но я с ней не разговаривал со среды. Думаю, она говорила с отцом. В понедельник здесь она скачет на одной из его лошадей. У нее есть шансы выиграть, поэтому вряд ли она захотела бы поставить эти скачки под угрозу, натащив сюда гору динамита, если вы это имеете в виду.

— Где она живет?

— В Ламбурне. Миль десять отсюда.

— Лошадиный край.

— Она живет и дышит лошадьми. Совсем свихнулась.

Я жил и дышал строительством. Я получал истинное удовлетворение, накладывая кирпич на кирпич, камень на камень — возвращая к жизни умершие вещи. Мне была понятна такая целенаправленная, всепоглощающая устремленность. Без этого в нашем мире мало что происходит, к добру или ко злу.

С той стороны трибун, которая смотрела на скаковую дорожку, нахлынули остальные Стрэттоны, с ними пришел конрадовский архитектор.

Полицейские с экспертом-взрывником внимательно изучали края булыжника. Усатый представитель местных властей чесал в затылке.

Роджер подошел к машине Дарта и спросил, где мы были.

— Кормили детей, — ответил я.

— А! Так вот, достопочтенная Марджори хочет вас свежевать. Э… — И при виде Дарта продолжил более благопристойно: — Миссис Биншем хочет видеть вас в моем кабинете.

Я кое-как выбрался из машины на асфальт и заковылял в направлении его конторы. Роджер шел рядом.

— Не дайте ей съесть вас, — сказал он.

— Нет. Не беспокойтесь. Вы случайно не знаете фамилию того архитектора?

— Что?

— Конрадовского архитектора?

— Это Уилсон Ярроу. Конрад зовет его Ярроу.

— Спасибо.

Я внезапно остановился. Роджер удивился:

— Что случилось? Стало хуже?

— Нет, — я посмотрел на него отсутствующим взглядом, отчего он еще больше испугался, и спросил: — Вы говорили кому-нибудь из Стрэттонов, что я архитектор?

Он озадаченно посмотрел на меня.

— Только Дарту. Да вы сами ему сказали, помните? А что такое? Какое это имеет значение?

— Не говорите им. — Я развернулся на сто восемьдесят градусов к Дарту, который только что вылез из машины и догонял нас.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего особенного. Послушайте… вы случайно не обмолвились кому-нибудь из родственников, что я дипломированный архитектор?

Он задумался, наморщив лоб. Роджер присоединился к нам совершенно растерянный.

— Что это значит? — спросил он.

— Да, — повторил за ним Дарт. — Что это значит?

— Я не хочу, чтобы об этом знал Конрад. Роджер возразил:

— Но, Ли, с какой стати?

— Этот человек, которого он притащил сюда, Уилсон Ярроу… Мы с ним учились в одном колледже. Там что-то было с ним…

Я изо всех сил старался вспомнить, что именно.

— И что же такое могло быть с ним? — спросил Роджер.

— В том-то и беда, я никак не могу вспомнить. Но без труда узнаю. Но лучше, чтобы он об этом и не подозревал.

— Вы подразумеваете, — заключил Дарт, — что он подорвал трибуны ради того, чтобы получить заказ на строительство новых?

— Боже, — произнес Роджер, — как вы торопитесь с выводами.

— Так думает Кит. Он так сказал.

— Думаю, они знают, что вы строитель, — задумчиво сказал мне Роджер, — и, если быть честным, сейчас вы им и выглядите.

Я взглянул на свою свободную рубашку в клетку и застиранные с пузырями на коленях джинсы и не мог не согласиться со справедливостью его слов.

— А он не узнает вас, — спросил Роджер, — если вы учились в одном колледже?

— Нет. Я года на три был младше, к тому же не очень на виду. Он же прослыл талантливым. Можно сказать, мы были в разных измерениях. Мы даже ни разу не говорили друг с другом, мне так кажется. Небожители, подобные ему, были слишком заняты собой и своими проблемами, чтобы запоминать лица и фамилии мелочи с младших курсов. К тому же это было не на прошлой неделе, а семнадцать лет назад, как я поступил туда.

Когда встречаются два архитектора, первым делом задается вопрос: «Где вы учились?» Ответ дает вполне определенное представление о том, с кем ты имеешь дело.

Изучавший архитектуру в Кембридже, например, скорее всего склонен к осторожному консерватизму, учившийся в Бате предпочитает структуру красоте, слушавший курс в Макинтоше в Глазго наверняка является приверженцем шотландского стиля. Незнакомого человека понимали, потому что с ним объединяет общее прошлое.

Архитектурная ассоциация, альма-матер и Ярроу, и моя, имела тенденцию выпускать ультрамодернистов-новаторов, смотревших в будущее и строивших подавляющие людей здания из стекла. Здесь царил дух Корбюзье, несмотря даже на то, что сама школа физически находилась на Бедфорд-сквере в Лондоне в изумительно пропорциональном георгианском

особняке с колоннами, вид которого противоречил витавшему внутри лекционному духу.

Всегда сверкавшие ярким светом на фоне погрузившейся в ночную тьму площади окна школьной библиотеки славили обладание знанием, и если у самодовольных студенческих звезд вдруг проявлялась известная надменность или заносчивость, то ее можно было списать за счет отличного образования и всесторонности преподавания.

Ассоциация стояла почти за рамками государственной системы образования, что выражалось в незначительном количестве стипендий для студентов, из чего, в свою очередь, вытекало преобладание платных студентов. Контингент год за годом изменялся от англичан с богемными наклонностями к отпрыскам богатых греков, нигерийцев, американцев, иранцев и гонконгских китайцев, и я считаю, что это пестрое смешение многому меня научило и дало мне много друзей.

Что касается меня, то я прошел изнуряющую школу, преимущественно практическую, но подчас и метафизическую под знаком технологии Ле Корбюзье и тяготения к классике, и никогда я не буду почитаться под сводами залов, где меня выпестовали: восстановление руин не оставляет после себя монумента в памяти потомков.

Дарт с любопытством поинтересовался:

— У вас есть какая-то степень, ну, аббревиатура, какую указывают после своей фамилии?

Я сказал:

— Да, есть. ДАА. Это означает Диплом Архитектурной Ассоциации. Для внешнего мира, для непосвященных, как правило, это ничего не значит, но для других архитекторов, и для Ярроу, это говорит о многом.

— Звучит как Общество Анонимных Алкоголиков, — произнес Дарт.

Роджер рассмеялся.

— Никому не повторяйте этой шутки, — взмолился я, и Дарт сказал, что подумает.

К нам подошел Марк, шофер Марджори, и с укором сказал, что я заставляю миссис Биншем ждать. Она сидит в кабинете Роджера, притопывая ногой.

— Скажите, что я сейчас буду, — сказал я, и Марк с этим отправился назад.

— Этот мужественный человек заслуживает Креста Виктории, — ухмыльнулся Дарт, — за выдающуюся доблесть, проявленную в тяжелых условиях.

Я двинулся следом за Марком.

— И вы тоже! — крикнул Дарт.

Сидевшая с прямой, как палка, спиной, Марджори и в самом деле была недовольна, но вовсе ни Марком и ни мной. Шоферу было сказано пойти прогуляться. Мне кивком указали на стул.

— Я лучше постою.

— Ах да, совсем забыла. — Она бросила быстрый взгляд на мои рубашку с джинсами, словно раздумывая, как ко мне следует обращаться в столь демократическом наряде.

— Насколько мне известно, вы по профессии строитель, — начала она.

— Да.

— Так вот, как строитель, теперь, когда вы достаточно хорошо ознакомились с ущербом, нанесенным трибунам, что вы можете сказать?

— По поводу того, чтобы все восстановить, как было?

— Конечно.

— Насколько я понимаю, вы хотите именно этого, а я, откровенно говоря, думаю, что это было бы ошибкой.

Она не сдавалась.

— Но это возможно?

— Все сооружение может оказаться неустойчивым. Здание старое, хотя, могу вас заверить, построено прекрасно. Но трещины, которые пока еще не обнаружились, могут в любой момент заявлять о себе, и появятся новые аварийные места. Как только будут убраны следы разрушения, может произойти обвал здания. Все это придется обносить подпорками. Мне очень жаль, но мой совет — снести все полностью и на этом месте построить заново.

— Я и слышать об этом не хочу.

— Знаю.

— Но можно отстроить все заново, как было?

— Конечно. Все оригиналы планов и чертежей здесь, в этой конторе. — Я помолчал.

— Только не говорите мне, что вы на стороне Конрада.

— Я ни на чьей стороне. Честно говорю вам, что старые трибуны можно здорово улучшить, если перепланировать их с учетом современных удобств.

— Мне очень не нравится архитектор, которого Конрад навязал на нашу душу. Я и половины не понимаю из того, что он говорит, и, поверите ли, этот человек держится снисходительно, прямо-таки свысока!

Поверить в это мне было совсем нетрудно.

— Ничего, он поймет свою ошибку, — улыбнулся я. — Да, кстати, если вы в конце концов примете решение модернизировать трибуны, было бы правильно объявить конкурс в журналах, которые читают архитекторы, предложив представить рисунки и чертежи назначенному вами жюри. Тогда у вас будет выбор. В таком случае вы не окажетесь в ситуации, когда вынуждены будете принять все, что даст вам Ярроу. А он, как уверяет меня полковник, ни ухом ни рылом в скачках.

Даже стул не покупают, не посидев на нем. Трибуны должны быть не только красивыми, но и удобными.

Она в раздумье качнула головой.

— Вы намеревались навести справки об этом Ярроу. Вы это сделали?

— Делается.

— А как насчет долгов Кита?

— Работаю над этим.

Она недоверчиво хмыкнула, и не без оснований.

— Вам, наверное, — добавила она, стараясь быть справедливой, — трудно двигаться.

Я пожал плечами, подумав: «Сегодня уик-энд праздника, это еще одна из проблем», — и спросил:

— Где живет Кит?

— Выше собственных запросов.

Я рассмеялся. Марджори с достоинством улыбнулась собственной остроте. Она сказала:

— Он живет в Дауер-хаузе на территории поместья. Здание построили для вдовы первого барона. И, так как она была особа, не страдавшая от скромности, дом огромный. Кит прикидывается, будто он хозяин дома, но на самом деле это не так, он его арендует. Поскольку мой брат умер, собственность на дом переходит к Конраду.

Я осторожно спросил:

— А… какие у Кита источники дохода? Марджори вопрос пришелся не по вкусу, но, подумав, она ответила (уж если на то пошло, то она сама запустила меня в дело).

— Мать хорошо обеспечила его. Он был маленьким красавчиком ребенком, а потом красавцем молодым человеком, и она души в нем не чаяла. Прощала ему все на свете. Конрад с Айвэном всегда были нескладными простаками и никогда не могли рассмешить. Умерла она, по-моему, лет десять назад. Тогда Кит получил свои деньги и, скажу вам, промотал их.

Подумав немного, я решился спросить:

— Кто отец Джека?

— Это не ваше дело.

— Не имеет отношения к нашим делам?

— Конечно, нет.

— Кит играет на бегах? Или еще как-то? Карты? Трик-трак?

— Может быть, вы это и выясните, — проговорила она. — Сам он, конечно же, мне ничего не скажет.

Мне в голову приходил только один способ пробить окно в делишки Кита, но и он казался весьма проблематичным. Мне придется взять у кого-то автомобиль и сесть за руль, начать с этого, а мне с трудом давался каждый шаг. Два-три дня, думал я. Скажем, во вторник.

— Чем вообще занимается Кит? — спросил я.

— Говорит, у него работа в Сити. Может быть, когда-то так и было, но уверена, теперь он врет. Он вообще лжец по натуре. Во всяком случае, ему шестьдесят пять. Мне говорили, что это пенсионный возраст, — она чуть заметно хмыкнула. — Мой брат говорил, что тот, у кого есть неоплаченные обязательства, никогда не уходит на пенсию.

На пенсию уходят не всегда по собственной воле, но какой смысл вступать в спор? Не у всех есть наследственный баронский титул и желание держать под своим крылышком достопочтенных родственников. Не у всех есть деньги, чтобы подмазывать шестерни и улаживать бури.

Мой не-дедушка, должно быть, был приятным человеком, невзирая на все его недостатки, и матушка моя его любила и Дарт тоже.

— Ну а Айвэн? — спросил я. У нее выгнулись брови.

— Айвэн? Что вы имеете в виду?

— У него садовый центр? Она кивнула.

— Мой брат отрезал ему что-то около пятидесяти акров. Давно, много лет назад, когда Айвэн был еще молод. Он любит копаться в земле, и у него все растет. — Она помолчала, потом продолжила: — Необязательно отличаться великим умом, чтобы жить в свое удовольствие и никому не мешать.

— Обязательно нужно, чтобы повезло.

Она внимательно посмотрела на меня и кивнула.

Решив, что она, по-видимому, исчерпала терпение отвечать на мои вопросы, я спросил ее, не подпишет ли она для Роджера и Оливера чеки на зарплату.

— Что? Да я же сказала, что подпишу. Скажите полковнику как-нибудь напомнить мне еще раз.

— А они здесь, — проговорил я, извлекая конверт из моего пиджака, все еще висевшего на спинке стула. — У вас есть с собой ручка?

Марджори безропотно запустила руку в огромную сумку и, нашарив там ручку, вытащила чеки из конверта и в обозначенном для этого месте расписалась, четко, просто, без всяких завитушек.

Осторожно, чтобы не раздразнить гусей, я произнес:

— Чтобы в будущем избавить вас от лишних беспокойств, вы, директора, могли бы наделить Конрада, Айвэна или Дарта правом подписи финансовых документов. Для этого нужно только зарегистрировать подпись в банке. В будущем понадобится подписывать документы не только на зарплату, но и на многие другие вещи. Полковнику нужны полномочия.

— Похоже, вы хорошо разбираетесь в этих делах!

— Я разбираюсь в бизнесе. У меня компания с ограниченной ответственностью.

Она недовольно насупилась:

— Ладно. Всем этим трем. Пойдет?

— Лучше пусть будут двое из вас, любые два. Тогда у вас будут гарантии, и ни Кит, ни Ребекка не смогут поставить под сомнение честность полковника.

Она не знала, рассердиться или рассмеяться.

— Вы так быстро разобрались в потемках наших стрэттоновских душ, а?

Не успел я ответить, как безо всякого предупреждения распахнулась дверь, и в комнату ввалились Кит с Ханной. Делая вид, будто меня там нет, они во весь голос стали жаловаться Марджори, что Конрад говорит со своим архитектором так, словно все уже решено и новые планы будут утверждены.

— У него это звучит, как уже, — сетовал Кит, — а не если. Я категорически против этого дурацкого проекта, и ты должна положить ему конец.

— А почему бы тебе самому не взяться за дело? — съязвила его тетушка. — Ты, Кит, поднимаешь много шума и ничего не делаешь. То ты хочешь отделаться от меня, то тут же просишь вступиться за тебя. И, поскольку вы оба здесь, можете извиниться перед мистером Моррисом за то, что набросились на него.

Кит и Ханна одинаково злобно взглянули на меня прищуренными глазами. Как я понимал, неожиданное появление Марджори и Айвэна помешало им довести до конца задуманное. Я все еще был здесь, все еще держался на ногах, все еще оставался и наверняка останусь символом, напоминающим, какой позор они пережили, будучи с отвращением отвергнуты моей матерью. То, что их ненависть противоречила здравому смыслу, не имело значения. Такая ненависть во всем мире заливала нечистой кровью землю — хотя только Франция позволила себе в своих патриотических лозунгах призывать к потокам крови, и «Марсельеза»

до сих пор превозносит страсти 1792 года.

Тогда нечистой была кровь австрияков. Прошло две с лишним сотни лет, а кровожадная ненависть все еще процветает во всем мире. Вот такая испепеляющая ненависть буквально висела в воздухе в кабинете управляющего Стрэттон-Парка. Уже одним только своим присутствием я пробудил реакцию, справиться с которой Кит и Ханна были бессильны, и у меня не было уверенности, что этому когда-нибудь придет конец.

Одна только Марджори в этот момент стояла преградой на пути их желания довести до конца начатое утром.

Ожидание Марджори, пока последует извинение, которого быть никак не могло, не очень затянулось, а я мог прекраснейшим образом обойтись без извинений, если бы только они поняли наконец, что никакие стрэттоновские деньги не могут снять обвинение в непредумышленном убийстве.

Или в убийстве сводного брата. Или убийстве сына бывшей жены. Что бы это ни было.

Как одноклеточные существа, амебы, Стрэттоны липли к Стрэттонам, словно составляли единую и неделимую массу. И Конрад с Джеком и Айвэном присоединились к присутствующим, причем компания разрослась за счет Уилсона Ярроу и дополнилась ухмыляющимся Дартом и старающимся быть незаметным Роджером.

Уилсон Ярроу меня не знал. Я только скользнул по нему взглядом, он не удостоил меня и этой малости. Все его внимание было приковано к Конраду, возбужденному подозрениями, которые запали ему в душу, когда он увидел, что Кит разговаривает с Марджори за закрытыми дверями.

Внешне Уилсон Ярроу был примечателен не столько благодаря своим чертам лица или фигуре, сколько потому, что ему была свойственна особая осанка. Неизгладимое впечатление оставляли не его каштановые волосы, длинное тело с узкими плечами и тяжелая квадратная челюсть. Невозможно было не заметить и забыть то, как он закидывал назад голову, демонстрируя свой горделивый профиль.

Снисходительный, так назвала его Марджори. Убежденный в собственном превосходстве, подумалось мне, ему, по всей видимости, не грозила опасность умереть от скромности.

Конрад произнес:

— По мнению Уилсона Ярроу, нам следует расчистить площадку и сразу же приступить к строительству нового здания, и я дал согласие.

— Мой дорогой Конрад, — своим, звучавшим, как команда «Всем стоять смирно!», голосом Марджори не дала ему продолжить, — ты не имеешь права принимать такое решение. У твоего отца было такое право, потому что ипподром принадлежал ему. Теперь он принадлежит всем нам, и, прежде чем что-нибудь предпринимать, нужно, чтобы большинство нашего Совета изъявило согласие.

На лице Уилсона Ярроу было написано нетерпение. Очевидно, конрадовский архитектор полагал, что вмешательство старой леди просто досадная затяжка.

— Ясно, — хрустально звонким голосом продолжала Марджори, — что нам нужны новые трибуны.

— Ничего подобного! — разъярился Кит. — Мы продаем!

Марджори даже не посмотрела на него.

— Я нисколько не сомневаюсь, что мистер Ярроу высококвалифицированный архитектор, но, поскольку речь идет о таком важном деле, как новые трибуны, я предполагаю поместить объявление в журнале, который читают архитекторы, пригласив любого заинтересованного присылать свои проекты на конкурс, чтобы мы могли изучить разные варианты и выбрать тот, который нас наиболее устраивает.

Конрад опешил от такого неожиданного поворота, и это передалось Ярроу.

— Но, Марджори… — начал Конрад.

— Поступить так будет самым нормальным способом ведения дела, правда? — промолвила она с невинным видом. — Я хочу сказать, что никто не купит и стула, не перебрав несколько, чтобы остановиться на самом удобном, красивом и необходимом, вы ведь согласны?

Она скользнула по мне коротким, ничего не говорящим взглядом. «Дважды браво», — подумал я.

— В качестве директора, — проговорила Марджори, — вношу предложение рассмотреть разнообразные проекты трибун, и, конечно, мы приглашаем мистера Ярроу принять участие.

Мертвая тишина.

— Поддерживаешь предложение, Айвэн? — обратилась к племяннику Марджори.

— О! А как же. Разумно. Очень разумно.

— Конрад?

— Но послушай, Марджори…

— Прислушайся к здравому смыслу, Конрад, — нажимала она.

Конрада передернуло. Ярроу, похоже, разъярился.

Неожиданно раздался голос Кита:

— Я согласен с тобой, Марджори. Я поддерживаю тебя.

Видно было, что она удивлена, но, несмотря на то что, как и я, видела, что единственным мотивом Кита было помешать новому строительству, Марджори, как всегда, весьма прагматичная дама, приняла его помощь.

— Принято, — проговорила она, ни звуком, ни жестом не показывая торжества. — Полковник, вы не смогли бы найти подходящее издание для нашего объявления?

Роджер сказал, что, несомненно, это будет несложно и он этим займется.

— Чудесно, — Марджори одарила невинной улыбкой уничтоженного героя, имевшего неосторожность вести себя снисходительно. — Когда у вас все будет готово, мистер Ярроу, мы с огромным удовольствием познакомимся с вашими предложениями.

Тот процедил сквозь стиснутые зубы:

— У лорда Стрэттона есть один экземпляр.

— В самом деле? — Марджори обратилась к Конраду, которого снова передернуло. — Тогда, Конрад, нам хотелось бы взглянуть на планы, верно?

Головы Стрэттонов согласно закивали.

— Они у меня дома, — нехотя сообщил ей Конрад, — и я мог бы как-нибудь принести их тебе.

Марджори кивнула.

— Скажем, сегодня к вечеру? В четыре. Идет? — Она посмотрела на часы. — Боже! Мы же совсем опоздали к ленчу. Очень напряженное утро. — Она поднялась на свои маленькие ножки. — Полковник, поскольку наша отдельная столовая на трибунах, как мне представляется, вышла из строя, не могли бы вы организовать что-нибудь подходящее для нас на понедельник? Мне кажется, большинство из нас приедет.

Роджер еще раз ограничился обещанием, что займется этим.

Милостиво улыбнувшись, Марджори величественно проследовала к выходу и отдала себя предупредительным заботам Марка, который тут же умчал ее с ипподрома.

Все разъехались в относительном молчании, Конрад взял с собой пунцового от злости Ярроу, мы с Роджером спокойно завладели полем битвы.

— Старый боевой топор! — с восхищением проговорил Роджер.

Я вручил ему чеки на зарплату. Он посмотрел на подпись.

— Как только вам это удалось? — изумился он.

## ГЛАВА 9

Вторую половину дня Роджер провел с электриком ипподрома, чьи люди восстановили энергоснабжение по всему сооружению, за исключением центральных трибун. Видимо, Роджер предусмотрительно отключил цепи, которые не вышли из строя сами по себе.

— Нам не хватало еще пожара, — сказал он. Канавокопатель заваливал землей траншею с тяжелым кабелем в толстой изоляции, протянутым к стоянке машин членов клуба, чтобы дать электричество для освещения, электропечей и холодильников в большом шатре.

— На ипподроме нельзя забывать о шампанском, — без тени шутки проговорил Роджер.

На развалинах прибавилось следователей, они установили леса и по кирпичику разбирали завалы. В одном месте они установили длинную, высотой футов шесть ограду вместо протянутой полицейскими ленты, отмечавшей границы кордона.

— Охотники за сувенирами могут растащить ценнейшие вещественные доказательства, — сказал мне один из следователей. — Дай им волю, толпа, которая нахлынет сюда в понедельник, заткнет за пояс пираний.

Я спросил одного из них:

— Если бы вы взялись просверлить штук тридцать дырок в стене, вы бы выставили кого-нибудь на шухере?

— А вы как думали? — он на миг замолчал. — Конечно, нужно иметь в виду, что когда сверлят, то в большинстве случаев трудно сказать, откуда идет шум. Сверление, знаете ли, очень обманчиво. Вы можете думать, что сверлят за стеной, а на самом деле это на сто ярдов от вас, и наоборот. Я хочу сказать, если кто-нибудь и слышал сверление, он, во-первых, мог бы не понять, откуда идет шум, а во-вторых, не придал бы этому значения, если учесть размер этого здания.

Только Роджер, подумал я, понял бы, что здесь что-то не так, услышав сверло, но Роджер находился дома за полмили от того места, где можно было бы что-нибудь услышать.

Я взялся за свой мобильный телефон, все еще лежавший в джипе Роджера, и попробовал дозвониться до друзей по студенческой юности, чтобы навести справки о Ярроу, но почти все номера молчали. Жена одного из старых однокашников сказала, что передаст Картерету мой номер, но, к сожалению, он сейчас в Санкт-Петербурге. Разговаривал я и с очень юной дочкой, сказавшей, что папа больше с ними не живет.

Расположившись в кабинете Роджера, мы обсудили, куда и как поставить большой шатер и две большие палатки, обещанные Роджеру. В одной должны были переодеваться жокеи-мужчины, в другой решено было установить весы и выделить место для обслуживающего персонала. Обе палатки мы разместили в непосредственной близости от скакового круга, в нескольких шагах от конторы Роджера, и решили, что если убрать загородку между конюшнями и стоянкой машин для членов клуба, то публика сможет свободно проходить в главный шатер. Это значило, что лошадей придется выводить на круг, обходя его, но Роджер заявил, что все это можно решить.

— Ребекка! — в какой-то момент воскликнул он, хлопнув рукой себя по лбу. — Жокеи-женщины! Куда мы их денем?

— А сколько их?

— Две или три. Самое большее шесть.

Я соединился с Генри, оставил на автоответчике сообщение, что мне нужны любые боковые приставки к палаткам. «Еще пришли что-нибудь красивенькое, — добавил я. — Пришли-ка замок Спящей Красавицы, нужно повеселить здесь людей».

— Здесь ипподром, а не ярмарка, — испугался Роджер.

— Это же Пасха, — напомнил я ему. — Это же день восстановления доверия. Это день, когда забывают о бомбах, день, когда чувствуют себя в безопасности, день, когда просто отдыхают. Те, кто придет сюда в понедельник, не будут вспоминать о страшном несчастье, которое произошло за этой новой оградой. — Я помолчал. — И мы разожжем огни над всем этим местом и сегодня, и завтра ночью и выставим у конюшен и букмекерской столько сторожей, сколько только можем собрать.

— А расходы?! — поразился Роджер.

— Проведи понедельник как следует, и Марджори оплатит охрану.

— Ну и зараза же вы, вы это знаете? — Он почти легкомысленно улыбнулся и собрался бежать к своим электрикам, но зазвонил телефон.

— Алло, — ответил Роджер. Потом: «Да, миссис Биншем» и «Сейчас же, конечно, конечно». После чего повесил трубку.

Новость, которую он передал мне, заключалась в следующем:

— Она говорит, что Конрад с Ярроу сейчас у нее, они показали ей свой проект, и она хочет, чтобы мы сняли здесь, в конторе, копию.

— И Конрад согласился? — поразился я.

— Похоже, да, при условии, что мы запрем копию в сейф.

— Изумительная женщина, — сказал я.

— Каким-то образом она держит Конрада на крючке. Я это замечал и прежде. Стоит ей нажать, как он сникает.

— А, все они шантажируют друг друга! Он кивнул.

— Слишком много вокруг них тайн, хорошо оплаченных или хорошо замазанных.

— Приблизительно так же выражается и Дарт. Роджер показал на дверь комнаты своего секретаря:

— И копировальная машина, и сейф здесь. Конрад с Ярроу уже идут сюда.

— В таком случае я испаряюсь, — сказал я. — Подожду в вашем джипе.

— А когда уйдут — обратно к своему автобусу?

— Если не возражаете.

— Давно пора, — коротко бросил он, открывая мне дверь, и я заковылял прочь от его конторы.

Я кое-как боком протиснулся в джип, откуда наблюдал, как приехали Конрад с Ярроу, которые привезли с собой огромных размеров папку, и как потом они уехали с недовольными, красными физиономиями.

После их ухода Роджер принес снятые копии в джип, и мы вместе стали их разглядывать.

По его словам, планы были на трех больших листах с синими линиями на бледно-серой бумаге, но из-за того, что копировальная машина меньше по размеру, они получились как будто сжатыми и с черными линиями. На одном листе был план первого этажа. Другой представлял собой вертикальную проекцию всех четырех сторон. Третий походил на беспорядочное переплетение тоненьких, как нитки, линий, образующих трехмерный план здания.

— Что это еще такое? — удивился Роджер, а я, нахмурившись, склонился над этим листом. — В жизни не видел ничего подобного.

— Это аксиометрический чертеж.

— Чего-чего?

— Аксиометрическая проекция — план здания в трех измерениях, что намного проще, чем мучиться с подлинными перспективами. Вы поворачиваете план под любым углом и продолжаете вертикали дальше… Простите, что забиваю вам голову, — извинился я. — Вы сами напросились.

Роджеру легче было разобраться с проекциями.

— Батюшки, — сказал он, — так ведь это какой-то стеклянный параллелепипед.

— Не так-то плохо, совсем даже неплохо. Незаконченно, но неплохо.

— Ли!

— Извините, — сказал я. — Как бы там ни было, я бы не стал его строить в Стрэттон-Парке, а возможно, и вообще в Англии. Эта штуковина просится в тропики, где необходимо мощное кондиционирование воздуха. Но в здешней местности здание не обещает быть ультракомфортабельным.

— Это уже лучше, — с облегчением промолвил Роджер.

Я посмотрел на правый верхний угол каждого из листов. На всех трех была простая надпись «Трибуны клуба», «Уилсон Ярроу, ДАА». Единоличное авторство. Никаких партнеров, никакой фирмы.

— Лучшие трибуны ипподрома построены в Арлингтон-Парке под Чикаго.

— А я считал, что вы не увлекаетесь скачками, — заметил Роджер.

— А я там и не был. Просто видел планы и снимки.

Он рассмеялся.

— А мы не можем завести себе такие же?

— Вы можете воспользоваться их идеей.

— Хорошо бы, — проговорил он, снова сбивая копии в аккуратную пачку. — Подождите, пока я суну их в сейф.

Он ненадолго вышел, вернувшись, сел за руль, и мы направились к его дому, всего в полумиле от конторы. Там мы не нашли ни души: ни детей, ни жены.

Они оказались в автобусе. Ребята пригласили миссис Гарднер на чай (сандвичи с тунцом, хрустящий картофель и шоколадные вафли), и теперь все сидели, уставившись в телевизор, где показывали футбол.

Когда Гарднеры ушли, Кристофер высказал ей самую высокую похвалу: «Она понимает даже, что такое офсайд».

Футбольная передача продолжалась. Я востребовал свою койку, сместив с нее одного-двух зрителей, и лег на живот, пытаясь смотреть передачу. После последних кадров (повтора всех забитых на той неделе голов) Кристофер приготовил всем ужин — консервированные спагетти на тостах. Затем мальчики выбрали видеокассету из полудюжины фильмов, которые я взял напрокат во время последней охоты за развалинами, и стали смотреть кино. Я лежал, чувствуя крайнее измождение после этого необыкновенно длинного Дня, и где-то к середине фильма благостно заснул.

Я проснулся в три часа ночи, все еще лежа плашмя, так и не раздевшись.

Автобус стоял, погрузившись в темноту и абсолютную тишину, все мальчики посапывали на своих полках. Я обратил внимание, что они не стали меня будить, а просто прикрыли одеялом.

На столе в изголовье моей койки стоял полный стакан воды.

Я посмотрел на него с благодарностью и приятным изумлением, и в горле у меня встал комок.

Накануне вечером, когда я поставил там стакан, Тоби, для которого после взрыва все, выходящее за рамки заведенного порядка или привычных действий, вызывало трепетное беспокойство, спросил, зачем я это делаю.

— В больнице, — объяснил я ему, — мне дали таблетки, чтобы я выпил, если проснусь среди ночи и заболят порезы.

— А. А где таблетки?

— У меня под подушкой.

Они кивнули, приняв информацию к сведению. Я скоро проснулся и выпил таблетки, о чем они поговорили между собой утром.

Так вот, в эту ночь стакан снова появился на том же месте, чтобы я мог попить, и его поставили туда мои сыновья. Я выпил таблетки и, лежа в темноте, чувствовал себя одновременно и отвратительно больным, и замечательно счастливым. Утром, которое выдалось великолепным, мальчики открыли все окошки навстречу свежему воздуху, и я раздал им пасхальные подарки, которые Аманда спрятала в сундучок под моей койкой. Каждый мальчик получил шоколадное пасхальное яйцо, книжку в мягкой обложке и маленькую ручную компьютерную игру.

— Она хочет поговорить с тобой, папа, — сказал Элан и подал мне телефон, и я сказал ей «Хай», «Счастливой Пасхи» и «Как там Джеми?».

— С ним все в порядке. Ты хорошо кормишь детей? Ли, сандвичей и консервированных спагетти недостаточно. Я спрашивала Кристофера… он говорит, ты вчера не покупал фрукты.

— Они ели бананы и корнфлекс сегодня на завтрак.

— Нужны фрукты и свежие овощи, — сказала она.

— О'кей.

— А можете вы продлить ваше путешествие еще и в среду и в четверг?

— Как скажешь.

— Да. И сдай их одежду в стирку, хорошо?

— Обязательно.

— Не нашел еще подходящей развалины?

— Ищу.

— Мы проедаем сбережения, — напомнила она мне.

— Да, знаю. Мальчикам нужны новые кроссовки.

— Можешь купить их.

— Ладно.

Разговор, как обычно, ограничился преимущественно заботой о детях. Собравшись с силами, я сказал:

— Как прошел вечер у сестры, весело было?

— Чего? — В ее голосе послышалась недоверчивость пополам с настороженностью, потом она произнесла: — Чудно, прекрасно. Она шлет тебе привет.

— Спасибо.

— Береги детей, Ли.

— Да, — сказал я, потом «Счастливой Пасхи» и «До свидания, Аманда».

— Она попросила позвонить ей завтра вечером, — сообщил мне Кристофер.

— Она думает о вас. Она хочет, чтобы мы день-два еще поохотились за развалинами.

Удивительное дело, ни один не возражал. Конечно же, все сидели, уткнувшись в свои попискивающие и поблескивающие огоньками игры.

В дверь громко постучали, и тут же в автобус просунулась голова Роджера.

— Ваш приятель Генри, — сказал он мне, — приехал сам на машине с низкой платформой, а с ним шесть огромных грузовиков с большим шатром, и он не хочет ничего разгружать, пока не поговорит с вами.

— Большой шатер Генри! — задохнулся от восторга Кристофер. — Тот, который у нас был над пабом, пока ты не построил наш дом?

— Точно.

Ребята моментально позакрывали окошки, и не успели мы оглянуться, как они уже стояли на дороге в предвкушении огромного удовольствия. Роджер беспомощно махнул им рукой в сторону джипа, и ребятня набилась на заднее сиденье, толкаясь и дерясь за любимые места.

— Сидеть или вылезайте! — рявкнул Роджер, как будто на полковом плацу, и они испуганно расселись на узком сиденье.

— Меняю вам мальчишек на Марджори, — предложил я.

— Идет.

Он мигом домчал нас до частной дороги, по-боевому, с полного хода свернул на нее и, лихо притормозив, как вкопанный остановился перед своей конторой, где предупредил мое потомство, что при первых же признаках неповиновения последует немедленная отправка в автобус до конца дня. Это произвело на команду глубочайшее впечатление, все выслушали его слова очень внимательно, но тут же с радостными воплями, как будто вырвавшись из школьных стен, рванули поздороваться с Генри.

Рядом с Генри, мужчиной гигантского роста с огромной окладистой бородой, я всегда чувствовал себя коротышкой. Без малейшего видимого усилия он поднял Нила и усадил к себе на плечи, с веселым интересом разглядывая меня, мои костыли и все такое.

— Значит, чуть было не расквасило напрочь, а? — проговорил он.

— Ага. От беспечности.

Он показал своей могучей лапой на тяжело нагруженных монстров, в этот момент въезжавших один за другим на асфальтированную площадку.

— Я притащил с собой всю эту музыку, — с явным удовлетворением проговорил он.

— Да, вижу, но послушайте… — начал было Роджер.

Генри добродушно посмотрел на него с высоты своего роста.

— Доверьтесь Ли, — сказал гигант. — Он хорошо разбирается в людях. Этот Ли у нас настоящий колдун. Дайте ему со мной развернуться здесь для завтрашних скачек, и через шесть недель, когда у вас будут такие же скачки, как завтра, а я специально справился, так что знаю, о чем говорю, у вас не хватит места на стоянке для автомобилей. Разнесется молва, понимаете? Так что, вы хотите собрать здесь хорошую толпу или не хотите?

— Тогда молчите.

Роджер в отчаянии повернулся ко мне:

— Марджори…

— Она будет в диком восторге. Для нее процветание бегов превыше всего.

— Вы уверены?

— На сто процентов. Уверяю вас, она придет в себя от шока за пять секунд и тут же о нем забудет.

— Будем надеяться, что пройдет еще много времени, прежде чем она окочурится от сердечного приступа.

— Вы проследили, чтобы проложили те электрические кабели? — деловито поинтересовался Генри. — Повышенной прочности?

— Как вы сказали, — подтвердил Роджер.

— Ладно. Теперь… планы участка?

— В конторе.

Большую часть дня Роджер направлял своих рабочих помогать Генри и его команде, с удивлением взирая на то, как на его глазах они создавали совершенно новую конструкцию трибун, предоставляющих зрителям больше удобства, чем старые.

Сначала они соорудили похожие на пилоны башни в поднятых кранами секциях, башни, достаточно прочные, чтобы, как сказал Генри Роджеру, выдержать раскачивание трапеций для воздушных гимнастов, затем с помощью толстых металлических канатов и тяжелых электрических лебедок подняли и широко расправили тонны надежной белой парусины. Высота и площадь получившегося шатра соответствовали размерам старых трибун, и он во многом выигрывал по сравнению с ними с точки зрения производимого впечатления — он был по-настоящему величествен и великолепен.

Мы с Генри обсудили направления, по которым будут проходить потоки зрителей, особенности поведения людей на ипподроме во время скачек, меры на случай дождя. Мы предусмотрели все самое существенное, отработали все узкие места, главным для нас были удобства и удовлетворение зрителей от посещения бегов в Стрэттон-Парке, подумали о хозяевах лошадей, отвели Стрэттонам самое лучшее место, а вместе с ними и для стюардов ипподрома, определили, где расположить бары для тренеров. По всей площади большого шатра мы решили сделать кажущийся сплошным настил с широким проходом по центру, жесткие перегородки для разделения всей площади на сектора, установить в каждой «комнате» натяжные потолки-тенты из бледно-персикового шелковистого материала в складку.

— Я покупаю его милями, — заверил Генри смотревшего с недоверием Роджера. — Ли сказал мне, что солнечный свет намного выгоднее для лиц пожилых людей, когда он проходит через парусину, все окрашивается в теплые персиковые тона, а счета оплачивают по преимуществу люди в летах. Я всегда раньше пользовался желтыми тентами. Теперь никогда этого больше не делаю. Ли говорит, что верно выбранный цвет важнее даже еды.

— А то, что говорит Ли, непререкаемо, это Евангелие?

— А вы когда-нибудь видели, чтобы кто-нибудь превратил развалюху-паб, в который уже никого не заманить, в человеческий улей? Он это сделал дважды и у меня на глазах, не считая того, что было раньше, мне об этом говорили. Понимаете, он знает, что привлекает людей. Они иногда и сами не понимают, что их привлекает. Привлекает, и все. Ну а Ли знает, можете мне поверить.

— Так что же привлекает людей? — с любопытством в голосе поинтересовался Роджер.

— Долго рассказывать.

— Но откуда вы знаете?

— Многие годы я расспрашивал сотни, буквально сотни людей, почему они купили старые дома, в которых живут. И какое обстоятельство, пусть оно даже покажется неразумным, заставило их выбрать этот, а не другой дом? Иногда мне называли шпалеры для кустарников, иногда потайные винтовые лестницы, иногда котсуолдский каменный камин, а еще мельничные колеса или вдруг совмещенные уровни и галереи. Я спрашивал и о том, что им не нравится и что бы они переделали. Я просто постепенно приходил к мысли о том, как перестраивать почти полностью разрушенные дома, чтобы люди с ума сходили, только бы в них жить.

Роджер медленно проговорил:

— Вроде вашего дома.

— Совершенно верно.

— А пабы?

— Я как-нибудь покажу вам один. Но что касается пабов, то дело там не в одной только реконструкции. Это и хорошая еда, и хорошие цены, и быстрое обслуживание, и приветливый прием. Важно запомнить лица посетителей и обращаться к ним, как к друзьям.

— Но вы все время переезжаете?

— Как только завершаем строительство и запускаем в действие, — кивнул я. — Я строитель, а не ресторатор.

Для людей Генри, многие из которых сами были циркачами и привыкли за ночь на пустом месте создавать волшебные замки, сутки до открытия были настоящей роскошью. Они тянули канаты, размахивали тяжелыми кувалдами, работали в поте лица. Своим «хорошим ребятам» Генри купил в Мейфлауере бочку пива.

Генри привез с собой не только большой шатер, но и большое количество металлических труб и досок, которые обычно скрепляются болтами, образуя ряды сидений вокруг арены цирка.

— Я подумал, что они могут пригодиться, — объяснил он.

— Трибуны! — выдохнул я. — Ну и молодец же ты!

Генри расплылся в улыбке.

Роджер глазам своим не верил. Его собственные рабочие под руководством циркачей Генри соорудили ступени не вокруг арены, а на открытом воздухе параллельно ограде скакового круга, оставив зеленую полосу для прохода между нижней ступенью и оградой.

— Можно было бы сделать лучше, будь у нас больше времени, — сказал Генри, — но теперь по крайней мере часть посетителей сможет следить за скачками отсюда, а не из букмекерской.

— Наверное, нам нужно разрешение на такую перепланировку, — нерешительно произнес Роджер. — Инспекторов по безопасности. И вообще Бог знает кого.

Генри помахал перед его носом пачкой лицензий.

— Я лицензированный подрядчик. Это временное сооружение. Можете приглашать кого угодно. Пригласите их во вторник. Все, что я делаю, отвечает правилам безопасности и полностью соответствует закону. Я вам покажу.

Он снова заулыбался и замахал могучей рукой целому взводу пожарных, вывалившемуся из одного из грузовиков.

— Полегчало? — спросил он Роджера.

— Слов нет.

Улучив момент, Генри отозвал меня в сторону.

— Что это за придурки мешаются у ворот? Мы чуть было не переехали одного из них, когда возвращались с пивом. Он прямо бросился на машину. Какой-то полоумный.

Я рассказал ему о Гарольде Квесте, его последователях и о том, как они стараются добиться запрещения.

— Были они там, когда вы приехали в первый раз? — спросил я.

— Нет, не были. Хочешь, прогоним их?

— Ты имеешь в виду силой?

— А есть другой способ?

— Убеждение.

— Не смеши.

— Если наступить на одну осу, на похороны прилетят пятьдесят.

Он кивнул:

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. — Он потеребил бороду. — Что же тогда делать?

— Ничего. Сделать вид, что так оно и надо.

— Очень трогательно.

— Можно было бы сказать им, что запрещение скачек будет означать смерть для многих сотен лошадей, потому что они станут просто не нужны. То есть не одна лошадь умрет случайно, умрут все, не пройдет и года. Скажи Гарольду Квесту, что он защищает убийство лошадей и превращение их в вид, которому грозит исчезновение.

— Ладно, — он решительно кивнул головой.

— Но, — заметил я, — весьма возможно, что он распинается так вовсе не из-за лошадей. Весьма возможно, он просто ищет способ помешать людям получать удовольствие. Удовольствие получает он, и в этом его главная цель. Он давно уже пытается попасть под машину, но так, чтобы при этом не пострадать. Завтра у него может получиться, и его задержит полиция. У людей встречаются разные увлечения.

— Все фанатики сумасшедшие, — сказал он.

— А как насчет суфражисток, желающих пострадать за женское равноправие?

— Хочешь пива? — перевел Генри разговор на другую тему. — Не буду с тобой спорить.

— Контрдемонстрация — вот что нам нужно, — подумал я вслух. — Нам нужны люди, размахивающие рядом с Гарольдом Квестом плакатами, на которых написано: «Увеличим безработицу», «Лишить помощников конюхов работы», «Всех лошадей, участвующих в скачках — на мыло», «Пособие по безработице — кузнецам».

— Не кузнецам, а коновалам, — заметил Генри.

— Чего?

— Коновалы подковывают лошадей. Кузнецы куют железные ворота.

— Давай, где твое пиво? — согласился я.

Однако пиво пришлось отложить из-за прибытия двух автомобилей, подгоняемых кипящими страстями, разгоревшимися после контакта с Гарольдом Квестом.

За передним бампером первой машины застрял обрывок плаката «Запретить жестокость», но, как нередко бывает в подобного рода конфликтах, повелительное банальное предупреждение вызвало обратную реакцию.

У водителя, Оливера Уэллса, начисто слетел лоск джентльменской учтивости, обнажив более глубокие и основательные и более жесткие качества, и я подумал, что за ровным гудением мотора прячется вот такая же сокрушительная мощь поршней. Она намного сильнее и намного неумолимее, чем видно на поверхности. Очень вероятно, что при таком раскрытии человеческой сущности выявится жестокость.

От гнева у него трясся кончик носа и оттопыренные уши.

Скользнув по мне безразличным взглядом, он бросил:

— Где Роджер?

— У себя, — сказал я.

Оливер устремился к двери конторы, определенно не замечая разворачивавшейся вокруг него шумной деятельности. В воздухе запахло гарью от раскаленных шин, и рядом с первой машиной, как внезапно застывшая молния, остановилась вторая, из нее пулей выскочила похожая на фурию Ребекка.

Я тут же сообразил, что сегодня это первый из тех Стрэттонов, которые были для меня бесконечно неприятнее ее занятого собственными волосами брата.

Одетая в отлично скроенные бежевые брюки и ярко-красный свитер, Ребекка источала испепеляющую ярость.

— Я прикончу этого вшивого кретина, — возвестила она миру. — Он напрашивается на то, чтобы его переехали, и я это сделаю. Клянусь, сделаю, если он еще раз осмелится назвать меня «милашкой».

Я чудом удержался от того, чтобы не рассмеяться. Не видевший причины сдерживаться, к тому же сразу же рассмотревший во взбешенной женщине вставший на дыбы феминизм, Генри просто загоготал. Она полуприщурила глаза, и он получил полный заряд яда, что не произвело на него никакого впечатления.

— Где Оливер? — В ее голосе, как и в ее манерах, сквозила надменность. — Ну, тот, кто приехал передо мной?

— В этой конторе, — показал Генри и, готов поклясться, едва не добавил «милашка».

Он явно забавлялся, глядя ей вслед и наблюдая, как она удалялась своей кошачьей походкой, за что, несомненно, схлопотал бы оплеуху, стоило ей только обернуться.

— Красивая и смелая девчонка, — заметил я. — Обо всем остальном можно только пожалеть.

— Кто это?

— Достопочтенная Ребекка Стрэттон, жокей, выступает в стипль-чезе.

Генри опустил брови, она перестала его интересовать на данный момент.

— Пиво, — объявил он.

И снова его остановил очередной автомобиль, на этот раз маленький черный «Порш», вылетевший на площадку с частной внутренней дороги и почти неприметно остановившийся за одним из грузовиков Генри. Из него никто не вылез. Окна машины были затененными, и невозможно было разглядеть, кто сидел в машине.

Генри кивнул в сторону вновь прибывшего.

— Это еще что за прохиндей за моими грузовиками?

Он крадущимся шагом приблизился к «Пор-шу», поглядел и тут же вернулся.

— Тощий юнец, очень похож на «милашку». Сидит в машине, двери заперты. Говорить со мной не захотел, — сказал он и хитро посмотрел на меня. — Знаешь, так это махнул рукой, как делают шофера-итальянцы! Говорит это тебе что-нибудь?

— Скорее всего это Форсайт Стрэттон. Двоюродный брат «милашки». Он действительно очень похож на нее.

— Как поступим с порожней тарой в барах?

— Хозяева знают, что с ней делать.

— Ну что же, тогда давай по пиву.

— По пиву, так по пиву.

За пивом мы обсудили то, что еще оставалось сделать. Его бригада останется работать до полночи или позже, обещал он. Они переспят в кабинах грузовиков, как им случается делать очень часто, и закончат работу рано утром.

— Я останусь на скачки, — сказал Генри, — разве можно после всего этого пропустить их?

К нам присоединился вконец измочаленный Роджер.

— Я еще никогда не видел Оливера в таком жутком настроении, — сообщил он. — Ну а Ребекка…

Ребекка не заставила себя ждать, появилась сразу за ним, но, не подходя к нашей группе, попыталась проникнуть через свинченные секции ограды, закрывавшей разрушенную часть трибун. Когда это не получилось, она ринулась обратно к Роджеру и непререкаемым тоном потребовала:

— Пропустите меня через ограждение. Хочу посмотреть на ущерб.

— Я не распоряжаюсь ограждением, — сдержанно произнес Роджер. — Возможно, вам следовало бы поговорить с полицией.

— Где эта полиция?

— По ту сторону ограждения. Она прищурила глаза:

— Тогда давайте мне лестницу.

Увидев, что Роджер не бросился сломя голову выполнять ее приказание, она остановила проходившего мимо рабочего:

— Принесите мне стремянку.

Когда он притащил лесенку, она не сказала ему ни спасибо, ни пожалуйста. Просто велела поставить ее, указав, где именно, и небрежно кивнула ему, когда он отступил назад, чтобы пропустить ее к ступенькам.

Она поднялась на лесенку, двигаясь с той же кошачьей пластичностью, и долго вглядывалась в то, что скрывалось за оградой.

Как старые бывалые служаки, Роджер с Оливером моментально слиняли, предоставив мне одному выслушивать язвительные замечания Ребекки.

Она спустилась с лесенки с легкостью и грацией спортсмена, бросила высокомерный взгляд на мои костыли, без которых я пока еще не мог обходиться, и повелительным тоном сказала, чтобы я немедленно покинул ипподром, так как не имею никакого права находится на нем. Как не имел права находиться на трибунах два дня назад, утром в пятницу, и если я думаю учинить Стрэттонам иск за ущерб, возникший в связи с полученными травмами, то этот номер не пройдет — Стрэттоны подадут на меня в суд за нарушение границ собственности.

— О'кей, — сказал я. Она замигала глазами:

— Что о'кей?

— Вы разговаривали с Китом?

— Не ваше дело, я говорю вам, покиньте ипподром.

— Благополучие этого ипподрома — мое дело, — проговорил я, не двигаясь с места. — Мне принадлежит восемь сотых его. А вы, и то только после утверждения завещания, получите три сотых. Так у кого больше права находиться здесь?

Она снова сузила сверкающие глаза, с необычайной легкостью забыв о ранее произнесенных грозных требованиях, и сказала уже почти миролюбиво:

— Что вы имеете в виду — после утверждения завещания? Это мои акции, так сказано в завещании.

— По английским законам, — сказал я, зная это после ознакомления с завещанием матери, — никто не обладает правом собственности на унаследованное имущество, пока не установлено, что завещание подлинное, пока не уплачены налоги и пока не выдано удостоверение об утверждении завещания.

— Я вам не верю.

— Это не отменяет законы.

— Вы хотите сказать, — вскипела она, — что мой отец, Кит и Айвэн не имеют права быть директорами? Что все их дурацкие решения не имеют законной силы?

Я с удовольствием разрушил затеплившиеся в ней надежды:

— Нет, имеют. Директорам не обязательно быть акционерами. Марджори могла назначить кого угодно по своему усмотрению, вне зависимости, знала она об этом или нет.

— Вы слишком много знаете. — В Ребекке уже закипала новая волна раздражения.

— Вы довольны, — спросил я, — что трибуны теперь в развалинах?

Она ответила с вызовом:

— Да, довольна.

— И что вы собираетесь теперь сделать?

— Конечно же, построить новые трибуны. Современные. Сплошное стекло. Все новое. Вышвырнуть чертова Оливера и неповоротливого Роджера.

— И все взять в свои руки? — не вкладывая в свой вопрос ни капли серьезности, спросил я, но она ухватилась за него с жаром.

— А почему бы и нет?! Дедушка же управлял тут всем. Нам нужны перемены, и срочно. Новые идеи. Но во главе всего здесь должен стоять Стрэттон, один из нас. — По ее лицу было видно, что она уже видит то, чего ей так хочется. — В семье нет больше никого, кто отличал бы шпунт от желобка. Отцу придется оставить Стрэттон-Хейз наследнику, а ипподром тут ни при чем, одно с другим не связано. Свои акции ипподрома он может оставить мне.

— Так ему же всего шестьдесят пять, — пробормотал я, представив на миг, какое впечатление этот разговор произвел бы на Марджори и Дарта, не говоря уже о Роджере и Оливере или Ките.

— Я могу подождать. Я хочу еще года два участвовать в скачках. Уже пора, чтобы женщина вошла в пятерку лучших жокеев, и я собираюсь добиться этого в настоящем сезоне, если не помешают падения и дураки-врачи. А после этого возьмусь за ипподром.

Я слушал ее уверенные речи и не мог прийти к заключению, играет ли она или действительно способна осуществить задуманное.

— Вас должны будут назначить директором, — вернул я ее на землю.

Она пристально, оценивающе посмотрела на меня.

— Ну что же, назначат, — медленно проговорила она. — И у меня впереди целых два года, чтобы позаботиться, чтобы они назначили меня. — Она остановилась. — Кто бы ни был в совете к тому времени.

Внезапно решив, что и так уделила мне слишком много своего времени, она резко развернулась и быстрым шагом направилась к своей кричаще-красной машине, жадно посматривая по сторонам, словно оценивая владения, которыми скоро будет править. Нечего говорить, Марджори поставит ее на место, но сделать это навсегда не сможет по одной простой причине, что их разделяет не одно десятилетие. Ребекка именно это держала в уме.

Как только выхлоп красной машины растаял в воздухе и она исчезла из виду, на сцене снова боязливо появились Роджер и Генри.

— Что это она говорила вам? — полюбопытствовал Роджер. — У нее был почти человеческий вид.

— Думаю, она хочет взять здесь власть в свои руки, как было при деде.

— Чепуха! — Он рассмеялся, но смех постепенно угас, и Роджер нахмурился. — Семейство этого не допустит.

— Конечно, не допустит, во всяком случае, в этом году, да, я думаю, и на следующий тоже, но вот потом?

Роджер пожал плечами, прогоняя неприятную мысль.

— Не говорите Оливеру, — попросил он. — Он ее раньше придушит.

Через открывшийся в ограждении проход вышли полицейский и эксперт-взрывник, за их спиной мы увидели медленно двигающихся людей — специальную рабочую группу.

Мы с Роджером пошли им навстречу, чтобы посмотреть на то, что они несли в руках.

— Остатки часового механизма, — весело сообщил эксперт, державший большую шестеренку. — Почти всегда находишь какие-нибудь детали от взрывного устройства. При этом типе взрывчатки ничего не улетучивается без остатка.

— Каком типе? — спросил я.

— РЕ-4. Не Семтекс. Не удобрения, не дизельное топливо. Никакого самодеятельного терроризма. Я бы сказал, мы здесь имеем дело с регулярной, а не ирландской республиканской армией.

Роджер, полковник, естественно, поднялся на защиту армии:

— В армии очень тщательно охраняют детонаторы. РЕ-4 без детонаторов — обыкновенный пластилин.

Эксперт кивнул:

— Ее можно мять и шлепать, как вам вздумается, как марципан. Но вот молотком бить я бы воздержался. Говорите, детонаторы под замком? Не смешите меня. Насколько легче была бы моя жизнь, если бы это было так. А в армии теряются танки. Так что уж там говорить о горсточке гремучей ртути?

— С детонаторами совсем не так, — не сдавался Роджер.

— Ну конечно, — насмешливо ухмыльнулся эксперт. — Старые солдаты смогли бы увести у вас из-под носа целую гаубицу. Вы же знаете, как между ними говорится, нет ничего лучше пожара.

Судя по выражению лица Роджера, было видно, что эта фраза ему очень хорошо знакома.

— Когда несколько лет назад загорелся один большой склад размером в несколько футбольных полей, — не без богохульствующего удовольствия поделился со мной эксперт, — сгоревшим оказалось столько добра, что не уместилось бы и в двух таких складах. Армейские представили тонны бумаг, доказывающих, что за неделю до пожара туда направлялось — да вообще чего только не направлялось. «Направленными на склад» оказались вещи, которые давно уже значились пропавшими и за которые все еще предстояло отчитываться. Вещи, которые значились «отправленными на склад», через некоторое время всплывали… в чемоданах. Пожар — это Божий дар, правда, полковник?

Роджер очень официально произнес:

— Не ждите, что я соглашусь.

— Конечно же, нет, полковник. Но только не уверяйте меня, будто так не бывает, чтобы где-то недосчитались ящика детонаторов.

## ГЛАВА 10

Работа шла своим чередом.

Повсюду извивались электрические кабели, постепенно заползая в складки брезента и становясь невидимыми. Прибавлялось света, как будто так оно и должно быть. Под вентиляционными отверстиями в потолке повесили большие вентиляторы, освобождавшие помещение от запахов и отработанного воздуха. Генри и сам так разбирался в установке шатров и удобствах для массового зрителя, как это и не снилось изнемогающим от жары и духоты гостям в раскаленных от солнца шатрах, а поскольку я также считал регулирование воздуха одним из главных условий комфорта, посетители Стрэттон-Парка должны были дышать полной грудью, не замечая этого.

В девятнадцатом веке порожденные высокими трибунами и большими поддувалами сквозняки послужили причиной настоящего бума в производстве скамеечек для ног, кресел с боковинами и ширм. Воздушные вытяжки двадцатого века привели к тому, что уличные углы в больших городах превратились в углы на всех ветрах.

Давление воздуха, движение воздуха, температура воздуха, удаление пыли, снижение влажности — все это не просто вопрос комфорта для находящегося в помещении, это еще и борьба с аллергенами, профилактика гниения, ржавчины, появления грибков и плесени. Очищение старых зданий, в моем одержимом представлении, начиналось с подачи чистого сухого воздуха, неприметно циркулирующего по всем закоулкам и помещениям.

Кормились мы с кухни «Мейфлауера». Мои сыновья сновали туда-сюда, выступая в роли официантов, охотно собирали мусор и вообще вели себя так, как никогда в нормальной обстановке, если их не припугнуть.

Мы с Роджером разобрались с водопроводной системой ипподрома, и его рабочие проложили отвод к местам, где располагались палатки, специально подведя воду к раздевалке женщин-жокеев, имея в виду прежде всего Ребекку. Конечно, это была холодная вода, но лучше, чем никакой. Повисев достаточно долго на телефоне, мы вырвали обещание прислать автотуалет, а у Айвэна выпросили целый грузовик цветов в горшках.

— Говорит, что у него сегодня самый бойкий день в году, — заметил Роджер, опуская трубку. — И чтобы ипподром оплатил ему все, что он посылает.

— Прелестно.

Мы обсудили еще несколько вопросов, прежде чем Роджер умчался по своим делам, оставив меня одного в кабинете. За прошедший час я ощутил, что мне стало легче ходить, но, с другой стороны, у меня страшно устали плечи, и я был рад возможности взгромоздиться копчиком на стол, чтобы не тревожить раны на руках и ногах. Я сидел и думал о карточке, которую когда-то, в наши лучшие времена, мне дала Аманда и которая теперь была приклеена к стене в моей домашней мастерской. На ней было написано: «Если все идет хорошо, очевидно, ты чего-то недосмотрел». Так вот, я пытался сообразить, какие вещи могли выпасть из поля зрения Роджера и Генри, что я сам недодумал и что могло обернуться на следующий день утром непоправимой бедой.

Неожиданно распахнулась дверь, и на пороге показался Форсайт Стрэттон. Наверное, ни один Стрэттон органически не мог медленно войти в комнату.

— Вы что здесь делаете? — Подобное начало беседы в последние дни перестало поражать оригинальностью.

— Думаю, — сказал я. Подумав про себя, что не получаю никакого удовольствия от того, что вижу Форсайта, особенно, если у него такие же намерения, как у Ханны с Китом. Однако оказалось, отчего я облегченно вздохнул, что нападать он собирался словесно, а не физически.

— Вы не имеете права распоряжаться здесь, — пробормотал он.

— Распоряжается полковник, — миролюбиво ответил я.

— Полковник ничего не делает, не посоветовавшись с вами. — Глаза у него блестели, как и у Ребекки, и я подумал, не носит ли он линзы. — А этот огромный человек, его люди устанавливают палатки, он спрашивает полковника, что делать, а потом они идут к вам и спрашивают вас, а то и вообще он и вовсе не обращается к полковнику и прямо спрашивает вас. Вы ведь намного моложе их, но что бы вы ни сказали, они тут же выполняют. Я уже много часов сижу и наблюдаю, и меня это все больше и больше злит, так что не говорите мне, будто я говорю о том, чего не знаю. У нас никто не хочет, чтобы вы были здесь… и вообще, кто вы такой, что так много на себя берете?

Я сухо произнес:

— Строитель.

— И с какой стати какому-то строителю распоряжаться на нашем ипподроме?

— Ну, в таком случае напомню, что я еще и держатель акций. Частичный владелец.

— А, идите вы! Я Стрэттон.

— Вот незадача, — только и сказал я.

Он был оскорблен до глубины души. В голосе у него добавилось по меньшей мере две октавы, губы мстительно скривились, и он почти закричал:

— Ваша мамаша не имела права на эти акции.

Вместо этого Киту нужно было вздуть ее хорошенько. И Джек говорит, Кит так и сделал с вами вчера, только еще мало, вы продолжаете совать свое рыло в наши дела, и если вы думаете выжать из нас деньги, то смотрите не лопните от натуги. Сбивчивая речь только подчеркивала охватившую его злобу. Что касается меня, то последний комок грязи, брошенный в меня очередным Стрэттоном, переполнил мою чашу терпения, и во мне проснулась жестокость, о которой я даже не подозревал. Намеренно стараясь сделать ему больно, я сказал:

— Ну а ты-то, ты, в собственной семье, ты — ноль без палочки. С тобой не считаются. Даже не смотрят на тебя. Что же ты такое выкинул?

Он быстро вскинул вверх руки, сжал кулаки и угрожающе двинулся ко мне. Я выпрямился и вовсе не выглядел (как я надеялся) человеком, которого достаточно толкнуть, чтобы он упал, каким я на самом деле был, и, несмотря на опасность нападения, что было очень вероятным, если учесть разгоряченность противника, бросил ему в лицо дерзкую колкость:

— Наверное, вбухали целое состояние, чтобы ты гулял на свободе, а не сидел за решеткой.

Он завопил:

— Заткнитесь! Заткнитесь! Я пожалуюсь тете Марджори.

Его кулак чуть было не угодил мне в подбородок.

— Пожалуйста, пожалуйста, — подначивал я. Хоть я и пытался взять себя в руки, вернуть самообладание, но даже для моих собственных ушей то, что я сказал, прозвучало грубо и обидно.

— Какой же ты дурак, Форсайт, да еще наверняка мошенник. Марджори и без того уже презирает тебя, а ты еще хочешь, чтобы она вытирала твои сопли. А видел бы ты, какая у тебя от ненависти сделалась рожа, милю дул бы отсюда и спрятался, чтобы никто не видел.

Моя по-детски незатейливая насмешка совсем доконала его. По-видимому, он был очень высокого мнения о своей внешности. С лица у него сползла презрительная злобная гримаса, губы разжались, обнажив зубы, нездоровая желтоватая кожа порозовела.

— Ах ты, дерьмо! — От пережитых только что унижений его била дрожь. Кулаки разжались и безвольно упали. За какие-то несколько секунд он превратился в жалкую фигуру, одни слова и поза, никакой воли.

Мне вдруг стало стыдно. «Молодец, — подумал я, — ударил из пушки по самому ничтожному из Стрэттонов. Где были твои храбрые слова вчера, когда ты стоял перед Китом?»

— Меня лучше иметь в союзниках, чем в числе врагов, — сказал я, остывая. — Может, поговорим?

Совсем потерянный, он теперь еще и смутился, сделался мягче, пожалуй, был вполне в состоянии, чтобы ответить на несколько вопросов.

Я начал:

— Это Кит сказал тебе, что я приехал сюда, чтобы выжать из вас деньги?

— А кто же еще, — безвольно кивнул он. — А с какой еще другой стати вам сюда было приезжать?

Я не сказал: «Потому что твой дед дал денег на мое образование». Я не сказал: «Может быть, чтобы отомстить за свою мать». Меня занимало другое:

— Он сказал это до или после того, как взорвались трибуны?

— Что?

Я не стал повторять вопрос. Помолчав с угрюмым видом, он наконец промямлил:

— Я думаю, после.

— Когда точно?

— В пятницу. Позавчера. Во второй половине дня. Многие из нас приехали сюда, когда услышали о взрыве. Вас уже увезли в больницу. Кит сказал, что вы распишете свои царапины как страшные раны.

— И вы, естественно, поверили?

— Конечно.

— Все до одного? Он пожал плечами.

— Конрад считал, что нужно приготовиться откупиться от вас, а Кит бесновался, мол, мы не можем себе этого позволить, особенно после… — Он вдруг замолчал и еще больше смутился.

— Особенно после чего? — спросил я. Он жалко затряс головой.

— Особенно после того, — догадался я, — как они вылетели в трубу, вытаскивая тебя из беды?

— Я не слушаю, — промолвил он и по-детски закрыл уши ладонями. — Замолчите.

Ему двадцать с чем-то, подумал я. Неумный, неработающий, да еще, по всей видимости, нелюбимый. К тому же — и главное — опозоривший фамилию. Откупаться от людей сделалось обычным для Стрэттонов, но, судя по тому, как к нему относились другие во время собрания Совета в среду, он обошелся им слишком дорого. Если у них и были родственные чувства к нему раньше, то к нашему собранию от них не осталось и следа, одна только неприязнь.

Внутри этой семьи действовала своя система наказаний — я видел, что она есть, но, что это конкретно, не догадывался. Прегрешение Форсайта было для них, вероятно, не столь важно само по себе, сколько потому, что они заплатили за него дорогой ценой. Они приобрели над ним власть взамен своей помощи. Если угроза разоблачения все еще висела над ним, он, по моему мнению, должен был сделать все, что от него потребуют.

Роджер говорил, что Марджори держала Конрада на крючке, что он всегда уступает, стоит ей только нажать на него.

Я сам, по собственной воле, не осознав возможные последствия, дал согласие попытаться выяснить, сколько и кому должен Кит, а также узнать, какое давление может оказывать на Конрада предполагаемый архитектор новых трибун, оказавшийся Уилсоном Ярроу, о котором мне что-то было известно, но что, никак не припоминалось.

Использует ли меня Марджори, гадал я, чтобы получить факты, которые усилили бы ее хватку в управлении семейством? Настолько ли она хитра, чтобы догадаться, что может заручиться моей помощью, если использует мою заинтересованность в процветании ипподрома? Неужели она такая умница, а я такой уж простофиля? Возможно, так оно и было.

Я все еще верил, что она искренне хочет, чтобы ипподром процветал, даже несмотря на то, что вначале она пыталась использовать меня как инструмент в своей политике отказа от перемен.

Сама Марджори не стала бы, да и не могла взрывать трибуны. Если с моей или кого-либо еще помощью она узнала бы, кто это сделал или нанял людей, чтобы сделать это, она совершенно не обязательно, думал я теперь, стала бы требовать публичного или с помощью закона воздаяния по заслугам. Не было бы ни суда, ни осуждения или официального приговора. Стрэттоновское семейство, и прежде всего сама Марджори, запрятали бы еще одну тайну в семейный архив и использовали бы ее для шантажа друг друга. Я сказал Форсайту:

— Когда ты ходил в школу, ты записывался в кадеты?

Он удивленно уставился на меня:

— Нет, конечно же, нет.

— Почему «конечно же»?

— Только круглому идиоту может нравиться маршировать в форме и слушать, как на тебя орут.

— Так начинаются фельдмаршалы. Он презрительно фыркнул:

— Одержимые властью кретины.

Я от него устал. Мне было ясно, что вряд ли он в своей жизни брал в руку деткорд или саму взрывчатку, — этим могли заниматься мальчики в кадетских отрядах. Форсайт, по-видимому, не улавливал даже хода моей мысли.

В кабинет вошли Кристофер, Тоби и Эдуард, они держались вместе, как будто готовились к бою.

— Что случилось? — спросил я.

— Ничего, папочка. — Кристофер немного успокоился, взглянув на Форсайта. — Полковник просил, чтобы ты подошел туда и показал, где установить краны для воды.

— Вот видите! — со злорадством произнес Форсайт.

Все еще опираясь на костыли, я прошел мимо Форсайта и вместе с ребятами вышел в дверь, и, хотя я слышал, как за мной идет Форсайт, я уже не опасался — и совершенно правильно — никакого нападения с этой стороны. Опасность подстерегала меня у входа в большой шатер, откуда вывалила целая куча Стрэттонов, похожая на свору собак, пытающуюся перехватить меня на полпути к шатру. Мои трое сыновей остановились, они были слишком малы, слишком неопытны, чтобы не спасовать в подобной ситуации.

Я сделал еще один шаг и остановился. Прямо передо мной полукругом выстроились Стрэттоны: слева от меня Конрад, затем женщина, которой я не знал, за ней Дарт, Айвэн, Джек с расквашенным носом, потом Ханна и Кит. Кит стоял от меня справа, и я мог видеть его краешком глаз, что мне очень не нравилось. Я отступил на полшага, чтобы видеть, если он сделает угрожающее движение, и Стрэттоны восприняли это как общее отступление. Они все шагнули вперед, скучившись еще ближе передо мной, и Кит опять выпал из поля моего зрения, для того чтобы увидеть его, мне нужно было специально крутить головой.

Кристофер, Тоби и Эдуард заколебались, дрогнули и расступились в стороны за спиной у меня. Я чувствовал, как они напуганы и какой страх испытывают. Они отодвинулись вбок, потом я увидел их за спиной у Стрэттонов, они припустились бежать и скрылись в большом шатре. Я их не винил — если бы мог, я сам бы удрал вместе с ними.

— Марджори нет? — с невинным видом спросил я Дарта. И мог бы добавить: «Ну где же мой телохранитель, когда она мне так нужна?»

— Мы ходили в церковь, — услышал я совершенно неожиданный ответ Дарта, — Марджори отец, мама и я. Воскресенье, праздник. — Он чуть-чуть загадочно улыбнулся. — Потом Марджори пригласила нас к ленчу. С нами приехать сюда она не захотела. Почему, не сказала.

Никто не подумал представлять нас, но я понял, что стоявшая между Конрадом и Дартом женщина была матерью Дарта, леди Стрэттон, Виктория. Этой сухопарой, холодной, надменной и отлично вышколенной женщине совсем было неинтересно находиться среди нас. Она окинула меня типично стрэттоновским высокомерным взглядом, и я мимоходом подумал, вошли ли жена Айвэна, Долли, и четвертая жертва Кита, Имоджин, в эту семью столь же органично, как она.

Форсайт встал слева от меня, рядом с Конрадом, не обратившим на него ни малейшего внимания.

На миг в проходе в большой шатер показался Роджер, заметил строй Стрэттонов и тут же повернул назад.

Я обозрел полукруг осуждающих лиц и свинцовых глаз и решил опередить противников и самому перейти в наступление. «Уж лучше выстрелить хоть раз, чем вообще не стрелять», — подумал я.

— Так кто же из вас, — брякнул я без обиняков, — взорвал трибуны?

Конрад возмутился:

— Не будьте смешным.

Заговорить с Конрадом означало повернуться спиной к Киту, и, хотя я шеей чувствовал: опасность, я понимал, что именно Конрад мог бы остановить Кита, если ему заблагорассудится снова наброситься на меня.

Обращаясь к нему, я сказал:

— Сделал это один из вас или по крайней мере организовал. Взрыв трибун — дело стрэттоновских рук. Террористы со стороны ни при чем. Кто-то из своих.

— Чушь.

— Истинная причина того, что вы хотите избавиться от меня, в том, что вы боитесь, что я это выясню. Вы боитесь, потому что я видел, как выглядели заряды взрывчатки перед тем, как их взорвали.

— Нет! — Страстность, с которой Конрад произнес эти слова, говорила сама за себя и выдала его мысли.

— И боязнь того, что, если я узнаю, кто это сделал, я потребую за молчание денег.

Ни один из них не раскрыл рта.

— Что вам нелегко сделать, — продолжил я, — после того, что выкинул Форсайт.

В Форсайта вперились убийственные взгляды.

— Я ему не говорил, — взмолился Форсайт, — я ему ничего не говорил. Он догадался. — И со злорадством добавил: — Он догадался, потому что вы все так гадко обращаетесь со мной, так вам и надо.

— Замолчи, Форсайт, — угрожающе проговорила Ханна.

Я обратился к Конраду:

— Как вам нравятся ваши палаточные трибуны? Полсекунды Конрад не мог скрыть искренней радости, но Кит тут же проорал над моим правым ухом:

— Мы все равно продаем землю!

Конрад кинул на него взгляд, полный раздражения и неподдельной неприязни, и сказал, что без этих палаток разочарованные любители скачек пачками станут покидать ипподром, чтобы никогда не вернуться, и ипподром вылетит в трубу, оставив такие долги, которые съедят почти все деньги, которые можно выручить за землю.

Кит кипел от злости. Дарт ликовал про себя. Айвэн рассудительно заключил:

— Тенты совершенно необходимы. Нам повезло, что мы их раздобыли.

Все, кроме Кита, согласно кивнули.

Совсем близко, прямо у меня за плечом, я услышал хриплое дыхание Кита. Его намерение не оставляло сомнений.

С угрозой в голосе я сказал Конраду:

— Держите вашего младшего брата подальше от меня.

— Что?

— Если он, — предупредил я, — или вообще кто-либо из вас тронет меня хоть пальцем, большого шатра не будет.

Конрад непонимающе уставился на меня. Я оперся на костыли и сказал:

— Ваш брат знает, что пока в состоянии сбить меня с ног. Предупреждаю, если он, или Ханна, или Джек не оставили желания еще раз попробовать сделать со мной то, что им помешали сделать вчера, завтра утром у вас тут будет пустое поле. — Я кивком указал на брезентовые тенты.

Ханна издевательски ухмыльнулась:

— Так мы вам и поверили. Конрад возразил мне:

— Вы не можете этого сделать. Это от вас не зависит.

— Поспорим?

Из большого шатра вышел Генри, с ним все мои ребята. Они остановились у входа и стали ждать развития событий. Конрад проследил направление моего взгляда и вопросительно посмотрел на меня.

— Генри, — сказал я ему, — вон тот великан привез большой шатер, чтобы выручить вас потому, что я попросил его. Это мой друг.

Конрад снова возразил:

— Шатер нашел полковник.

— Я сказал, где искать. Если я услышу еще одну угрозу или получу хоть одну царапину от кого-нибудь из вашего семейства, Генри все отвезет домой.

Конрад легко узнавал правду, когда она гремела у него в ушах. Более того, он был реалистом, когда дело доходило до угроз, которые, как он понимал, могли быть выполнены. И на этот раз он быстро оценил ситуацию. Он повернулся и в сопровождении жены и Дарта покинул полукруг. Оглянувшись на меня, Дарт широко улыбнулся, сверкнув зубами. На голове у него сверкнула розовая проплешина, чуть прикрытая пушком, о чем ему совсем не хотелось бы знать.

Я повернулся к Киту, который все еще стоял набычившись, выставив вперед голову, и продолжал метать глазами молнии.

Сказать мне было нечего. Я просто стоял, я не бросал ему вызов, а только старался дать ему понять, что мне не нужно ничего: ни еще одного нападения, ни его отступления, ни унижения, его или моего, все равно.

Стоявший за моей спиной Форсайт с ехидством подначивал:

— Давай, Кит, давай, дай ему. Чего ты ждешь? Врежь ему, пока можно.

Подначивание неожиданно имело обратный эффект. Почти автоматически Кит произнес:

— Не раскрывай своего глупого рта, Форсайт. — И от чувства бессилия затрясся, желание наброситься на меня улетучилось, сменившись еще более усилившимся чувством ненависти.

Я вдруг обнаружил, что рядом со мной стоит мой сын Элан, он держался за мой костыль и с опасением поглядывал на Кита. Почти тут же появился Нил, вставший с другой стороны и удивленно глядевший на Кита. Столько лет не привыкший сдерживаться и не стеснявшийся показывать свой дурной нрав, Кит занервничал, увидев перед собой детей.

— Пойдем, папочка, пойдем, — тянул меня за костыль Элан. — Генри зовет тебя.

Я проговорил:

— Ладно, — и решительно двинулся прямо на Ханну с Джеком, стоявших у меня на пути. Они растерянно расступились — нельзя было сказать, чтобы их лица выражали дружелюбие, но безудержной злобы, обуревавшей их в пятницу утром, не было.

— Ты, значит, выпроводил их, — сказал Генри.

— Последнюю точку поставил твой рост. Он рассмеялся.

— А еще я сказал им, что ты разберешь большой шатер и уедешь восвояси, если это безобразие будет продолжаться, а это для них — нож острый.

Он кивнул:

— Полковник говорил мне об этом. Так какого черта ты взялся выручать их?

— Из упрямства.

Кристофер огорченно промолвил:

— Ведь мы бросили тебя, папа.

— Мы побежали за помощью, — заверил меня Эдуард, искренне в это веря.

Обращаясь к себе столько же, сколько ко мне, Тоби прошептал:

— Мы испугались. Взяли и убежали.

— Вы примчались в контору, чтобы вытащить меня оттуда, — не согласился я, — и это был храбрый поступок.

— Ну, а потом… — не унимался Тоби.

— В настоящей жизни, — мягко произнес я, — никто не бывает героем с утра до вечера. И ни от кого этого не ждут. Это просто невозможно.

— Но, папочка…

— Я обрадовался, что вы побежали за полковником, поэтому выбрось это из головы.

Кристофер с Эдуардом сочли благоразумным поверить мне, но Тоби определенно сомневался. За эти пасхальные каникулы случилось столько вещей, что он никогда их не забудет.

Из большого шатра вышли, мило болтая между собой, Роджер и Оливер. После того как Оливер обошел утром воздвигаемые палатки, осмотрел большой шатер, бушевавший в нем пожар пошел на убыль и затем погас. Ну кому какое дело до Гарольда Квеста, в конце концов, резюмировал он. Генри сотворил чудо — все будет хорошо. Они с Роджером продумали в деталях, как наилучшим образом распространять афишки с программой скачек, чтобы они были у всех, как раздать значки для входа членам клуба. По настоянию Оливера, для стюардов устроили отдельное помещение прямо за финишем внутри скакового круга. Совершенно необходимо, сказал он, чтобы стюарды, поскольку больше нет их комнаты на верхушке трибун, все-таки получили возможность видеть весь ход скачек. Роджер раскопал художника, специалиста по надписям, который согласился променять кресло перед телевизором в пасхальный день на «Только для стюардов», «Помещение клуба», «Посторонним вход запрещен», «Жокейская для женщин» и «Бар для членов клуба».

Роджер с Оливером сели в роджеровский джип и отправились по каким-то своим делам. Они не отъехали и двадцати ярдов, как вдруг резко развернулись назад и остановились рядом с нами.

Роджер высунул голову и руку со сжатым в ней моим мобильным телефоном.

— Эта штука зазвонила, — крикнул он мне, — я ответил. Кто-то, назвавшийся Картеретом, хочет поговорить с вами. Вы дома?

— Картерет! Фантастика!

Роджер передал мне аппарат, и они уехали.

— Картерет? — спросил я в трубку. — Это ты? Ты в России?

— Нет, черт побери, — зазвучал у меня в ухе давно знакомый голос. — Я здесь, в Лондоне. Ты сказал жене, что дело очень срочное. После того как годами ничего, даже открыточки на Рождество, все, конечно, сверхсрочно! Так что тебе приспичило?

— Э… в общем, понимаешь, мне нужна твоя помощь, вернее, не от тебя, а от твоей памяти о довольно далеком прошлом.

— Какой черт мучает тебя? — В его голосе послышалось нетерпение и что-то похожее на досаду.

— Помнишь Бедфорд-сквер?

— Как его можно забыть?

— Я столкнулся со странной ситуацией и подумал… Ты случайно не помнишь студента, которого звали Уилсон Ярроу?

— Кого?

— Уилсона Ярроу.

Пауза. Затем голос Картерета нерешительно произнес:

— Он был года на три старше нас?

— Точно.

— Он еще был замешан в какой-то громкой истории.

— Да. Ты не вспомнишь, что конкретно?

— Черт, это же было тысячу лет назад.

Я вздохнул. Я надеялся, что Картерет со своей цепкой памятью, что было доказано множество раз, даст мне быстрый и подробный ответ.

— Это все? — спросил Картерет. — Послушай, ты меня извини, приятель, но у меня дел по горло.

Уже ни на что не надеясь, я проговорил:

— Ты хранишь свои дневники, которые вел в колледже?

— Наверное, да, конечно, лежат где-то.

— А ты не мог бы заглянуть в них, может быть, ты что-нибудь писал о Уилсоне Ярроу?

— Ли, ты вообще-то представляешь, о чем просишь?

— Я снова встретился с ним, — сказал я. — Вчера. Я знаю, что должен что-то помнить о нем. Честно говорю, это может оказаться очень важным для меня. Я хочу знать, не следует ли мне… возможно… предупредить кое-кого.

После нескольких секунд молчания я услышал:

— Я приехал из Санкт-Петербурга только сегодня утром. Несколько раз я пробовал застать тебя по телефону, который мне назвала жена, и все напрасно. Я почти сдался. Завтра я отправляюсь с семьей в Евро-Дисней на шесть дней. Вернусь, покопаюсь в дневниках. Или вот еще, если тебе нужно очень срочно, можешь сегодня вечером заехать ко мне, быстренько посмотришь их сам. Подходит? Ты, полагаю, в Лондоне?

— Нет. Недалеко от Суиндона.

— Тогда извини.

Я ненадолго задумался и сказал:

— А если я доберусь до Паддингтона

поездом? Ты будешь дома?

— Наверняка. Весь вечер. Буду разбирать и собирать вещи. Приедешь? Здорово будет увидеть тебя после стольких лет, — голос у него потеплел, и слова прозвучали искренне.

— Да. Прекрасно. Мне бы тоже хотелось посмотреть на тебя.

— Тогда ладно, договорились. — Он объяснил мне, как добраться до него от станции Паддингтон на автобусе, и отключился. Генри с детьми смотрели на меня с сомнением.

— Я не ослышался? — спросил Генри. — Ты цепляешься за костыль одной рукой, а хочешь успеть на поезд в Лондон?

— Может быть, — рассудительно произнес я, — Роджер сумеет одолжить мне палку.

— А как же мы, папочка? — забеспокоился Тоби.

Я посмотрел на Генри, он безропотно кивнул:

— Не беспокойся, я за ними присмотрю, с ними ничего не случится.

— Я вернусь к тому времени, когда им будет пора отправляться в постель, конечно, если немножко повезет.

Я позвонил на станцию Суиндона и справился о расписании. Если поспешить, то за пять минут я мог успеть на поезд. Если не успею, то, да, смогу добраться до Лондона и даже по сокращенному воскресному расписанию, чтобы успеть обратно к вечеру, когда ребята лягут спать. Если повезет.

К нам присоединился освободившийся от дел Роджер и предложил мне не одну, а две трости, плюс, после моих самых трогательных упрашиваний, изготовленные Ярроу планы трибун («Да меня в конце концов просто расстреляют, вы этого добьетесь!»), плюс место в машине, чтобы добраться до станции, хотя, когда мы отъехали, он сказал, что положительно сомневается, нормальный ли я.

— Вы хотите знать, можно ли доверять Уилсону Ярроу? — спросил я.

— Я был бы рад узнать, что нельзя.

— Тогда в чем же дело?

— Да, но…

— Я уже почти выздоровел, — коротко заверил его я.

— Тогда молчу.

Заплатив за билет по моей кредитной карточке, я вскарабкался в вагон, взял от Паддингтона такси и без всяких приключений добрался до дверей Картерета, где-то в районе Шефердз-Буш.

Он сам открыл дверь, и мы стали рассматривать друг друга, стряхивая с себя годы, когда мы не виделись. Он по-прежнему был невысокого роста, толстенький, в очках и черноволосый, необычная помесь кельта с таи, хотя он родился и вырос в Англии. В первый год учебы в архитектурной школе мы с ним держались друг друга, вместе переносили все трудности новичков, а потом до конца курса продолжали помогать друг другу, когда было необходимо.

— Ты ни капельки не изменился, — заметил я.

— И ты тоже, — он оценил мой рост, кучерявые волосы, карие глаза, поднял брови, удивляясь не моему затрапезному одеянию, а трости, на которую я опирался.

— Ничего серьезного, — успокоил я его. — Я тебе расскажу.

— Как Аманда? — задал он вопрос, показывая дорогу в гостиную. — Вы все еще вместе?

— Да.

— Я никогда не думал, что вы уживетесь, — откровенно признался он. — А как мальчишки? Трое, кажется?

— Теперь у нас шестеро.

— Шестеро! Ты никогда ничего не делал наполовину.

Я познакомился с его женой, занятой хлопотами по отъезду и двумя детьми, взбудораженными предстоящей встречей с Микки Маусом. Сидя в его захламленной гостиной, где, по-видимому, проходила основная жизнь семьи, я рассказал ему о настоящем и будущем Стрэттон-Парка. И довольно подробно.

Мы пили пиво. Он признался, что ему так и не удалось ничего такого вспомнить о Ярроу, если не считать того, что он принадлежал к избранной элите, предназначенной для бессмертия.

— А потом… что произошло? — спросил он. — Слухи. Чего-то там заминали. Это нас лично не касалось, нам было не до этого, мы были заняты своей работой. Я помню только его имя. Если бы его звали Том Джонсон или как-нибудь еще, я бы все равно забыл.

Я кивнул. У меня было такое же чувство. Я спросил, могу ли посмотреть его дневники.

— Я все-таки нашел их для тебя, — сказал он. — Они были в ящике в чулане. Ты серьезно думаешь, я записал там что-то о Уилсоне Ярроу?

— Надеюсь, записал, ты записывал почти все. Он улыбнулся.

— Пустое занятие, я думал, что жизнь будет идти и идти, и я все позабуду, если не буду все записывать.

— Возможно, ты не ошибался. Он покачал головой.

— Запоминается все равно только прекрасное или, наоборот, отвратительное. Остальное не имеет значения.

— Мои дневники — финансовые отчеты, — сказал я. — Я смотрю в старые записи и вспоминаю, что я делал и когда.

— Все продолжаешь лечить развалины?

— Ага.

— Я бы не смог.

— А я не смог бы работать в конторе. Я пробовал.

Мы сокрушенно улыбнулись друг другу, такие разные старые друзья, ни в чем не схожие, если не считать знаний.

— Я захватил с собой конверт, — сказал я. — Пока я читаю дневники, посмотри, как, по мысли Ярроу, следует строить трибуны для ипподрома. Скажешь, что ты думаешь.

— Ладно.

Идея моя была разумной, но осуществить ее было очень трудно. Я с ужасом посмотрел на Картерета, когда он притащил дневники и вывалил передо мной. Там было штук двадцать больших, сшитых металлической спиралью тетрадей, восемь дюймов на десять с половиной, буквально тысячи страниц, заполненных его аккуратным, но неразборчивым почерком. Для того чтобы прочитать их, понадобятся дни, а не жалкие полчаса.

— Я не представлял себе, — промямлил я. — Я не помнил…

— Я же сказал тебе, что ты не знаешь, чего просишь.

— А ты не мог бы… Я хочу сказать, ты бы не дал их мне?

— Ты хочешь сказать, с собой?

— Я верну.

— Клянешься? — с недоверием проговорил он.

— Дипломом. Он обрадовался.

— Идет.

Открыв конверт, который я передал ему, он просмотрел содержимое. Увидев аксиометрический чертеж, он удивленно поднял брови.

— А это-то еще зачем?

Картерет просмотрел вертикальные разрезы и планы этажей. В отношении количества стекла он ничего не сказал: сложное строительство с применением стекла составляло часть доктрин Архитектурной ассоциации. Нас учили смотреть на стекло как на проявление авангардизма, как на материал, раздвигающий горизонты архитектурной мысли. Когда я вякнул, что ничего нового в стекле нет, что еще в 1851 году Джозеф Пакстон построил Хрустальный дворец в Гайд-Парке, на меня обрушились как на иконоборца и чуть не исключили за ересь. Во всяком случае, стекло воепринималось Картеретом с позиций футуризма, который я находил затейливым ради затейливости, а не ради красоты или практичности. Стекло ради стекла казалось мне бессмыслицей — обычно значение придавалось тому, что сквозь него можно смотреть, и еще тому, что оно, в свою очередь, пропускает свет.

— А где остальные планы? — спросил Карте-рет.

— Это все, что Ярроу показал Стрэттонам.

— А как он думает поднимать зрителей на пять этажей?

Я улыбнулся:

— Наверное, они будут подниматься на своих двоих, как делали это на старых трибунах, которые взлетели в воздух…

— Никаких лифтов. На первом этаже никаких эскалаторов. — Он оторвался от чертежей. — В наш век и в наше время не найти клиента, который согласился бы заплатить за это деньги.

— У меня такое чувство, — промолвил я, — что Конрад Стрэттон уже связал себя и ипподром со всем, что может предложить Ярроу.

— Ты имеешь в виду, подписал контракт?

— Это мне не известно. Если же подписал, то контракт не имеет силы, потому что на это у него нет права.

Он нахмурился.

— Ну и ситуация, скажу я тебе.

— Ничего не было бы сложно, если бы оказалось, что Ярроу как-то замарал себя, дисквалифицировался.

— В буквальном смысле? Ты имеешь в виду, исключение из списков лицензированных архитекторов?

— Нет, я имею в виду, что он совершил бесчестный поступок.

— Ладно, желаю удачи с дневниками. Ничего интересного вспомнить не могу.

— Но… еще что-то?

— Да.

Я посмотрел на часы.

— У тебя есть телефон, по которому я могу вызвать такси?

— Естественно. Он на кухне. Пойду позвоню, а ты сиди.

Он ушел, но почти немедленно возвратился с хозяйственной сумкой в руках, за ним шла жена, остановившаяся в дверях.

— Положи дневники сюда, — сказал он и начал засовывать тетради в сумку, — и жена говорит, чтобы я отвез тебя на станцию. Она говорит, что тебе больно.

Смутившись, я посмотрел на его жену и потер лицо рукой, чтобы выиграть время и найти, что ответить.

— Она медсестра, — пояснил Картерет. — Она думала, у тебя артрит, но я раскрыл тайну и сказал, что просто на тебя упала крыша. Она говорит, что ты заставляешь себя двигаться, а тебе нужно немного покоя.

— Нет времени. Он весело кивнул:

— Ясно, как это бывает, сегодня у меня сумасшедшая температура, но я не могу поддаться простуде раньше, скажем, вторника.

— Именно так.

— Ладно, я отвезу тебя на станцию Паддингтон.

— Не знаю, как и благодарить тебя. Он кивнул, удовлетворенный.

— Но вообще-то я думал, что концепция современной медицины: «встань и иди».

Жена Картерета доброжелательно улыбнулась мне и ушла, а он оттащил сумку с дневниками в машину и, подъехав к станции в Паддингтоне, подвез меня к самой платформе, объехав вокруг вокзала по дорожке для такси.

По дороге я сказал Картерету:

— Ипподром Стрэттон-Парк скоро будет объявлять конкурс на новые трибуны, отчего бы тебе не предложить своей фирме принять участие?

— Я ничего не смыслю в трибунах.

— Зато я знаю, — сказал я. — Я мог бы объяснить тебе, что нужно.

— Тогда почему ты не сделаешь этого сам? Я покачал головой:

— Это не для меня.

— Посмотрим, — неуверенно произнес он, — я поговорю у себя в фирме.

— Скажи, чтобы они написали, что у фирмы есть интерес, и спросили, какое количество посетителей предполагается обслуживать на трибунах. Нечего даже думать о том, чтобы приступить к проектированию трибун, не зная, какие размеры требуются. Кто-то просветил Ярроу, потому с этим он справился.

— По-моему, моя фирма могла бы за это взяться, — проговорил Картерет. — Сейчас в Англии пятнадцать тысяч безработных архитекторов. Люди полагают, что архитекторы им не нужны. Никто не хочет платить гонорары, а потом жалуются, что обвалилась стена или спальня рухнула в подвал.

— А, вся жизнь такая.

— Ты неисправимый циник, каким был, таким и остался.

Он отнес дневники в вагон и водрузил их вместе со мной на место.

— Я позвоню тебе, как только вернусь из Диснея. Ты где будешь?

Я дал ему свой домашний номер.

— Может ответить Аманда. Она запишет.

— Давай не будем пропадать еще на десять лет. О'кей?


Приближаясь к Суиндону, я погрузился в дневники и постепенно потонул в ностальгии. Какими же юными мы были! Какими наивными и доверчивыми! Какими серьезными и уверенными.

Картерет писал:

«Ли и Аманда сегодня поженились в церкви, все, как положено, как им хотелось. Им обоим девятнадцать. Думаю, что он поступил глупо, но должен признаться, что они выглядели очень довольными собой. Она грезит наяву. Полагается на Ли. Ее папаша джентльмен до носков ботинок, он за все заплатил. Свидетельницей у нее была сестра Шелли, вся в прыщах. Пришла мать Ли, Мадлен. Сногсшибательна. Я представлял ее себе совсем другой. Она сказала, что я слишком молод. Потом поехали в дом родителей Аманды, шампанское, торт и тому подобное. Около сорока человек. Родственники Аманды, подружки, старые дядюшки и все такое. Мне поручили поднять тост за невесту. Я же шафер. Ли говорит, что они будут жить на воздухе. Должен сказать, что они и ходят по воздуху. Привыкать быть мистером и миссис они отправились в Париж, на три дня. Свадебный подарок от родителей Аманды».

Боже, я помнил тот день свадьбы до мельчайших подробностей. Я ни секунды не сомневался, что нас ждет вечное блаженство. Грустная, печальная иллюзия.

На следующей странице читаю:

«Вчера Ли с Амандой устроили вечеринку. Пришел почти весь наш курс. Было очень весело. Но совсем не похоже на свадьбу, которая была на той неделе! Они все еще, похоже, в экстазе. На этот раз были пиво и пицца. Платил Ли. Лег спать в шесть утра и проспал лекцию старика Хэммонда. Без Ли в нашем логове стало пусто. Я не знал раньше, что он для меня значит. Нужно бы подыскать замену, мне одному не под силу платить за эту конуру».

В окошке мелькали огоньки домов, и я думал о том, что сейчас делает Аманда. Сидит тихонечко дома с Джеми? Или же пустилась в приключения, эта мысль не давала мне покоя. Встретила на дне рождения сестры другого мужчину? И вообще, была ли она на дне рождения сестры? Почему она хотела, чтобы мы с ребятами еще два дня не приезжали домой?

Я размышлял, как мне вести себя, если она наконец, после всех этих лет, серьезно влюбилась в кого-нибудь еще.

Каким бы хрупким ни было состояние нашего брака, я отчаянно желал, чтобы он не развалился окончательно. Возможно, поскольку я сам не был поглощен непреодолимым новым чувством, я все еще видел только преимущества в продолжении совместной жизни, пусть даже она не давала удовлетворения, а главное заключалось в том, что нужно было думать о спокойствии шести детских душ. Я содрогался при одной только мысли о том, чтобы все это рассыпалось, о разделе имущества, потере сыновей, неопределенности, подавленности, одиночестве, постоянной желчности. Боль такого рода могла разрушить мою личность до состояния полной никчемности, как никакое физическое воздействие.

Пусть у Аманды будет любовник, думал я, ей нужно зажечься от радостного чувства, поездить, погулять, отвлечься, даже родить не моего ребенка, но только ради всего святого, пусть она останется.

Все выяснится, думал я, когда во вторник мы вернемся домой. Я все увижу. Я узнаю. Я не хотел, чтобы наступил вторник.

Сделав над собой усилие, я снова нырнул в дневники Картерета и старался ни о чем больше не думать до конца поездки, но, если судить по результатам моих поисков, Уилсон Ярроу мог вообще не существовать.

Был уже одиннадцатый час ночи, когда я попросил суиндонское такси свернуть в задние ворота ипподрома и остановиться около автобуса.

Все мальчики были на месте и сонными глазами смотрели видеофильм. Нил крепко спал. Обрадовавшийся моему приезду Кристофер побежал, как было условлено, сообщить Гарднерам о моем благополучном возвращении. Я с удовольствием лег на свою койку, испытывая чудесное ощущение, что это мой дом, мой автобус, мои дети. Не жалей о том дурацком дне свадьбы, все это — производное от него. И теперь самое главное — это сохранить такое счастье.

Мы все погрузились в сон, мирный, спокойный, счастливый, и не знали и не подозревали, что ночью совсем неподалеку от нас случился пожар.

## ГЛАВА 11

Мы с мальчиками стояли и разглядывали дымящиеся остатки препятствия для стипль-чеза. Оно протянулось поперек скакового круга длинной, тридцатифутовой горкой черного пепла, золы и торчащих из земли обгоревших пеньков, источавшей запах садового костра.

Роджер был уже там, и по нему не было заметно, чтобы случившееся привело его в уныние. С ним были трое рабочих, которые, очевидно, загасили пламя до нашего прихода и теперь ждали, пока угли прогорят, чтобы с помощью лопат и трактора убрать следы пожара.

— Гарольд Квест? — задал я вопрос Роджеру. Он покорно пожал плечами.

— Похоже на него, но он не оставил никаких следов. Мог бы хотя бы оставить плакат «Запретить жестокость».

— И что теперь делать? Будете ставить условный знак вместо забора? — спросил я.

— Ну что вы! Как только уберем эту грязь, построим новое препятствие. Нет проблемы. Это только неприятность, а не бедствие.

— Никто не видел, кто поджигал?

— Боюсь, что нет. Ночной сторож увидел огонь с трибун, это было на рассвете. Он позвонил мне, разбудил, и я, ясное дело, тут же примчался сюда, но никого не застал. Было бы очень здорово поймать кого-нибудь с канистрой бензина, но увы. Видите, тут поработали как следует. Ни о какой неосторожно брошенной сигарете нечего и говорить. Забор загорелся одновременно по всей длине. Ночью ветра не было. Тут не обошлось без бензина.

— Или специальной растопки.

Роджера заинтересовало такое предположение:

— Да, я об этом не подумал.

— Папа не разрешает нам разжигать костер с помощью бензина, — объяснил мой сын. — Говорит, так можно запросто сгореть самому.

— Растопка, — задумчиво повторил Роджер. Все мальчики закивали.

— Много-много веточек, — сказал Нил.

— Березовых, — поправил его Эдуард. Вздрогнув, Тоби проговорил:

— Мне здесь не нравится.

Мы с Роджером моментально вспомнили, что как раз в этом месте Тоби видел человека, которому копытом выбило глаза. Роджер тут же сказал:

— Быстро в машину, мальчики, — и, когда они кинулись наперегонки к джипу, обернулся ко мне: — Ведь вы пришли сюда пешком.

— Так это совсем недалеко, и с каждым разом мне все легче.

Я опирался на трость, чувствовал связанность в движениях, но силы определенно возвращались ко мне.

Роджер проговорил:

— Отлично. Давайте в джип и вы. Генри настоящий гений.

Мы проехали по уже знакомой мне дороге и остановились около его конторы. От увиденного зрелища у нас буквально перехватило дыхание.

Стояла все такая же ясная погода, хотя несколько похолодало. Небо отливало прозрачной голубизной, на нем таяли и окончательно исчезали узенькие мазки облаков. Утреннее солнце вовсю играло на ярких полотнищах флагов, лениво трепетавших, свешиваясь с краев большого шатра и образуя огромную живописную арку. Сразу вспоминалась добрая веселая Англия с ее бесшабашным, смеющимся нравом. Я только выдохнул:

— Вот это да.

А Роджер сказал:

— Вон ваши флаги. Генри сказал, что притащил все до одного. Когда его люди развернули их всего час назад и это огромное белое полотнище шатра вдруг расцвело, как… знаете, нужно было быть самым последним ипохондриком, чтобы не растрогаться.

— Полковник, да вы настоящий поэт!

— И кто бы говорил!

— Я твердолобый бизнесмен, — сказал я, хотя и был прав только наполовину. — Флаги располагают людей тратить деньги, и тратить их побольше. Не спрашивайте меня о психологии, просто это так и никак иначе.

Он довольно кивнул:

— Чудесная мысль для ответа циникам, если таковые случатся. Могу позаимствовать?

— Сделайте одолжение.

Огромных грузовиков Генри не было нигде видно. Роджер сказал, что маленький личный грузовичок-мастерскую Генри поставили подальше, чтобы не было видно, за большим шатром. Генри где-то там.

Там, где еще недавно стояли грузовики Генри, были разбиты две большие палатки, почти впритык друг к другу. В одну из них помощники жокеев затаскивали седла и сбрую, вынимая их из припаркованных рядом фургонов. Здесь готовилась раздевалка для жокеев-мужчин. Через открытую дверь видно было, как устанавливают служебные весы-автомат, одолженные у соседнего ипподрома Мидлендз.

У самого дальнего от скакового круга большого шатра с внешней его стороны выстроилась шеренга пикапов, на которых привезли продукты для небольших буфетов под тентами, и там, как муравьи, сновали рабочие, тащившие столы, скамейки, складные стулья, расставляя их под пологами и тентами, и уже можно было без труда представить себе, что скоро здесь зашумят рестораны, ресторанчики, кафе и бары.

— Все получается, — с удивлением произнес Роджер. — Поразительно.

— Здорово.

— Ну и конечно, конюшни в полном порядке. Лошадей привозили, как обычно. Для шоферов и помощников конюхов открыта столовая с горячими блюдами. Здесь пресса. Охрана говорит, что все в самом прекрасном настроении, атмосфера праздничная. Знаете, это как во время войны, понадобился фашистский налет, чтобы у англичан проснулось добродушие.

Мы вылезли из джипа и вошли под своды большого шатра. Каждая «комната» перекрывалась сверху высоким потолком из похожих на мавританские пологи полотнищ персикового шелка в складку, опускающихся по бокам на белые, смахивающие на прочные, массивные стены, которые на самом деле были по большей части обыкновенной парусиной, натянутой на толстых шестах. Пол был устлан коричневыми матами, приклеенными к деревянным секциям, плотно подогнанным одна к другой. Под куполом бесшумно вращались большие крылья вентиляторов, постоянно освежая воздух в большом шатре. У входа в каждую комнату висело уведомление, для кого она предназначается. Все выглядело солидно, просторно и спокойно. Воистину возрождение, настоящее чудо.

— Что мы забыли? — задал я вопрос.

— Вы нам так помогли.

— Могу я попросить об одной вещи?

— Ну конечно.

— Помните, неделю или что-то вроде этого назад вы узнали, как точно распределяются акции между Стрэттонами, о чем они раньше вам не говорили?

Он бросил на меня быстрый взгляд, на миг почувствовав себя не в своей тарелке.

— Да, — начал он медленно. — Вы заметили.

— Это Форсайт сказал вам?

— Какое это имеет значение?

— Форсайт?

— В общем, да. Почему вы подумали, что это он?

— Ему не нравится, как относятся к нему в семье, что ему не доверяют. В то же время он сознает, что вполне заслужил такое отношение. Они думают, что держат его на крючке, но могут перегнуть палку.

— И тогда он не выдержит, и тайны Стрэттонов хлынут рекой.

— Очень вероятно. Роджер кивнул:

— Он рассказал мне в момент озлобленности против них, а потом пошел на попятную — мол, это только его догадки. Умом он не блещет.

— Очень жаль.

— Я его не люблю, не доверяю ему и совершенно не представляю, что он такое натворил. Когда Стрэттоны что-то скрывают, то делают это надежно.

Мы вышли из большого шатра и увидели у входа фургон и легковую машину. На фургоне было написано белыми буквами «Садовый центр Стрэттона». Из легкового автомобиля вылез Айвэн.

Он встал подбоченясь, закинув голову назад и с изумлением разглядывал переливающиеся на солнце флаги. Я ожидал, что он будет недоволен, забыв о его непосредственности.

Он посмотрел на Роджера, и в глазах у него заиграла улыбка.

— Полковник, — сказал он, — до чего же красиво! — Он перевел взгляд сначала на мою трость, потом на мое лицо. — Вы бы не возражали, — замялся он, — если бы я немного передумал?

— То есть как?

— Ну, в общем, — проговорил он, — я полагаю, Кит, знаете ли, не прав в отношении вас. — Он смущенно отвернулся к шоферу и велел ему выйти из машины и открыть заднюю дверцу фургона. — Прошлой ночью мы с Долли — это моя жена — поговорили, — продолжил он, — и подумали, что тут какое-то недоразумение. Если вы намеревались шантажировать нашу семью, то зачем вам было помогать нам добыть этот шатер? И потом, знаете ли, вы выглядите совсем неплохим человеком, а Ханна всю жизнь не может успокоиться по поводу своей матери — вашей матери. Поэтому мы решили, что я, знаете ли, мог бы извиниться, — при случае.

— Спасибо, — ответил я.

От сознания, что задача выполнена, он весь расцвел. Его люди открыли дверцы фургона, и перед нашими глазами засияли яркими красками цветы, и каких только там не было цветов. Целая армия цветов в горшках.

— Великолепно! — искренне восхитился Роджер.

— Видите ли, — довольно произнес Айвэн, — когда я увидел вчера большой шатер, я понял, почему вы попросили у меня растения, и сегодня утром сам поехал в Центр и велел управляющему загрузить не просто зелень, а цветы. Много цветов. Знаете, это все, что я могу сделать.

— Чудесные цветы, — заверил я его.

Он засиял, грузный пятидесятилетний мужчина, не отличающийся ни привлекательной внешностью, ни красивыми поступками, но в душе простодушный. Он и раньше не был по-настоящему врагом, а любого Стрэттона, придерживавшегося нейтралитета, можно было, по моему разумению, считать благословением Господним.

Под руководством довольного Айвэна мои ребята со всем их детским энтузиазмом таскали и расставляли цветы. Я подумал, что когда понадобится забирать их после скачек, то детей тут не будет, но Айвэн отвалил им всем от своих щедрот по фунту, и, кто его знает, мальчики могли и вернуться, чтобы позаботиться о горшках с цветами.

— Вы совершенно не должны давать нам деньги, — честно признался ему Кристофер, запихивая монету в карман, — но большое вам спасибо.

— Форсайт, — с грустью в голосе сказал мне Айвэн, — был очень милым мальчишкой, когда был маленьким.

Я наблюдал за Тоби, который с трудом тащил большой горшок с гиацинтами. Чего бы я только не дал, думал я, только бы мой трудный малыш вырос в достойного уравновешенного мужчину, но к этому он может прийти только сам. Он сделает свой собственный выбор, как сделал Форсайт, как делают все.

Когда горшки с цветами расставили по местам, Айвэн со своим фургоном уехал, и Роджер предложил мне посмотреть, как заново отстроили препятствие. Я посмотрел на Нила, который в этот момент держался за мою руку, и Роджер скомандовал своим командирским полковничьим голосом: «Ребята!» Они бросились со всех ног к джипу и в мгновение ока набились на заднее сиденье.

Когда джип остановился, Тоби отказался вылезать из машины, чтобы идти смотреть новое препятствие для скачек, ну а мы со всеми остальными стали свидетелями, как быстро собрали забор из заранее изготовленных блоков.

— В свое время у нас уходило несколько дней на установку нового препятствия, — сказал Роджер. — Раньше забивали колья, из них получался каркас, который заполняли охапками березовых веток, а под конец отрезали торчавшие концы с листьями, чтобы придать забору нужную форму. А теперь мы изготавливаем забор для препятствия в другом месте, по блокам, и привозим куда надо, а там просто устанавливаем на земле. Мы можем заменить все препятствие или его часть, как только это понадобится, очень быстро. Пожар произошел на рассвете, а скачки будут только в два тридцать пополудню. Проще пареной репы!

Рабочие уже убрали угли и головешки и занимались перетаскиванием первого блока.

— Теперь мы строим все наши препятствия таким способом, — сказал Роджер. — Прыгать через них удобно, и они не такие жесткие, как старые.

Я спросил:

— Ваши люди не нашли каких-либо… ну, следов, что ли… когда копались в золе, чтобы можно было предположить, кто это сделал?

Роджер покачал головой:

— У нас всегда полон рот хлопот с этими вандалами. Совершенно бесполезно искать, кто это сделал. Почти всегда это подростки, и что вы можете с ними поделать, разве что отшлепать? Мы просто заранее закладываем в бюджет ущерб от вандализма и стараемся свести его к минимуму.

— Сколько людей знает, что вы можете заменить препятствие так быстро? — поинтересовался я.

— Могут знать тренеры, — задумался он. — Возможно, жокеи. Мало кто из других, если только они не работали здесь.

Роджер подошел к бригадиру рабочих, тот посмотрел на часы, кивнул и продолжил работу.

— Правильно, — сказал Роджер, вернувшись к нам, чтобы снова забрать нас в джип. — Значит, так, ребята, в половине двенадцатого всем собраться у джипа перед моей конторой, ясно? Я отвезу вас с отцом к автобусу и пойду домой. Всем переодеться для скачек. Ровно в полдень я отвожу вас обратно к конюшням. Есть вопросы?

Ребята едва не вытянулись в струнку. Роджер был великолепен, козырек его твидовой кепки надвинут на глаза, как шапка гвардейского офицера, голос четкий, хорошо поставленный, решительный, строгий тон — настоящий командир, команды которого необходимо строго выполнять. Мне было далеко до него, и я понимал, что никогда в жизни не добьюсь от детей такого безоговорочного повиновения, да еще с такой легкостью, без всякого усилия.

Мы вернулись к конторе Роджера и там увидели красочную сцену. Все пикетчики, что раньше стояли за оградой ипподрома, теперь сгрудились здесь, внутри, вокруг Генри, который железной хваткой держал за локоть Гарольда Квеста. Неистовая женщина, с которой мы уже познакомились у ворот, лупила Генри по спине плакатом «Права животных». Четверо-пятеро других с искаженными ртами изрыгали ругательства, а Генри немилосердно тряс Гарольда Квеста.

Увидев нас, Генри крикнул, с такой же легкостью перекрыв стоявший вокруг гвалт, с какой обозревал происходящее, на голову, а то и больше возвышаясь над нападавшими:

— Этот тип жулик! Сукин сын! Все они жулики. Мразь.

Протянув незанятую руку, он выдернул из рук атаковавшей его гарпии плакат.

— Мадам, — проревел он, — идите домой, на свою кухню.

Генри был выше ее дюймов на восемнадцать. Он нависал над Квестом, хотя того тоже никак нельзя было назвать хлипким. Борода Генри была больше бороды Квеста, голос мощнее, мускулы сильнее, а о характере и говорить нечего.

Генри хохотал. Нашла коса на камень. Гарольд Квест — гроза въезжающих на ипподром машин — встретил противника, которому в подметки не годился.

— Этот человек, — кричал Генри, тряся Квеста за локоть, — знаете, что он делал? Я ходил в Мейфлауер, а когда вернулся, увидел, как он ест гамбургер.

Мои дети смотрели на него и ничего не понимали. Ничего необычного в поедании гамбургеров они не видели.

— Права животных! — хохотал Генри. — А как насчет прав гамбургеров? Ведь этот тип ел животное!

Гарольд Квест дернулся и принялся извиваться.

— Трое этих кретинов, — продолжал кричать Генри, посматривая на визжащий хор, — вгрызались в гамбургеры, словно акулы! Тоже мне, права животных.

Мои ребята стояли с открытыми ртами. Роджер давился от смеха. Оливер Уэллс выскочил из роджеровской конторы, чтобы прекратить непонятный шум, и не мог не ухмыльнуться, выяснив, в чем дело.

— А пиджак? Пиджак, который на нем, — не унимался Генри. — Он же из кожи.

— Нет, — выдавил Квест, замотав что есть силы головой, и шерстяная шапочка съехала ему на ухо.

— А когда я обвинил его, — громыхал Генри, — когда я обвинил его в том, что он жрет животное, он спрятал гамбургер в карман.

Элан в восторге подпрыгивал на месте и улыбался во весь рот.

Генри отшвырнул подальше плакат «Права животных» и запустил руку в карман пиджака Гарольда Квеста. Оттуда высыпались обертка, надкусанная половинка булочки с томатным соусом и капающей желтой горчицей и полумесяц вареного мяса со следами зубов Квеста.

Ко всеобщему удивлению, из кармана неожиданно выпала еще одна скомканная целлофановая обертка, которая никогда не бывала в руках продавца гамбургеров.

В обстановке общей свалки никто не придал особого значения этой второй обертке, пока Кристофер по какой-то необъяснимой причине не поднял ее с земли. Даже и тогда для большинства людей она ничего не значила, но Кристофер — совсем другое дело.

— Слушай, ты, — орал Генри на своего несчастного пленника, — какой ты демонстрант? И вообще, ты что здесь делал?

Гарольд Квест не отвечал.

— Папа, — потянул меня за рукав Кристофер, — погляди-ка. Понюхай.

Я глянул на комок оберточного материала, подобранного с земли сыном, понюхал.

— Передай-ка, — сказал я, — полковнику.

Услышав, каким тоном я это произнес, Роджер, взглянув на меня внимательно, взял у Кристофера скомканный целлофан.

Это были две этикетки с красной и желтой надписью. Роджер расправил их и посмотрел на Генри, который уже понял, что обнаружилось нечто поважнее гамбургера.

— Давай его в контору, — сказал Роджер Генри. Генри все понял и зарычал на галдящих демонстрантов:

— А ну-ка, все убирайтесь, чтобы духа вашего здесь не было, не то подам на вас в суд за попытку помешать проезду по большой дороге. Кожаная обувь, гамбургеры, — в следующий раз разыгрывайте свою роль получше. А ну, вон отсюда, и чтобы я вас тут больше не видел!

Повернувшись к ним спиной, он без видимого усилия потащил Квеста к дверям конторы. Мы с интересом наблюдали, как шумное квестовское стадо, потеряв свой боевой задор, оставило своего вожака и в молчании направилось к выходу.

Опять в конторе стало негде яблоку упасть — Оливер, Роджер, я, пятеро мальчишек, старавшихся сделаться незаметными, Гарольд Квест, а главное, Генри, занимавший место за троих.

— Генри, обыщи, пожалуйста, его карманы, — попросил Роджер.

— Пожалуйста.

По-видимому, он чуточку ослабил хватку, чтобы выполнить эту просьбу, потому что Квест внезапно вывернулся от него и бросился к дверям. Генри небрежно прихватил его за воротник и, прежде чем отпустить, завернул ему руку за спину и легонько толкнул. Сделай это кто-нибудь другой, ничего бы не произошло, но от непринужденной мощи Генри Квест пролетел через всю комнату и врезался в стену. От жалости к себе у него потекли слезы.

— Снимай пиджак! — скомандовал Генри, и Квест повиновался.

Роджер взял пиджак, пошарил по карманам и выложил добычу на стол рядом с конторской книгой, на которой красовался недоеденный гамбургер. Кроме тощего бумажника с обратным билетом до Лондона, там были зажигалка, спички и три темно-коричневых прозрачных обертки с красными и желтыми надписями.

Роджер расправил одну из них на столе и громко прочитал:

— Растопка. Не пачкается. Нетоксична. Сгорает не сразу. Безотказна. Двадцать штук. — Он быстро прикинул: — Пять пустых оберток, это значит, сто штук растолок. Что делать с сотней растолок на ипподроме?

Гарольд Квест смотрел зверем.

От одного вида поднявшегося во весь свой гигантский рост Генри можно было прийти в смятение.

— Если вы не тот, за кого себя выдаете, — грохотал Генри, — то что же вы здесь задумали?

— Ничего, — слабо пропищал Квест, ладонью утирая лицо.

Громкий голос Генри подавил его волю.

— Люди, поджигающие на ипподроме препятствия, запросто могут взорвать трибуны. Все, передаем его полиции.

— Да не взрывал я трибун, — проговорил еще больше испугавшийся Квест.

— Неужели? Вы же были здесь в пятницу утром. Сами же в этом признались.

— Ничего подобного… Я не был здесь тогда.

— Ну нет, вы определенно были здесь, — сказал я. — Вы заявили полиции, что видели, как машина Дарта Стрэттона въезжала в главные ворота между восьмью и половиной девятого утра.

Гарольд Квест явно не знал, что сказать.

— И какой смысл, — добавил Роджер, — было пикетировать ворота ипподрома в такое время, да еще в тот день, когда известно, что не будет никакой публики.

— Хотя телевидение все-таки приехало, — заметил я, — после взрыва.

— Мы вас видели, — с жаром заговорил Кристофер. — По телеку сказали, что это вы сделали. Вы почти убили моего брата и так покалечили моего папу.

— Не делал я этого!

— Кто же тогда сделал? — заревел Генри. — Ты и сделал! Ты путался тут под ногами, мешал, ты же не демонстрант, ты уничтожил имущество ипподрома и пойдешь теперь в тюрьму. Полковник, пошлите за полицией, они копаются там, за оградой. Пусть им скажут, что мы нашли террориста.

— Нет! — заскулил Квест.

— Тогда выкладывай, — приказал Генри. — Мы слушаем.

— Ладно. Ладно. Препятствие я поджег, это правда. — Квест не признавался, а умолял. — А трибуны не трогал, никогда. Не трогал я, Бог свидетель.

— При чем тут Бог? Попробуй убедить нас.

— Зачем вам понадобилось поджигать препятствие? — задал вопрос Роджер.

— Зачем? — Квест с отчаянием обвел комнату взглядом, словно ответ мог быть написан на стенах.

— Зачем? — гаркнул Генри. — Зачем? Зачем? Зачем? Только не пытайся пудрить нам мозги своими правами животных. Мы тебя уже знаем, с тобой все ясно. — Он махнул рукой на гамбургер. — Так зачем ты это сделал? Не скажешь правды, пеняй на себя.

Квест увидел проблеск надежды:

— А если я расскажу, вы меня отпустите?

— Посмотрим, — сказал Генри. — Сначала выкладывай.

Квест посмотрел на великана, на всех нас, уставившихся на него враждебными взорами, потом перевел взгляд на обертки и гамбургер на столе и вмиг потерял самообладание.

На лбу у него выступили капельки пота.

— Мне за это заплатили, — признался он. Это заявление было встречено гробовым молчанием.

Квест обвел нас взглядом загнанного зверя, и пот заструился по его лицу.

— Я актер, — оправдывающимся тоном проговорил он.

Опять молчание.

Отчаяние Квеста возрастало по мере повышения звука его голоса. Он взвывал все на более высоких тонах.

— Да, вы не знаете, что значит ждать и ждать работы, сидеть у телефона и вечно смотреть на него, а он молчит. И жить на крошках… Хватаешься за любое предложение, совершенно любое…

Молчание.

Он жалостливо тянул:

— Я хороший актер…

Я подумал, что этого никто из нас отрицать не станет.

— …но все зависит от везения. Нужно иметь знакомства…

Он стащил с головы съехавшую набок шапочку и сразу стал похож на обыкновенного Гарольда Квеста, сидящего на мели актера, а не на Гарольда Квеста, психопата-фанатика.

Он произнес:

— Мне позвонил кто-то, сказав, что видел, как я играю демонстранта, протестующего против охоты на диких зверей в телевизионном фильме… так, маленькая роль, эпизодическая, без слов, без диалогов, нужно было выкрикивать лозунги и браниться, но мое имя было в титрах, лидер демонстрантов — Гарольд Квест.

Удивительное дело, он страшно гордился тем, что его имя назвали в титрах.

— И тот, кто позвонил по телефону, сказал, может быть, я соглашусь устроить настоящую демонстрацию, за деньги? И мне не нужно будет платить гонорар театральному агенту, потому что он нашел мой телефон в справочной книге, куда заглянул просто на всякий случай…

Он остановился, изучающе глядя на наши лица, умоляя понять его, но никто не хотел понимать.

— Ну, — чуть слышно проговорил он, — меня выселяли из квартиры за неуплату квартплаты, мне некуда было деваться, я уже жил на улице раньше, это ужасно… уж лучше…

Что-то в его рассказе, какая-то нотка жалости к самому себе напомнило мне, что это актер, и неплохой, и что всем этим рыданиям не следует очень сильно доверять. Но, подумал я, пусть продолжает. Может быть, проговорится, не может быть, чтобы не проговорился.

Он и сам понял, что жалостливость не встречает сочувственного отклика, и решил предложить нам более деловое объяснение.

— Я спросил, что нужно делать, и мне сказали, что нужно приехать сюда и устроить кавардак…

— Сказали! — удивился Роджер.

— Нет, сказал. Он сказал, чтобы я собрал несколько настоящих демонстрантов и уговорил приехать сюда пошуметь и покричать. Я так и сделал, походил, поискал, нашел эту крикливую сучку Паулу, она привела с собой друзей… и, поверьте мне, я провел с ними целую неделю и чуть не сдох от них…

— Но ведь вам платили? — предположил я. — Вы брали деньги?

— Ну… — он замялся. — Чуть-чуть сначала. Чуть-чуть каждый день. Да.

— Каждый день! — недоверчиво повторил я. Он кивнул.

— А за поджог заборчика? Он окончательно сник.

— Он ничего не говорил о том, чтобы сжечь препятствие, во всяком случае поначалу.

— Кто, — без тени угрозы спросил Роджер, — кто он?

— Он не назвался.

— Вы хотите сказать, — тем же спокойным урезонивающим тоном спросил Роджер, — что вы устроили здесь демонстрацию с разными угрозами по требованию человека, которого в глаза не видели и о котором вам ничего не известно?

— Ради денег. Я же вам сказал.

— И вы были уверены, что вам заплатят?

— Но мне же заплатили. — Принятая им вызывающая манера ничего ему не дала, скорее наоборот. — Иначе чего бы я тащился сюда из Лондона, но этот человек обещал и выполнил свое обещание. И каждый день, когда я устраивал заваруху, я получал еще.

— Опишите его, — сказал я.

Квест покачал головой, идя на попятную.

— Ну, раз так, — с нажимом проговорил Роджер, — ипподром предъявит вам обвинения в преднамеренном уничтожении имущества, а именно, поджоге забора-препятствия у ямы стипль-чеза.

— Но ведь вы сказали… — начал беспомощно защищаться Квест.

— Мы ничего не обещали. Если вы укроете от нас, кто был ваш… э… заказчик, мы немедленно посылаем за полицией.

Видя себя загнанным в угол, Квест сдался.

— Он велел мне останавливать каждую машину, — сказал он, стараясь говорить как можно убедительнее, — и всячески мешать проезду, а в одном из автомобилей будет он, он опустит стекло, скажет номер моего телефона, и я получу деньги. Я не должен был ни задавать вопросов, ни заговаривать с ним, клянусь, да будет мне судьей Бог.

— Ну, ваш судья будет куда ближе Господа Бога, — загремел Генри, — если не скажете прямо и честно.

— Да будет Бог мне… — начал было Генри, но не выдержал и перед лицом стольких обвинителей, не верящих ни одному его слову, осекся и замолчал.

— Ладно, — прозаическим деловым тоном произнес Роджер, — возможно, вы не видели его лицо, но есть вещь, которую вы не могли не запомнить.

Квест сильно нервничал.

— Какая машина? — произнес Роджер. — Опишите ее. Назовите номер.

— Ну… я…

— После первого получения денег, — сказал Роджер, — вы же высматривали этот автомобиль.

Мне казалось, я теперь узнал, как кролики смотрят на змею, после того как увидел, как Квест глядел на Генри.

— Какая машина? — крикнул громовым голосом Генри прямо в ухо Квеста.

— «Ягуар». Серебристый. — И пробормотал номер.

Несколько опешивший, но не особенно обескураженный, Роджер проговорил только одно слово:

— Кит.

Несколько минут мы с ним взвешивали полученную новость. Генри поднял брови и посмотрел в нашу сторону. Роджер махнул рукой и кивнул. Поняв, что Квест наконец сказал что-то действительно существенное, Генри смягчился к своему деморализованному пленнику.

— Так, так, — произнес он без железных нот в голосе, — а когда ты обзавелся растопкой?

После короткой паузы Квест проблеял:

— Я ее купил.

— Когда? — вскинулся Роджер.

— В субботу.

— По его приказу?

Квест едва слышно проговорил:

— Вместе с деньгами была бумажка. Он сказал, чтобы я поджег забор-препятствие у ямы для стипль-чеза, где в субботу была убита лошадь. Он велел полить его бензином, чтобы было наверняка.

— Но вы не полили.

— Я же не идиот.

— Ну да, — сказал Генри.

— Где мне взять бензин? — риторически спросил Квест. — Купить в гараже канистру, купить пять галлонов бензина, а потом спалить заборчик? Так, да? Он считал меня идиотом.

— А гамбургеры жрал не идиот? — не преминул уколоть его Генри.

— Бумажка с этими инструкциями еще у вас?

— Там было сказано сжечь бумажку.

— И вы сожгли? Он кивнул:

— Конечно.

— Глупо, — сказал я. — Ведь вы не такой уж негодяй. Ну кто вам поверит без этой бумажки?

— Но, — залопотал он. — Я хочу сказать, но…

— А как вы это сделали? — спросил я. — То есть как вы подложили растопку?

Он объяснил, нисколько при этом не смущаясь:

— Я засовывал их в заборчик целыми пачками. Потом зажег жгут из газеты и пошел вдоль забора, зажигая подряд все растопки. — Он почти улыбался. — Это было совсем не трудно.

Ему бы следовало сжечь и все обертки, подумал я, но люди — дураки, особенно актеры, не ставшие опытными преступниками.

— Думаю, — сказал я Роджеру, Генри и Оливеру, — мы можем сейчас сыграть со Стрэттонами по-стрэттоновски.

— Как именно?

— Могу я воспользоваться вашей машинкой?

— Конечно, — Роджер показал на смежную комнату. — Вот там.

Я прошел в другую комнату, включил машинку в сеть и отпечатал короткое заявление:

«Я, Гарольд Квест, актер, согласился за деньги организовать нарушение общественного порядка с помощью демонстраций у главных ворот ипподрома Стрэттон-Парк под видом выступлений против стипль-чеза. За услуги я несколько раз получал плату от человека, сидевшего за рулем серебристого „Ягуара“, номерной знак. Согласно инструкциям, полученным от этого человека, я также купил сто штук растопок и с их помощью сжег до основания березовый забор-препятствие Для стипль-чеза, что совершено мною приблизительно в 6 часов утра понедельника Пасхи».

Роджер, Оливер и Генри прочитали его и передали Квесту, чтобы он подписал. И велели еще добавить дату и домашний адрес. Как и следовало ожидать, он отказался.

— Совершенно напрасно не хотите, — сказал я. — Вы все равно в телефонной книге, и мы в любой момент можем вас найти, тем более что ваше фото в «Спотлайте» с фамилией вашего агента.

— Но это же признание вины, — возразил он, не отрицая того, что нам нетрудно будет найти его, как и любого другого актера, через профессиональные издания актеров.

— Конечно, — сказал я, — но если вы подпишете, то сможете тут же смыться и воспользоваться своим обратным билетом, а если вам еще и повезет, то нам не понадобится передавать ваше признание полиции.

Квест попытался прочитать по нашим лицам, что мы намерены сделать на самом деле, и, не найдя ответа, все-таки подписал документ. Своим собственным почерком он проставил номер машины (Роджер подтвердил его), а затем свой адрес и дату.

Остальные внимательно прочитали бумагу.

— И это все? — спросил меня Роджер.

— Мне кажется, все.

Роджер сказал Генри:

— Отпустите его.

И Генри распахнул дверь конторы, ткнув большим пальцем в сторону улицы и рявкнув последнее приказание Квесту:

— Вон!

Еще не совсем веря в удачу, Квест не стал ждать перемены в нашем настроении и постарался поскорее унести ноги.

Генри посмотрел на оставшиеся на столе объедки гамбургера и с отвращением проговорил:

— Нужно было ткнуть его мордой в горчицу и повозить по столу.

С наигранной серьезностью я проговорил:

— Квест не так уж и плох. Вспомни, он ведь назвал Ребекку «милашкой».

Генри расхохотался:

— А ведь и в самом деле.

Роджер взял со стола подписанное признание.

— Ну, и что мы теперь будем с этим делать? Неужели и впрямь передадим в полицию?

— Ну что вы, — промолвил я. — Мы отдадим это Марджори Биншем.

## ГЛАВА 12

К утру присутствие полиции за заграждением вокруг развалин трибун сократилось до двух констеблей.

Насколько удалось выяснить Роджеру и Оливеру накануне вечером, уже после того, как я уехал, высокопоставленные чины и эксперты завершили свою работу по поиску и реконструкции часового механизма, в частности циферблата взрывного устройства, и заявили, что дальнейшее следствие будет проводиться «в другом месте», не уточнив, в каком именно.

— Они не знают, кто это сделал, — так комментировал это заявление Роджер.

Перед нагоняющим скуку, неприятным на вид полицейским заграждением тем временем вырос надувной Замок Спящей Красавицы со сказочными башенками.

В приливе щедрости на ипподром вернулся Айвэн со вторым фургоном бесплатных цветов. На этот раз это были кустистые деревца в горшках, которые он расставил по обеим сторонам замка, отчего ограждение сделалось органической, даже декоративной частью образовавшегося пейзажа.

К половине двенадцатого, когда Роджер отвез нас к своему дому, ни я, ни Генри уже не могли вспомнить или сообразить, что еще можно или нужно сделать к началу скачек, мы думали теперь о том, что можно будет усовершенствовать к следующим скачкам.

Мальчики переоделись в чистую одежду без каких-либо излишних препирательств. Я сменил джинсы землекопа на солидный наряд джентльмена и, неуклюже действуя тростью, кое-как сумел сбросить со стола, стоявшего подле моей постели, на пол кипу картеретовских дневников. Эдвард услужливо бросился их поднимать, но неловким движением случайно раскрыл одну из тетрадей, и странички, наполовину оторвавшись, повисли на проволочной спирали.

— Слушай, поосторожней! — испугался я и взял у него тетрадь. — Ты меня так подведешь под расстрел.

Я сосредоточенно взялся за исправление ущерба, вставляя странички на место, и тогда мне в глаза бросилось имя, которое я столь безуспешно выискивал в поезде.

Уилсон Ярроу.

«Уилсон Ярроу, — писал Картерет, — это восходящая звезда архитектуры, — говорят, он мошенник».

Следующий абзац ничего не объяснял, там речь шла по поводу лекции о миниатюризации пространства.

Я тяжело вздохнул. «Говорят, он мошенник» — слишком невнятно. Я перевернул еще несколько страниц, на них ничего не было, но потом я прочитал:

«Ходят слухи, что Уилсон Ярроу в прошлом году получил награду „Эпсилон Прайз“ за проект, который стибрил у кого-то другого! У профессоров багровые физиономии! Они отказываются обсуждать это, но теперь по крайней мере нам больше не будут морочить голову с этим блестящим Уилсоном Ярроу».

Я смутно помнил, что «Эпсилон Прайз» присуждался ежегодно за самый смелый новаторский проект здания, представленный студентом старшего курса. Я его не получал. Картерет тоже. Не помню даже, подавали мы что-либо на конкурс.

Роджер громко постучал в дверь автобуса, всунул в нее голову и спросил: «Готовы?», — и мои ребятишки, разодетые в пух и прах, как на праздник, промаршировали перед ним, как перед инспектором парада.

— Очень хорошо, — одобрил он. Он выдал каждому афишки, пропуска и талоны на ленч, вынимая их из «дипломата».

— Я не хочу на скачки, — внезапно нахмурившись, сказал Тоби. — Я хочу остаться здесь и смотреть футбол.

Роджер оставил мне решать, как быть в данном случае.

— О'кей, — сказал я миролюбиво. — Сготовь себе что-нибудь на ленч и, если передумаешь, приходи в контору.

Складка на переносице у Тоби разгладилась, он беззаботно улыбнулся:

— Спасибо, папочка.

— Ничего с ним одним не случится? — поинтересовался Роджер, когда мы тронулись в путь, и Эдуард успокоил его:

— Тоби любит быть один. Он часто прячется от нас.

— Уезжает на велосипеде, — сказал Кристофер. Роджер заговорил о предстоящем дне.

— Мы сделали все, что могли, — сказал он с оттенком сомнения в голосе.

— Выбросьте это из головы, — сказал я ему. — Вы отличите шпунт от желобка?

— О чем это вы таком?

— Проверяю теорию.

— Это загадка, папочка? — встрепенулся Нил.

— Своего рода. Но не спрашивай, ответа нет.

Роджер поставил джип в конце здания конторы, где он должен был стоять наготове, если понадобится объехать ипподром. Мальчики разделились на пары: Кристофер с Нилом, Эдуард с Эланом. Сборный пункт назначили у дверей конторы после первого, третьего и пятого заездов.

Народ прибывал: приехал целый автобус служащих тотализатора, подкатили медики из «Скорой помощи» больницы Сент-Джон, отделение дорожной полиции и констебли, чтобы предупреждать конфликты между заключавшими пари, появились букмекеры, охранники у ворот, продавцы афишек, а потом уже пожаловали тренеры, жокеи, спонсоры скачек, стюарды, Стрэттоны и, наконец, любители бегов, которым только еще предстояло спустить свои деньги.

Я стоял у главных ворот, разглядывая лица, и видел на большинстве из них праздничные улыбки, чего мы и хотели добиться. Заметно было, что поражены даже приглашенные Оливером телевизионщики, их камеры трещали вовсю по обе стороны внешней ограды ипподрома, около большого шатра и внутри него.

Марк подкатил «Даймлер» прямо к дверям конюшен, чтобы Марджори не нужно было идти от стоянки автомашин. Она увидела меня и поманила к себе властным жестом.

Приосанившись, она наблюдала, как я ковыляю, опираясь на трость, и, когда я подошел, показала рукой поверх шатров:

— Флаги!

— Но взгляните на лица.

Как я и думал, ее подкупили улыбки, веселые выкрики, шум и гам — праздничное настроение людей. Возможно, действо было больше похоже на ярмарку, но это было нечто незабываемое, ипподром Стрэттон-Парк теперь обладал новым, более радушным лицом, чем прежде.

Смягчившись, она произнесла:

— Полковник обещал нам ленч…

Я проводил Марджори до личной стрэттоновской столовой, где ее встретили те же дворецкий и официантки, которые всегда обслуживали семью на скачках, и она, по-видимому, сразу почувствовала себя совсем как дома. В середине стоял стол, который принесли рестораторы, накрыв его скатертью. В хрустальных бокалах отражался мерцающий шелковыми складками потолок, с которого струились косые лучи света и шел свежий воздух от невидимых глазу кондиционеров.

— Конрад сказал мне, — медленно проговорила Марджори. — Он сказал… чудо. Нас спасет чудо. Он ничего не говорил, что это так красиво.

Она замолчала, погрузившись в размышления.

— Мне кажется, вам приготовили шампанское, — сказал я, а дворецкий уже нес ей бокал на серебряном подносе и подвигал стул — складной стул с цветастой обивкой, десять таких стульев стояло вокруг стола.

Поскольку успех всего предприятия зависел от того, насколько мы сможем ублажить саму Марджори, мы постарались не забыть ничего, без чего она не могла бы чувствовать себя комфортабельно.

Она взяла тонкую ножку бокала, чопорно отставив палец. Через некоторое время произнесла:

— Садитесь, Ли. Если… если можете.

Я присел рядом с ней, теперь мне это удавалось без гримас боли на лице.

Ли. Не мистер Моррис, как прежде. Прогресс.

— Миссис Биншем…

— Можете называть меня Марджори… если хотите.

У меня с души свалился камень. Ах ты моя чудная, милая старушенция.

— Сочту за честь, — сказал я.

Она кивнула, показывая, что я правильно отнесся к ее предложению.

— Каких-то два дня тому назад, — проговорила она, — мои родственники обошлись с вами так мерзко. Мне даже трудно об этом говорить. А потом вы делаете для нас это, — она обвела рукой шатер. — Почему вы это сделали?

Я ответил не сразу:

— Возможно, вы и сами знаете, почему. Вы единственный человек, который знает об этом.

Она задумалась.

— Брат однажды показал мне письмо, которое вы написали ему после смерти Мадлен. Вы писали, что его деньгами оплачено ваше образование. Вы благодарили его. Вы это сделали ради него? Правильно?

— Да.

— Хорошо. Ему это было бы приятно.

Она поставила бокал, открыла сумочку, вынула крошечный белый платочек и промокнула им уголки рта.

— Мне его очень не хватает, — промолвила она. Легонько вздохнув, она спрятала платочек и попыталась выглядеть веселой.

— Ну, вот так, — сказала она. — Флаги. Счастливые лица. Прелестный солнечный день. Даже эти жуткие типы у ворот и то, кажется, разошлись по домам.

— Ах да, — вспомнил я. — Должен вам кое-что показать.

Вынув из кармана квестовское признание, я передал его Марджори и рассказал про Генри и этот неуместный гамбургер.

Она поискала очки, прочитала и схватилась за сердце, словно пытаясь унять его.

— Кит, — произнесла она, подняв на меня глаза. — Это машина Кита.

— Да.

— Копию вы отдали в полицию?

— Нет, — ответил я. — И это, между прочим, тоже копия. Оригинал в сейфе в кабинете Роджера. — Возникла пауза. Я решил продолжить: — Не думаю, что мне удастся разузнать, сколько денег задолжал Кит или кому, но я подумал, что это может пригодиться вам…

Она долго изучающе смотрела на меня.

— Хорошо, что мы поняли друг друга.

— У меня было не так много времени для этого.

Она чуть заметно улыбнулась:

— Мы познакомились только в среду на прошлой неделе.

«Какие долгие пять дней», — подумал я. В дверях столовой показалась женщина, за ней угадывалась еще одна, помоложе.

— Прошу извинить меня, — проговорила она, — но мне сказали, что я могу найти здесь Ли Морриса.

Я с трудом оторвался от стула.

— Я Ли Моррис.

Передо мной стояла полная, пышногрудая женщина лет шестидесяти, с большими голубыми глазами и коротко подстриженными седоватыми кудрями, обрамлявшими добродушное лицо. Одета она была в синие и бежевые цвета, на ногах — коричневые туфли на низком каблуке, на шее небрежно повязанный, в разноцветных квадратах, шелковый шарфик. Она держала большую коричневую сумочку с болтающейся золотой цепочкой, заменявшей лямку через плечо.

Вызвавшая меня особа скользнула взглядом за мою спину, задержалась на Марджори, затем последовал миг, когда обе женщины застыли от неожиданности. Я прочел это у обеих в глазах. Не оставалось сомнений, что они знают друг друга, хотя не показали это в открытую и не имели никакого желания обменяться хотя бы вежливыми приветствиями.

— Мне нужно переговорить с вами, — незнакомка нехотя отвела взгляд от миссис Биншем. — Не здесь, если не возражаете.

Я повернулся к Марджори:

— Вы меня извините?

Она могла бы сказать нет. Если бы она хотела, то вполне могла так поступить. Она бросила на пришедшую загадочный взгляд, подумала и согласилась:

— Да. Идите поговорите.

Незнакомая дама отступила в проход, остановившись в центре большого шатра, я шел за ней.

— Я Филиппа Фаулдз, — представилась она, как только мы вышли из столовой. — А это, — добавила она, отступив в сторону, чтобы я смог разглядеть ее спутницу, — это моя дочь Пенелопа.

Меня как будто дважды ударили по голове молотком — я не успел переварить первую новость, как меня потрясла вторая.

Пенелопа была высокой стройной блондинкой с длинной шеей, почти настоящий двойник моей Аманды — молодой Аманды, в которую я влюбился. Передо мной стояла изумительная девятнадцатилетняя девушка с серыми улыбающимися глазами, которая со смехом, очертя голову кинулась в омут по-юношески необдуманного брака.

Мне уже было далеко не девятнадцать. И все равно у меня перехватило дыхание, словно я все еще не вышел из юношеского возраста. Я произнес:

— Здравствуйте, — что прозвучало как-то совершенно не к месту.

— Есть тут где-нибудь бар? — спросила миссис Фаулдз, оглядываясь вокруг. — Кто-то сказал мне, что есть.

Я прошел с ней в одну из самых просторных «комнат» в большом шатре, баре для членов клуба, где за маленькими столиками, занятые сандвичами и спиртным, сидели немногочисленные посетители.

Филиппа Фаулдз непринужденно улыбнулась:

— Миссис Биншем пила шампанское, если я не ошибаюсь? Мне кажется, мы тоже могли бы последовать ее примеру.

Несколько огорошенный таким заходом, я повернулся к бару, чтобы исполнить ее желание.

— Плачу я, — сказала она, открыла сумочку и протянула мне деньги. — Три бокала.

Пенелопа прошла со мной к бару.

— Я захвачу бокалы, — сказала она. — Возьмете бутылку?

У меня застучал пульс. Глупо. Отец шестерых сыновей. Я слишком стар.

Бармен открыл бутылку и принял деньги. Миссис Фаулдз с добродушной улыбкой наблюдала за тем, как я наливаю искрящийся напиток.

— Вы знаете, кто я? — спросила она.

— Вам принадлежит семь процентов акций этого ипподрома.

Она кивнула.

— А вам восемь. Вашей матери. В свое время я очень неплохо знала вашу мать.

Я замер.

— В самом деле?

— Да. Продолжайте, продолжайте. Ужасно хочется пить.

Я долил ее бокал, и она сразу осушила его, словно ее и вправду мучила жажда.

— Вы знали мою мать, — спросил я, вновь наполняя ее бокал, — и вы знакомы с миссис Марджори Биншем?

— Сказать, что я знакома с миссис Биншем, было бы не совсем правильно. Я встречалась с ней только один раз, много лет назад. Я знаю, кто она. Она знает, кто я. Вы ведь заметили, верно?

— Да.

Я наблюдал за Пенелопой. У нее была гладкая, соблазнительная кожа бледно-персикового цвета. Мне хотелось дотронуться до ее щеки, погладить, поцеловать, как когда-то Аманду. Ради Бога, строго одернул я себя, остановись. Пора бы тебе, дураку, вылечиться.

— Никогда не была здесь раньше, — сказала миссис Фаулдз. — Мы видели в новостях, как были взорваны трибуны, так ведь, Пенелопа? У меня разгорелось любопытство. Потом в воскресных газетах тоже, конечно, появились статьи, там упоминалось и ваше имя и еще говорилось, что скачки будут продолжаться, как запланировано. Там писали, что вы акционер, пострадавший от взрыва. — Она посмотрела на мою палочку. — Все это было так ужасно. Но когда я позвонила сюда в контору, спросила, где вы, и мне сказали, вы будете здесь сегодня, я подумала, что неплохо было бы встретиться с вами, сыном Мадлен, после стольких лет. Я сказала Пен, что у меня есть несколько акций этого старого заведения, спросила ее, не хочет ли она пойти со мной, и вот мы здесь.

Я подумал, что о многом она умолчала, но все мое внимание занимала Пенелопа.

— Пен, дорогая, — ласково проговорила она, — тебе, должно быть, страшно скучно слушать наши с мистером Моррисом разговоры. Может быть, тебе сбегать посмотреть на лошадок?

— Еще очень рано, лошадей на парадном круге еще нет, — вмешался я.

— Быстренько, Пен, — похоже, мать и не заметила моей реплики. — Будь умничкой.

Пенелопа понимающе, почти заговорщицки, улыбнулась, выпила бокал до дна и весело упорхнула.

— Она такая милая, — сказала миссис Фа-улдз. — Моя единственная. Мне было сорок два, когда я ее родила.

— М-да… вам повезло, — промычал я, ощущая себя полным идиотом.

Филиппа Фаулдз рассмеялась.

— Я вас не раздражаю? Пен говорит, что я всех сбиваю с толку. Она говорит, что совершенно незнакомым людям я выкладываю то, что не следует рассказывать никому. А мне, честно говоря, нравится немного шокировать. Столько развелось вокруг всяких моралистов. Но тайны, секреты — другое дело.

— Что за тайны?

— Они есть у каждого человека. Особенно у женщины, и признайтесь, вам хотелось бы узнать какую-нибудь мою тайну, — обольстительно улыбнулась Филиппа.

— Откуда у вас взялось семь акций? — усмехнулся я.

Она поставила бокал, внимательно и доброжелательно, но с промелькнувшей в глазах хитринкой посмотрела на меня.

— Да, вот это вопрос!

Ответила она не сразу. Подумала и уточнила:

— Недели две назад в газетах писали, что Стрэттоны перегрызлись из-за ипподрома.

— Да, я об этом тоже читал.

— Потому вы и здесь?

— В основном, думаю, да.

— Я, знаете, выросла здесь. Не здесь, на ипподроме, а в поместье.

Я удивился:

— Но Стрэттоны, за исключением Марджори, хором утверждают, что не знают вас.

— Нет, не знают. Много лет назад мой отец был парикмахером лорда Стрэттона.

Она улыбнулась, увидев мое удивление, которое я и старался спрятать.

— Полагаете, я не похожа на дочь парикмахера?

— Ну, как вам сказать, просто я не знаю других дочерей парикмахеров.

— Отец арендовал дом на земле поместья, — объяснила она, — и у него были салоны в Суиндоне, Оксфорде, Ньюбери, но он аккуратно являлся в Стрэттон-Хейз стричь лорда Стрэттона. Мы переехали, когда мне не было еще пятнадцати лет, и жили рядом с нашим салоном в Оксфорде, и все равно отец раз в месяц ездил в Стрэттон-Хейз.

— Рассказывайте, пожалуйста, дальше, — проговорил я. — Лорд Стрэттон дал вашему отцу эти акции?

Она допила шампанское. Я не позволил бокалу пустовать.

— Нет, все было по-другому. — Она загадочно улыбнулась. — Отец умер и оставил мне свои салоны. К тому времени я освоила профессию косметички, получила дипломы и тому подобное. Однажды лорд Стрэттон зашел ко мне в оксфордский салон, посмотреть, как у меня получается без отца, и остался сделать маникюр.

Она улыбнулась. Выпила. Я больше вопросов не задавал.

— Ваша мать заходила в суиндонский салон делать прическу, — продолжала она. — Я бы, конечно, предупредила ее, чтобы она не вздумала выходить за эту грязную свинью, Кита, но она уже была за ним замужем. Бывало, она приходила в салон с синяками и ссадинами на лице и просила лично меня уложить волосы так, чтобы прикрыть их. Я отводила ее в специальный кабинет, и она иногда просто прижималась ко мне и давала волю слезам. Мы были примерно одного возраста и симпатизировали друг другу.

— Я рад, что у нее хоть кто-то был, — сказал я.

— Чудно получается, правда? Никогда не думала, что буду сидеть здесь и разговаривать с вами.

— Вы знаете обо мне?

— Мне рассказал лорд Стрэттон во время маникюра.

— Сколько же времени вы… ухаживали за его руками?

— Пока он не умер, — сказала она очень просто. — Но, знаете, все меняется. Я встретила моего мужа, родила Пенелопу, и Уильям, я хочу сказать, лорд Стрэттон, конечно, становился все старее и не мог… ну… но по-прежнему любил, чтобы у него были ухоженные ногти, и мы беседовали. Как очень старые, добрые друзья, понимаете?

Я понимал.

— Он дал мне акции одновременно с тем, как дал их вашей матери. Они хранились у его поверенных, которым было поручено следить за ними. Он говорил, что когда-нибудь они будут иметь ценность. В этом не было ничего особенного. Так, обыкновенный подарок. Лучше, чем деньги. Я никогда не хотела, чтобы он давал мне деньги. Он это знал.

— Ему повезло, — произнес я.

— Ах, дорогой вы мой. Вы такой же милый, как Мадлен.

Я потер ладонью висок, думая, что бы такое ответить ей.

— Пенелопа знает, — спросил я, — о вас и лорде Стрэттоне?

— Пен — ребенок, — ответила она. — Ей восемнадцать лет. Конечно, она ничего не знает. Как и ее отец. Я никогда никому об этом не рассказывала. И Уильям тоже… Лорд Стрэттон. Он не хотел причинять боль своей жене, и я тоже не хотела, чтобы он сделал это.

— Но Марджори догадывается. Она кивнула.

— Она знала все эти годы. Приезжала посмотреть на меня в оксфордский салон. Специально договорилась о приезде. Думаю, ей просто хотелось увидеть, какая я. Мы с ней немного поговорили, так, ни о чем особенном. После этого она ничего никому не рассказывала. Она любила Уильяма так же, как любила его я. Она ни за что на свете не выдала бы его. Так ведь она и не выдала. До сих пор не выдала, так ведь?

— Да, так.

Помолчав, Филиппа уже другим голосом, стряхнув ностальгию, заговорила о деле:

— Так что мы теперь будем делать с ипподромом Уильяма?

— Если ипподром продадут под застройку, — сказал я, — вы получите кругленькую сумму.

— Сколько?

— Вы можете подсчитать это, как и любой другой. Семьдесят тысяч фунтов на каждый миллион, полученный от сделки.

— А вы? — откровенно спросила она. — Вы бы продали?

— Нельзя сказать, чтобы это не было соблазнительной перспективой. Кит рвет и мечет, чтобы продать. Больше того, он делает все, чтобы отвадить людей от ипподрома и его стало невыгодно бы содержать.

— В таком случае с самого начала я против продажи.

Я улыбнулся:

— Я тоже.

— И что?

— А то, что если мы добьемся того, чтобы были построены отличные трибуны, а под отличными я понимаю не гигантские, а удобные, чтобы люди толпой валили сюда, потому что им здесь хорошо и приятно, то наши акции будут приносить дивиденды более регулярно, чем до сих пор.

— Думаете, что конские скачки как таковые не отомрут?

— Они продолжаются в Англии уже более трехсот лет. Они пережили скандалы, мошенничества и какие только ни придумаешь беды. Лошади — красивые животные, а заключение пари — как наркомания. Я бы построил новые трибуны.

— Так вы еще и романтик, — поддразнила она меня.

— Я не стою на краю долговой ямы, — заметил я. — А Кит, возможно, стоит.

— Уильям говорил мне, что Кит — величайшее разочарование в его жизни.

Десятки вопросов роились у меня в голове, но задать их я не смог, потому что ко мне подошел служащий ипподрома и сказал, что полковник Гарднер просил бы меня срочно подойти к конторе.

— Пожалуйста, не уходите, не сказав, как найти вас, — я умоляюще посмотрел на Филиппу Фаулдз.

— Я буду здесь весь день, — заверила она меня. — Если вас не увижу, вот номер телефона моего оксфордского салона. Там вы меня наверняка найдете. — Она дала мне визитку. — А как мне найти вас!

Я записал номер моего мобильного телефона и сассекский домашний номер — на обратной стороне другой ее визитки, поскольку не имел таковой, и, оставив ее допивать шампанское, поспешил выяснять, какой еще очередной кризис обрушился нам на голову.

Ребекка металась туда-сюда перед входом в контору и разгневанно посмотрела на меня, когда я проходил мимо нее в дверь — никогда еще мне не приходилось видеть ее в таком растрепанном состоянии.

Роджер с Оливером находились в конторе. Они клокотали от ярости и скрежетали зубами.

— Вы не поверите, — сквозь зубы простонал Роджер, увидев меня. — У нас случилось все, что должно обычно случаться — в конюшнях поймали негодяя, пытавшегося испортить лошадь перед состязанием, на щите тотализатора произошло короткое замыкание, а в букмекерском зале у одного сердечный приступ. И вот теперь Ребекка рвет и мечет из-за того, что в палатке, где переодеваются женщины-жокеи, нет плечиков.

— Плечиков! — до меня не сразу дошло, о чем идет речь.

— Плечиков. Она говорит, что мы напрасно думаем, будто они собираются раскладывать свои вещи по полу. Мы обеспечили ее столом, скамейкой, зеркалом, тазом, подвели шланг с водой, устроили слив. Теперь она поднимает хипеж по поводу плечиков.

— А… — беспомощно протянул я. — А что, если взять веревку и пусть развешивает на ней?

Роджер вручил мне связку ключей:

— Вы не можете съездить на джипе до моего дома, там заперто, жена где-то здесь, но я не могу ее найти, и привезите несколько плечиков. Снимите с них одежду. Это с ума сойти можно, но вы не против? Сможете? Ноги выдержат?

— Обязательно, — сказал я с облегчением. — Я-то думал, что-то серьезное, когда вы послали за мной.

— Она скачет на конрадовской лошади в первом заезде. Для нее было бы очень серьезным — да и для всех нас, — если бы у нее совсем поехала крыша.

— О'кей.

Выйдя на улицу, я тут же натолкнулся на Дарта, он старался утихомирить сестру, но без всякой надежды на успех. При моем появлении он бросил это бесперспективное занятие, проводил меня до джипа и спросил, куда я собрался. Когда я сказал, что еду за плечиками, он сперва не поверил, а потом вызвался помочь, и мы с ним вместе поехали выполнять поручение Роджера.

— У нее совершенно разгулялись нервы, — пытался оправдать сестру Дарт.

— Да.

— Наверное, это от перенапряжения, от того, что каждый день рискует жизнью.

— Вероятно, ей следовало бы остановиться.

— Она просто выпускает пар.

Мы сняли одежду Роджера с целой кучи плечиков и на обратной дороге заскочили в автобус, где меня встретил футбольный рев на максимум децибел.

— Тоби, — позвал я, напрягая до предела голос. — С тобой все в порядке?

— Да, папочка, — он сделал немного потише. — Папочка, по телеку показывали Стрэттон-Парк! Все флаги показывали, и воздушный замок, и вообще все. Звали всех приезжать, скачки продолжаются, говорили, что получился настоящий праздник.

— Замечательно! — сказал я. — Хочешь поехать с нами к конюшням?

— Нет, спасибо.

— О'кей, увидимся позже.

Я рассказал Дарту про телепередачу.

— Это Оливер, он сумел это организовать, — заметил Дарт. — Я слышал, как он выкручивал руки телевизионщикам. Хочу сказать, они с Роджером и с вами, ну… вы такое сумели сделать…

— И Генри.

— Отец говорит, что семья неправильно вас восприняла. Говорит, не нужно было слушать Кита.

— Хорошо.

— Но он очень тревожится за Ребекку.

Я бы тоже потревожился, подумал я, если бы она была моя дочь.

Дарт передал плечики сестре, которая, не открывая рта, молча ушла с ними. Он сходил в контору еще и для того, чтобы отдать ключи Роджеру от джипа, которые взял у меня, чтобы, как он сказал, не беспокоить мои ноги, и там рассказал Роджеру и Оливеру про телепередачу, в которой главной новостью был наш большой шатер. Под конец он предложил мне выпить пива с сандвичем, чтобы ему можно было обойтись без стрэттоновского ленча.

— Кит, Ханна, Джек и Имоджин, — перечислил он. — От одного этого начнется изжога. — И потом: — Вы слышали, полиция забрала мои старые колеса на экспертизу?

— Нет, — ответил я, пытаясь найти у него на лице какие-нибудь следы озабоченности, но напрасно. — Не слышал.

— Вот досада, — проговорил он. — Придется брать машину в аренду. Я сказал полицейским, что пришлю им счет, они только хмыкнули. У меня эта бомба уже в печенках сидит. — Он с ухмылкой кивнул на мою палочку. — И у вас, наверное, тоже.

Когда мы добрались до бара, Филиппа Фаулдз уже скрылась, во всяком случае, нигде поблизости ее обнаружить не удалось. Мы с Дартом пили и жевали, и я сказал ему, что читал об одном рецепте для выращивания волос.

Он с подозрением, ожидая какую-нибудь западню, посмотрел на меня.

— Разыгрываете?

— Почему же, — с серьезным видом произнес я. — Это было бы слишком жестоко.

— Хинин, — догадался он, — и пенициллин.

— Правильно. Так вот, это снадобье от облысения взято из мексиканского справочника для лекарей, написанного в 1552 году.

— Я готов на все.

— Растолочь мыльный корень, — сказал я, — вскипятить в собачьей моче, бросить туда одну-две древесных лягушки и горстку гусениц…

— Ну и гад же вы, — обиделся он.

— Но так написано в книге.

— Вы бессовестный врун.

— Ацтеки клялись, что это хорошее лекарство.

— Я брошу вас Киту, — проговорил он. — Я собственным каблуком раздавлю вас.

— Книга называется «Кодекс парикмахера». Пятьсот лет назад это было серьезное медицинское произведение.

— Тогда что такое мыльный корень?

— Не знаю.

— Интересно, — мечтательно проговорил он, — помогает это или нет.


Перед первым заездом мы с Дартом стояли, положив руки на ограду парадного круга, наблюдая, как Конрад и Виктория разговаривают с дочерью-жокеем Ребеккой. Вместе с тренером они составляли одну из нескольких групп, озабоченно поглядывавших на своих четвероногих подопечных, терпеливо переминавшихся с ноги на ногу или прохаживающихся вокруг них на поводу у помощника конюха. Все они прикидывались, будто деловито оценивают шансы, но на самом деле сгорали от желания выиграть.

— Надо отдать должное, — проговорил Дарт, не в силах устоять перед соблазном высказать свое мнение, — Ребекка умеет отлично скакать.

— Да уж наверное, иначе бы не попала в число первых жокеев Англии.

— Она на два года моложе меня, а я не помню случая, чтобы лошадь хоть раз вскинулась на нее. Меня один раз лягнули, и я решил, большое спасибо, с меня хватит, но Ребекка… — В его голосе прозвучала уже знакомая мне смесь неприязни и уважения. — Она ломала кости, разбивалась, и все ничего. Я бы не смог желать победы так, как она жаждет побеждать.

— По-моему, — заметил я, — все люди с большими амбициями такие, по крайней мере какое-то время.

Он повернулся ко мне:

— А вы?

— Боюсь, нет.

— И я тоже.

— Потому-то мы и стоим здесь, — сказал я, — и наблюдаем за вашей сестрой.

Дарт покачал головой:

— До чего же вы просто смотрите на вещи.

Дали сигнал жокеям садиться по коням. Одетая в традиционные стрэттоновские цвета — куртка в сине-зеленую клетку на спине и груди с совершенно не в тон оранжевыми и ярко-красными рукавами — Ребекка легко, как перышко, вспорхнула в седло, ее маленькое стройное тело силуэтом мелькнуло в воздухе. От вспышки нервозности, вызванной самой тривиальной причиной — отсутствием плечиков, не осталось и следа, теперь мы видели перед собой спокойного, сосредоточенного профессионала, полностью владеющего собой и готового показать свое искусство зрителям.

Видно было, что Дарт наблюдает за ней с двойственным чувством. Он смотрел на сестру, которая затмила его мужской доблестью, которую он должен был бы, но не мог проявлять сам; смотрел с восхищением и неприязнью, понимал ее, но не любил.

Конрадовский скакун Темпестекси по сравнению с некоторыми другими на кругу имел длинноватое тело и коротковатые ноги. В скачках с препятствиями на две мили, как явствовало из афишки, участвовали лошади, которые не выигрывали скачки с препятствиями до первого января. Темпестекси, выигравший одни скачки после этой даты, получил штраф и должен был нести дополнительный семифунтовый

груз, но, несмотря на это, все равно считался фаворитом.

Я поинтересовался у Дарта, сколько скакунов содержит его отец и сколько готовит для бегов, он сказал пять, как ему кажется, хотя их то больше, то меньше — все зависит от их ног.

— Сухожилия, — ограничился он коротким объяснением. — Конские сухожилия такие же деликатные штуки, как скрипичные струны. В данный момент Темпестекси — для отца свет в окошке, все его надежды и мечты. Пока у него никаких проблем с ногами.

— Конрад делает ставки?

— Нет. Ставит мама. И Кит. Он сейчас поставил бы на Доувер-хаус, если бы тот принадлежал ему, поверьте мне. Он бы поставил на кон все, буквально все, до чего только смог бы дотянуться. Если Ребекка не придет первой, Кит просто прикончит ее.

— Это ему не поможет. Дарт захохотал.

— Уж кому-кому, а вам-то должно быть известно, что у Кита логика никогда не берет верх над чувствами.

Лошади потянулись с парадного круга к скаковой дорожке, и мы с Дартом тронулись по направлению к импровизированным трибунам, появившимся на свет благодаря усилиям Генри.

Стоячие трибуны были набиты битком, и я всерьез беспокоился, не окажется ли хвастовством обещание Генри, что с ними ни при каких обстоятельствах ничего не случится. За последний час толпы народа вливались на ипподром подобно полноводной реке и буквально наводнили асфальтовый бордюр перед трибунами, захлестнули не только большой шатер, но и букмекерскую, в воздухе стоял ровный гул, создаваемый большой массой людей. В буфеты, столовые, кафетерии невозможно было пробиться, всюду скопились очереди. Люди давились в барах, долго ждали своего череда в тотализаторе, в кассах при входе давно уже распродали заранее отпечатанные входные билеты и афишки. В конторе самая большая копировальная машина работала на пределе мощности, печатая бумажки, которые должны были заменять привычные билеты, и чуть было не дымилась от напряжения.

Мимо нас промчался Оливер, на секунду задержавшись, чтобы вытереть пот со лба и поделиться радостным возбуждением:

— Подумать только, что может сделать телевидение!

— Ну что же, просто вы хорошо поработали. Ожидая старта первого заезда, я сказал Дарту:

— Здесь Филиппа Фаулдз, на скачках.

— Ну? А кто это?

— Еще один акционер не-Стрэттон.

Не видно было, чтобы мое сообщение хоть сколько-нибудь его заинтересовало.

— Никто не упоминал ее тогда, на собрании, когда вся семья была в сборе. С какой радости она пришла?

— Как и я, посмотреть, что может статься с ее капиталом.

Дарт уже позабыл про нее.

— Все, пошли! — завопил он. — Ребекка, давай, Ребекка!


Для тех, кто наблюдал за скачками с трибун, заезд складывался очень спокойно и ровно. Первый круг лошади шли компактной группой, спокойно преодолевая препятствия, миновали линию будущего финиша почти в том же порядке, как сложилось на первых метрах первого круга, и вырвались на второй круг.

По всему было видно, Дарт горел желанием увидеть победу сестры. Он всем телом подался вперед, напрягался каждым мускулом, повторяя за ней плавные скаковые движения, а когда она перед последней серией препятствий перешла на второе место, он подскочил и что было мочи закричал, присоединившись к хору ему подобных, жаждавших ее победы.

И она победила. Победила меньше чем на корпус, в последний момент подав лошадь вперед и устремившись к финишу тугим жгутом спрессованных в порыве мускулов, против чего ее соперник ничего не смог поделать, сколько ни старался помочь лошади, хлопая себя по бокам локтями, сколько ни стегал ее хлыстом. На последних метрах Ребекка без натуги обошла его.

Толпа шумно приветствовала ее. Дарт сиял. Все устремились к тому месту, где победитель расседлывал лошадь, и там Дарт присоединился к родителям и Марджори, бурно обнимавших и целовавших его сестру. Стянув с лошади седло, Ребекка выскользнула из круга расчувствовавшихся родственников и решительно нырнула в палатку, где проходило взвешивание. Она держалась истым профессионалом — движения скупые, отрешенность во взгляде, она пребывала в своем закрытом для других мире, в котором постоянно рискуют, очертя голову кидаются вперед и думают о том, что недоступно непосвященным, а теперь все это было окрашено еще и радостью успеха.

Я направился к дверям конторы и увидел, что четверо мальчиков послушно явились туда и стояли, поджидая меня.

— С ленчем все в порядке? — спросил я. Они закивали.

— Хорошо, что мы туда пришли пораньше. Очень скоро там не осталось свободных столиков.

— Вы видели, как Ребекка Стрэттон выиграла скачку?

— А как же, — сказал Кристофер. — Хотя она и назвала нас щенками, мы все равно хотели поставить на нее у тебя, но тебя нигде не было.

Я поспешил успокоить их:

— Я заплачу вам столько же, сколько платят в тотализаторе по минимальной ставке.

В награду я получил четыре улыбки до ушей.

Мимо проходили Филиппа Фаулдз с дочерью, они остановились около нас, и я познакомил их с сыновьями.

— Все ваши? — спросила Филиппа. — Вы ведь совсем молодой.

— Начал молодым.

Ребята широко открытыми глазами уставились на Пенелопу.

— В чем дело? — удивилась она. — У меня что, нос в саже?

— Нет, — объяснил Элан. — Вы так похожи на маму.

— На вашу маму?

Они все как один кивнули и тут же вместе с ней оставили нас с Филиппой, увлекаемые Пенелопой посмотреть на лошадей, которые примут участие в следующем заезде.

— Моя Пен похожа на вашу жену, неужели? — обратилась ко мне Филиппа.

Я никак не мог оторвать взгляда от ее дочери. Сердце колотилось в груди. Идиот.

— Какой она была тогда.

— А теперь?

Я запнулся, но тут же совладал с собой:

— Да, и теперь.

Филиппа посмотрела на меня долгим понимающим взглядом женщины, много повидавшей в жизни.

— Назад не вернуться, — произнесла она.

«А я бы вернулся, — беспомощно подумал я. — Женился бы, только с одного взгляда, а потом обнаружил бы, что внешность скрывала совершенно чуждые мне черты. Когда же наконец ты вылечишься?»

Я постарался отвлечься от этих мыслей и спросил Филиппу:

— Лорд Стрэттон, случайно, не знал и не рассказывал вам, что такое натворил Форсайт Стрэттон, чтобы вся семейка встала на дыбы?

Сочный алый рот моей собеседницы сложился в удивленное О.

— Зачем вы в это лезете? С какой стати я должна вам рассказывать?

— Потому, что, если мы собираемся спасать его ипподром, мы должны знать те тайные пружины, которые работают в недрах семейства. Они все знают секреты друг друга и пользуются ими как средством давления. Шантажируя родственника, они заставляют его делать или не делать то, что им по душе или не по душе.

Филиппа кивнула.

— И к тому же, — сказал я, — они всегда откупаются, чтобы только не замарать имя Стрэттонов.

— Это точно.

— Начиная с моей матери, — сказал я.

— Ну что вы, это началось задолго до нее.

— Так, значит, вы знаете!

— Уильям любил делиться со мной, — промолвила Филиппа. — Я вам уже говорила.

— А… Форсайт?

Вернулась Пенелопа с мальчиками. Филиппа проговорила:

— Приезжайте завтра утром ко мне в суиндонский салон, и я расскажу про Форсайта… и остальных, если будут вопросы.

## ГЛАВА 13

Кит позеленел от злости — все поняли, что сейчас случится очередной приступ его безудержной ярости.

Получилось так, что мы с Генри оказались как раз в непосредственной близости от бара, когда Кит устроил там дебош, оттуда доносился дикий рев и звук разбиваемой посуды.

Вся семья собралась там, чтобы выпить за победительницу, вполне в духе Стрэттонов, никого не пригласив отпраздновать это событие вместе с ними, и, как оказалось, к счастью. Кит ухватился руками за край стола и опрокинул всю стоявшую на нем посуду на пол, потом, размахнувшись рукой, смел туда же все, что стояло на буфете. Бутылки, бокалы, стаканы, фужеры, скатерти, салфетки, ножи, тарелки, сыр, шампанское, кофе, пудинг со взбитыми сливками — все это перемешалось в грязную кучу. Вино вытекало из бутылок. Официантки испуганно зажали рты ладошками. Стрэттоны, и стар, и млад, отчаянно старались отчистить пострадавшую одежду.

— Кит! — Конрад вышел из себя в не меньшей степени, чем брат. — Ты что?

По роскошному кремовому шелковому костюму Виктории расплывались яркие пятна кофе и бордо.

— Я же вручаю кубок, — застонала она, чуть не плача, — а вы только посмотрите на меня.

Марджори сидела как ни в чем не бывало, на нее не попало ни капельки, но видно было, что внутри нее клокочет леденящий гнев. Сидевший рядом Айвэн проговорил:

— Послушай, Кит! Послушай…

У Ханны по ногам размазался пропитанный вином и взбитыми сливками бисквит, и она самым непочтительным образом поносила отца и сына, который неуклюже пытался помочь ей. Сидевшая около Айвэна худая женщина продолжала с безразличным видом тянуть из большого стакана бренди, я предположил, что это и есть Имоджин. Дарта за столом не было. Довольный тем, что на сей раз не он стал предметом родственного поношения, Форсайт двинулся к выходу в центральный проход, где мы пристроили большой кусок брезента, закрывавший помещение от любопытных глаз.

Ротозеи отдергивали брезент, пытаясь разглядеть, в чем причина шума. Форсайт, расталкивая плечом скопившуюся у выхода толпу, грубо закричал на людей, требуя, чтобы они не совали носа в чужие дела, чем только раззадорил любопытствующих.

Ситуация сложилась комедийная, но, как было отлично известно каждому из членов семьи, под тонким покровом фарса скрывалась подлинная причина разрушительного взрыва — распущенность Кита, которая всегда прорывалась наружу такими безобразными вспышками — когда он избивал жен или набросился на меня с кулаками, — но однажды это могло привести к настоящей беде.

Марджори держала в руке, чтобы все видели, бумажку с признанием Гарольда Квеста — причину разгоревшегося скандала.

Внезапно Кит вырвал бумажку из ее руки, грубо выдернул из рук жены стакан бренди, плеснул алкоголь на документ, быстрым движением вынул из кармана зажигалку и поджег бумагу. Признание Гарольда Квеста вспыхнуло, завиточком пепла упало на пол, и Кит победоносно растер пепел ногой.

— Это была только копия, — с подчеркнутым сарказмом заявила Марджори.

— Я убью тебя, — выкрикнул Кит, потом перевел взгляд на стоявшего у нее за спиной человека, которым оказался я. Его полыхающая враждебность нашла более доступный объект, к тому же еще и более ненавистный. — Я убью вас, — прорычал он.

Все молчали, я повернулся и вместе с Генри вышел из комнаты, оставив бедных официанток убирать этот разгром.

— Все это не так смешно, как кажется, — задумчиво заметил Генри.

— Да.

— Тебе нужно быть начеку. В следующий раз он может правда прикончить тебя. А за что! Ты Гарольда Квеста сюда не притаскивал. И не ты выудил у него из кармана огрызок гамбургера.

— Да нет, — вздохнул я. — Мой приятель Дарт Стрэттон говорит, что у Кита логика никогда не берет верх над чувством. Но в таком случае половина мира не лучше.

— Включая убийц, — проговорил Генри.

— Легко ли возгорается большой шатер? — поинтересовался я.

Генри остановился на ходу.

— Уж не думаешь ли ты, что он попытается?.. А ведь верно, он так ловко орудует зажигалкой. Вот и заборчик-препятствие подожгли…

Он задумался и через минуту уверенно проговорил:

— Большой шатер не загорится. Все, что я сюда привез, абсолютно огнестойкое и не может загореться, как и поддерживающие опоры и пилоны. Раньше в цирках случалась такая беда. Теперь очень строгие правила. Случайного возгорания большого купола произойти просто не может. Поджог… Ну, не знаю. Но мы повсюду расставили огнетушители, ты же знаешь, и, кроме того, я вывел магистральную водяную трубу на крышу и сделал нечто вроде простейшей разбрызгивающей системы. — Он повел меня показать, как это получилось. — Вот вертикальная магистраль, вот эта труба, в ней поддерживается довольно хороший напор. Я подсоединил к ней садовый шланг, протянул его под самой крышей, где начинается скат, и проделал в шланге отверстия. Из них вода бьет что надо.

— Генри, ты гений.

— У меня оказалось немного свободного времени, пока ты ездил в Лондон, и я подумал, что еще одного такого бедствия, вроде трибун, ипподрому не пережить. Хорошая предосторожность еще никому не мешала, подумал я, и затащил наверх вот этот шланг. Сколько он проработает, не скажу. Если огонь доберется до него, шланг может расплавиться, — он засмеялся. — Еще вот что. Я или кто-нибудь еще, кто знает об этом, должен находиться здесь, чтобы открыть кран. Пришлось обклеить его со всех сторон надписями «Не трогать», извел целый ролик скотча. Вдруг кому-то взбредет крутануть его, пока все сидят и жуют сандвичи с лососем.

— Боже!

— Это известно Роджеру и Оливеру, а теперь и тебе.

— Стрэттоны не знают?

— Ты за кого меня принимаешь, я им не доверяю.

Нечего и говорить, Кит бы обязательно постарался окатить посетителей, пришедших на ипподром оставить там свои деньги, чтобы они промокли до костей и больше в жизни не захотели посетить Стрэттон-Парк.

Генри старался успокоить меня:

— Но Кит теперь, возможно, станет поосторожней, особенно после того, как публично пригрозил убить.

— Какое же это публично. Там же были только Стрэттоны.

— Но я-то слышал, официантки.

— Официанток они подкупят, а про тебя скажут, что ты ослышался.

— Ты в этом уверен?

— Я точно знаю, что они проделывали это не один раз, а даже часто. Может быть, это не было связано с убийством, но с другими преступлениями несомненно.

— Но… а газеты?

— У Стрэттонов денег куры не клюют, — сказал я. — Деньги купят и покупают гораздо больше, чем ты думаешь. На то и деньги, чтобы покупать, что тебе надо.

— Ладно, согласен. Но как они могут подкупить прессу?

— Что значит прессу, достаточно подкупить тех, с кем будут беседовать репортеры. Вот таким образом официантка на миг ослепнет, а на счету у нее в банке окажется кругленькая сумма.

— Это в наше-то время, — стал возражать Генри. — И с нашими бульварными газетенками? Такими ненасытными на скандалы?

— Никогда не думал, что почувствую себя старше тебя, Генри. Ну что такое газетенки для Стрэттонов, они сумеют заткнуть им глотку.

Я знал, что у Генри живой, практичный, изобретательный ум, что он человек прямой и искренний, но о его семье, доме, личной жизни, о его прошлом мне ничего не было известно. Генри-гигант и я работали в полном согласии уже не первый год, всегда очень высоко ставили наше партнерство, так было, во всяком случае, с моей стороны. В утиле, собранном Генри, я раскопал целый мебельный гарнитур XVIII века и с дюжину старинных каминов и дверных коробок. Мы с ним работали по телефону. «Не мог бы ты найти мне…» или «Мне тут случайно попалось…» В эти стрэттон-парковские дни я впервые провел в его обществе столько времени и с удовольствием думал, что у нас начинается крепкая дружба.

Мы обогнули большой шатер с его дальнего конца и стали любоваться скакунами, которым предстояло принять участие во втором заезде, — их как раз выводили к скаковой дорожке. Я обнаружил, что получаю все больше удовольствия, наблюдая теперь за ними, — раньше, да, пожалуй, и всю свою жизнь я почти не замечал их. А ведь, подумал я, попробуйте только представить себе мир без них. Мировая история выглядела бы совсем по-другому. Не было бы и в помине наземного транспорта, не прогремели бы знаменитые сражения средневековья, не произошло бы такое бурное освоение Дикого Запада. Никакого Наполеона. Никаких торговых путей. Миром по-прежнему правили бы мореплаватели, викинги, греки.

Скакуны отличались завидным ростом. Мне нравилось смотреть, как под холеной шкурой перекатываются мускулы, — никакому архитектору не дано придумать ничего столь же функционального, экономичного, в высшей степени пропорционального.

Мимо нас медленно проскакала Ребекка, на ходу поправляя стремянные ремни, сосредоточившись на предстоящем заезде. Я никогда не хотел ездить верхом, но в этот момент завидовал Ребекке, ее мастерству, одержимости, ее погруженности в азарт борьбы.

Люди могут биться об заклад, могут владеть чистокровками, учить и воспитывать их, тренировать, разводить, выводить новые породы, рисовать их, писать о них. Однако вся индустрия бегов зиждется на доисторическом всепоглощающем стремлении коня и наездника, сливающихся воедино, взять верх, победить, быть первым. Для меня Ребекка на коне сделалась квинтэссенцией скачек.

Мы с Генри стояли на бывших когда-то цирковыми трибунах и следили за скачками. Все участники без сучка, без задоринки преодолели яму с водой. Ребекка закончила заезд не в числе первых.

Генри проворчал, что скачки не захватывают его, как регби, и пошел проверить, все ли в порядке с шатром.

День на ипподроме закончился.

— Ничего экстраординарного не произошло, так, обычные происшествия, — пробегая мимо нас, сообщил мне Роджер.

По дороге мне попался врач.

— Приходите ко мне во вторник, — предложил он мне. — Я сниму все скобы. Не нужно будет маяться в больнице, ожидая своей очереди.

— Замечательно.

Оливер был занят в конторе, отвечая на запросы и отбиваясь от разъяренных тренеров, требовавших вмешательства стюардов в решение о присуждении первого места. Совещание стюардов назначили здесь же, в конторе, прямо среди компьютеров, копировальных машин и рядом с кофейным автоматом.

В целом же профессионалы, занятие которых — доставлять удовольствие другим, с пониманием отнеслись к временным мерам, принятым на ипподроме, чтобы не срывать состязаний, тем не менее я заметил, чем ближе было к концу скачек, тем больше они воспринимали возникшие словно по мановению волшебной палочки удобства как само собой разумеющееся и начинали ворчать по поводу толчеи в весовой и недостаточного обзора на временных трибунах.

— Им предложили рукотворное чудо, — вздыхал Роджер, — а они желают теперь небесного.

— Такова человеческая природа.

— А, ну их к черту.

Какое-то время я провел с Филиппой и Пенелопой, предаваясь бессвязным мечтаниям, потом нашел своих мальчишек и вновь почувствовал бремя возраста и родительского долга, впрочем, никто и ничто не напоминало мне, что меня в любой момент могут отправить на тот свет.

Я поговорил с Марджори, которая заменила Викторию на вручении призов. Когда она пробиралась через шумящую толпу, ее стройную прямую фигурку от давки надежно оберегали своей внушительной массой Конрад и Айвэн. Загорались огни фотовспышки, подставленный ей чьей-то услужливой рукой микрофон издавал таинственные звуки, хозяева лошадей-победителей были на седьмом небе и не скрывали своих чувств, тренеры, казалось, вздохнули так, будто с их плеч свалилась невыносимая ноша, жокеи-победители выглядели явно разочарованными (получив по меньшей мере десятую пару призовых запонок), а лошади возбужденно подергивали холкой и нервно перебирали копытами. Обычная картина раздачи призов, необычный день.

— Ли, — обратилась ко мне Марджори, направляясь обратно к большому шатру и замедлив шаг, когда увидела меня. — Чашку чая?

Я послушно подошел к ней, и мы вместе вошли в столовую, где очень скоро идея чашечки чая перевоплотилась в хорошую порцию «Пол Роджера» из винных подвалов Стрэттон-Хейза. Отпустив Конрада с Айвэном, она пригласила меня во вновь прибранную столовую, где заботливая прислуга поставила стол на место, накрыла его безукоризненной скатертью и вновь расставила на ней блюда с сандвичами и пирожными эклер.

Марджори присела на один из стульев и сразу взяла быка за рога.

— Во сколько это обошлось? — требовательным тоном спросила она.

— А сколько, по-вашему, это стоит?

— Садитесь, садитесь, — она подождала, пока я устроюсь на стуле. — Это стоит, как вы отлично себе представляете, любой суммы, какую только может попросить ваш друг. Весь день нас со всех сторон поздравляют. Этот шатер очень понравился. Будущее ипподрома, я не преувеличиваю, спасено. Может быть, мы сегодня и не получим прибыли наличными, но нам зачтется бесценный доход, который мы заработали, вызвав такой восторг у наших посетителей, они теперь станут нашими почитателями.

Ее деловая метафора вызвала у меня улыбку.

— Я сказала Конраду, — сдержанно промолвила она, — чтобы он не трясся над каждым счетом. Оливер Уэллс очень занят, поэтому я говорю это вам. В среду, послезавтра, я собираю семейный Совет. Можете вы с Оливером и полковником до этого подсчитать для меня расходы и дать список затрат?

— Вероятно.

— Тогда сделайте это, — сказала она, на этот раз не столько приказным, сколько просящим тоном. — Я сказала Конраду, чтобы он велел бухгалтерии прикинуть, каково реальное положение ипподрома на настоящий момент, не дожидаясь конца этого финансового года. Нам необходимо разобраться в ситуации и определить, что мы будем делать в первую очередь. — Она на миг замолчала. — Сегодня вы показали, что нам не стоит перестраивать трибуны по-старому. Вы показали нам, что людям нравится свежая и необычная обстановка. Нам нужно построить веселые трибуны.

Я слушал ее с благоговением. Неужели ей восемьдесят четыре года? Или восемьдесят пять? Маленькая, в чем душа держится, мыслит четко и жестко, старушка с хваткой финансового магната.

— Вы придете на Совет? — спросила она не совсем уверенно.

— Думаю, да.

— А миссис Фаулдз?

Я холодно посмотрел на нее:

— Она сказала, вы узнали ее.

— Да. Что она вам рассказала?

— Не очень много. Главным образом говорила о том, что, если ипподром станет приносить доход, будет процветать, она не станет настаивать на продаже земли.

— Прекрасно. — Марджори явно обрадовалась, но об этом можно было судить только по чуть заметному движению ее скул.

— Не думаю, чтобы она горела желанием посидеть на Совете, — прибавил я. — Она прочитала в газетах о семейных раздорах, этого достаточно. Она просто хотела узнать, как тут дела.

— Газеты! — Марджори покачала головой, одно только это слово вызывало у нее отвращение. — Не знаю, как они могли разнюхать о наших разногласиях. Чего только они не писали, страшно подумать. Нам больше нельзя допускать таких скандалов. И еще важнее не допустить новых выходок Кита.

— Так, может быть, — осторожно предложил я, — лучше, пусть себе все идет своим чередом…

— Ну что вы, — не дала она мне закончить, — что вы говорите, а семейная честь…

Старинная, вековечная дилемма никуда не девалась — с их точки зрения, ей не было решения.


Скачки закончились, и толпы устремились с ипподрома, оставляя после себя тонны мусора. Опустел большой шатер. Рестораторы сложили свои столы и стулья и разъехались. Солнце склонялось к горизонту, землю окутывало желтое марево, и мы с Генри, Оливером и Роджером сидели на перевернутых пластиковых ящиках из-под бутылок, наслаждаясь тишиной покинутого пьющей публикой бара для членов клуба и холодным пивом из банок, и, лениво ворочая языками, подводили итоги многотрудному дню.

Пятеро мальчишек носились поблизости. В последний момент к ним присоединился Тоби. Стрэттоны отправились восвояси. У конюшен грузились в фургоны последние победители и неудачники. Все уже позади — нетерпение, страстный порыв, триумф.

— Следующий номер нашей программы… — провозгласил я, словно с арены в цирке, и широко повел рукой.

— Мы отправляемся домой спать, — закончил за меня Роджер.

В хорошем настроении он довез меня с ребятами до автобуса, а сам вернулся обратно присмотреть за уборкой, проследить за тем, чтобы все было заперто на ночь, и проверить охрану.

Дети поужинали на скорую руку и сгрудились у телевизора. Я сидел, читал дневники Картерета и зевал. Мы все, конечно, поговорили с Амандой.

Картерет писал:

«Ли уговорил пойти на вечернюю лекцию о последствиях бомбежек для разного рода строений. (Дело рук скорее Ирландской освободительной армии, чем авианалетов.) Было очень скучно. Ли извинялся за то, что я потерял время. У него появился бзик по поводу разных развалюх. Сказал ему, что на этом он здесь не заработает поощрения. Он ответил, что жизнь не кончается после колледжа…»

— Папочка, — позвал меня Нил.

— Да?

— Я задал Генри загадку.

— Какую загадку?

— Какая разница между шпунтом и желобком?

Я с благоговением воззрился на своего потрясающего сына, маленького мальчика с необычайно хорошей памятью.

— Ну, и что он тебе ответил?

— Он спросил, кто этим интересуется. Я сказал, что ты, и он стал смеяться. И сказал, что если кто и знает ответ, то это ты.

Я улыбнулся и сказал:

— Это похоже на загадку Сумасшедшего Шляпника из «Алисы в стране чудес»: «Какая разница между вороном и письменным столом?» Ответа на нее вовсе не существует.

— Глупая загадка.

— Согласен. Я всегда так думал.

Нил замолк, погрузившись в детский фильм. На экране носился длинноносый Пиноккио и противно верещал, я почему-то вспомнил сегодняшнюю истерику Кита. Его искаженное злобой лицо вызывало отвращение. Вялой рукой я пере-листнул страницу. Картерет писал:

«Был там и „великий“ Уилсон Ярроу, задавал вопросы, чтобы покрасоваться „ученостью“. И с чего это преподаватели взяли, что он такой талантливый? Он только и делает, что лижет им задницу. Ли просто выставят как еретика, если только до преподавателей дойдет, что он говорит о Гропиусе. Но хватит, пора браться за курсовую по политическому пространству».

Я листал страницу за страницей, и передо мной вставали события тех уже далеких лет, все, что происходило тогда у нас на курсе. Ярроу же как в яму провалился. Ни слова о нем. Я заглянул в следующий блокнот, пропустив довольно большой отрезок времени, и там зацепился за восклицательные знаки после упоминания о премии «Эпсилон». Однако сколько я ни вглядывался в строчки последующих записей, я нашел только один абзац, которого, впрочем, было более чем достаточно:

«Снова пошли слухи о Уилсоне Ярроу. Ему позволили закончить дипломную работу! Говорят, что чужой проект был подан под его именем по ошибке! Старик Хэммонд говорит, что такой яркий талант не должен пропасть из-за одной-единственной оплошности! Как это понимать? Обсуждал это с Ли. Он говорит, что это идет от натуры человека. Если кто-то решается смошенничать единожды, то при случае повторит. А как же последствия, поинтересовался я. Он сказал, что Уилсон Ярроу не задумывался о последствиях, так как нисколько не сомневался, что все это сойдет ему с рук. Создается впечатление, что никто не знает, как был раскрыт обман, который называют „ошибкой“. Или не хотят говорить? Объявлено, что в этом году „Эпсилон“ не будет присуждаться. Но почему нельзя было отдать премию тому, кто был автором проекта на самом деле?

P.S. Я только что услышал этот самый последний слух. Проект был выполнен Мисом!!! Спроектировано в 1925 году, но так и не пущено в дело. Вот это ошибочка!»

Я вчитывался в картеретовские строчки, пока не стало больно глазам, у него был очень неразборчивый почерк, но этот «самый последний слух» Картерет нигде не подтвердил и не опроверг.

Конечно, давнее, пусть даже в свое время разоблаченное, мошенничество может быть интересным, но даже Марджори не сочтет это достаточным средством давления. Ведь прошло столько лет и если еще учесть, что и тогда-то ничего не было предпринято по этому поводу, то назвать Ярроу мошенником в настоящее время — все равно, что оклеветать невинного человека.

Я не видел, как использовать этот скандал, давно уже ставший забытой историей, чтобы разоблачить Ярроу как шантажиста, давившего как-то на Конрада, чтобы получить заказ на строительство трибун.

Мне ничего не оставалось, кроме того, как положить дневники в сумку, после чего досмотреть последние пять минут «Пиноккио», а затем отправить свое потомство в постель.

Во вторник утром поехавшие по своим делам в Суиндон Гарднеры подбросили меня с ребятами до прачечной и договорились заехать за нами в парикмахерский салон «Смите».

Пока почти весь наш наличный гардероб стирался и сушился в стиральных машинах-автоматах, мы совершали набеги на близлежащие магазины в поисках пяти пар неодинаковых спортивных туфель (сделать это было трудно — и очень недешево, — потому что для мальчиков было далеко не все равно, какого цвета будут украшения на обуви, хотя мне казалось, что все они одинаковые), а после этого (ненадолго остановившись для покупки яблок) я неумолимо повлек их стричь волосы.

Их всеобщее несогласие стричься испарилось, как фруктовый пирог, стоило им переступить порог «Смите», потому что там их встретила и первой приветливо обратилась к ним Пенелопа Фаулдз. Высокая, стройная, юная блондинка Пенелопа поздоровалась за руку с каждым из моих сорванцов, и от этого я чуть было совсем не потерял голову, позабыв, что давно уже стал взрослым мужчиной.

Я думал, что «Смите» — тихое, спокойное, старомодное заведение, потому что судил по дате его основания, отстоявшей от нашего времени почти на два столетия. Оказалось же совсем наоборот: здесь делали самые современные прически, повсюду сверкал хром, играла тихая музыка. Фотографии причесок на стенах походили на иллюстрации по фигурной стрижке деревьев. Можно было подумать, что ты попал в Лондон, потому что сидевшие и стоявшие вокруг молодые люди с конскими хвостами на голове трещали, как настоящие жители Истэнда. Я чувствовал себя здесь совсем стариком, а мои дети были в восторге.

Пенелопа сама подстригла их, посоветовавшись со мной перед тем, как выслушала пожелание Кристофера быть подстриженным строго под ноль, так, чтобы осталась только лихая челка, спадавшая на лоб.

— Ради Бога, — взмолился я, — нужен какой-то компромисс, не то его мать сживет меня со света. Обычно она сама стрижет его.

Пен восхитительно улыбнулась. Я посмотрел на нее с обожанием, чувствуя, что помолодел лет на десять. Она состригла Кристоферу столько волос, чтобы он остался довольным, но, на мой взгляд, слишком коротко. Это его волосы, напомнил он мне. Попробуй повтори это маме, посоветовал я ему.

По непонятным мне причинам Тоби попросил сделать ему «самую обычную прическу» и ничем не проявил своего вечного несогласия. Это подействовало на меня размягчающе, и я, наблюдая, как Пенелопа подтыкает ему вокруг шеи простыню, спросил, здесь ли ее матушка.

— Наверху, — сказала она и показала пальцем на лестницу. — Поднимайтесь. Она сказала, что ждет вас. — Она улыбнулась, и у меня захолонуло сердце. — Не бойтесь, из ваших деток не получатся уродцы — у них головы прекрасной формы.

Я нехотя поднялся на второй этаж, и там все оказалось как в старые добрые времена: вдоль стен сидели дамы в бигуди под сушилками и читали журналы по домоводству.

Соблазнительная в своих облегающих черных брюках, ослепительно алой блузке, с длинной ниткой жемчуга на шее, Филиппа провела меня мимо почтенных матрон, смотревших на крупного мужчину с палочкой, как на неизвестно откуда свалившегося марсианина.

— Не обращайте внимания на моих старых милочек, — поддразнила меня Филиппа, введя в затянутое пестрым ситцем святилище. — «Танкерей» пойдет?

Я неуверенно промямлил, что можно, и тут же у меня в руке очутился большой стакан с доброй порцией джина, с добавленной в него малой толикой тоника, кубиками льда и толстым ломтиком лимона. Четверть двенадцатого утра во вторник. Ничего себе.

Она закрыла дверь, так что старые милочки больше не могли глазеть на меня.

— У них уши, как у летучих мышей, улавливают все, что может стать сплетней, — с юмором заметила она. — Так что вы хотели узнать?

Я осторожно начал:

— Форсайт?..

— Присаживайтесь, мой дорогой, — скомандовала она, опускаясь в розовое кресло и показывая жестом, чтобы я садился в такое же.

Ответила она следующее:

— Я всю ночь думала, следует ли мне рассказывать вам все это. Ну, не всю ночь, но полночи, это точно. Несколько часов. Уильям всегда доверял мне, он знал, что я никому не расскажу того, что слышу от него. Но сейчас… даже не знаю, чего бы он хотел, теперь уже все выглядит по-другому. Кто-то взорвал его любимый ипподром, а вы спасли вчера скачки, и я думаю… я думаю, что вам и в самом деле не довести до конца того, что вы делаете для Уильяма, если вы не будете знать, с кем имеете дело, так вот, мне кажется, он не стал бы возражать. — Она отпила джина. — Сначала я расскажу о Форсайте, а там дальше посмотрим.

— Ладно, — сказал я.

Она глубоко вздохнула и, постепенно расходясь, начала рассказ.

— Форсайт, — проговорила она, — попробовал надуть страховую компанию, и семейству пришлось выбирать, то ли выложить кучу денег, то ли неизвестно сколько лет носить ему передачи в тюрьму.

— Я так и думал, — заметил я. — Должно было быть что-то вроде этого.

— Уильям сказал… — Она все еще колебалась. — Знаете, так странно, что я вам это рассказываю.

Я кивнул.

— Я бы рта не раскрыла, если бы он был жив, а на семейство мне ровным счетом наплевать. Я часто говорила ему, что он не должен заниматься попустительством и выручать их, когда они нашкодили и занимались уголовщиной, но он и слышать об этом не хотел. Только бы не запачкалось имя Стрэттонов… какое-то наваждение, одержимость какая-то.

— Да, верно.

— Так вот, — она глубоко вздохнула, — около года назад Форсайт занял в банке целое состояние под гарантию Айвэна — отца, — то есть под его садовый центр, и принялся покупать и перепродавать управляемые по радио сенокосилки для газонов. Айвэн и сам-то не великий бизнесмен, но он хотя бы слушает своего управляющего, обращается за советом к Конраду и Уильяму, я хотела сказать, обращался… и у него настоящий бухгалтер… но этот всезнайка Форсайт сам с усам, никого не слушал и купил огромный склад, причем по закладной, и набил этот склад сенокосилками, тысяча штук! Пока вы пьете пиво, они подстригут лужайку, но вся беда была в том, что косилки уже устарели, и устарели до того, как он подписал контракт, к тому же то и дело выходили из строя. Те, кто продал их ему, наверное, от смеха надорвали животы. Так сказал тогда Уильям. Уильям сказал, что Форсайт намеревался «монополизировать рынок», чего еще никому, сказал Уильям, не удавалось ни в чем и никогда. Это кратчайший путь к банкротству. И вот, пожалуйста, Форсайт накупил гору косилок, а покупать у него никто не стал, ему пришлось платить огромные суммы по закладной, а денег на счетах кот наплакал, банки стали возвращать его чеки неоплаченными, и Айвэну ничего другого не оставалось, как возместить этот невероятный банковский заем… и вам нетрудно будет догадаться, чем все кончилось.

— Небольшим пожарчиком? — догадался я.

— Небольшим! Вы тоже скажете. Выгорело полакра. Склад, косилки, аппаратура для радиоуправления, не осталось ничего, только угольки. Уильям говорил, что ни у кого не было сомнений, что это поджог. Страховая компания послала людей расследовать пожар. Было столько полиции. Форсайт не выдержал и один на один с Уильямом во всем признался.

Она вздохнула и немного помолчала.

— Ну, и что было? — спросил я.

— Ничего не было.

— Ничего?

— Ничего. Поджечь свое собственное добро не преступление. Уильям заплатил за все. Страховые затребованы не были. Он оплатил закладную с процентами и продал землю, на которой стоял сгоревший склад. Оплатил все контракты на никудышные косилки, только бы не было исков в судах. Вернул банку заем, опять же с процентами, чтобы спасти айвэновский садовый центр от продажи, поскольку тот был объявлен гарантией сделки. Все это влетело в такую копеечку, что трудно даже представить. Уильям поставил всех членов семьи в известность, что благодаря форсайтовской афере и его преступной проделке все они получат в наследство намного меньше, чем могли бы, если бы не Форсайт. После этого все перестали разговаривать с Форсайтом. Он стал плакаться по этому поводу Уильяму, и тот прямо сказал ему, что придется выбирать между бойкотом и тюремной камерой, да еще быть благодарным, что все так обошлось. Тогда Форсайт сказал, что это Кит велел ему сжечь склад. Кит назвал Форсайта лжецом. Но Уильям сказал мне, что, по-видимому, это правда. Он сказал, что Кит всегда говорил, что избавиться от чего-либо лучше всего, спалив все дотла.

«Вроде березового препятствия, — подумал я, — или трибун ипподрома».

— Вот! — проговорила она, словно сама поражаясь легкости, с которой принялась рассказывать. — Я же говорила вам! Я не чувствую, чтобы покойный Уильям стоял у меня за спиной и говорил, чтобы я замолчала. Как раз все наоборот. Мне кажется, он одобряет, мой дорогой, где бы он ни обретался.

Спорить с ней мне было ни к чему. Я произнес:

— Ну, Форсайт хоть был откровенный жулик. Никаких там изнасилований, наркотиков…

— Да, мой дорогой, такие вещи скрыть бывает много труднее.

Какой-то нюанс в ее голосе, что-то вроде затаенного удивления, заставил меня задать вопрос:

— Но все-таки возможно?

— Вы заставляете меня преступить клятву!

Но заход был определенно сделан, и ей явно хотелось поговорить на эту тему.

— Я им не скажу, — заверил я ее. — Я буду, как вы, хранить секрет — и никому!

Не знаю, поверила она мне или нет. Не знаю, в самом ли деле я собирался сделать то, что обещал. Но все равно это подтолкнуло ее продолжить рассказ.

— Так вот… это уже касается Ханны…

— И что же с ней было? — спросил я, когда Филиппа замолчала.

— Она росла злой, ожесточенной.

— Да, знаю.

— Полное отсутствие чувства собственного достоинства, понимаете, мой дорогой?

— Нет.

— Кит делал все, чтобы она не забыла, что ее бросила мать. Бедняжка Мадлен. Мадлен много плакала и говорила мне, что отдала бы все на свете, только бы у нее был выкидыш, но мы с ней тогда были слишком молоды и не знали, как устроить аборт… в те времена нужно было иметь связи, потому что семейный доктор ни за что не стал бы помогать вам. И вообще, кто бы взялся помочь молодой замужней женщине избавиться от первого ребенка? До Кита дошло, что она интересовалась этим, он в припадке ярости выбил у нее два передних зуба. — Она сделала большой глоток джина. — Уильям говорил мне, что Кит рассказал Ханне, что ее мать хотела прирезать ее. Вы можете этому поверить? Кит всегда отличался жестокостью, но сказать такое собственной дочери! Он хотел, чтобы Ханна возненавидела Мадлен, и так оно и было. Уильям говорил, что ради Мадлен пробовал полюбить Ханну, как следует воспитать ее, но Кит всегда был рядом, отравляя ее ум, и она никогда так и не стала милой девчушечкой. Уильям говорил, что она всегда была угрюмой и озлобленной.

— Бедная Ханна.

— Ну, так или иначе, но из нее выросла красивая девочка, но как-то по-своему красивая. Уильям говорил, что она чувствовала себя все более отвергнутой и начинала ненавидеть всех без разбора, а потом влюбилась в этого цыгана и позволила ему заниматься с ней любовью. — Филиппа передернула плечами и вздохнула. — Уильям говорил, что он был беспутным бродягой, судимым за мелкое воровство. Уильям говорил, что не понимает Ханну. Но все дело было в отсутствии чувства собственного достоинства.

— Да.

— Ну, и закончилось все, конечно, беременностью. А этот цыган прекрасно знал, как ему действовать. Он заявился к Киту и потребовал отступных, иначе он разнесет по всей деревне, что спит с его красавицей дочерью. Кит накинулся на него, сбил на землю, избивал ногами, и у того произошел разрыв почки.

«Черт возьми, — подумал я, — мне еще повезло».

— Кит сказал Уильяму об этом. Эта троица ребят всегда норовила заставить старика расхлебывать дерьмо. Уильям откупился от цыгана, и это обошлось в десять раз дороже того, что тот спрашивал у Кита первоначально.

— Жуть зеленая, — сказал я.

— Вот так и появился на свет Джек, и ему не удалось вырасти нормальным человеком. Ханна души в нем не чает. Уильям платил и платил без конца за его воспитание.

— Уильям рассказывал вам все это?

— Ну да, дорогой мой. Ну, не все за один присест, как я рассказываю вам. У него иногда случались моменты откровения. Он приходил ко мне, смертельно устав от них всех, и облегчал душу, мы немного выпивали джина, и — если ему хотелось, ну, вы знаете, мой дорогой — потом он говорил, что ему стало лучше, и уезжал домой…

Она вздохнула по далекому прошлому.

— Конрад, — неожиданно проговорила она, — много лет назад пристрастился к героину.

— Не может быть! Филиппа кивнула:

— В молодые годы. В наше время молодежь знает, что им грозит, когда увлекаются наркотиками. Когда Конраду было двадцать, для него это казалось великим приключением. Так это объяснял Уильям. Они стали колоться вместе с другим молодым человеком, второй вколол себе слишком большую дозу и умер. Это было в университете. Как рассказывал Уильям, разразился дикий скандал, но он забрал Конрада оттуда, замял все и поместил Конрада в закрытую и очень дорогую клинику на лечение. Конрада он заставил написать письмо и описать все, что он чувствовал, и все, что видел под воздействием наркотика. Уильям не показывал мне, что написал Конрад, но письмо это все еще хранил. Он сказал, что Конрад вылечился, и гордился им. Но в университет Конрад не вернулся. Уильям держал его дома, в поместье.

Вот он, этот крючок, на котором Марджори держала Конрада. Даже по прошествии стольких лет Конраду не хотелось, чтобы стало известно о его юношеском проступке.

Филиппа допила джин и налила себе еще.

— Освежить ваш стакан?

— Да нет, мне хватит. Пейте, пейте. Я же весь в скобках.

Она рассмеялась и заговорила совершенно свободно и непринужденно:

— Когда Киту было приблизительно столько же лет, когда он был молод и красив, и еще до того, как он натворил все эти жуткие вещи, он отшлепал дочку одного из рабочих на ферме. Спустил трусики и отшлепал. Она не сделала ничего плохого. Он сказал, что ему хотелось узнать, как это будет. Уильям заплатил отцу девушки целое состояние — конечно, по тем временам, — чтобы тот не пошел в полицию. А ведь тут и не пахло изнасилованием.

— Все равно ничего хорошего.

— Как сказал Уильям, Кит получил урок. После этого он бил и насиловал только своих жен. А за это не наказывают.

Лицо у нее сразу посуровело, мое, наверное, тоже.

— Простите, мой дорогой, — промолвила она. — Я любила Мадлен, но прошло уже целых сорок лет. И она сумела выбраться из этого, снова выйти замуж, родить вас. Уильям говорил, что Кит никогда не простил ей, что она презирала его.

Возможно, потому, что я никак не мог выбросить это из головы, я проговорил:

— Вчера Кит сказал, что обязательно прикончит меня. Прошло уже столько лет, сорок, а он все еще хочет поквитаться.

Она озабоченно посмотрела на меня.

— Он в самом деле так сказал?

— Да.

— Но, мой дорогой, вы не должны недооценивать его. Он очень вспыльчив. Что вы собираетесь делать?

Я видел, что ею руководит больше любопытство, нежели забота обо мне, в конце концов, речь шла не об ее жизни или смерти.

— От одного моего вида он приходит в бешенство, — сказал я. — Можно было бы просто уехать. Уехать домой. Положиться на судьбу, может быть, он и не кинется за мной.

— Дорогой, вы принимаете это слишком легко. Я и сам почти не спал эту ночь, думая про тоже, но ответил с очень беспечным видом:

— Возможно, потому, что все это так не похоже на настоящую жизнь, как будто это происходит с кем-то другим, то есть я хочу сказать, что как-то непривычно обсуждать, убьют тебя или нет.

— Очень хорошо вас понимаю, — сказала она. — Так что… вы уезжаете?

Ответить ей я не мог, потому что и сам не знал, что сказать. Я должен был помнить, что со мной тут пятеро детей, и ради их безопасности мне следовало бы, думал я, избегать каких-либо столкновений. Он с таким остервенением бил меня ногами, что не приходилось сомневаться в его маниакальной ненависти ко мне, а теперь он, похоже, уверен, что получил вполне законное оправдание для нападения на меня, так как с моей помощью признание Квеста попало в руки Марджори. Фактически Кит был уличен в преступлении, он возненавидел меня окончательно. Глубоко в душе я верил, что этот псих не остановится перед убийством, и тогда невольно становилось не по себе.

Благоразумие подсказывало мне уехать, сделать это хотя бы ради детей. Да, благоразумнее всего было бы уехать. Нельзя быть героем каждый день недели, сказал я недавно Тоби, и сейчас пришло время отступать.

Однако я, может быть, и хотел бы уехать, но та часть моей личности, которая принимает окончательные решения, уехать не могла.

— Как жалко, — с досадой произнес я, — что не смогу поступить, как принято у Стрэттонов, и шантажировать Кита, чтобы он оставил меня в покое.

— Да вы что, мой дорогой! Что вы говорите!

— Просто у меня нет компромата на него. Она наклонила голову набок, глядя на меня и размышляя.

— Не знаю, поможет это вам или нет, — медленно произнесла она, — но у Конрада, вероятно, имеется то, о чем вы сейчас сказали.

— Что же такое у него есть? Что вы имеете в виду?

— Мне неизвестно, что это такое, — ответила она, — но Уильям каким-то образом имел возможность приструнивать Кита последние несколько лет. Какая-то постыдная история. Раньше он даже морщился, когда при нем упоминали имя Кита. Однажды Уильям сказал, что есть вещи, огласки которых он не хотел бы даже после смерти, и он собирался рассказать обо всем Конраду, наследнику, чтобы тот был в курсе темных дел семьи. Мне никогда до этого не приходилось видеть Уильяма таким расстроенным. Когда он приехал ко мне в следующий раз, я поинтересовалась этим, но он не хотел вдаваться в подробности. Он только сказал, что передаст Конраду запечатанный конверт с категорическим указанием, когда его открыть, если вообще возникнет ситуация, чтобы его понадобилось открыть, и при этом добавил, что всегда старался делать для своей семьи только добро. Одно только добро.

Она остановилась, замолчав от переполнявшего ее чувства.

— Он был таким милым, ах, если бы вы только знали.

— Да.

Тайна перестала быть тайной. Филиппа уронила несколько слезинок, отдав дань старой любви и привязанности, а теперь обрела душевное равновесие. Я встал, поцеловал ее в щеку и спустился по лестнице за своими свежеподстриженными сорванцами.

Они смотрелись великолепно. Мастерство Пенелопы снова растопило мои чувства. Мальчики хохотали вместе с ней, и я, я, сгоравший от желания обнять ее, заплатил за их стрижку (как она ни протестовала), поблагодарил ее и, умирая от желания, вышел с сыновьями на улицу.

— Мы сюда еще вернемся, папа? — спрашивали они.

Я пообещал:

— Да, как-нибудь, — а сам подумал: «А почему бы и нет?» и «А может, она полюбит меня?», а еще подумал, что она ведь понравилась детям, и стал убаюкивать себя всякими безнадежными аргументами в свое оправдание, даже почувствовал решимость покончить со своим неудавшимся браком, который совсем еще недавно, в поезде, так хотел сохранить.

Гарднеры подобрали нас вместе с чистой одеждой, яблоками, новыми кроссовками и новыми прическами и доставили на ипподром, вернув к повседневной жизни.

Вечером мы позвонили Аманде. Только восемь часов вечера, но голос у нее был совсем сонный.

Всю ночь я проворочался с боку на бок, думая о несовместимости своих желаний и долга, а еще о Ките и о том, что бы такое он мог замыслить против меня. С этой стороны надвигалась реальная опасность. Я думал о страхе, я думал о смелости и о том, что совсем не готов бороться с ним.

## ГЛАВА 14

К среде Генри уже собрал все свои вещи, инструменты и уехал домой на последнем грузовике, оставив после себя подготовленный к следующим бегам большой шатер и другие палатки, и пообещал подумать о том, что можно будет еще сделать.

Во вторник развевавшиеся над большим шатром флаги спустили и, завернув в специальные мешки, спрятали до следующего раза. Вентиляторы-фены отключили, выключили электричество. Боковые палатки, использовавшиеся рестораторами, плотно закрыли, чтобы никто не мог в них проникнуть. Оставленный Генри работник вместе с рабочими ипподрома отдраили пол, смыв с него швабрами и щетками следы тысяч ног.

В среду утром Роджер и я прошлись по главному шатру, заглядывая без особой цели в большие помещения по обе стороны прохода. В них не было ничего, ни стульев, ни столов, только валялись несколько пластиковых ящиков от бутылок. Свет падал только сквозь щели в стенах и персиковую крышу, все время меняясь от яркого к тусклому и обратно, когда над шатром проплывали облака.

— Какая тишина, верно? — сказал Роджер. Где-то хлопнул от налетевшего порыва ветра плохо закрепленный брезент, и снова стало тихо.

— Трудно поверить, — согласился я, — что тут делалось в понедельник.

— Вчера к вечеру мы получили последние цифры о числе посетителей, — сказал Роджер. — На одиннадцать процентов больше прошлогодних. Одиннадцать процентов! И это несмотря на то, что трибуны разнесены в щепки.

— Именно потому, что они разнесены, — заметил я. — И благодаря телевидению.

— Да, по-моему, так оно и есть. — У него было прекрасное настроение. — Вы читали вчерашние газеты? «Смелый Стрэттон-Парк». Вот так! Об этом я даже и не мечтал!

— Стрэттоны, — сказал я, — говорили, что у них сегодня утром встреча. Вы не знаете где?

— Только не здесь, насколько я знаю. Здесь только контора, и помещение слишком маленькое. Они обязательно скажут вам где, если собираются поговорить.

— Я в этом не слишком уверен.

Мы медленно, необычно не торопясь, направились к конторе, по дороге нас догнал на своем драндулете Дарт.

— Привет, — непринужденно проговорил он, вылезая из машины. — Я что, первый?

Роджер объяснил ему ситуацию. Дарт удивленно поднял брови:

— Когда Марджори сказала о встрече, я посчитал само собой разумеющимся, что это здесь.

Дружески болтая, мы втроем продолжили путь. Дарт проговорил:

— Полиция вернула мне колеса, и знаете, что самое удивительное? Я еще на свободе. По-моему, еще немного, и я угожу за решетку. Они решили, что это я взорвал трибуны.

Роджер остановился и изумленно повернулся к нему:

— Вы?

— Знаете, вдруг мой автомобиль отозвался на травку, гашиш, опиум, навоз бешеной коровки, немытые ногти, в общем на что угодно. Их псы и пробирки буквально взбесились. От тревожной сирены стены заходили ходуном.

— Нитраты, — определил я.

— Вот-вот. Эту штуку, которой взорвали трибуны, привезли в моей машине. Между восьмью и половиной девятого, в пасхальную пятницу. Так они утверждают.

— Не может быть, — удивился Роджер.

— Вчера весь день трясли меня, как грушу. — Хоть Дарт и хорохорился, было видно, что он нервничал. — Всю плешь мне проели, бубнили одно и то же, где я взял эту дрянь, РЕ-4, или как она там называется. Спрашивали, кто мои сообщники. Кто эти люди? А я только таращил глаза. Попытался отшутиться. Мне сказали, что не видят повода для смеха, — он состроил печально-комическую рожу. — Меня обвинили в том, что я был в школьной военной организации. Господи! Это же было тысячу лет назад! Только подумать! Я им сказал, ну и что, какой в этом секрет? Год или два я промаршировал, чтобы ублажить деда, но никакого солдата из меня просто не могло выйти, я совсем для этого не подхожу. Извините, полковник.

Роджер махнул рукой. Мы все зашли в контору и стоя продолжали разговор.

Дарт продолжил:

— Они утверждали, что я определенно должен был научиться обращению с взрывчаткой в этой организации. Ну нет, сказал я. Я не дурак, чтобы изображать из себя идиота. Единственно, что я очень ясно помню, так это как мы карабкались на танк и как я боялся свалиться под гусеницы. Меня потом преследовали ночные кошмары. Ну и скоростъ! В общем, я сказал, что лучше им поговорить с Джеком, он там марширует и по той же причине, что и я, все еще ходит в школу, и его тошнит от всего этого. Его они не спросили, где берут все эти бум-тарарах штучки, а мне почти надели наручники.

Когда он замолчал, я спросил:

— Вы обычно запираете свою машину? Я имею в виду, кто еще мог приехать на ней в половине девятого утром пасхальной пятницы?

— Вы что, не верите мне, что ли? — обиделся он.

— Нет, я вам верю. Честное слово. Но если за рулем машины, вашей машины, сидели не вы, то кто же сидел в ней?

— У меня в машине не могло быть взрывчатки.

— Вам придется смириться с тем фактом, что она там была.

Он упрямо стоял на своем:

— Ничего об этом не знаю.

— Ну ладно… э… Вы запираете машину?

— Нечасто, нет. Когда она стоит у моих дверей, нет. Я сказал об этом полиции. Я сказал им, что, возможно, оставил в зажигании ключ. Сказал, что его мог взять кто угодно.

Мы с Роджером старались не смотреть на Дарта, чтобы не выглядеть обвинителями. «У его дверей» означало, что воры вряд ли могли добраться до его машины. Это значило у задних дверей огромного фамильного особняка Стрэттон-Хейз.

— А что, если автомобиль брал Кит? — спросил я и понаблюдал за его взглядом.

Он был решительно ошарашен:

— Не понимаю, о чем вы говорите. Я не знаю, кто брал мою машину.

— И не хотите знать.

Он кривовато улыбнулся:

— Ну что вы за человек, честное слово. Роджер заговорил, стараясь выглядеть объективным:

— Только позавчера Кит поклялся Ли, что убьет его. Я ни минуты не сомневаюсь, что он говорил, что думает. Нельзя винить Ли за то, что ему хочется знать, не Кит ли взорвал трибуны.

Дарт несколько секунд смотрел на меня. Я улыбнулся ему глазами.

— Не думаю, что это был Кит, — наконец произнес Дарт.

— Я перещупаю все под моим автобусом, — сказал я ему. — Я не допущу, чтобы мои дети поднялись в него, пока не буду спокоен, что они в полной безопасности.

— Ли! — Он явно испытал шок. — Он этого не сделает, он этого не может сделать. Нет, даже Кит этого не может. Клянусь вам…

Он не мог произнести больше ни одного слова. Хотя все равно он сказал мне то, что я хотел услышать. Долю правды, пусть даже не всю правду.

— А вы не могли бы из чувства фамильной солидарности, — притворяясь веселым и игривым, сказал я, — подумать над тем, чтобы помочь мне найти способ помешать Киту осуществить свою не очень приятную угрозу? Чтобы уберечь его и вообще всех вас, как бы это выразиться, от последствий?

— Ну конечно.

— Чудесно.

— Но я не вижу, что я могу сделать.

— Я вам чуть позже растолкую. А сейчас, где же все собираются?

— Вот черт, действительно.

Он позвонил по телефону из конторы и, как стало ясно, соединился с домом родителей, к телефону подошла уборщица, которая не смогла ответить, где сейчас лорд или леди Стрэттон.

— Вот черт, — пробормотал Дарт, набирая другой номер. — Айвэн? Где все собираются? У тебя дома? Кто там есть? Ладно, скажи, что я задерживаюсь и буду позже. — Он повесил трубку и беззаботно улыбнулся мне с Роджером. — Там мои родители, еще Ребекка и Ханна, Имоджин и Джек, они ждут тетю Марджори. Слышу, как там уже орет Кит. Сказать по правде, я не горю желанием идти туда.

— Тогда не ходите, — сказал я.

— Айвэн назвал это большим сбором. Это значит, что я должен там присутствовать. Сагре diem, так об этом говорят.

Мне выпадала возможность, о которой я мог только мечтать.

— А что, — сказал я, — если вы отвезете меня в дом к своим родителям, скажете уборщице, что я друг семьи, и оставите там, пока сидите на семейном сборище?

Он удивился:

— Это еще зачем?

— А так, для удачи, — сказал я.

— Ли…

— О'кей. Затем, что я посмотрю на проект новых трибун, от чего отказался в прошлый раз.

Роджер начал было показывать мне, что я уже видел планы, но потом, к счастью, бросил это делать.

Нахмурившись, Дарт проговорил:

— Честно говоря, я не очень-то понимаю…

Поскольку мне совсем не хотелось, чтобы он понял, я сказал, выразив свою мысль довольно расплывчато:

— Это для блага вашей семьи. Я вам уже говорил, если вы не хотите, чтобы Кит меня прикончил, доверьтесь мне.

Он доверял мне, как никто другой в их семье, и его жизнерадостная натура в конце концов одержала верх.

— Если вы этого хотите, — согласился он, до него все еще не доходило, зачем это мне нужно. — Вы имеете в виду сейчас!

— Совершенно верно. Единственно, если не возражаете, завернем к моим ребятам, и я скажу им, что ненадолго отлучусь с ипподрома.

— Вы потрясающий человек, — сказал Дарт.

— Они будут чувствовать себя уверенней, если будут знать.

Дарт посмотрел на Роджера, тот согласно кивнул.

— Кристофер, старший, сказал мне, когда они не дома, а в своем автобусе, они не беспокоятся, когда отца нет, они знают, что он уехал, и приблизительно представляют себе, когда он вернется. Тогда они сами заботятся о себе и не ждут помощи.

Дарт комично завращал глазами, комментируя таким образом превратности моего домашнего быта, но пошел со мной к своему автомобилю. На переднем сиденье я увидел большой журнал в глянцевой обложке «Американский клуб ухода за волосами», с его обложки смотрел улыбающийся молодой человек с копной волос на голове.

Пряча журнал в дверной карман сбоку от себя, Дарт сконфуженно объяснил:

— Здесь о том, как укреплять волосы полимерами. Знаете, похоже, это неплохая мысль.

— Займитесь этим, — поддержал я его.

— Нечего смеяться надо мной.

— А я и не смеюсь.

Он бросил на меня подозрительный взгляд, но без лишних слов доставил к автобусу, где детей не оказалось. Я заскочил в автобус за кое-какими инструментами, потом поискал детей. Они находились в кухне миссис Гарднер, по уши в муке, мешали тесто для ее несравненного фруктового пирога и тут же поедали его, не дожидаясь, пока пирог поставят в печь. Миссис Гарднер радостно улыбнулась мне, поцеловала в щеку и сказала:

— У нас так весело. Можете не торопиться обратно.

— Где найти жену, которая родит вам пять сыновей? — задумчиво произнес Дарт, трогаясь с места. — Кому нужен толстяк-коротышка без признаков талантов, да еще лысеющий на тридцатом году жизни?

— А кто хочет добродушного, покладистого, приятного человека, не терзаемого никакими демонами?

— Меня? Вы имеете в виду меня? — поразился он.

— Да.

— Никаким девушкам я не нужен.

— А вы у какой-нибудь спрашивали?

— Я спал с несколькими, но все они, похоже, видели не меня, а здоровенный Стрэттон-Хейз, и они говорили, как будет шикарно устраивать в нем приемы, а одна даже заговорила о том, как устроит бал по случаю первого выхода в свет нашей дочери…

— И это напугало вас?

— Они же хотели выйти за дом.

— Когда я вернусь домой, — сказал я, — можете приехать к нам и пожить у нас, и я приму меры, чтобы вы повстречали людей, которые и слыхом не слыхали о Стрэттон-Хейзе, ничего не знают о титуле вашего батюшки или ваших миллионах, а вы можете назваться Билом Дарлингтоном или еще как-нибудь, как вам понравится. Вот тогда посмотрим, как это будет выглядеть.

— Вы это серьезно!

— Да, вполне. — Я на миг задумался и сказал: — Что произойдет в вашей семье, когда умрет Марджори?

— Я об этом не задумываюсь.

— Вам нужно быть к этому моменту женатым. Придет день, и вы станете главой семьи, и остальным ничего другого не останется, как принять это за должное, проникнуться уважением к вам и вашей жене и думать о своем будущем.

— Боже мой, — вздохнул Дарт, — много же вы хотите!

— Ведь вы же лучший из Стрэттонов, — проговорил я.

Он покачал головой, покраснел и замолчал. Въехав в ворота отталкивающе полосатого родительского дома и припарковав машину, мы обошли дом с обратной стороны, как уже делали прежде.

Задняя дверь не была заперта. Мы вошли в холл с черно-белыми плитами на полу, и Дарт крикнул:

— Миссис Чинчи! Миссис Чинчи!

На верхних ступеньках длинной лестницы появилась маленькая женщина в розовом рабочем халате. Она откликнулась:

— Мистер Дарт, я здесь.

— Миссис Чинчи, — громко проговорил Дарт, — это мой друг, мы с ним побудем немного в доме, а вы продолжайте уборку.

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр.

Дарт повернулся к ней спиной, она вернулась к своим занятиям на втором этаже, и таким образом потенциальная угроза моим планам была нейтрализована.

— Так, — сказал Дарт. — Что теперь? На это сборище я не поеду. Я могу пригодиться вам здесь.

— О'кей, — сказал я, не слишком обрадовавшись. — Теперь вы отправитесь к своей машине, и, если паче чаяния кто-то из ваших родителей вернется раньше, чем мы их ждем, вы положите руку на клаксон и пять-шесть раз прогудите мне, чтобы я быстренько сворачивался.

— То есть… я буду просто на стреме?

— Если вернутся ваши родители, гудите что есть мочи, затем скажите им, что дали мне воспользоваться телефоном, ванной, чем хотите.

— Мне это не нравится, — нахмурился он. — Ну а если они вдруг застанут вас, когда вы будете рассматривать планы?

— Раньше-то вас это не трогало. Даже наоборот, вы толкали меня на это.

Он вздохнул.

— Да, это верно. Я тогда не знал вас так, как сейчас, и мне было все равно. Послушайте, не задерживайтесь слишком долго.

— Нет.

Все еще колеблясь, он подошел к двери, которая вела обратно в заднюю часть дома, а я пошел к комнате Конрада, где стены были увешаны картинами и рисунками лошадей, а бесчисленное число всяких побрякушек наводило на мысли о сорочьей страсти. На всех горизонтальных поверхностях были навалены сокровища: миниатюрные фигурки лошадей, старинные золотые монеты, крошечные золотые статуэтки, изображающие охотничьи сцены.

Стараясь не тратить времени зря, я обошел письменный стол и совершил уголовно наказуемое деяние, выражавшееся во вскрытии чужого замка, благо, как я и ожидал, замочная скважина оказалась именно такой, какая мне была нужна. Маленький плоский инструмент, который я прихватил из дома, послушно всунулся внутрь, не уткнувшись в выступ, прикрывавший язычок замка, и язычок легко отжался. Для открывания простых замков подходит любой вариант обычного ключа, чем он проще, тем лучше.

Дверь-панель, ничем не отличавшаяся от стены, без труда открылась, за ней обнаружился большой стенной шкаф, такой просторный, что в него можно было спокойно войти. Оставив на столе свою палку, я, прихрамывая, забрался в шкаф, нажал на выключатель, который сразу бросился мне в глаза, и над головой у меня загорелась лампочка под незамысловатым абажурчиком.

Внутри шкафа все стены были уставлены полками с бесконечными рядами ящичков самого разного размера, цвета и формы, но все до единого, к моему великому сожалению, без надписей.

Чертежи предлагаемых новых трибун, большая папка, с которой Конрад и Уилсон Ярроу приходили в контору Роджера, стояла на самом виду, прислоненная к одной из полок. Развязав розовые тесемки, я вынул чертежи и разложил их, расправив, на столе Конрада.

Должен признаться, что они нужны были мне только для отвода глаз, на тот случай, если Дарт начнет искать меня и застанет в комнате, потому что это были те самые чертежи и планы, которые я уже видел.

Главной целью моего рискованного предприятия было попытаться найти тот конверт, который, по словам Филиппы, Уильям, лорд Стрэт-тон, третий барон, намеревался вверить Конраду, четвертому барону. Если бы мне только удалось найти его, думал я, можно было бы использовать его для спасения моей собственной жизни, пообещав, например, что в случае моей насильственной смерти компромат неизбежно будет обнародован.

Увидев перед собой море необозначенных ящичков, я растерялся. Для того чтобы найти нужный мне конверт, потребовалось бы много часов, особенно если учесть то обстоятельство, что у меня было очень приблизительное представление, что нужно искать.

Я снял крышку с коробки, стоявшей прямо передо мной. Она была размером с коробку из-под обуви, сделанная из жесткого декоративного картона темно-бордового цвета, вроде той, в которой моя мать хранила фотографии.

В коробке не было никаких фотографий и никаких секретных конвертов, одни только сувениры, оставшиеся от мероприятий, связанных с охотой, страстным любителем которой был Конрад: приглашения на толстых карточках с золотым обрезом, меню, списки выступающих с речами. В стоявшей рядом длинной коробке находились дюжины сложенных в беспорядке вырезок из газет и журналов с отчетами о прошедшей охоте или с сообщениями о предстоящей.

Во всех коробках на правой стороне шкафа содержалось почти одно и то же: Конрад был не столько скрытным, каким описывал его Дарт, сколько скопидомом — он собирал все, что так или иначе касалось его жизни, всякую мелочь, которая не шла ни в какое сравнение с дневниками Картерета или моими мемуарами в виде финансовых балансов, что я держал в своем архиве.

Я пытался представить, где бы Конрад мог хранить самые щекотливые документы, и отгонял прочь мысль просто обыскать его стол или книжные полки в кабинете. Если существование конверта настолько тревожило Уильяма Стрэттона, что он передал его со всяческими предосторожностями Конраду, то Конрад не поместит его в таком месте, где его могли случайно найти. Эти бумаги должны быть именно спрятаны.

Я торопливо шерстил коробки, открывал крышки, заглядывал внутрь и вновь закрывал, не обнаружив ничего, кроме царства бесполезных бумажек. Но жемчужину, найти которую надеялся, я обнаружил в обыкновенной коробке из-под обуви, хотя и не сорвал банка.

У меня в руках была фотография Ребекки, черно-белая, на глянцевой бумаге, отнюдь не портрет, просто снимок ее в обычной одежде, а не в жокейской форме, с протянутой рукой, в которую вкладывал нечто, похожее на пачку денег, человек, стоявший спиной к камере и одетый в мягкую фетровую шляпу, из-под которой выбивались длинные кудрявые волосы, и пиджак из несомненно клетчатой материи. Задний план составляли смутные очертания строения, в котором нетрудно было узнать ипподром.

Я перевернул фотографию: никаких надписей, никаких указаний на происхождение снимка, ничего.

В той же коробке, где лежал снимок, я нашел магнитофонную кассету. Кроме этих двух вещей, в коробке не было ничего.

Кассета выглядела очень обычно, и также ничего не говорило о том, что на ней записано.

Не веря в собственную интуицию, я почувствовал, как меня охватывает необыкновенное волнение от того, что снимок и кассета оказались вместе и отдельно от всего остального. Я вынул их из коробки и положил на стол Конрада, решив потом поискать в кабинете магнитофон, и снова вернулся в стенной шкаф, не оставляя надежды найти конверт, которого там, возможно, и не было.

Пожелтевший список борзых. Многолетней давности странички финансового отчета. Коробки с табелями успеваемости Дарта. Исходя из известного всем ворам правила, что ценные вещи прячут на дне ящиков и поэтому быстрее всего их можно найти, вывалив содержимое ящиков на пол, я начал не то чтобы выбрасывать содержимое коробок, а переворачивать его так, чтобы заглянуть, что там внизу, и, действуя именно таким образом, я наконец наткнулся на простой светло-коричневый конверт с написанным на нем единственным словом «Конрад».

Я вынул его из-под стопки старых-престарых конвертов с давно утратившими ценность страховками. Конверт с надписью «Конрад» был взрезан. Я заглянул внутрь без всякого интереса, давно уже примирившись с мыслью, что просто хватаюсь за соломинки, что все, что имеет для меня какое-то значение, спрятано где-то еще. Вздохнув, я вытащил один-единственный листочек бумаги с короткой надписью от руки. Вот что там было написано:

«Конрад!

Это тот конверт, о котором я тебе говорил. Обращайся с ним осторожно.

Его содержание очень опасное, о нем не должен знать никто.

С.»

Я посмотрел, что еще там в конверте. Внутри лежал другой конверт, поменьше размером и не открытый, значительно толще, в нем находилось больше чем один или два листка. Либо это то, что я искал, либо нет.

И в том, и в другом случае я все равно должен был захватить конверт с собой и, чтобы скрыть свою кражу даже от Дарта, спрятал большой конверт с запиской и неоткрытым конвертом у себя под одеждой, а точнее, в трусах, засунув его под резинку на животе.

Обведя взглядом полки в стенном шкафу и убедившись, что все коробки закрыты и незаметно, что их открывали, я подошел к столу Конрада сложить планы в папку и поставить ее на место.

Фотография Ребекки и кассета лежали на папке с планами. Ухмыльнувшись, я расстегнул «молнию» на брюках и засунул снимок изображением к животу, и глянцевитая поверхность сразу же прилипла к коже, коричневый конверт прикрывал ее сверху, и они вместе плотно прилегали к телу и, поскольку по формату были большими, не могли соскользнуть по штанине.

И в этот момент я услышал голоса в холле, близко, еще ближе.

— Но, отец, — донесся до меня громкий отчаянный голос Дарта. — Я хочу, чтобы ты пошел со мной и посмотрел на загородку у пяти акров леса…

— Только не сейчас, Дарт, — произнес голос Конрада. — И почему ты не пришел на нашу встречу?

Вот черт побери, подумал я. Схватив кассету, я засунул ее в карман брюк, затем склонился над планами новых трибун, сделав вид, будто ничто другое в мире не интересует меня так, как этот проект.

Конрад распахнул дверь комнаты, и приветливое выражение на его лице быстро сменилось изумлением, потом гневом, как и следовало ожидать от любого человека, увидевшего, как в его святая святых вторгся незваный гость.

И что еще хуже, следом за ним в комнату вошел Кит.

Конрад взглянул на открытый стенной шкаф с горевшим внутри него светом, потом посмотрел на меня, стоявшего у письменного стола. Его бычья шея стала наливаться кровью, кустистые брови сдвинулись, рот неумолимо сжался.

— Как это понимать? — прогрохотал он хриплым разъяренным голосом.

— Простите, — неловко стал оправдываться я. Я сложил планы по сгибу и засунул в папку. — Мне нечем оправдаться. Могу только принести извинения. Я очень, очень извиняюсь.

— Этого мало! — он был искренне рассержен, что совершенно не вязалось с его обычным настроением и натурой, для которой, в отличие от Кита, было совсем не типично выходить из себя. — Шкаф был заперт. Я всегда запираю его. Как вы открыли его?

Я ничего не ответил. Подточенный ключ все еще торчал в замке. Я был ужасно смущен, и он, несомненно, видел это.

В припадке ярости он схватил мою палку, лежавшую на столе, и занес над головой, как бы собираясь ударить меня.

— О нет, Конрад, — сказал я. — Не делайте этого.

Он заколебался, но руки не опустил.

— Почему же нет? Почему же, черт побери, нет? Вы это заслужили.

— На вас это не похоже.

— Это похоже на меня, — громко произнес Кит. Он выдернул палку у своего близнеца, выдернул совершенно бесцеремонно, воспользовавшись нерешительностью Конрада, и попытался нанести быстрый удар по моей голове.

Я рефлекторно выставил вперед вверх руку, чтобы парировать удар, и схватился за палку, причем с такой силой, на какую не рассчитывал Кит, и резко потянул на себя. Он отпустил ее не сразу, отчего потерял равновесие и вынужден был ухватиться обеими руками за край стола, чтоб не упасть вперед.

Все трое, Конрад, Кит и Дарт, стояли раскрыв рты. Они настолько привыкли к моей беспомощности, что были совершенно не готовы к другому повороту событий. Говоря по правде, в это утро я почувствовал, что ко мне возвращается былая сила.

Тем не менее я оперся на палку, а Кит, выпрямившись, сверкал на меня глазами, обещая смерть.

Я повернулся к Конраду:

— Мне хотелось взглянуть на планы.

— А зачем?

— Он ведь архитектор, — стал защищать меня Дарт, хотя лучше бы он этого не делал.

— Строитель, — уточнил отец.

— И то, и другое, — выдохнул я. — Я очень сожалею. Очень. Мне нужно было бы попросить разрешения взглянуть на них, а не вламываться сюда. Мне очень стыдно…

Так оно и было, хотя я ни о чем не сожалел и стыдиться мне тоже было нечего.

Конрад прервал мое мычание, сказав:

— Откуда вам было известно, где планы? — Он обернулся к Дарту. — Откуда он знает? Самому ему ни за что не найти бы этого шкафа. Он практически невидим.

Дарт испытывал ту же неловкость, как и я, но я это только чувствовал, а у него это запечатлелось на лице. Он обошел вокруг стола и встал за моим левым плечом, как будто ища защиты от зревшего в родителе праведного гнева.

— Это ты показал ему, где искать! — с негодованием вскричал Конрад. — Это ты показал ему!

Дарт пролепетал:

— Я не думал, что это имеет какое-нибудь значение. Отчего такая кутерьма?

Конрад смотрел на него широко раскрытыми глазами.

— Ну, как можно тебе объяснять, если ты сам не понимаешь? Но вы-то, — повернулся он ко мне. — Я только-только начал думать, что вам можно доверять. — Он растерянно передернул плечами. — Убирайтесь отсюда, оба. Вы мне отвратительны.

— Ну нет, — запротестовал Кит. — Откуда ты знаешь, что он ничего не украл? — Он обвел глазами комнату. — У тебя здесь столько золота и серебра. Он же вор.

«Вот сволочь», — подумал я. Ведь я выкрал кое-что подороже золота и не собирался с этим расставаться. Я, конечно, окреп, но сумею ли выйти победителем, схватившись с двумя здоровыми мужчинами, в этом я не был полностью убежден. Нужно их перехитрить.

Я задрал кверху подбородок, секунду назад еще смущенно упиравшийся мне в грудь. Вид у меня сделался почти беспечным. Я прислонил свою палку к столу, расстегнул легкий пиджачок, который несколько дней назад висел на стуле в конторе Роджера, вытащил из рукавов руки и кинул пиджак Конраду.

— Обыщите, — сказал я.

Он поймал скомканный пиджак. Кит нетерпеливо схватил его и обшарил карманы. Ни золота, ни серебра. Не украдено ничего.

На мне была свободная клетчатая рубашка. Я расстегнул манжеты и пуговицы спереди, стянул рубашку через голову и тоже швырнул ее Конраду.

Я стоял обнаженным до пояса. Я улыбался. Расстегнув брюки, я начал расстегивать ремень.

— Теперь брюки? — весело спросил я Конрада. — Ботинки? Носки? Еще что-нибудь?

— Нет. Нет, — смутился он. Он сделал движение, как будто застегивает «молнию» на брюках. — Наденьте рубашку. — Он кинул мне рубашку. — Возможно, вам нельзя доверять, и я очень в вас разочаровался, должен признаться, но вы не мелкий воришка. — Он повернулся к Киту. — Отпусти его, Кит. Найди для выяснения отношений какое-нибудь другое место. Только не в моей комнате.

Я надел рубашку, застегнул, но заправлять в брюки не стал.

Дарт жалобно проговорил:

— Прости, отец.

Конрад показал жестом, что видеть нас не желает. Дарт протиснулся мимо стола, с опаской посматривая на Кита, который не выпускал из рук мой пиджак.

Прихрамывая, я медленно двинулся вслед за Дартом, полагаясь на палку и как на опору, и как на орудие защиты.

Конрад язвительно кинул мне в спину:

— Надеюсь, мистер Моррис, мы с вами больше не встретимся.

Я опустил голову, признавая, что виноват.

Кит не делал никаких движений, показывавших, что он готов отдать мне пиджак.

Просить вернуть его я не собирался. Не следует испытывать счастье, подумал я: малейшее неосторожное движение могло вызвать извержение вулкана. Мне бы только добраться подобру-поздорову до двери и выбраться тихонечко в холл, а там как-нибудь, как таракану, пробраться к выходу.

Я старался не проронить ни звука, пока мы не оказались на улице, но никто не остановил нас сердитым окриком. Дарт быстро шмыгнул в машину, рядом с которой теперь стоял китовский «Ягуар», и нетерпеливо ждал, пока я проковыляю на свое место.

Когда заработал двигатель, он тяжело выдохнул «фу» и нажал на газ. Выехав на дорогу, добавил:

— Боже мой, ну и разозлился же он.

— А вы, тоже мне, наблюдатель хренов, — не сдержался я. — Куда же вы смотрели?

— Да уж так получилось, извините.

— Вы спали, что ли?

— Нет… нет… читал. Меня осенило:

— Этот дурацкий журнал о лысых?

— Ну… я… — он жалостливо улыбнулся, признавая, что виноват.

С этим ничего нельзя было поделать. Сигнал клаксона позволил бы мне успеть перебежать из конрадовского святилища в ванную около задней двери. То, что меня застали у тайника, было не только неприятно, если не сказать, чертовски неприятно, но еще могло натолкнуть Конрада на мысль проверить содержимое его коробок. О последствиях этого лучше было даже не думать.

— Вы так долго не выходили, — пожаловался Дарт. — Что вас задержало?

— Я хотел внимательно изучить чертежи.

— И еще, они приехали в машине Кита, — вспомнил Дарт извиняющее обстоятельство. — А я ждал отцовскую машину.

— Да уж, наблюдатель, ничего не скажешь.

— У вас был такой виноватый вид, — Дарт старался переложить вину на меня.

— Да, я чувствовал себя виноватым.

— Это надо же, Кит подумал, что вы можете что-то украсть… — Он помолчал. — Когда вы сняли рубашку… ну, я знал, что на вас свалились куски трибун, но такие шрамы, такие синяки… Наверное, очень больно.

— Все прошло, — вздохнул я. В тот момент я совсем позабыл, что он стоял за моей спиной. — Трудно ходить было из-за порезов на ногах, но теперь уже лучше.

— Кит чуть было не умер от шока, когда вы выхватили у него палку.

«Теперь он будет осторожней, — подумал я с сожалением, — для меня это вряд ли может обернуться преимуществом».

— Куда едем? — спросил Дарт. Он машинально повернул в сторону ипподрома, когда мы выехали из ворот усадьбы. — Обратно, к Гарднерам?

Я пытался собраться с мыслями:

— Вы не знаете, Ребекка сегодня выступает? Он ответил несколько озадаченно:

— Нет, не думаю. Она, конечно, была на встрече.

— Мне нужно поговорить с Марджори, — сказал я. — И съездить в Стрэттон-Хейз.

— Что-то не могу вас понять.

— Ладно, но отвезете меня туда? Он рассмеялся:

— Я, значит, теперь за шофера у вас?

— Из вас выйдет шофер намного лучший, чем наблюдатель.

— Большое спасибо.

— Или одолжите мне машину.

— Нет, — промолвил он, — я отвезу вас. С вами никогда не соскучишься.

— Тогда сначала к Гарднерам.

— Есть, сэр.

Миссис Гарднер встретила меня у себя на кухне с деланным испугом, сказав, что я одолжил ей пятерых поваров на слишком короткое время, часа совсем недостаточно. Я предложил ей пользоваться их услугами еще несколько часов. Она сказала, что предложение принимается.

— Скажите мне, если я злоупотребляю вашей добротой и подбрасываю их очень надолго, — предупредил я ее.

— Не говорите глупостей. Я их люблю. И, кроме того, Роджер говорит, что, если бы не вы, ему бы не видать работы, как своих ушей, — и что бы мы тогда делали.

— Он так думает?

— Не думает, а знает.

Чувствуя себя благодарным и несколько успокоенным, я оставил Дарта в кухне, пошел к автобусу и там, оставшись в одиночестве, вставил украденную кассету в магнитофон.

Она оказалась записью телефонного разговора, сделанной дьявольски простым способом, к которому теперь прибегают, шпионя за кем-нибудь с помощью сканера, расположенного вблизи передающего или принимающего телефонного устройства.

Я всегда испытывал опасения в отношении того, что ставшие достоянием гласности подслушанные разговоры носят случайный характер — неужели кто-то день за днем слушает, что творится в личной жизни других людей, и записывает все это на магнитную ленту, надеясь, что когда-нибудь попадется что-нибудь, представляющее рыночный интерес? А ведь кто-то действительно слушал.

Один голос на пленке с известным допущением можно было определить как голос Ребекки, ее сообщник говорил с юго-восточным акцентом, не кокни, нет, он проглатывал все согласные, типа «д», «т» или «с», которые стояли в середине слов. Стрэттон выходило как «Стрэ'он», а Ребекка как «Ребе'а».

«— Ребе'а Стрэ'он? — произнес мужской голос.

— Да.

— Что у вас, дорогуша, есть для меня?

— Сколько платите?

— Как обычно.

Потом короткая пауза, и она тихо говорит:

— Я скачу на Соупстоне в пятом заезде, шансов никаких, лошадь не готова. Ставьте все, что можете, на Кэтч-эз-Кэтч, он из кожи лезет, и на него ставят, кто понимает.

— Это все?

— Да.

— Спасибо, дорогуша.

— Увидимся на скачках.

— Там же, — подтвердил мужчина, — перед первым».

Запись щелкнула и замолчала. Я мрачно извлек кассету, потом вытащил на свет Божий фотографию и пакет с опасной информацией.

Из конверта я вынул другой, потолще, и вскрыл его ножиком. Там лежал еще один конверт, на этот раз белый, и еще одно коротенькое письмо от Уильяма Стрэттона, третьего барона, его сыну Конраду, четвертому.

Там было написано:

«Конрад!

Моему горю нет границ. Всегда помни, что Кит имеет обыкновение обманывать. Я в отчаянии. Я стремился все разузнать и теперь не знаю, что делать с полученными сведениями. Решить должен ты. Но будь осторожен.

С.»

С дурным предчувствием я разрезал белый пакет и прочитал его более пространное содержание, когда я добрался до последней строчки, у меня затряслись руки.

Мой не-дедушка указал мне способ, как мне раз и навсегда разделаться с Китом.

Я сложил конверты в их первоначальном порядке и, разыскав липкую ленту, заклеил верхний коричневый конверт, чтобы его не могли по случайности открыть. Потом я посидел некоторое время, положив голову на руки, осознавая, что если бы Кит знал, что я заполучил, то убил меня на месте, и что теперь передо мной стоит дилемма, какой я в жизни не представлял, и суть ее в том, смогу ли я в ближайшее время перехитрить смерть.

Опаснейшая информация. Нет, не опаснейшая, смертельная.

## ГЛАВА 15

Дарт довез меня до Стрэттон-Хейза. По пути я по своему мобильному телефону связался с домом Марджори, она была на месте и высказала мне свое недовольство.

— Вы не были на нашей встрече!

— Не был. Извините.

— Было черт знает что, — сердито пожаловалась она. — Пустая трата времени. Кит непрерывно орал, и ничего решить не удалось. В отношении продажи он какой-то фанатик. Вы уверены, что не сможете раскопать его долги?

— Имоджин знает о них? — спросил я.

— Имоджин!

— Если я напою ее до белых слонов, сможет ли она рассказать что-нибудь о делах мужа?

— Но это же бесчестно.

— Боюсь, что это так.

— Хорошо бы, если бы она знала. Но лучше не пробуйте, потому что если Кит застанет вас… — Она замолчала, потом без нажима спросила: — А вы принимаете его угрозы всерьез?

— Приходится.

— А вы не думали о… об отступлении?

— Да, думал. Вы заняты? Мне нужно кое-что вам рассказать.

Она сказала, что, если я дам ей час, я могу приехать к ней, с чем я и согласился. Мы с Дартом доехали до Стрэттон-Хейза, где он поставил машину в том же месте, как и в мой первый приезд, и, как обычно, оставил ключ в замке зажигания.

— И что теперь? — спросил Дарт.

— У нас почти час. Может, взглянем на северное крыло?

— Но это же развалины, я ведь говорил вам.

— Развалины — моя профессия.

— Совсем забыл. О'кей. — Он отпер дверь с обратной стороны дома и снова провел меня через пустынный вестибюль без мебели и занавесей на окнах, а потом через широкий коридор с окнами, построенный как картинная галерея, но с голыми стенами.

В конце коридора дорогу нам преградила тяжелая, не закрытая панелями, неполированная дверь, запертая на две задвижки. Дарт повозился с задвижками, и дверь со скрипом отворилась, мы вошли в то царство запустения и разрушения, которое я всегда искал: гниющее дерево, горы мусора, кучи обломков и всюду пробиваются молодые деревца.

— Крышу убрали лет шестьдесят тому назад, — с кислым выражением на лице проговорил Дарт. — И все эти годы тут лили дожди и валил снег… верхний этаж раструхлявился и рухнул вниз. Дед обратился к этим, как их, из Охраны древностей… По-моему, они сказали, что единственное, что можно сделать, это взорвать это крыло, чтобы спасти остальные. — Он вздохнул. — Дедушка не терпел изменений. Он просто махнул рукой и решил, что время доделает свое дело.

Я с трудом взобрался на завал из посеревших обветренных балок и окинул взглядом широкий пейзаж разоренного непогодами дома, чьи стены все еще стояли по бокам пустоши, уже не поддерживаемые ни столбами, ни контрфорсами.

— Пожалуйста, будьте поосторожней, — предупредил меня Дарт, — вообще-то здесь не разрешается ходить без защитной каски.

То, что я увидел, не пробудило во мне никакого творческого порыва, никакого желания восстановить уходящее в землю. Отстраненно разглядывая руины, прежде поражавшие величием, я получил некую передышку, психологическую разгрузку, и даже подумал, что мог бы преклонить колени перед верой и талантом, которые творили и строили здесь четыре сотни лет назад.

— О'кей, — сказал я, стряхнув с себя всякие реминисценции, и вернулся к стоявшему в дверях Дарту. — Спасибо.

— И что вы думаете?

— Вашему деду дали очень хороший совет.

— Я так и думал.

Он задвинул массивные засовы на место, и через большой холл мы вернулись к двери.

— Могу я воспользоваться вашей ванной? — спросил я.

— Ради Бога.

Он вышел в дверь и направился к своему помещению на первом этаже южного крыла.

Здесь шла настоящая жизнь с коврами, занавесками, старинной мебелью и запахом свежей политуры. Он показал мне дверь своей ванной, за которой я нашел смесь современного и старинного — ванную сделали, перестроив, очевидно, одну из гостиных, там стояла роскошная викторианская ванна, в стену вделали два умывальника, новенькие, с иголочки, отделанные мраморной крошкой и сверкающим хромом. Над ними нависала туалетная полка с несметным количеством бутылей и бутылочек шампуней и спреев, пузырьки, флаконы и баночки бальзамов, мазей, втираний.

Я понимающе улыбнулся и подошел к окну, обрамленному кружевными занавесками. Выглянув в окно, я увидел стоявшее на подъездной аллее слева дартовское авто. Прямо передо мной красовались газоны, лужайки и деревья. Справа разворачивалась панорама богатых садов.

— Что там такое? — спросил Дарт, заметив, что я задержался у окна. Я не двинулся, и он подошел и встал рядом со мной, чтобы понять, что такое я там увидел.

Он подошел и тоже увидел. Перевел взгляд на меня, пытаясь прочитать мои мысли.

— Вот дерьмо, — заключил он.

Слово очень подходило к помещению, в котором мы находились, по его функциональной предназначенности. Я промолчал, потом повернулся и пошел тем же путем, каким пришли сюда.

— Как вы узнали? — спросил Дарт, стараясь не отстать от меня.

— Догадался.

— Ну, и что теперь?

— Поехали к тете Марджори.

— Я хочу сказать… что теперь со мной?

— Да ничего, — сказал я. — Это не мое дело.

— Но…

— Вы находились в своей ванной и занимались своим любимым делом, ухаживали за волосами, — проговорил я. — И в окно увидели, кто взял вашу машину утром пасхальной пятницы. Никто не собирается подвергать вас пыткам, чтобы выведать, кого вы видели. Просто прикиньтесь, будто ничего не видели, как вы и делали до этого времени.

— А вы знаете… кто?

Я улыбнулся одними губами:

— Поехали к Марджори.

— Ли.

— Поехали и слушайте внимательно.

Дарт довез нас до дома Марджори, который оказался таким же породистым и ухоженным, как его хозяйка. Он высился квадратной массой на безукоризненно обработанной площадке зелени в конце поместья Стрэттон. Отражавшиеся от окон второго этажа солнечные лучи яркими бликами мелькали среди листвы круговой подъездной аллеи, начинавшейся у увенчанных каменными урнами ворот.

Дарт остановился у парадного подъезда и, как обычно, не вынул ключ зажигания.

— Вы когда-нибудь закрываете машину? — поинтересовался я.

— С какой стати? Я не против получить повод купить новую машину.

— Так почему вам ее не купить, не дожидаясь повода?

— Как-нибудь так и сделаю.

— Как ваш дед.

— Что? А, да. Наверное, я немного похож на него.

Парадную дверь нам открыл слуга («Она вся живет в прошлом», — пробормотал Дарт), который любезно проводил нас через холл в гостиную. Как и следовало ожидать, все здесь было отмечено вкусом и влиянием остановившегося времени, мягкие краски в приглушенных тонах, зеленые, золотые. В оконных проемах все еще оставались старые ставни, но тут же висели самые модные, до пола, занавески.

Марджори сидела в широком кресле, поставленном так, чтобы была видна вся комната, она всегда оставалась самой собой, человеком, контролирующим обстановку. Она была, как почти всегда, одета в темно-синее платье с белым воротничком и выглядела куколкой и щеголихой, которой в рот пальца не клади.

— Садитесь, — приказала она нам, и мы с Дартом примостились рядом с ней, я — на маленькой софе, Дарт — на изящном витом стульчике — вероятно, творении Хеппельуейта.

— У вас есть что сообщить мне, — начала она. — Вы так сказали, Ли.

— Да-да, — несколько растерялся я. — Значит, так, вы просили меня выяснить две вещи.

— И что касается денежных дел Кита, то у вас ничего не получилось, — решительно кивнула она. — Вы мне об этом уже говорили.

— Да… Но… вот относительно другого вашего поручения…

— Продолжайте, — проговорила она, когда я остановился. — Я очень хорошо помню. Я попросила вас выяснить, каким образом этот прохвост архитектор давил на Конрада, чтобы получить заказ на новые трибуны.

Дарт от удивления не находил слов.

— Поручения? — только и смог спросить он.

— Да, да, — нетерпеливо перебила его тетушка. — Мы с Ли заключили соглашение. Скрепили его рукопожатием. Так ведь? — Она обернулась ко мне. — Соглашение, которое вы не захотели разрывать.

— Совершенно верно, — согласился я.

— Тетя Марджори! — совсем смешался Дарт. — Значит, Ли работал для вас?

— А что в этом плохого? Это же в интересах семьи в конечном итоге. Как можно что-то делать, если тебе не известны факты?

«Вот у кого могли бы поучиться мировые политики, — подумал я с восхищением. — Светлейший из умов под волной седых волос».

— Между делом, — сказал я, — я узнал о Форсайте и косилках для газонов.

У Дарта отвис подбородок. У Марджори округлились глаза.

— А еще, — продолжил я, — я узнал о некоторых приключениях, пережитых Ханной, и известных последствиях этих делишек.

— О чем это вы говорите? — удивился Дарт. Марджори просветила его:

— Ханна загуляла с цыганом и забеременела, как последняя дурочка. Кит набросился на цыгана, который, конечно, потребовал денег. Мой брат откупился от него.

— Ты хочешь сказать… — начал соображать Дарт, — что Джек… что отцом Джека был цыган!

— Что-то в этом роде. Даже не румын. Так, рвань подзаборная, — сказала Марджори.

— О Боже, — поразился Дарт.

— И прошу больше этого не повторять нигде и никому, — твердо приказала Марджори. — Ханна говорит Джеку, что его отец иностранный аристократ, которого погубит скандал.

— Да, — чуть слышно проговорил Дарт. — Джек сам сказал мне это.

— И пусть верит в это. Надеюсь, Ли, — повернулась она ко мне, — что это все.

На столике подле ее кресла зазвонил телефон. Она сняла трубку.

— Да… когда? Дарт здесь. И Ли тоже. Да. — Она повесила трубку и сказала Дарту: — Это твой отец. Сказал, что едет сюда. Похоже, он вне себя. Что ты такое натворил?

— Кит с ним? — я вздрогнул, и это не прошло незамеченным Марджори.

— Вы боитесь Кита?

— И не без оснований.

— Конрад говорит, что Кит посоветовал ему приехать сюда, но я не знаю, с ним Кит или нет. Вы хотите сейчас же уехать, не дожидаясь их?

Да, я и хотел, и не хотел. Я представил себе убийство у нее в гостиной — картина вовсе не в аристократическом духе этого дома.

Я проговорил:

— Я привез показать вам фотографию. Она в машине Дарта. Сейчас принесу.

Я встал и пошел к двери.

— Только не уезжайте, бросив меня здесь, — полушутя-полусерьезно сказал Дарт.

Соблазн поскорее унести оттуда ноги был велик, но куда я мог удрать? Я вынул фотографию в коричневом пакете из кармана в дверце автомобиля, куда клал его, и возвратился в гостиную.

Марджори взяла фотографию и посмотрела на нее, ничего не понимая.

— Что это значит?

— Сейчас объясню, — сказал я, — но поскольку Конрад едет сюда, подожду до него.

От дома Конрада до особняка Марджори было рукой подать. Он приехал очень скоро, и, к моему облегчению, без Кита. Однако он приехал во всеоружии, с охотничьим ружьем, другом помещика, в руках. Ружье он держал наперевес, а не сложенным вдвое, как обычно принято носить охотничье оружие.

Он ворвался в комнату, оттолкнул слугу, церемонно объявлявшего: «Лорд Стрэттон, мадам», — и, протопав по неяркому китайскому ковру, остановился передо мной, наставив двустволку на меня.

Я поднялся. Нас разделяли какие-то три фута.

Он держал ружье не так, как делают, стреляя по птице, а от бедра. С такого расстояния он не промахнулся бы и в комара.

— Вы лжец и вор, — его распирало от ярости, пальцы плясали на спусковом крючке.

Я не отрицал обвинения. Я смотрел мимо него с его ружьем на снимок, который держала в руках Марджори, и он проследил за моим взглядом. Он узнал фото и посмотрел на меня с тем же убийственным выражением, какое я видел у Кита. Стволы направились мне прямо в грудь.

— Конрад, — резко окликнула его Марджори, — успокойся.

— Успокоиться? Успокоиться? Жалкая личность вламывается в мой кабинет, взламывает стенной шкаф и обкрадывает меня.

— Тем не менее ты не имеешь права убивать его в моем доме.

В какой-то степени складывалась комическая ситуация, но от фарса до трагедии всегда один шаг. Не рассмеялся даже Дарт.

Я сказал Конраду:

— Я спасу вас от шантажа.

— Что?

— О чем это таком вы говорите? — заинтересовалась Марджори.

— Я говорю о том, что Уилсон Ярроу шантажирует Конрада, требуя от него согласия на строительство новых трибун.

Марджори не удержалась от восклицания:

— Так вы все-таки раскопали!

— Ружье заряжено? — спросил я Конрада.

— А как же.

— Будьте добры… э… может быть, вы направите его куда-нибудь в другую сторону?

Он стоял, как гранитный утес, тяжелый, насупленный, неподвижный.

— Отец, — взмолился Дарт.

— А ты молчи, — прорычал Конрад. — Ты ему помогал.

Я решился рискнуть:

— Уилсон Ярроу сказал вам, что, если не получит контракта на новые трибуны, он примет меры, чтобы Ребекку лишили права быть жокеем.

Дарт вытаращил глаза. Марджори фыркнула:

— Это же смешно.

— Нет. Ничуть не смешно. На этой фотографии Ребекка берет деньги на ипподроме от человека, который похож на букмекера.

От волнения я поперхнулся. Никогда еще на меня не наводили заряженного ружья. Даже продолжая верить в то, что сдерживающие начала в Конраде не исчезли, как исчезли у Кита, я не мог не чувствовать, что у меня взмок затылок.

— Я прослушал пленку, — проговорил я.

— Вы выкрали ее.

— Да, — признался я. — Я выкрал ее.

— Теперь вы будете шантажировать меня, — его палец на спусковом крючке напрягся.

— О, Конрад, ради Христа, — сказал я, начиная злиться. — Ну подумайте сами. Я же не буду вас шантажировать. Я приму меры, чтобы этого не делал Ярроу.

— Как?

— Если вы отведете от меня свою пушку, я вам скажу.

— Что за пленка? — спросил Дарт.

— Пленка, которую ты помог выкрасть из моего шкафа.

Дарт совсем сник.

— Дарт ничего не знал, — сказал я. — Он был на улице, сидел в машине.

— Но ведь Кит обыскал ваши карманы, — возразил Дарт.

Я сунул руку в карман брюк и вынул кассету. Конрад увидел ее и позеленел от ярости.

— На этой кассете, — объяснил я Марджори, — записан телефонный разговор, который вела Ребекка, продававшая информацию о лошадях, на которых она будет скакать. Это самое страшное из преступлений на скачках. Достаточно послать ее вместе со снимком тем, кто руководит бегами, и жокейской карьере Ребекки конец. Ей запретят выступать. Имя Стрэттонов будет запачкано.

— Но она просто не может этого сделать, — чуть не плача, выдавил из себя Дарт.

— Она призналась в этом, — произнес Конрад, будто слова ранили ему язык.

— Нет! — простонал Дарт.

— Я потребовал от нее объяснений, — сказал Конрад. — Я дал ей прослушать пленку. Ребекка умеет сдерживать чувства. Она выслушала все с каменным спокойствием. И сказала, что я не дам Ярроу использовать это против нее. — Конрад тяжело вздохнул. — И… в общем, она не ошиблась.

— Уберите ружье, — проговорил я. Он не пошевельнулся.

Я кинул пленку Дарту, он не сумел ее поймать, уронил, снова подхватил.

— Дайте ее Марджори, — сказал я. Он замигал и подчинился.

— Если вы разрядите ружье и поставите к стене, — обратился я к Конраду, — я объясню вам, как отделаться от Ярроу, но пока ваш палец на спусковом крючке…

— Конрад, — требовательным голосом произнесла Марджори, — ты же не станешь стрелять в него. Так что поставь ружье, чтобы оно паче чаяния не выстрелило случайно.

Благословенный мой телохранитель — на Конрада слова Марджори подействовали как холодный душ — снова помог мне. Конрад стоял, переминаясь с ноги на ногу, нерешительно глядя на свои руки, и непременно избавился бы от всей своей странной ноши, если бы в этот момент в комнату, обогнав слугу, не ворвалась вихрем Ребекка.

— Что здесь происходит? — раздраженно спросила она. — Я имею право знать!

Марджори посмотрела на нее с привычной неприязнью.

— Если учесть, что ты сделала, у тебя нет никаких прав ни на что.

Ребекка взглянула на свою фотографию, на кассету в руках Марджори, на ружье в руках отца, на меня с нацеленным на меня оружием.

— Кит сказал мне, что этот… этот… — она ткнула в меня пальцем, не находя выражений, достойных моей личности, — украл документы…

— Эта запись — подделка, фальшивка, — твердо сказал я Конраду.

Услышав эти слова, Ребекка словно с цепи сорвалась. Пока остальные родственники пытались понять, что могут значить мои слова, она выхватила у отца ружье, подняла к плечу, навела на меня и без раздумий нажала на курок.

Я прочитал ее намерения сразу и бросился на ковер в сторону от Ребекки, перевернулся на живот, и дробь миновала меня всего на какие-то миллиметры, но я все равно чувствовал, что там два ствола и я могу получить заряд в спину.

Комната наполнилась страшным грохотом, в воздухе сверкнуло пламя, все заволокло дымом, запахло кислым запахом черного пороха. «Боже, — подумал я. — Господи всемогущий. Не Кит, так Ребекка».

Второго выстрела не последовало. Я буквально съежился от страха, лежа на полу, по-другому просто не опишешь мое состояние. Дым ел ноздри, в ушах звенело, и… все, больше ничего. Тишина.

Я пошевелился, повернул голову, увидел ее туфли, медленно поднял взгляд с ног на ее руки. Она не наставляла второго ствола на меня. В руках у нее не было ничего. Я перевел глаза направо… Ружье держал сам Конрад.

Дарт опустился на колени подле моей головы и беспомощно позвал:

— Ли…

Я хрипло ответил:

— Она не попала.

— О Господи, Ли.

Силы покинули меня, но лежать в таком положении вечно я не мог. Я перевернулся и сел на полу, слабость мешала подняться на ноги.

От выстрела все, даже Ребекка, были в шоковом состоянии.

Марджори сидела в той же позе, прямая как штык, побелевшая как простыня, с открытым ртом, застывшим взглядом, утратившим обычную живость. Конрад бессмысленно уставился в пространство, очевидно, рисуя себе картину кровавого побоища, которого только что удалось избежать. На Ребекку я был не в состоянии… пока еще… посмотреть.

— Она не хотела этого, — сказал Конрад.

Но она именно этого и хотела, позабыв про всякую осторожность.

Я кашлянул, я бы сказал, кашлянул нервно и снова повторил:

— Запись — подделка.

На этот раз никто не пытался меня убить. Конрад проговорил:

— Я не понимаю.

Я глубоко вздохнул, вздохнул медленно, стараясь успокоить свой пульс.

— Она не могла этого сделать, — сказал я. — Не сделала бы. Она бы ни за что не подвергла опасности, ну, как бы это сказать, святая святых, самое себя.

Конрад растерянно проговорил:

— Ничего не понимаю.

Я наконец нашел в себе силы посмотреть на Ребекку. Она ответила мне взглядом, но на лице не отразилось ни одной эмоции.

— Я видел вас во время скачек, — сказал я. — Скачки полностью захватывают вас. И на днях я слышал, как вы говорили, что в этом году войдете в пятерку лучших жокеев. Вам этого хочется больше всего на свете. Вы ведь Стрэттон, вас распирает от гордости, вы богаты, и деньги вам не нужны. Нечего даже думать, что вы стали бы заниматься грязными делишками, торговать недостойной информацией, рисковать своей репутацией, навлекать на себя невыносимый позор.

Ни один мускул на лице Ребекки не двинулся, только чуть заметно сузились глаза.

— Но она же подтвердила, что это правда! — не мог успокоиться Конрад.

Я проговорил с сожалением в голосе:

— Она сама изготовила эту пленку с записью, чтобы заставить вас построить новые трибуны, а застрелить меня она пыталась, чтобы я не смог вам это рассказать.

— Ребекка! — Конрад не верил своим ушам. — Этот человек лжет. Скажи мне, что он лжет.

Ребекка молчала.

— Нетрудно было заметить,, под каким напряжением вы находитесь, — сказал я ей. — Я подумал, что вам понравилась мысль заставить отца поверить, будто его шантажируют, угрожая вашей карьере, но как только вы это сделали, то сейчас же пожалели. Но ему в этом не признались. Наоборот, начали осуществлять свой навязчивый план решительно модернизировать Стрэттон-Парк. И это неделями терзает вас, заставляет… терять равновесие.

— Вот черт! — воскликнул Дарт.

— Но зачем, Ребекка? — взмолился Конрад, совершенно сбитый с толку. — Ведь я все для тебя сделал бы…

— Вы могли бы не дать согласия, — сказал я, — на строительство новых трибун, не говоря уже о том, чтобы поручить это Ярроу. Ведь это он приходил к вам и сказал: «Я располагаю компрометирующими сведениями на вашу дочь, все, что вам нужно сделать, чтобы спасти ее честь, это поручить мне этот контракт».

Конрад ничего не ответил прямо, а только разломил ружье и неуверенными движениями вытащил обе гильзы, стреляную, почерневшую и пустую, и заряженную, оранжевую и поблескивающую глянцем. Положив обе гильзы в карман, он прислонил ружье к стене.

В этот момент в дверь легонько постучали. Конрад подошел и открыл, за дверью стоял обеспокоенный слуга.

— Ничего страшного, — неестественно спокойным голосом сообщил ему Конрад. — Случайно выстрелило ружье. Здесь придется убраться. Займемся этим попозже.

Я подтянул к себе свою палку, лежавшую рядом с софой, на которой совсем недавно сидел, и с ее помощью снова встал на ноги.

— Наверное, вы что-то сказали Киту относительно шантажа, — сказал я Конраду. — Он употребил это слово в связи с Ярроу. Вы все это слышали.

Конрад беспомощно махнул рукой:

— Кит все время приставал, чтобы я оставил эту идею с новыми трибунами, а я сказал, что не могу. — Он замолчал. — Но как вы все это разузнали?

— Так, по мелочам, — ответил я. — Например, я учился в той же школе, что и Ярроу.

— Архитектурной! — вставила Марджори.

— Да. Когда я увидел его… услышал его имя… то вспомнил, что с ним было что-то не так, но что именно, я никак не мог сообразить. И я разыскал человека, с которым учился в одной архитектурной школе, но уже лет десять не встречался, и поинтересовался у него. Все те годы он вел дневник и записал тогда, что ходят слухи, что Уилсон Ярроу получил очень престижную премию за проект, который представил на конкурс, а вскоре стало известно, что идея была не его. Премию у него отобрали, дело кое-как замяли, но отмыться от позорного пятна ему полностью не удалось, и теперь, помимо меня, еще несколько сотен архитекторов связывают его имя с нечестным поступком. В наших профессиональных кругах это долго помнится, ведь такие вещи так просто не забываются, и блестящая карьера, которую сулили Ярроу, не состоялась. На чертежах, которые он сделал для вас, значится только его имя, что может свидетельствовать о том, что он не работает ни в какой фирме. Очень может быть, что он вообще не имеет работы, а сейчас архитектурные школы выпускают столько архитекторов, что рынок просто не в состоянии поглотить всех, и значительное число их не у дел. Мне думается, что он видел в строительстве престижного ипподрома Стрэттон-Парк шанс вернуть себе имя. Думаю, он был готов на все, только бы заполучить этот контракт.

Все, даже Ребекка, слушали как завороженные.

— Еще до того, как я приехал в Стрэттон-Парк, Роджер Гарднер сказал мне, что там есть архитектор, проектирующий новые трибуны и ни бельмеса не понимающий в скачках, не представляющий себе, что такое поведение толпы, и не желающий ничего слушать, не принимающий советов, что он позорит ипподром и что даже нечего и думать отговорить вас не иметь с ним дела. Я замолчал. Вместе со мной молчали все.

— Ну вот, — продолжил я, — я приехал на ваше собрание акционеров в прошлую среду, встретился со всеми вами и послушал. Я узнал, что каждый из вас хочет от ипподрома. Марджори хотела, чтобы все оставалось как было. Вы, Конрад, хотели новые трибуны, но если брать глубже, вы намеревались спасти Ребекку, хотя в тот момент я об этом не догадывался. Кит хотел продать ипподром и получить деньги. Ребекка нацелилась все кардинально переиначить, как она сказала, все должно было быть новым, новый управляющий, новый секретарь скачек, новый облик старомодного Стрэттон-Парка. Марджори блестяще провела собрание, перед ней склонился бы в восхищении любой дипломат, и так обработала вас, что все вышло по ее, а именно, Стрэттон-Парк должен был оставаться на обозримые времена таким, как был, не претерпев никаких изменений.

Дарт восхищенно взглянул на тетушку и почти расплылся в улыбке. Я продолжил:

— Это не устраивало Ребекку, не устраивало и Кита. Кит уже нанял актера Гарольда Квеста создавать беспорядки под видом демонстраций против скачек с препятствиями, они шумели перед главными воротами, стараясь отпугнуть людей от посещения Стрэттон-Парка, сделать его непривлекательным, чтобы он потерял доходность и обанкротился и вам так или иначе пришлось бы его продать, то есть продать самое дорогое, что в нем есть — землю. Он также велел Гарольду Квесту поджечь загородку-препятствие у открытой ямы на кругу для прыжков, потому что именно в этом месте погибла лошадь во время последних скачек, но получился просто пшик. Кит не отличается большим умом. Но вот Ребекка…

Я заколебался. Нужно было кое-что рассказать, жаль, что этого сделать не мог никто, кроме меня.

— В стрэттоновской семье, — снова заговорил я, подходя к сути издалека, — два добродушных, безобидных человека, Айвэн и Дарт. Один очень умный человек — Марджори. Есть Конрад, на поверку не такой уж сильный, каким видится со стороны, каким хочет казаться. В каждом из Стрэттонов в крови необузданность и вспыльчивость, которые уже обошлись вам в целые состояния. Соедините эти черты с недалеким умом и заносчивостью, и вы получите Форсайта с его косилками. Во многих Стрэттонах, как и в нем, живет уверенность, что все им сойдет с рук, а если не сойдет и выйдет наружу, могущественные родственники употребят свои деньги и влияние, загладят любой скандал, как всегда и получалось в прошлом.

— И как будет и в следующий раз, — твердо произнесла Марджори.

— И как будет и в следующий раз, — согласился я. — Однако скоро вам понадобится все ваше умение, чтобы спасти фамильную честь.

Удивительное дело, они продолжали внимать моим словам и не пытались прервать. Осторожно подбирая слова, я сказал:

— Ребекка умеет сдерживать свою необузданность, ее эмоции находят выход во время состязаний, требующих огромной сосредоточенности и умения сконцентрировать всю энергию в одном стремительном порыве. Она обладает великолепной отвагой и волей к победе. И невероятным, поглощающим все стремлением добиваться своего своими силами. Когда Марджори помешала ее плану получить новые трибуны, она принимает простейшее решение — отделаться от старых.

На этот раз Конрад начал было протестовать, ему вторила Марджори, но Ребекка с Дартом сидели, как в рот воды набрали.

— Я догадываюсь, — сказал я Ребекке, — что вы велели ему сделать это, в противном случае нечего и думать о контракте.

Она смотрела на меня немигающими глазами, как неукрощенная тигрица. Я произнес:

— Уилсон Ярроу уже был повязан, и очень крепко, этой попыткой шантажа. Он понимал, так же, как и вы, что разрушение части трибун будет означать неизбежную потребность отстроить новые. Он познакомился со старыми трибунами и, как архитектор, понимал, как с минимумом усилий получить максимум эффекта. Главная артерия всего строения — лестничная клетка. Достаточно, чтобы она провалилась, и все прилегающие помещения посыплются в сторону образовавшегося колодца.

— Я не имею к этому никакого отношения! — выкрикнула Ребекка.

Конрад вскочил со своего места. Конрад… был в ужасе.

— Я видел эти заряды перед тем, как они взорвались, — обратился я к Ребекке. — Я видел, как они были заложены. Очень профессионально. Я бы сам мог сделать так. И мне известны торговцы, которые, в отличие от моего друга, гиганта Генри, люди безответственные и могут без лишних вопросов спокойно продать вам все, что хотите. Но для тех, кто занимается взрывными работами, очень непросто рассчитать нужное количество зарядов. Каждое здание имеет свои собственные сильные и слабые стороны. И всегда подмывает использовать больше, чем меньше. То количество, которое использовал Ярроу, разнесло все здание.

— Нет! — Ребекка смотрела на меня уничтожающим взглядом.

— Да, — возразил я ей. — Вы с ним решили, что лучше всего это сделать утром в пасхальную пятницу, когда там не будет ни души.

— Нет!

— Уилсон Ярроу просверлил дырки и заложил заряды, а вы в это время находились поблизости.

— Нет!

— Он не мог действовать без прикрытия. Если идешь на преступление, всегда лучше, чтобы кто-то стоял на стреме, причем кто-нибудь такой, на кого можно положиться.

Дарт беспокойно заерзал. Потом на лице у него расцвела ухмылка. Он просто не мог удержаться, чтобы не ухмыльнуться.

— Вы сидели и сторожили его в машине Дарта, — уточнил я.

У Ребекки вдруг широко округлились глаза. Она снова произнесла «нет», но уже без того жара, с каким делала это до сих пор.

— Вы думали, — проговорил я, — что если вы будете в своем ярко-красном «Феррари», то любой рабочий ипподрома, увидев его в день, когда нет никаких скачек, обязательно запомнит это и непременно сообщит властям после взрыва. Поэтому вы приехали в машине Дарта, который всегда оставляет ключи в машине, и вели себя спокойно, будучи уверенной, что на ипподроме настолько привыкли к машине Дарта, что не обратят на нее никакого внимания, и вы будете практически невидимой. Но вы не приняли в расчет Гарольда Квеста, актера и необыкновенно надоедливого человека, сующего нос не в свои дела. Кстати, будь он настоящий демонстрант, он не торчал бы в такой день у ворот ипподрома. И для вас, наверное, было полной неожиданностью, когда он заявил, что автомобиль Дарта там появлялся, и подробно описал его полиции. Но это была меньшая неприятность для вас, чем если бы он сказал, что это была ваша машина, красный «Феррари».

— Я не верю всему этому, — вяло проговорил Конрад, но я почувствовал, что он поверил.

— Я думаю, — сказал я Ребекке, — что вы где-то по дороге подхватили Ярроу и привезли его вместе с взрывчаткой на ипподром, так как полиция обследовала машину и нашла следы нитратов.

Ребекка промолчала. Я проговорил:

— Дарт все это время знал, что это вы или вы с Ярроу взорвали трибуны.

— Дарт проболтался вам! — Ребекка взбешенно повернулась к совсем потерянному Дарту. — Ты выдал меня этому… этому…

— Нет, он вас не выдавал, — горячо возразил я ей. — Он все это время оставался неизменно верен вам. Вчера полиция долго допрашивала его, и он не сказал ни слова. Его обвинили в том, что это он заложил взрывчатку, и он остается их главным подозреваемым, и они от него долго не отстанут, будут допрашивать снова и снова. Но он им ничего о вас не скажет. Он гордится вами, хотя его давно пугают ваши выходки.

— Откуда это вам известно? — простонал Дарт.

— Я стоял рядом с вами, когда Ребекка выиграла на Темпестекси.

— Но… как вы догадались?

— К тому времени я уже слишком во многом разобрался.

— Откуда ты узнал? — набросилась на брата Ребекка.

— Я увидел из окна ванной, что там, где должен быть мой автомобиль, стоит твой «Феррари».

Сдавшись, она произнесла:

— Он простоял там меньше часа.

Конрад как-то сразу погрузнел и сгорбился.

— Я вернулась в Лэмбурн задолго до взрыва, — сердито сказала Ребекка. — Ярроу к этому же времени должен был уже подъезжать к Лондону.

— Я хочу знать, — обратилась ко мне после недолгого молчания Марджори, — что вас навело на мысль заподозрить Ребекку?

— Так, некоторые мелочи.

— Скажите какие.

— Ну что же, — ответил я, — первое, она, как фанатик, хотела все переменить.

— Дальше, — сказала Марджори, когда я остановился.

— Она между делом упомянула новые трибуны из стекла. Это второе. В Британии есть трибуны с панелями из стекла — так ведь? — но они не образуют сплошного покрытия, как у Ярроу, и мне пришло в голову, что она, возможно, видела его проекты, запертые Конрадом в его тайнике.

И третье… Как-то Ребекка сказала, что она единственная в семье, кто отличит шпунт от желобка. Все они, кроме Ребекки, непонимающе уставились на меня.

— Не поняла, — сказала Марджори.

— Это специальные термины и не имеют отношения к бегам, — объяснил я. — Они ничего не значили для Роджера Гарднера.

— И мне они тоже ничего не говорят, — вставил Конрад, — а я всю жизнь имел лошадей или ездил на лошадях.

— Но для архитектора все понятно, — сказал я, — и для строителя тоже, а также для плотника, инженера. Но для жокея вряд ли. Так что я в тот момент подумал, хотя и не с такой уж долей определенности, не разговаривала ли она с архитектором, причем много раз, и не Ярроу ли этот архитектор. Это так, мелькнуло у меня в уме, но подобного рода вещи застревают в голове.

— А что такое шпунт и желобок? — спросил Дарт.

— Шпунт — это такой выступ, чаще всего на деревянных деталях, который позволяет соединять доски, как, скажем, в заборе, на полу, причем соединять в единую поверхность без гвоздей. Вот так был собран пол в большом шатре.

Марджори слушала меня и хлопала глазами, ничего не понимая.

— А желобок? — спросила Марджори.

— Это такая канавка, которую делают для стока быстро текущих жидкостей, или такое кольцо, на котором держатся шарикоподшипники. И в том, и в другом случае для ипподромного жаргона это совершенно чужие слова.

— Шпунт от желобка, — задумчиво повторил Дарт. — Это не то, что повторял ваш младший?

— Очень может быть.

— Нужно было прикончить вас, когда у меня был такой шанс, — с сожалением промолвила Ребекка.

— Я был уверен, вы так и сделаете, — согласился я.

— Она целилась прямо в вас, — заметил Дарт. — Отец успел выхватить у нее ружье. Спросите у него, и он вам скажет, что выстрел вам в грудь вполне мог сойти за несчастный случай, а вот второй выстрел в спину мог быть только преднамеренным убийством.

— Дарт! — укоризненно воскликнула Марджори, но он, несомненно, попал в точку. Дарт был одним из Стрэттонов.

— Где ты в первый раз встретила Ярроу? Как познакомилась с ним? — спросил Ребекку Конрад.

Она пожала плечами:

— На вечеринке. Он дурачился, имитировал наши акценты. Ты слышал пленку, это он. «Ре-бе-а Стрэ-он, милоч-а». Кто-то сказал мне, что он поразительно хороший архитектор, но совершенно на мели. Мне нужны были новые трибуны. Ему позарез нужна была работа, и он не был очень разборчив, как ее получить. Мы договорились.

— Но ведь ты заявляла, что презираешь мужиков.

— А он мне и не нравился, — сказала она цинично. — Я его использовала. И я его презираю. Он небось наложил теперь в штаны.

— Ну ладно… что же дальше? — упавшим голосом спросил Конрад. — Полиция?

Я посмотрел на Марджори.

— Вы, — сказал я, — тот, кто правит в семье. Вы правили все эти сорок лет. Вы управляли даже своим братом и делали это самым деликатным образом.

— Как? — вцепился в меня Дарт. Марджори умоляюще посмотрела на меня, но, помня о Филиппе Фаулдз, я сказал Дарту:

— Тайна вашего деда была исключительно его тайной и умерла вместе с ним. Я не могу сказать вам.

— Не скажете? — возмутился Дарт.

— Не скажу, — сказал я. — Во всяком случае, решение идти в полицию или нет, должна принять Марджори, а не я. Я хотел дать ей компромат на Ярроу, теперь это у нее есть. Здесь мои функции заканчиваются. — Я помолчал. — Я уверен, — сказал я, — что на основании имеющихся улик полиция не может и не сможет предъявить вам, Дарт, обвинение. Просто стойте на своем, вы ничего не знаете, и все, и ничего не будет.

— Ну а как же Ярроу? — спросил Дарт.

— Это решать Марджори, — проговорил я. — Но если вы будете привлекать к ответственности Ярроу, то неизбежно придется раскрыть планы Ребекки и ваше собственное участие. Не думаю, чтобы она могла пойти на это.

— А Кит? — спросила Марджори. — Как быть с ним!

Я обернулся к Конраду:

— Вы сказали Марджори, что вас сюда послал Кит!

— Да, сказал.

— Послал… с ружьем?

Он смутился:

— Вряд ли вы можете обвинять меня. То есть я имею в виду, что после вашего с Дартом ухода мы с Китом стояли в моем кабинете и обсуждали ваше вторжение ко мне и взлом шкафа. Мы нашли в замке эту штуку, которой вы воспользовались вместо ключа, и я сказал, что это просто удивительно, что вы пошли на такой риск только для того, чтобы взглянуть на проекты… и тут у меня мелькнула мысль, что вы настолько связаны со всем происходящим и с прошлым, что, несмотря на то что в это трудно поверить, вы ищете что-то другое или что вы уже знаете достаточно много; я зашел в шкаф и посмотрел в коробку, куда я клал фотографию и кассету, и у меня был такой потрясенный вид, что Кит спросил, в чем дело, и я сказал ему. Он предположил — мы оба так думали, что теперь вы начнете шантажировать меня, конечно, начнете.

— О, конечно.

— Да, но…

— Вы все так поступаете в отношении друг друга и думаете, что никто другой не может действовать иначе.

Конрад пожал плечами, словно подтверждал, что продолжает так думать.

— Так вот, Кит попросил меня дать ему конверт, который отец вручил мне незадолго до смерти. Я ответил, что не могу этого сделать. Мы немного поспорили, но отец совершенно определенно не велел мне никому показывать конверт. Кит спросил, знаю ли я, что в конверте, но я не знал и так и сказал ему. Он настаивал, что должен получить его. Он начал открывать коробки и вытряхивать из них все, что в них было. Я попробовал остановить его, но вы же знаете, что это за человек. Затем он дошел до коробки, в которую, как я помнил, я клал конверт, но, когда он вытряхнул коробку, там ничего не оказалось… но как вы могли взять его, если не знали о его существовании? В конце концов я стал помогать ему искать письмо. Теперь все свалено на пол, и мне в жизни не разобраться в этой куче…

— Но вы нашли конверт? — встревоженно спросила Марджори.

— Нет, ничего мы не нашли. — Он повернулся ко мне. — Я знаю, что он был там, в одной специальной коробке, под стопкой старых страховок. Кит сказал мне: «Иди за ружьем и пристрели его».

— Но он знал, что вы этого не сделаете, — уверенно сказал я.

Дарт не мог этого пропустить без вопроса:

— А почему вы так в этом уверены?

— Один близнец, — проговорил я, — убил бы пилигрима. Другой не стал бы убивать. Они не могут поменяться своей натурой.

— Развилка дорог! Ах вы… мудрец, черт бы вас побрал.

Марджори посмотрела мне прямо в глаза, ровным счетом ничего не поняв, о чем это мы с Дартом говорили, что имел в виду Дарт, да ей это было все равно.

— Вы взяли этот конверт?

— Да, взял, — сказал я.

— Вы его открывали? Вы видели, что там внутри?

— Да.

— Тогда дайте его мне.

— Нет, — покачал я головой. — Это… — Я перевел дыхание. — Это я должен сделать сам.

Рядом с Марджори затрещал телефон. Раздраженно поджав губы, недовольная чьим-то вмешательством в наш разговор, она взяла трубку.

— Да, — сказала она, и лицо у нее стало непроницаемым. — Да, он здесь.

Она передала трубку мне.

— Это Кит, — сказала она. — Хочет переговорить с вами.

«Он понимает, что я взял письмо, и знает, что в этом письме».

Я сдержанно проговорил:

— Да.

Он заговорил не сразу, но я слышал его дыхание.

Прошло несколько длинных секунд.

Перед тем как телефон окончательно замолчал, он произнес только четыре слова. Самые жуткие слова, какие мне приходилось слышать.

— Попрощайтесь со своими детьми.

## ГЛАВА 16

Мой мозг словно сковало.

Страх пронзил меня от пяток до затылка.

Я стоял, оцепенев, и пытался вспомнить номер гарднеровского телефона. В памяти был полный провал. Я закрыл глаза, сжал веки, телефон должен был всплыть сам собой, без специальных усилий, подсознательно, как звук, а не графический знак. Не задумываясь, я начал нажимать на кнопки, лоб покрылся испариной.

Ответила жена Роджера.

— Где мальчики? — резко спросил я.

— Вот-вот должны быть с вами, — спокойно произнесла она. — Они ушли… э… минут пятнадцать назад. Сейчас они подойдут к вам.

— Ко мне… куда?

— Конечно же, в большой шатер, — она ничего не понимала. — Кристоферу передали, что вы их ждете, и они тут же побежали.

— Их отвез Роджер?

— Нет. Он где-то на ипподроме, где, не скажу. Дети пошли пешком. Ли… что-нибудь случилось?

— Как передали?

— Позвонили, спросили Кристофера…

Я кинул трубку Марджори и со всех ног бросился из гостиной, промчался через холл, выскочил из дома и сел в автомобиль Дарта. Я не бежал, а ковылял, и все равно я никогда еще не бегал так быстро. Мне было все равно, что я знал, что бегу навстречу западне, навстречу своей судьбе. Я не мог бы предпринять ничего другого, только бежать туда сломя голову в надежде, что он обрадуется случаю разделаться со мной и отпустит мальчиков живыми…

Я гнал машину Дарта по дороге как сумасшедший. Я заслужил, чтобы за мной погналась куча полицейских, но обошлось, и никто не стал меня преследовать за превышение скорости.

Миновав ворота ипподрома, я выехал на асфальт у конторы Роджера. Там стоял серебристый «Ягуар» Кита. Вокруг ни души… Нет… Кристофер… Эдуард… и Элан. Как один перепуганные донельзя. Я не без труда выкарабкался из машины, подгоняемый волнами страха.

— Папа! — прозвучавшая в голосе Кристофера радость отнюдь не успокоила меня. — Папа, скорее.

— Что происходит?

— Этот человек… в большом шатре. Я повернул в ту сторону.

— Он разжег там огонь… и Нил… и Тоби… и Нил плачет.

— Найди полковника Гарднера, — крикнул я ему на бегу. — Скажи, чтобы открыл разбрызгиватели.

— Но… — Кристофер пришел в отчаяние. — Мы не знаем, где он.

— Найдите его.

Я слышал, как кричит Нил. Не слова, а нечто нечленораздельное. Пронзительный крик.

Такие вещи непереносимы.

Я вбежал в большой шатер, побежал по центральному проходу, высматривая огнетушитель, который должен был быть у входа, но его нигде не было, внезапно я заметил, что рядом со мной бежит Элан.

— Назад, — закричал я ему. — Назад, Элан. Под шатром уже набралось дыма, в разных местах горел пол, и языки пламени плясали, посылая к потолку снопы искр. За ними, дальше, высилась мощная фигура Кита.

Он держал Нила за запястье, подняв его в воздух почти на вытянутой руке, маленькое тельце извивалось, билось, стараясь высвободиться от железной хватки, но до пола мальчик не мог достать болтающимися ногами.

— Отпустите его! — закричал я, забыв о гордости, умоляя, выпрашивая.

— Идите сюда и заберите, а не то я сожгу его.

Рядом с Китом, в красивом декоративном металлическом каркасе торчал высокий факел, окутанный синим пламенем и напоминавший те, которые используют во время пикников на воздухе подле огромной жаровни или вертела с целым быком или тушей барана, или в процессиях с огнями, или для хулиганских поджогов домов, — Нил по одну сторону от Кита, факел по другую. Стоявший в центре Кит держал в руках канистру, крышка с горлышка канистры была снята.

— Это бензин, папа, — закричал рядом со мной Элан. — Он лил его на пол и поджигал. Мы испугались, что он сожжет нас… и побежали, но он поймал Нила… Папочка, не дай ему сжечь Нила.

— Назад, — завопил я на него, совершенно обезумев. Он неуверенно приостановился, лицо его заливали слезы, потом он отстал, и я знал, что он остался позади.

Я бежал что было сил туда, где был Кит, туда, где он стоял с дикой усмешкой на губах, туда, где был мой сын. Я бежал по направлению к тому месту, где должно было вспыхнуть страшное пламя, бежал из последних сил, бежал, подгоняемый инстинктом.

«Набегу на него, — думал я. — Собью с ног. Свалюсь вместе с ним на пол. Он упадет вместе со мной…»

Он никак не ожидал нападения. Он отступил назад, он уже не глядел с прежней уверенностью, а Нил продолжал пронзительно кричать. Позже я осознал, что, защищая своих детей, человек способен почти на безумство.

В тот момент я видел только пламя, чувствовал только гнев, ощущал только запах бензина и с ужасом представлял себе худшее.

Он может бросить в меня канистру с бензином, ткнет факелом — но чтобы сделать это, ему придется… ему придется отпустить Нила. Я оттолкну его от Нила, и он останется цел и невредим.

Оставалось каких-то шесть шагов, у меня было немного шансов не сгореть. Но ведь и Кит сгорит… и умрет… уж я об этом позабочусь.

И здесь между нами возникла маленькая темная фигурка, как сказочный гоблин, взявшаяся ниоткуда, одни только руки-ноги в стремительном движении. Он с налета ткнулся в Кита, тот потерял равновесие, зашатался, взмахнул руками.

Тоби… Тоби!

Кит отпустил Нила. Каким-то безотчетным движением я отшвырнул своего малыша в сторону от него. Бензин плеснулся из канистры и сверкающей струей окатил ноги Кита. Закачавшись, пытаясь уклониться от расплескивающегося горючего, Кит зацепил стойку с факелом. Та качнулась раз, другой, опрокинулась, и, описав дугу, пламя коснулось пола.

Я рванулся вперед, подхватил правой рукой Тоби, левой — Нила, оторвал их от пола и бросился бежать прочь от огня.

За спиной у нас раздался сильный треск, пахнуло жаром, взвились языки огня, как будто вспыхнул сам воздух. Оглянувшись через плечо, я краем глаза успел увидеть Кита, его лицо искажала гримаса, как будто он сейчас закричит. Мне показалось, будто он набрал в себя воздуха, чтобы крикнуть, но огонь ринулся в его открытый рот, как если бы там были большие меха. Он не издал ни звука, только схватился за грудь, глаза у него вылезли из орбит, и он упал лицом в разрастающийся огненный шар.

Моя рубашка начала тлеть на спине от шеи до талии, у Тоби загорелись волосы. Я бежал с моими мальчиками по проходу, пока не споткнулся и не упал, выронив Нила, но успел перевернуться на спину, чтобы руками загасить волосы Тоби.

Страшные секунды. Нил пропах бензином, Тоби тоже, а со всех сторон к нам подступал огонь.

Я лежал на спине, пытаясь немного отдышаться и собраться с силами, левой рукой я притягивал к себе Нила, сотрясавшегося от рыданий. Одновременно я стал утешать Тоби, и тут сверху на нас полились благословенные струйки воды, прохладной, животворной воды. Маленькие очаги пламени вокруг нас зашипели, запузырились, огонь почернел и потух, на полу осталась дымящаяся скорчившаяся фигура, — то, что осталось от Кита.

Тоби прижался к моей груди, смотрел на меня не отрываясь, как будто у него не было сил отвести взгляд и посмотреть по сторонам.

— Он хотел поджечь тебя, правда, папа?

— Да, хотел.

— Я так и подумал.

— Откуда ты взялся? — спросил я.

— Из столовой, где мы ели ленч. Я прятался… — у него расширились глаза. — Как же я испугался, папочка.

По его опаленным волосам сбегали тоненькие ручейки воды, заливая глаза.

— Любой бы на твоем месте испугался, — я похлопал его по спине, мне очень хотелось как-то выразить свою любовь. — Твоей храбрости хватило бы на десять тысяч героев, — я старался подобрать подходящие слова. — Не всякий мальчик может сказать, что спас жизнь своему отцу.

Я понимал, что этого мало для него. Нужно было что-то большее, что-то такое, что укрепило бы его чувство собственной значимости, уверенности в себе, помогло управлять своими чувствами.

У меня перед глазами стояла картина, как мой отважный Тоби кинулся на невероятно страшную цель, — маленький человечек, который сумел перебороть отнюдь не детский ужас.

Я улыбнулся:

— Хочешь изучать карате, когда приедем домой?

Его напрягшееся лицо расплылось в улыбке, он смахнул со рта капельки стекавшей с волос воды:

— О, папочка, да!

Я присел, не выпуская обоих из рук, прижимая их к груди, и тут появился Кристофер, за ним вбежали остальные двое. Все они как загипнотизированные смотрели мимо меня на жуткое, неимоверное зрелище.

— Не ходите туда, — проговорил я, толчком вставая на ноги. — Где полковник Гарднер?

— Мы его не нашли, — сказал Кристофер.

— Но… разбрызгиватель?

— Я включил его, папа, — сказал Кристофер. — Я видел, как Генри обклеивал его бумажками с надписью, ну, тогда, когда ты уехал на поезде. Я прекрасно знал, где кран.

— Великолепно, — произнес я, но не было слов, которые могли в тот момент передать мои чувства по-настоящему. — Ну ладно, давайте выбираться отсюда, тут льет настоящий дождик.

Нил хотел, чтобы я взял его на руки. Я поднял его, и он обвил мою шею руками, прижался ко мне, и все мы вшестером, промокшие до нитки, медленно побрели к выходу.

Подъехал в своем джипе Роджер и изумленно уставился на нас.

Наверное, мы выглядели очень странно. Один высокий мальчик и один маленький мальчик прижимались ко мне, трое других окружали меня, и со всех текла вода.

Я сказал Кристоферу:

— Беги, перекрой воду. Затем Роджеру:

— У нас был пожар в большом шатре. Сгорело немного покрытия, облитого бензином, и несколько досок на полу, но Генри был прав, парусина и не думала загораться.

— Пожар! — Он повернулся к входу, чтобы пойти и самому увидеть, что там такое.

— Хочу вас предупредить, — сказал я. — Там Кит. Он мертв.

Роджер задержался на шаг, потом вошел в шатер. Тут вернулся Кристофер, выполнивший поручение, и все мы — и мальчики, и я — стали трястись не то от шока, не то от того, что стояли мокрыми на легком апрельском ветерке.

— Марш в машину, — сказал я, указывая на автомобиль Дарта. — Вам нужно обсохнуть.

— Но, папа…

— Я еду с вами.

Они уже забрались в машину, когда из шатра вышел Роджер, на нем не было лица.

— Что тут могло стрястись? — озабоченно спрашивал он. — Придется вызывать полицию. Пошли в контору.

Я покачал головой.

— Первым делом мне нужно переодеть детей в сухое. Так им недолго подхватить и воспаление легких. Я вернусь.

— Но, Ли…

— Кит пытался поджечь большой шатер. Но…

— Но, — договорил за меня Роджер, — тот, кто пытается разжечь огонь с помощью бензина, рискует сгореть при этом сам.

Я слабо улыбнулся:

— Верно.

Я отвез мальчиков к автобусу, где все мы, особенно я, хорошенько отмылись в душе, переоделись в сухое, сменив всю одежду вплоть до трусов. Мою клетчатую рубашку с почерневшей, как будто от перегревшегося утюга, спиной пришлось выбросить в мусорное ведро, а не в ящик для прачечной. Кожу на спине саднило, как от солнечного ожога, ничего серьезного. Мне чертовски повезло, что рубашка была из толстой шерстяной ткани, а не из нейлона.

Когда ребята были готовы, я отправил их к миссис Гарднер и попросил ее напоить всех чем-нибудь горячим и сладким с фруктовым пирогом, если он еще остался.

— Дорогие вы мои, — сказала она, обнимая их, — заходите, заходите.

— Не уходи, папа, — произнес Эдуард.

— Мне нужно поговорить с полковником, но я скоро вернусь.

— Можно я поеду с тобой? — спросил Кристофер.

Я только тут обратил внимание, как он у меня вытянулся, прислушался к ломающемуся голосу и увидел в мальчике пробуждающегося мужчину, угадал в нем страстное желание скорее возмужать и чувствовать себя взрослым.

— Давай в машину, — скомандовал я, и, окрыленный, он быстро плюхнулся на сиденье рядом со мной.

— Когда ты вошел в большой шатер, что сказал тебе Кит Стрэттон? — спросил я.

— Тот человек? — Кристофер вздрогнул. — Вначале все было нормально. Он сказал, чтобы мы все зашли в большой шатер. Он сказал, что ты сейчас придешь.

— Что потом? — поторопил я его.

— Потом мы вошли внутрь, он зашел вслед за нами.

— Что произошло дальше?

— А потом… — он запнулся, — нам стало не по себе. Он, папа, взял канистру, которая лежала там, и снял крышку, мы почувствовали, что это бензин. Потом он поставил канистру на пол, взял эту штуку с палкой, щелкнул зажигалкой, и кончик палки вспыхнул, как факелы в фильмах о ку-клукс-клане.

— Я понимаю.

— Потом он плеснул бензином на пол и провел в том месте факелом, и, конечно, там загорелось, но огонь дальше не побежал. — Он замолчал, припоминая. — Нам стало страшно, папа. Ты всегда говорил нам ни под каким видом не приближаться с огнем к бензину, а у него в одной руке была большая канистра с бензином, а в другой факел. Он велел идти в глубь большого шатра и пошел за нами, ему удалось поджечь пол в нескольких местах, но он все время говорил, что ты сейчас придешь. У нас тряслись поджилки, так мы боялись, папа. Он вел себя совсем не как взрослый. Он вел себя совсем не разумно.

— Хорошо, что вы заметили это.

— Он велел нам идти еще дальше, мимо такой штуковины, в которую поставил факел, и тот просто горел там, он им больше не размахивал, тогда стало уже не так страшно, но все равно было плохо. Он поставил и канистру, потом посмотрел на нас и улыбнулся, вот когда стало совсем жутко. То есть я не могу тебе описать, как это было.

— Нет, ты очень хорошо рассказываешь.

— Я прямо онемел от страха. Нам хотелось поскорее убежать оттуда. Потом Элан неожиданно бросился бежать и проскочил мимо него, за ним Эдуард, и я тоже, он заорал на нас, погнался за нами, мы увернулись и дунули что было мочи… и потом увидели, что Тоби не бежит за нами, и тут начал кричать Нил… И здесь прибежал ты.

Я остановил машину около джипа Роджера. За ним стоял «Ягуар» Кита, а еще дальше полицейская машина.

— И он больше ничего не сказал? — спросил я.

— Нет, только что-то про то, что не даст тебе шантажировать его. Ну, это было совсем уж глупо, ты никого не будешь шантажировать.

Я расплылся про себя в улыбку, как приятно, когда в тебя так верит сын. Но шантажируют не обязательно ради денег.

— Нет, — сказал я. — Но ты все равно этого не повторяй, ладно?

— Ладно, папа.

Чувствуя удивительную легкость на сердце, я с Кристофером подошел к конторе и на вопрос полиции ответил, что ума не приложу, почему Кит Стрэттон вел себя так безрассудно.

Из Стрэттон-Парка я уехал только в пятницу. Всю среду я отвечал «не знаю» под градом вопросов, которые не уставали задавать мне полицейские, а под конец обещал вернуться и присутствовать на процедуре дознания.

О том, что я кинулся на Кита, чтобы он потерял равновесие, и о том, что он пытался сделать с Нилом, я не сказал ни слова. Это прозвучало бы не слишком правдоподобно.

Отвечая на вопрос, я сказал, что не применил огнетушитель потому, что не мог найти ни одного, а потому и не мог спасти Киту жизнь.

— Четыре огнетушителя оказались в баре, где их невозможно было найти, — сказал мне Роджер.

— Кто спрятал их там? — спрашивала полиция.

— Понятия не имею, — отвечал я. Кристофер сказал следователю, что Кит был «психом». Тот вежливо выслушал его и решил, что мальчик слишком еще юн, чтобы его вызывать свидетелем при дознании, да к тому же он сам не присутствовал на месте происшествия в момент, когда оно имело место.

Наехала пресса, снимали, расспрашивали и выслушивали те же самые ответы.

Позже, у Гарднеров в доме, женщина-полицейский задавала вопросы младшим ребятам, что они видели, но, как обычно и случается, когда детей расспрашивают незнакомые люди, они молчали, как воды в рот набрав, ничего не говорили от себя и отвечали только кивками. Да — кивок — в шатре горело. Да — кивок — Кит Стрэттон поджигал пол. Да — кивок — у Тоби обгорели волосы. Да — кивок — их спас отец.

«Стрэттонам, — с иронией подумал я, — не на что пожаловаться — я действовал совершенно в их духе, стараясь не поднимать шума».

В четверг сняли скобки с большинства заживших порезов, и я отвез Тоби в Суиндон, чтобы Пенелопа попробовала что-нибудь сделать с обгоревшей прической Тоби. Дарт был за шофера.

Я смотрел, как Пен смеется, отмывая сажу и упорный запах паленого; она стригла, взбивала, расчесывала остатки коротеньких волос. Наблюдал, как она внушала мальчишке уверенность в приобретенной им новой внешности, чем вызвала на его личике радостную улыбку.

Я смотрел и думал только об одном, как счастлив бы я был, оставшись наедине с этой женщиной.

Сверху, как клушка, оберегающая свое чадо от хищников, спустилась Филиппа, словно прочитавшая мои мысли.

— Во вторник я слишком разоткровенничалась с вами, — чуть обеспокоенно сказала она.

— Я вас не выдам.

— А Кит Стрэттон умер!

— Такая жалость, — согласился я. Она рассмеялась.

— Ах вы, врунишка. Это вы убили его?

— В какой-то мере. — «С помощью двенадцатилетнего сына, — подумал я, — понял он это или нет, все равно». — Самооборона, я бы сказал.

У нее смеялись глаза, но голос звучал строго. Свое отношение к случившемуся она выразила одним-единственным словом «хорошо».

Пенелопа закончила возиться с вихрами моего двенадцатилетнего отпрыска. Я заплатил ей. Она поблагодарила меня. Она знать не знала, какие чувства к ней испытывал я, ни одной искорки ответной реакции не проскочило между нами, — я отец шестерых мальчиков, почти вдвое ее старше. Видевшая и понимавшая все Филиппа потрепала меня по плечу. Я поцеловал мать в щечку, но от этого страсть моя к дочке не улеглась, ничего не поделаешь. Я подхватил Тоби за руку и вышел из парикмахерской, чувствуя себя старым и опустошенным.

Дарт отвез Тоби к братьям, сидевшим у Гарднеров, и с готовностью доставил меня к Марджори.

Слуга с прежним апломбом впустил нас и объявил хозяйке о нашем приходе. Как и в прошлый раз, Марджори сидела в своем величественном кресле. Разбитое зеркало убрали, от растерзанных выстрелом Ребекки стульев не было и следа. Никаких признаков инцидента, во всяком случае видимых невооруженным глазом, не наблюдалось.

— Я пришел попрощаться, — промолвил я.

— Но вы ведь вернетесь в Стрэттон-Парк.

— Возможно, не вернусь.

— Но вы нам нужны. Я покачал головой.

— У вас отличный управляющий ипподромом в лице полковника Гарднера. На следующих бегах вы соберете рекордное число посетителей благодаря удивительному умению Оливера Уэллса обращаться с прессой. Вы закажете великолепные новые трибуны, и что я сделаю, если захотите, так это прослежу, чтобы фирмы, представляющие вам проекты, были солидными и надежными. Ну а помимо всего этого, теперь у вас намного больше власти в вашей семье, и вам намного легче будет управлять ею. Кита больше нет, и вам не нужно ломать голову, как обуздать его. Ребекка у вас в руках, она ставила своей целью — и, вероятно, еще не отказалась от этой мысли — заполучить в свои руки управление ипподромом. Она сильно оскандалилась, так что даже после того, как вы отойдете от дел, Конрад и Дарт смогут всегда напомнить ей о шантаже и покушении на убийство.

Марджори выслушала меня и тут же нашла типичное для нее решение.

— Я хочу, — произнесла она, — чтобы вы были директором. Конрад, Айвэн и я проголосуем за ато. Единогласное решение Совета.

— Правильно, правильно! — Дарт был в восторге.

— Да не нужен я вам, — стал было отнекиваться я.

— Нет, нужен.

Мне хотелось освободиться от Стрэттонов. Мне совершенно не хотелось выступать в роли моего не-дедушки. Он давно уже в могиле, но его влияние и ряд независящих от меня обстоятельств затянули меня невидимыми нитями в клубок опасных приключений, и трижды за одну неделю общение со Стрэттонами едва не стоило мне жизни. Свой долг ему я выплатил, думал я. Теперь мне нужна свобода.

И все же…

— Я подумаю, — сказал я. Марджори удовлетворенно кивнула.

— С вами во главе, — заверила она, — ипподром будет процветать.

— Я должен переговорить с Конрадом.

Он сидел за письменным столом в кабинете в полном одиночестве.

Я опять оставил Дарта в машине читать про облысение, но только на этот раз не в роли дозорного.

— С этой американской системой, — сказал он, рассматривая фотографии до и после, — у меня больше не будет проблем. Можете купаться, нырять, новые волосы никуда не денутся, остаются при вас. Но придется каждые шесть недель ездить в Америку, чтобы поддерживать их.

— Вы можете это себе позволить, — согласился я.

— Да, но…

— Не раздумывайте, — сказал я. Его нужно было подбодрить.

— Вы, честное слово, думаете, стоит!

— Я думаю, вам нужно сейчас же заказать первый билет.

— Да. Да. Ну конечно, да. Я так и сделаю. Когда я вошел, Конрад поднялся из-за стола.

Дверцы стенного шкафа были закрыты, но повсюду на ковре в невероятном беспорядке стояли коробки без крышек, содержимое некоторых вывалилось на пол.

Руки мне он не протянул. По-видимому, он чувствовал себя так же неловко, как и я.

— Мне звонила Марджори, — сказал он. — Она сказала, что хочет видеть вас членом Совета. Сказала, чтобы я убедил вас.

— Здесь важно только ваше желание.

— Не знаю…

— Нет. Я вовсе не за этим приехал сюда. Я приехал вернуть то, что выкрал у вас вчера.

— Господи, только вчера! Сколько же с тех пор произошло.

Я положил на стол перед ним коричневый конверт с надписью «Конрад». Он взял его, посмотрел на клейкую ленту.

— Как я сказал вам, — продолжил я, — я посмотрел, что там внутри. Кит понимал, что я заглянул туда. Думаю, ему было невыносимо думать, что я узнаю то, что там написано, а главное, использую. Признаться, я рад, что мне не придется этого делать, потому что его больше нет в живых, иначе пришлось бы использовать эти документы, и я хотел бы, чтобы вы знали о них. Но я ничего не скажу Марджори — она, судя по всему, не знает, и никому другому не скажу, никогда.

— Я не хочу открывать его, — проговорил Конрад, положив конверт обратно на стол.

— Я не настаиваю на том, что вам обязательно нужно это сделать.

— Но вы так думаете.

— Кит бы сжег его, — заметил я.

— Сжег бы, — его передернуло.

— Во всяком случае, — сказал я, — здесь информация, предназначенная вам. Ваш отец хотел, чтобы вы знали. Так что, — вздохнул я, — прочитайте или сожгите, но не оставляйте среди ваших бумаг. — Я помолчал. — Еще раз хочу извиниться за то, что вломился сюда. Завтра утром я уеду из Стрэттон-Парка, и мне очень жаль, что так получилось. — Я опустил глаза. — Извините за все.

Я повернулся и направился к двери.

— Постойте, — остановил меня Конрад. Уже в дверях я остановился.

— Я должен знать то, что знаете вы, — вид у него был далеко не величественный. — Он был мой близнец. Знаю, он мне завидовал… Знаю, это несправедливо, что я получил так много только за то, что на двадцать пять минут старше его, знаю, что он был злой, грубый и часто жестокий человек, знаю, что он избивал вашу мать и вообще всех своих жен. Я знаю, что он едва не прикончил цыгана Ханны. Я видел, как он безжалостно бил вас ногами… Я знаю все это и много, много больше этого, но он был мой брат, мой близнец.

— Да.

При всех своих недостатках Стрэттоны хранили нерушимую верность друг другу, несмотря на все внутренние склоки, оставались семьей, которая неизменно сплачивалась при первых же нападках на нее из внешнего мира.

Конрад взял конверт и отодрал липкую ленту.

Он перечитал записку, потом добрался до белого конверта.

— «Помни, — бормотал он себе под нос, читая письмо, — Кит имеет обыкновение обманывать…»

Он вынул из белого конверта еще пять сложенных листочков и прочитал тот, который лежал сверху, это была еще одна коротенькая записка от отца.

В ней говорилось:

«Эта ложь Кита стоила мне кучи денег, которые я сам передал Киту, излишне доверившись ему. Прошло много лет, пока я не понял, что он ограбил меня. Но это мелочь по сравнению со всей правдой».

Конрад положил записку на стол и взглянул на следующий листок, еще одно письмо, но отпечатанное на пишущей машинке.

— «Арн-Верити Лэбораториз»? — удивился Конрад. — Кто это?

Он прочитал письмо, которое было адресовано его отцу и помечено датой двухлетней давности.

В двух словах, лаборатория сообщала, что произвела анализ высланных ей предметов. К письму были подколоты результаты каждого анализа в отдельности, но, суммируя, они выглядели так:

«Вы направили нам три волоса, обозначенные „А“, „Б“ и „В“.

Результаты анализа на ДНК: «А» почти наверняка родитель «Б» и «А» и «Б» —родители «В».

Конрад поднял на меня глаза:

— Что все это значит?

— Это значит, что никакого цыгана нет. Его выдумал Кит.

— Но…

— Это значит, что Кит — отец Джека. Конрад обмяк на своем стуле, мне показалось, что он вот-вот потеряет сознание.

— Я этому не верю, — выдохнул он. — Не могу. Это неправда.

— Джек совсем не похож на цыгана, — сказал я, — он больше похож на Кита.

— О Боже мой…

— Ханне не очень нравится эта история про цыгана. Она говорит Джеку, что его отцом был иностранный аристократ, который не переживет такого скандала. Если не считать этой выдумки про иностранца, все это более или менее верно.

— Ханна! — горестно воскликнул он. — Что вы собираетесь делать в отношении ее ?

— Ничего, — я удивился такому вопросу. — Теперь, когда Кита нет, мне нет надобности использовать то, что я знаю. Ханне совершенно ничего не угрожает.

— Но ведь она напала на вас! Я вздохнул.

— Ей всегда не везло, так ведь? Ее зачали изнасилованием, ее бросила мать, и отец сделал ей ребенка. Молодые люди отворачивались от нее, дед ее не любил, но как бы он к ней ни относился, у нее был Джек, ее сын. Я не буду лишать ее этой последней радости. Точно так же, как Кит ваш близнец, Ханна, люблю я ее или нет, моя сводная сестра. Оставим ее в покое.

С минуту Конрад сидел совершенно неподвижно, потом сгреб отцовские письма и лабораторные анализы в первый коричневый конверт и протянул весь пакет в мою сторону.

— Возьмите, — решительно сказал он, — и сожгите.

— Хорошо.

Я вернулся к столу, взял конверт и пошел снова к двери.

— Приходите на Совет директоров, — напомнил Конрад. — Как всегда, Марджори абсолютно права. Вы будете нам нужны.

Мальчики и миссис Гарднер прощались так долго, что могли бы посоревноваться с Ромео и Джульеттой, много раз повторив клятву встретиться снова. Мы с Роджером расставались не так экспансивно, но тем не менее с величайшей радостью говорили о приятной перспективе работать вместе.

— Столько еще предстоит сделать, — сказал Роджер.

Дарт обещал навестить нас после поездки в Америку. Он уже заказал билеты.

Мальчики залезли в автобус и как безумные махали в окна, и я поехал домой, к мирным границам Суррея и Сассекса.

— Хорошо провели время, дорогие? — спросила Аманда, обнимая детей. — Чем занимались, пока ваш отец старался попасть в газеты?

Они смотрели на нее непонимающими глазами. Пройдет время, и они расскажут ей, как это было, но сейчас ее вопрос ошарашил их, и они не знали, что сказать.

В конце концов Нил совершенно серьезно проговорил:

— Мы делали фруктовые пироги. Аманда с упреком сказала мне:

— Телефон здесь буквально надрывался. — Она оглядела меня, я бы не сказал, что с большим беспокойством. — Надеюсь, с тобой все в порядке?

— Да, — ответил я. — Все в порядке.

— Прекрасно.

Она повела детей в дом. Я постоял около автобуса, ожидая, пока остынет мотор, потом забрался на дуб.

Остальные деревья уже прорезывались листочками, но дуб пока поджидал, соревнуясь с ясенем, чтобы последним покрыться зеленью. Я устроился в развилке налившихся почками ветвей, мои порезы все еще давали себя знать, но здесь мне ясно и спокойно думалось.

Через некоторое время из дома вышла Аманда и подошла к дереву.

— Ты чего это там делаешь? — спросила она.

— Так, думаю.

— Слезай. Мне нужно поговорить с тобой.

Я слез, хотя выслушивать ее мне совершенно не хотелось. Я сказал:

— Я боялся, что вернусь в пустой дом. Боялся, что ты с Джеми могла уйти.

У нее округлились глаза.

— Все-то ты вечно знаешь.

— Я боялся, что ты нашла себе кого-нибудь еще.

— Да, нашла.

Нельзя сказать, чтобы она произнесла эти слова с вызовом, но явно обдумала эти слова, прежде чем произнести их. Она все еще была чертовски хороша. Лучше б уж было по-другому.

— Я решила, что формальный развод с тобой, — произнесла она, — плохо отразится на детях. Ну, и… — она чуть-чуть запнулась, потом собралась с духом, — он женат, и у него точно такие же проблемы в его собственной семье. Поэтому мы будем просто часто встречаться. Можешь соглашаться или не соглашаться, решай сам, Ли.

Она ждала моего ответа.

Кристофер, Тоби, Эдуард, Элан, Нил и Джеми. Шесть резонов.

— Согласен, — сказал я.

Она кивнула, пакт был таким образом заключен, и она вернулась в дом.

В нашу спальню ко сну Аманда поднялась, как обычно, на час раньше меня, но когда я пришел, она не спала.

— Нашел развалину? — спросила она, пока я раздевался.

— Нет. Поищу еще, когда ребята вернутся в школу. Уеду на какое-то время.

— Ладно, хорошо.

Ничего в этом хорошего не было. Все было ужасно.

Вместо того чтобы расположиться за пять футов от нее, я перебрался на другую сторону постели и лег рядом с Амандой — и отдался любви с Пенелопой в Аманде, — в вихре страсти, забыв обо всем на свете. Это был такой сексуальный взрыв, какого я никогда не испытывал за все время нашего брака.

Она ответила не сразу, но потом отдалась мне с прежним пылом, и затем лежала отдельно от меня, без намека на упреки, только по-кошачьи загадочно улыбалась.

Через два месяца она сказала:

— Я забеременела. Ты знал?

— Догадывался, — сказал я. Собравшись с духом, я поинтересовался: — Это мой… или его?

— А, не бойся, твой, — уверенно проговорила она. — Он не может сделать мне ребенка. Очень давно ему сделали вазектомию.

— О.

— Возможно, это будет девочка, — невозмутимо промолвила она. — Тебе всегда хотелось девочку.

Пришло время, и она прекрасным образом родила своего седьмого ребенка. Мальчика. Я не против.